Читать книгу: «Медный гул»

Глава 1. День сурка по-ухтински: Грязь, нефть и медные рога

Ухта встречает сентябрь так, будто хочет за это извиниться, нопередумывает на полпути. Небо цвета застиранной робы вахтовика низко нависаетнад пятиэтажками, а мелкая морось больше напоминает взвесь из дизельноготоплива и тоски.

Я проснулся в 07:15. Не от будильника — тот сдох еще в прошлыйчетверг, а от звука, который в моем хрущевском раю заменяет петушиный крик:сосед сверху, дядя Витя, начал прогревать свою старую «Ниву». Машина кашляла,задыхалась и изрыгала клубы сизого дыма прямо в мою приоткрытую форточку. Запахгари и старого масла — лучший парфюм для утра в «жемчужине Севера».

— Твою мать, Витя, — прохрипел я, натягивая одеяло на голову.

Бесполезно. Вслед за «Нивой» включилось радио у соседки за стеной.Сквозь тонкие панели, которые, кажется, сделаны из спрессованного картона инадежды на светлое будущее, пробивался бодрый голос диджея «Местного Радио»: «Доброеутро, Ухта! Сегодня 15 сентября, на улице плюс четыре, возможны осадки, но внаших сердцах всегда горит огонь…»

— Огонь у тебя в заднице горит, — огрызнулся я, вылезая из постели.

Ноги коснулись холодного линолеума. Я посмотрел в зеркало в прихожей.На меня глянул Артем — двадцатичетырехлетний парень с лицом человека, которыйтолько что узнал, что его ипотека выросла вдвое. Глаза опухшие, щетинанедельной давности, на футболке пятно от вчерашнего дешевого кофе.

Сегодня был Тот Самый День. Решающий. На кухонном столе лежалконтракт. Плотная бумага, логотип «КомиНефтьРесурс», куча мелкого шрифта. Пятьлет. Пять лет моей жизни в обмен на стабильную зарплату, ведомственную квартируи право называть себя «уважаемым специалистом». Альтернатива? Билет на поезд доМосквы в один конец, рюкзак с вещами и полная неизвестность. Родители ужевторую неделю пилили меня по телефону, мол, «Темочка, ну куда ты поедешь, тамты никто, а тут у тебя блат, тут корни, тут Ухта».

Корни. Иногда мне кажется, что Ухта — это не город, а огромнаягрибница, которая прорастает тебе в подошвы, стоит только зазеваться наостановке больше чем на пять минут.

Я заварил чай. Вода из крана пахла хлоркой и немного ржавчиной —классический ухтинский коктейль «Бодрость». Посмотрел в окно. Во дворе, междуоблезлыми качелями и кучей песка, стоял памятник моему личному поражению: моястарая «Лада», на которой я вчера вписался в бордюр. Правая фара разбита, крылозамято.

— Шикарное начало, — пробормотал я.

Дорога к «Трем Оленям»

Около десяти утра я всё-таки заставил себя выйти из дома. План былпрост: доехать до офиса, сделать вид, что я работаю, а вечером принять решение.Но город решил иначе.

Ухта — город компактный. Здесь всё рядом, и в то же время ты всегда впробке, если где-то на проспекте Ленина дорожники решили в очередной разположить асфальт прямо в лужу. Я ехал на своей «раненой» Ладе, стараясь несмотреть на разбитую фару в отражении витрин. Мимо проплывали знакомые дотошноты пейзажи: «Снежинка», Дом Культуры, бесконечные магазины спецодежды.

Город жил своей жизнью. Бабки в беретах штурмовали автобусы, молодежьв одинаковых черных куртках стреляла сигареты у входа в колледж. Все куда-тобежали, но при этом оставались на месте.

Около полудня мне позвонил Димон — мой единственный друг, который ещене спился и не уехал в Питер. — Тема, здорово! Ну что, подписал? — В процессе,Дим. Думаю. — Чё там думать? Зарплата — во! Соцпакет — во! Вечером обмоем.Встречаемся у «Троицы», — он имел в виду памятник «Три Оленя» на въезде. У настам была традиция: пить пиво, глядя на уезжающие в сторону Сыктывкара машины имечтать, что когда-нибудь в одной из них будем мы.

