Цитаты из книги «Дневник обольстителя», страница 12

Только тогда пропал человек окончательно, когда состарился настолько, что уже ничему больше не может научиться у молодой девушки!

Человек, заблудившийся в самом себе, скоро замечает, что попал в какой-то круговорот, из которого нет выхода; мысли и чувства в нем мешаются, и он в отчаянии перестает, наконец, сам понимать себя. Однако и это все - ничто в сравнении с положением самого хитреца, потерявшего в конце концов нить и запутавшегося в собственном лабиринте.

[...] я не помешаю вам; я только встану вон под тем фонарем, вы не увидите меня, а стало быть, вам нечего и стесняться. — Стесняешься ведь обыкновенно лишь настолько, насколько бываешь видим, а считаешь себя видимым не в большей степени, чем сам это видишь.

Моя Корделия!

Алфей влюбился на охоте в нимфу Арефузу. Она, однако, не хотела внять его мольбам и

все бегала от него, пока, наконец, не превратилась в источник. Алфей так сильно горевал о

ней, что сам стал рекою. Но и в новом своем виде он не забыл своей возлюбленной и под

землей соединился с дорогим источником. Миновала ли пора метаморфоз? Миновала ли

пора любви? С чем же мне сравнить твою чистую, глубокую, не имеющую ничего общего с

этим миром душу, как не с источником? И не говорил ли я тебе, что похож на озеро,

влюбленное в тебя? Не бросаюсь ли я теперь, когда мы разлучены, в непроглядную глубину,

чтобы вновь соединиться с тобой? Только там, под покровом непроницаемой тайны, мы

можем принадлежать друг другу, как должно.

Твой Йоханнес.

Женщина всегда была и останется для меня неисчерпаемым материалом для

рассуждений, вечным источником наблюдений и выводов. Человек, не чувствующий

потребности в изучении женской природы, может, по-моему, быть чем угодно, только не

эстетиком. Божественное преимущество эстетики именно в том, что предмет ее

исключительно прекрасное: изящная литература и прекрасный пол. Я восхищаюсь, видя, как

солнце женственности и красоты, сияя бесконечным разнообразием переливов,

разбрасывает свои лучи во все уголки мира. Каждая отдельная женщина носит в себе

частицу этого всемирного богатства, причем все остальное содержание ее существа

гармонически группируется около этой блестящей точки. В этом смысле женская красота

бесконечно делима, но каждая отдельная частица ее непременно должна находиться, как

уже сказано выше, в гармоническом сочетании с внутренним содержанием женщины, иначе

от нее получится неопределенно-смешанное впечатление — как будто природа задумала

что-то, да не выполнила. Взор мой никогда не устанет любоваться этими разбросанными,

отдельными проявлениями красоты — ведь каждая частица представляет своего рода

совершенство, свою особенную прелесть. У каждой женщины есть нечто свое собственное,

принадлежащее одной ей; например, веселая улыбка, лукавый взгляд, поклон, шаловливый

нрав, пылкое волнение, тихая грусть, глубокая меланхолия, земное вожделение,

повелительное мановение бровей, тоскливый взор, манящие уста, загадочное чело, длинные

ресницы, небесная гордость, земная стыдливость, ангельская чистота, мгновенный румянец,

легкая походка, грация движений, мечтательность, стройный стан, мягкие формы, пышная

грудь, тонкая талия, маленькая ножка, прелестная ручка… — у каждой свое, не похожее на

то, чем обладает другая. Налюбовавшись вдоволь на это разнообразие сверкающих лучей

красоты, вызывавшее во мне тысячу раз и улыбку и вздох, и угрозу, и желание и искушение, и

слезы и наслаждение, и надежду и страх, я, наконец, закрываю веер — разбросанное

сосредоточивается в одно, частицы в целое. Тогда душа моя исполняется блаженства, сердце

бьется и вспыхивает страсть. Есть, однако, девушка, которая одна соединяет в себе все, что

разбросано в тысячах других, и эта единственная во всем мире девушка должна быть моей. Я

оставлю правоверным весь Магометов рай — пусть только она принадлежит мне. Я знаю,