Весь день прошел как в тумане. Я перекладывал бумажки, слушал сплетнив курилке о том, кто и сколько «заработал» на левом дизеле, и чувствовал, каквнутри затягивается петля. Не временная, а самая обычная — из ожиданий, долгови страха.

К семи вечера я был на грани срыва. Контракт так и остался неподписанным в моем рюкзаке. Я завел машину и поехал. Но не домой.

Мистика на обочине

Памятник «Три Оленя» стоит на холме, встречая и провожая всех, ктовъезжает в город. Три медных силуэта. Один смотрит назад, в сторону города.Второй — прямо на дорогу. Третий — куда-то вдаль, за горизонт. Местные шутят,что это символы типичного ухтинца: один хочет вернуться в СССР, второй хочет навахту, третий хочет свалить, но ноги вросли в постамент.

Я припарковался на обочине. Дождь усилился, превратившись в настоящийливень. Димон прислал смс: «Бро, не приеду, жена запилила, надо к теще закартошкой. Давай завтра?»

— Завтра… — я со злостью швырнул телефон на пассажирское сиденье. — Небудет никакого «завтра», Димон. Будет такое же хреновое сегодня.

Я вышел из машины. Ветер тут же хлестнул по лицу холодными каплями. Яподошел к памятнику. В свете редких фонарей и фар проезжающих фур оленивыглядели зловеще. Их медь потемнела от времени, а на рогах застыли капли воды,похожие на ртуть.

Я встал прямо перед ними. Центр города остался позади, внизу светилисьогни заводов, факелы НПЗ доплевывали в небо оранжевое пламя.

— Ну что, рогатые? — крикнул я, перекрывая шум ветра. — Тоже застряли?Стоите тут десятилетиями, смотрите на эту грязь и делаете вид, что всёнормально?

Я подошел вплотную и ударил ладонью по холодному металлу среднегооленя. — Я ненавижу этот город! — заорал я. — Слышите?! Я ненавижу этот день,эти лица, эту вонючую работу! Я хочу, чтобы это просто закончилось! Сделайтечто-нибудь, вы же тут типа главные! Пусть этот день просто остановится, пока яне пойму, какого черта мне делать!

В этот момент произошло нечто странное. Гром не грянул, молния неударила. Но звук города — гул машин, шум дождя, далекий свист тепловоза — вдругсхлопнулся в одну точку. Тишина стала абсолютной, вакуумной.

Я посмотрел на морду оленя. Мне показалось (конечно, это былигаллюцинации от нервов и усталости), что его пустые медные глаза на секундувспыхнули тусклым, янтарным светом. Как будто внутри головы памятника зажгласьстарая лампочка Ильича.

А потом меня накрыло. Не болью, а странным чувством дежавю,возведенным в абсолют. Желудок подкатил к горлу, голова закружилась, и япровалился в темноту, пахнущую ржавчиной и хвоей.

Темнота была недолгой. Она не была похожа на сон, скорее на то, какесли бы кто-то выдернул вилку из розетки, а через секунду воткнул обратно.

Я резко открыл глаза. Потолок. Тот самый потолок с трещиной в углу,напоминающей очертания республики Коми, если смотреть под углом в сорок пятьградусов. Серый свет пробивался сквозь засаленные шторы.

— Твою мать... — выдохнул я.

И тут же, словно по команде, за стеной кашлянула «Нива» дяди Вити. Кхы-кхы-грррр...Этот звук я узнаю из тысячи. Это был не просто звук, это был приговор. Сердцеухнуло куда-то в район пяток. Я схватил телефон. 07:15. 15 сентября.

— Быть не может.

Я вскочил, едва не запутавшись в простынях. На кухонном столе лежалвсё тот же контракт. Тот же логотип, то же пятно от кружки в углу страницы. Яподбежал к окну и отодвинул штору. Моя «Лада» стояла во дворе. Разбитая фара.Смятое крыло. Всё как вчера. Или как сегодня?

— Так, Артем, спокойно. Это просто реалистичный сон. Мозг выкинул финтиз-за стресса у оленей. Бывает. Сейчас я умоюсь, и всё встанет на свои места.

Я зашел в ванную и плеснул в лицо ледяной водой. Она пахла хлоркой.Идеально. Включил радио. «Доброе утро, Ухта! Сегодня 15 сентября, на улицеплюс четыре...»

Слова диджея падали мне на голову, как тяжелые капли гудрона. Явыключил его к чертям. Руки мелко дрожали. Если это сон, то почему я чувствуюхолод кафеля под ногами так отчетливо? Почему я чувствую запах пригоревшейяичницы из квартиры снизу?

Офисное болото

Я решил ехать на работу. В конце концов, если я схожу с ума, то лучшеделать это в коллективе — там хотя бы есть свидетели.

Ухтинские дороги утром — это отдельный круг ада. Грязь здесь не простосубстанция, это полноценный участник дорожного движения. Она летит из-под колесогромных «Уралов» и «Камазов», заляпывая лобовое стекло так, что дворникипросто размазывают серую кашу по стеклу.

Я припарковался у здания управления. На входе меня встретил Михалыч —охранник, чье лицо напоминало печеный картофель, забытый в костре. — Опять фаруне починил, Тема? — прохрипел он, не отрываясь от кроссворда. — Вчера жеговорил, ГАИшники на перекрестке Куратова лютуют.

Меня прошиб холодный пот. — Михалыч, а... какое сегодня число? —Склероз в двадцать четыре? — он поднял на меня мутный взгляд. — Пятнадцатое.Сентябрь на дворе, а ты всё в облаках.

Я прошел через турникет. Мой кабинет на третьем этаже встретил меняпривычным гулом принтера и запахом дешевого освежителя «Морской бриз», которыйбезуспешно пытался победить аромат мужского пота и старой бумаги.

За соседним столом сидел Саня. Саня был воплощением ухтинского успеха:рубашка в полоску, туфли с острыми носами и вечные разговоры о том, как он«поднимет» на крипте или на перепродаже запчастей. — Здорово, Темыч! — Санябодро хлопнул меня по плечу. — Слышал новости? Начальник сегодня злой как черт.Твой контракт привезли? Подписывай давай, обмоем в «Снежинке».

Я смотрел на него и видел, как он поправляет галстук. Ровно в ту жесекунду, как я это запомнил... вчера. — Сань, а ты ничего странного незамечаешь? — осторожно спросил я. — Замечаю. У тебя рожа такая, будто ты вшахте смену отпахал без респиратора. Иди кофейку бахни.

Я пошел к автомату. В коридоре я встретил Ирину из бухгалтерии. Она,как обычно, несла стопку папок и, как обычно, споткнулась на пороге. Папкиполетели на пол. — Ой, Артемка, помоги! — воскликнула она.

Вчера я помог. Сегодня я замер, глядя, как разлетаются листы. — ИринаСергеевна, — тихо сказал я. — Вы сейчас скажете, что во всем виноват этотдурацкий порог, который не могут починить с Олимпиады восьмидесятого года. Оназамерла, собирая бумаги. — Ну да... а откуда ты... — она нахмурилась. —Действительно, порог-то старый!

Я не стал дослушивать. Я выбежал на лестницу. Дыхание сбилось. Это несон. Это какой-то гребаный аттракцион, и я единственный, кто купил на негобилет.

Попытка сломать систему

Около двух часов дня я понял, что не могу просто сидеть и смотреть,как мир повторяется по нотам. Комедия ситуации заключалась в том, что я зналвсё наперед. Я знал, что в 14:15 Саня уронит кружку. Я знал, что в 14:30 придетсистемщик Леха и будет жаловаться на «этих идиотов из планового».

— Так, ладно, — прошептал я себе под нос. — Если это петля, значит, ямогу делать что угодно.

Я встал посреди офиса. Саня как раз заносил руку с кружкой. — Саня, непей. Там муха. Он замер. Глянул в кружку. — Блин, реально... Фу, гадость.Откуда ты узнал? — Я экстрасенс в третьем поколении, — буркнул я и направился квыходу.

— Эй, ты куда? — крикнул начальник из своего кабинета. — У нассовещание через десять минут! — У меня свидание с тремя оленями, — бросил ячерез плечо. — Увольте меня, если сможете.