что выбираю; я знаю, что, принадлежи она к числу гурий, сам рай не захотел бы расстаться с

ней. Что же и осталось бы в нем, если бы я ваял ее? Правоверные мусульмане были бы

обмануты в своих надеждах — им бы пришлось обнимать в раю лишь бледные бессильные

тени, встречать всюду лишь бескровные уста, потускневшие очи, безжизненные груди,

слабые рукопожатия. Да и как иначе? Ведь вся теплота сердца сосредоточена в ее груди,

румянец на ее устах, огонь в ее взоре, волнующая страсть желаний, обещание рукопожатия,

упоение объятий — все, все соединено в ней одной, отдавшей мне одному то, что хватило бы

тысячам других на целую жизнь и на земле, и в раю Магомета! Я вообще часто думаю о

женщине и всякий раз, увлекаясь сам, представляю себе и ее такой же пылкой, горячей,

полной страстных желаний.

Моя Корделия!

Веришь ли ты, что если заснешь, положив голову на лесной холм, то увидишь виллису? Я

не знаю этого, но знаю, что, склонив голову на твою грудь и не закрывая глаз, я вижу ангела.

Думаешь ли ты, что можно заснуть спокойно, склонив голову на лесной холм? Я не думаю,

но знаю, что, склонив голову на твою грудь, я совсем не могу сомкнуть глаз от волнения.

Твой Йоханнес.

Моя Корделия!

Какой смысл в слове «моя»? Ведь оно не обозначает того, что принадлежит мне, но то,

чему принадлежу я, что заключает в себе все мое существо. Это «то» мое лишь настолько,

насколько я принадлежу ему сам. "Мой Бог" ведь это не тот Бог, Который принадлежит мне,

но тот, Которому принадлежу я. То же самое и относительно выражений: "моя родина", "мое

призвание", "моя страсть", "моя надежда". Не существуй уже с давних времен понятие о

бессмертии, мысль, что я твой, создала бы его.

Твой Йоханнес.

Моя Корделия!

Я беден, ты — мое богатство! Я мрачен, ты — мой свет. У меня нет ничего, но я ни в чем

не нуждаюсь. Да и как же я могу иметь что-нибудь? Как может обладать чем-либо тот, кто

потерял власть над самим собою? Я счастлив, как дитя, которое не может и не должно

обладать ничем. У меня тоже нет ничего, и я сам весь принадлежу тебе. Я более не

существую сам по себе, я перестал существовать, чтобы стать твоим.

Твой Йоханнес.

Моя Корделия!

Ты знаешь, как я люблю беседовать с самим собой? В себе самом я нашел самого

интересного собеседника из всех моих знакомых. Иногда я боялся, что у меня не хватит

материала для этих бесед, теперь же я уверен, что он никогда не иссякнет: теперь у меня

есть ты! Я говорю о тебе с самим собою, т. е. о самом интересном предмете с самым

интересным собеседником. Увы! Я — только интересный собеседник, ты же

интереснейший предмет беседы!

Твой Йоханнес.

Моя Корделия!

Что такое тоска, этот душевный мрак, эта тьма? Плохие поэты рифмуют на это —

«тюрьма». Какая нелепость! Разве тоскует лишь тот, что сидит в тюрьме? Разве не тоскуют

на свободе? Будь я свободен, как бы я тосковал! А ведь, собственно говоря, я свободен, как

птица, и все-таки тоскую! Тоска не покидает меня, когда я иду к тебе, когда ухожу от тебя,

даже когда сижу рядом с тобой, я тоскую о тебе! Но разве можно тосковать о том, что

имеешь? Да, если боишься потерять его в следующую же минуту. Моя тоска — вечное

нетерпение. Лишь пережив вечность и убедившись, что ты во всякую минуту принадлежала

мне одному, мог бы я спокойно вернуться к тебе и вновь пережить с тобой эту вечность.

Если бы и тогда у меня не хватило терпения даже на минутную разлуку с тобой, то я мог бы

по крайней мере быть спокойным в те минуты, когда сидел бы рядом с тобой.

Твой Йоханнес.