Я сел в машину. В голове пульсировала одна мысль: памятник. Если этоначалось там, там оно должно и закончиться. Я гнал по проспекту, нарушая всё,что только можно. Подрезал автобус, проскочил на красный. Мне было плевать —завтра ведь всё равно не наступит, а значит, штрафы сгорят в топке времени.

На выезде из города я затормозил так, что из-под колес полетел гравий.Олени стояли на своем месте. Они выглядели абсолютно равнодушными.

— Эй! — я выскочил из машины и подбежал к постаменту. — Я вернулся!Хватит шутить! Возвращайте всё назад!

Тишина. Только ветер свистит в медных ушах. Дождь начал накрапыватьровно в то же время, что и в прошлый раз. Я начал пинать памятник. Больно, тупои совершенно бесполезно. — Вы чего замолчали?! Вчера у вас глаза светились! Асегодня что, батарейки сели?!

Мимо проезжала фура. Водитель притормозил, посмотрел на парня, которыйдерется с памятником оленям в ливень, покрутил пальцем у виска и поехал дальше.

Я сел на мокрый асфальт у подножия. — Пожалуйста... — прошептал я. — Яне хочу этого. Я просто хочу завтра. Пусть оно будет плохое, пусть я подпишуэтот чертов контракт или уеду и провалюсь в Москве, но пусть оно просто будет.

Никакого ответа. Я просидел там до темноты, пока не продрог до костей.Олени молчали. Город внизу мерцал огнями, холодными и далекими, как звезды. Вкакой-то момент я просто выключился от усталости, прислонившись спиной кхолодному копыту среднего оленя.

Снова здравствуйте

Пробуждение. Кхы-кхы-грррр... — Сволочь ты, Витя... — я даже неоткрывал глаза. Я уже знал, какая песня сейчас заиграет.

«Доброе утро, Ухта! Сегодня 15 сентября...»

Я лежал и смотрел в потолок. План с «попросить прощения у оленей»провалился. Теперь начиналась стадия, которую я бы назвал «Экспериментальнаякомедия».

За следующий час я успел:

1. Выпить бутылку коньяка прямо с утра (не помогло,стало только тоскливее).

2. Выйти на балкон в одних трусах и проорать навесь двор прогноз погоды на весь день. Соседи вызвали полицию, но я успелуехать раньше, чем они приехали.

3. Приехать на работу в костюме... да ни в каком некостюме. Я приехал в спортивках и сланцах.

— Тема, ты чего? — Саня выпучил глаза. — У нас же проверка из главкасегодня! — Саня, проверки не будет, — я сел на стол и закинул ноги на кипудокументов. — В 11:20 позвонят и скажут, что их машина застряла подСосногорском. Саня посмотрел на часы. — Да ну, бред...

В 11:20 зазвонил телефон начальника. Через минуту он вышел изкабинета, бледный и растерянный. — Проверки не будет... застряли где-то...Артем, а ты откуда...

Я не ответил. Я вышел из офиса. На улице я увидел Лизу. Тогда я еще незнал, что ее зовут Лиза. Я просто увидел девчонку в ярком желтом дождевике,которая стояла посреди тротуара и... рисовала. Она рисовала не дома и недеревья. Она рисовала памятник «Три Оленя» в обычном блокноте, хотя до негобыло ехать километров десять.

Я остановился. Что-то в ней было не так. Все люди в Ухте сегоднядвигались по заданным траекториям — как заведенные игрушки. А она стояла исмотрела на небо с таким выражением лица, будто ждала, когда на него выведуттитры.

Я подошел поближе. — Красиво, — сказал я, заглядывая в блокнот. —Только олени у тебя какие-то... грустные. Она вздрогнула, обернулась ипосмотрела на меня огромными глазами. В них не было удивления. В них былаусталость. Такая же, как у меня, только умноженная на десять.

— Ты их видишь? — тихо спросила она. — Ну да, они там, на холме стоят.Сложно не заметить три тонны меди. — Нет, — она покачала головой. — Ты видишь,как они двигаются?

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Послушай, — японизил голос. — Какой сегодня день? — Сто второй, — ответила она и горькоусмехнулась. — Пятнадцатое сентября. Сто. Второй. Раз.

Мир вокруг меня, который до этого казался просто сломаннымтелевизором, вдруг обрёл глубину. Я был не один.

— Я Артем, — сказал я, протягивая руку. — Лиза, — она не пожала руку,а просто кивнула. — Не радуйся так. То, что нас двое, ничего не меняет. Оленивсё равно не отпускают тех, кто не договорил.

— Не договорил с кем? — не понял я. — С собой, придурок, — оназахлопнула блокнот. — Пошли. Скоро пойдет дождь. Ровно в 12:40. У нас естьвремя выпить кофе в «Снежинке», пока этот город снова не превратился в тыкву.

Я стоял у «Снежинки» — это наше легендарное кафе, застрявшее ввосьмидесятых прочнее, чем любая временная петля. Запах выпечки и подгоревшегомолока здесь был неизменным десятилетиями. Я смотрел на витрину и видел своеотражение: растрепанный, злой, с безумным блеском в глазах.

Мимо прошла женщина с коляской. Вчера я ее не заметил. Сегодня явидел, как у коляски скрипит левое переднее колесо. Скрип-скрип, скрип-скрип.Этот звук ввинчивался в мозг.

— Эй, женщина! — окликнул я ее. — У вас колесо сейчас отвалится. Черездва квартала, возле аптеки. Она посмотрела на меня как на прокаженного иприбавила шагу. Ну да, в Ухте не принято проявлять заботу, если ты не выглядишькак приличный человек в костюме от «Газпрома».

Я зашел внутрь. За стойкой стояла та же буфетчица — тетя Люба. На ееголове возвышался начес, зафиксированный таким количеством лака «Прелесть», чтоон мог бы выдержать прямое попадание метеорита. — Твой кофе, Артемка? Безсахара и с осадком? — она ухмыльнулась, не дожидаясь ответа.

— Откуда вы... а, ну да. Вы же меня сто лет знаете. Теть Люб, а если яскажу, что сегодня — это вчера? Она лениво протерла стойку вонючей тряпкой. —Если ты вчера пил, то сегодня всегда будет как вчера, только голова тяжелее. Нефилософствуй, забирай стакан.

Я взял обжигающий пластик. Кофе был отвратным. Но это былаединственная реальная вещь. Я сел за липкий столик в углу и начал наблюдать.

Ухта в петле превратилась в огромный механический театр. Вот старик воблезлой шапке покупает газету «Ухта». Вот двое парней обсуждают, как «вчера нанефтешахте бахнуло». Вот девушка в красном пальто роняет перчатку, а парень засоседним столом ее поднимает.

Я чувствовал себя режиссером, который знает сценарий дерьмовогосериала наизусть, но не может выключить телевизор.

Вечернее обострение

К вечеру я вернулся в свою квартиру. Контракт всё еще лежал на столе.Я взял ручку. Если я его подпишу — петля прервется? Я поставил закорючку.Бумага осталась бумагой. Ничего не изменилось. Часы на стене методично отбивалисекунды: тик, так, тик, так.

Я схватил этот чертов контракт и начал рвать его на мелкие кусочки.Потом поджег их прямо в пепельнице. Пепел кружился в воздухе, как черныеснежинки. — И что теперь? — спросил я пустоту. — Завтра я проснусь, и ты сновабудешь лежать здесь, целехонький?

Я подошел к зеркалу. Мое лицо казалось мне чужим. Я начал смеяться.Сначала тихо, потом во весь голос, до икоты. Юмор ситуации был в том, что я всюжизнь ныл, как мне не хватает времени, чтобы определиться. Ну вот, Артем,получай. У тебя теперь бесконечное количество времени в лучшем городе земли.Наслаждайся видами на нефтеперерабатывающий завод до скончания веков.

Я решил не ложиться спать. Я хотел увидеть момент перехода. Хотелпоймать время за руку, когда оно решит выкинуть свой фокус.

Я сел на балкон, закутавшись в старый плед. Город затихал. Редкие огнив окнах гасли. В 23:55 я затаил дыхание. На горизонте тускло светились факелыгазовых вышек. Они были похожи на свечи на огромном поминальном торте.

23:58. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. 23:59.Я вцепился в перила балкона так, что побелели костяшки.

Цифры на телефоне замерли. Секунда... Вторая... Воздух в Ухте вдругстал густым, как мазут. Все звуки стихли. Я почувствовал резкий запах озона имеди. Тот самый запах, что был у памятника.

И вдруг — тихий, почти неразличимый шепот, как будто ветер трется ометаллические рога: «Не туда смотришь, охотник...»

Я не успел обернуться. Мои веки стали свинцовыми. Весь мир вокруг —дома, деревья, разбитая «Лада» во дворе — подернулся рябью, как отражение влуже, в которую бросили камень.

Последнее, что я увидел, были медные глаза оленя, проступившие прямона фоне ночного неба. Они смотрели на меня с жалостью и какой-то древней,ледяной насмешкой.

Я открыл глаза. Кхы-кхы-грррр... — Пошел ты, Витя, — прошепталя в подушку.

Я даже не смотрел на телефон. Я знал, что там 07:15. Я знал, что я вУхте. И я знал, что это начало самого долгого вторника в моей жизни.

Сегодня я не пойду на работу. Сегодня я не буду злиться. Я попробуюпереиграть этот город по его же правилам. Я еще не знал, что впереди у менядесятки таких дней. Я не знал, что где-то на другом конце города, в такой жехрущевке, кто-то другой сейчас так же материт соседа и радио.

Но я чувствовал: олени на въезде в город сегодня выглядят чуть болеедовольными, чем обычно. Они поймали свою жертву. И они не отпустят меня, пока яне вспомню, почему именно в этот день, 15 сентября, я решил, что моя жизньбольше ничего не стоит.

Глава 2. Код доступа: «Жемчужина»

Пробуждение в десятый раз (или в двенадцатый? я сбился со счета напятом) напоминает похмелье без грамма выпитого алкоголя. Тот же привкус меди ворту, та же тяжесть в затылке. И этот чертов дядя Витя. Его «Нива» — это мойличный метроном апокалипсиса. Кхы-кхы-грррр. Если бы я был серийнымубийцей, он стал бы моей первой жертвой. Но какой смысл убивать соседа, еслизавтра он снова будет крутить стартер с тем же энтузиазмом обреченного?

Я лежал, глядя на пятно сырости на обоях. Оно смутно напоминало картуТимано-Печорской провинции. Ирония судьбы: я всю жизнь пытался откреститься отнефтянки, а теперь сама геология города проступает на стенах моей съемнойконуры на проезде Дружбы.

— Ладно, — прошептал я в потолок. — Раз уж я в компьютерной игре содним уровнем, пора искать чит-коды.

Охота на призраков

Первым делом я решил не ехать в офис. Хватит с меня Сани с его криптойи Ирины Сергеевны с ее вечным падением на пороге. Сегодня я решил статьтуристом в собственном аду.

Я вышел из дома и вместо того, чтобы сесть в свою помятую «Ладу»,пошел пешком. Ухта утром — это город зомби в спецовках. Поток людей стекался костановкам. Я шел против течения, чувствуя себя лососем, который решил, чтонерест — это для слабаков.

Проходя мимо старого корпуса УГТУ, я заметил на стене старую надпись,которую обычно все игнорируют. Там, среди слоев краски, проглядывало что-то про«план-пятилетку». Я вдруг поймал себя на мысли: а ведь город тоже в петле.Каждое утро эти люди едут на одни и те же заводы, говорят одни и те же фразыпро цены на бензин (самая большая шутка в городе, который этот бензин делает) иждут выходных, которые ничем не отличаются от будней.

Я забрел в «Старый город». Здесь архитектура еще помнила амбициипервопроходцев — сталинский ампир, колонны, лепнина, которая осыпается натротуар, как перхоть с головы старого профессора.

Зашел в крошечный книжный магазинчик на улице Мира. Там всегда пахлопылью и сушеными яблоками. За прилавком сидела старушка, которую, кажется,забыли списать в архив вместе с подшивками газеты «Республика» за семьдесятпятый год.

— Доброе утро, — сказал я, просто чтобы услышать звук собственногоголоса. — Молодой человек, вы за «Справочником бурильщика»? — скрипнула она. —Нет, я ищу что-нибудь про оленей. Она подняла на меня глаза, подернутыекатарактой. — Про оленей... — она на секунду задумалась. — Олени — они хитрые.Они видят то, что под снегом спрятано. А у нас под снегом только трубы дакости.

Я вышел оттуда с чувством, что старуха знает больше, чем говорит. Ноэто была просто паранойя. В петле времени ты начинаешь искать знаки в каждомчихе прохожего.

Игры разума в «Пассаже»

К полудню я оказался в районе «Пассажа». Это место — квинтэссенцияухтинского гламура: много стекла, много пафоса и люди, которые ходят поторговому центру так, будто это Елисейские поля.

Я сел на лавочку и начал «предсказывать» будущее. Вот сейчас измагазина электроники выйдет парень в красной кепке и споткнется о невидимыйвыступ на плитке. Раз, два, три... Бемс. Есть. Вот сейчас женщина спакетами из «Магнита» остановится, чтобы поправить колготки. Четыре, пять...Точно.

Это было весело ровно первые сорок минут. Потом стало тошно. Знатькаждый жест окружающих — это как смотреть фильм, который ты видел тысячу раз,причем фильм категории «Б».

Я решил зайти в кафе. Но не в «Снежинку», а в какое-нибудьпосовременнее. Заказал латте. Девушка-бариста, с татуировкой в виде веточкиморошки на предплечье, улыбнулась мне дежурной улыбкой №4. — Хорошего дня! —сказала она. — А он будет хорошим? — спросил я, глядя ей прямо в зрачки. — Ну,скажем, если в 15:20 у вас сломается кофемашина, а в 16:00 придет мужчина вкостюме и начнет скандалить из-за холодного чизкейка?

Она осеклась. Улыбка сползла, обнажив искреннее недоумение. —Откуда... — начала она, но я уже забрал свой стакан и ушел.

Маленькая победа. Я сломал ее сценарий на пару секунд. Но мир тут жезатянулся обратно, как дырка в воде.

Пасхалки на обочине

Я поехал на Ветлосян. Если смотреть на Ухту оттуда, с высоты, онакажется игрушечной. Ряды коробок-домов, полоски дорог, и гигантский Ленин нагоре, который по ночам светится так, будто он — главный злодей вкиберпанк-боевике.

Там, на склоне, я наткнулся на заброшенную лестницу. Местные знают,что если пройти по ней определенным образом, можно выйти к месту, где когда-тостояла первая буровая вышка. Я сел на бетонную плиту, на которой кто-то краскойиз баллончика вывел: «Ухта — город-герой труда, а я — герой своего сна».

Забавно. Кто-то до меня тоже чувствовал эту нереальность.

Я достал из рюкзака тот самый контракт. Пятнадцатое сентября. Я долженбыл решить. Но петля — это лучший способ уйти от ответственности. Пока идетэтот день, я не обязан выбирать. Я могу быть кем угодно. Могу быть святым, могубыть подонком. Завтра всё обнулится.

Я решил проверить границы дозволенного.

Зашел в элитный автосалон (ну, по ухтинским меркам). Продавец, пареньс лицом, лоснящимся от самомнения, подошел ко мне, оглядывая мои потертыеджинсы. — Молодой человек, вы что-то конкретное ищете? — Я ищу машину, накоторой не стыдно врезаться в памятник «Три Оленя» на скорости сто сороккилометров в час, — ответил я с самой милой улыбкой. Он поперхнулся воздухом. —Простите? — Ладно, шучу. Давайте самую дорогую, тест-драйв на пару часов. Вотмои права.

Конечно, он бы мне ничего не дал, если бы я не знал, что его начальник— это тот самый мужик, которому мой отец когда-то помог с гаражом в районеаэропорта. — Передай Сергею Ивановичу, что Артем от «Гаражного Палыча» заходил.Он поймет.

Через десять минут я выжимал газ на новеньком внедорожнике, несясь потрассе в сторону аэропорта. Ветер свистел в ушах, а я орал песни «Короля иШута», перекрывая рев мотора. Я гнал мимо поворота на «Голову Ленина», мимобесконечных дачных поселков, где люди в этот момент синхронно копали картошку.

Я чувствовал себя богом. Маленьким, капризным богом одного северногогородка.

Возвращение к истокам

Ближе к вечеру эйфория сменилась привычной тягучей серостью. Дождь,как и было обещано небесной канцелярией, начал заливать лобовое стекло. Явернул машину в салон, бросив ключи на стол онемевшему менеджеру. — Машина —дрянь, подвеска на ямах у «Яблока» не держит, — бросил я и вышел под ливень.

Я снова оказался у «Трех Оленей». Это стало моим местом силы или моейплахой. Я уже не понимал.

Памятник стоял в синих сумерках. Олени казались живыми. Я подошел ктому, что смотрел вдаль. — Ну что? — спросил я его. — Сегодня было весело. Яугнал машину, нахамил десяти людям и не подписал ни одной бумаги. Ты доволен?

Олень молчал. Его медная шкура была ледяной. Я прижался лбом к егобоку. — Почему я? — прошептал я. — Здесь полно людей, которые заслужили этобольше. Те, кто застрял в своих обидах, те, кто ненавидит своих жен, те, ктоворует миллионами. Почему ты выбрал меня?

И тут я услышал это. Не голос, а вибрацию. Как будто где-то глубокопод землей, под слоями нефти и газа, провернулась огромная шестеренка. «Потомучто ты — это и есть Ухта, Артем», — пронеслось у меня в голове. — «Тытакой же: мечтаешь о большем, но держишься за свое болото, как за спасательныйкруг».

Я отшатнулся. — Это не я, — сказал я, пятясь к своей старой Ладе. —Это просто галлюцинации. Азотное отравление. Недостаток кислорода.

Я сел в машину и поехал домой. На перекрестке возле «Куратова» меня,как и предсказывал Михалыч, остановил патруль ГИБДД. — Лейтенант Сидоров, —козырнул он, укрываясь под зонтом. — Почему с одной фарой ездим?

Я посмотрел на него. У него на воротнике была маленькая капля жира,видимо, только что из чебуречной за углом вышел. — Товарищ лейтенант, — усталосказал я. — Давайте вы мне просто выпишете штраф. Только дату поставьте...какую хотите. Всё равно завтра будет пятнадцатое.

Он подозрительно прищурился, заглядывая в салон. — Выпивший? Пройдемтев машину.

Я провел два часа в патрульном УАЗике, слушая их переговоры по рации.Это было даже уютно. В 23:50 они меня отпустили, так и не решив, что со мнойделать — я был трезв, но вел себя как человек, познавший дзен или сошедший сума.

Я дошел до дома пешком. Снова 23:58. Снова 23:59.

Я стоял посреди своей темной кухни. Контракт, который я сжег в прошлыйраз, снова лежал на столе — белый, чистый, торжествующий. — Иди к черту, —сказал я ему.

Мир дрогнул. Но в этот раз перед тем, как провалиться в темноту, яувидел не глаза оленя. Я увидел на стене, прямо поверх карты Коми, надпись,сделанную будто невидимым пальцем: «Ты не один на этом круге. Посмотри натех, кто не спит».

Я не успел обдумать эту фразу. Время схлопнулось, и я снова услышалзвук прогревающегося двигателя дяди Вити.

Кхы-кхы-грррр.

Добро пожаловать в одиннадцатый (или тринадцатый?) день моей новойжизни. Сегодня я решил, что не буду играть по сценарию. Если я не один, значит,где-то в этом городе есть еще одна душа, застрявшая в бесконечном 15 сентября.И я ее найду. Даже если мне придется перевернуть каждый камень в этомпроклятом, любимом, нефтяном городе.

Я подошел к окну. Дождь еще не начался. Ухта готовилась прожить свойидеальный, серый, бесконечный день. А я готовил свой первый настоящий бунт.

Заметки по пасхалкам :

1. Проезд Дружбы — реальный район схрущевками.

2. «Жемчужина Севера» — неофициальный титулгорода, обыгранный в названии главы.

3. Район «Яблока» — культовое место, бывшийкрупный магазин, точка ориентира для всех горожан.

4. «Голова Ленина» — самый большой памятникголове Ленина в мире (конструкция из труб на горе Ветлосян), которая реальноподсвечивается.

5. Магазин «Пассаж» и кафе «Снежинка» —реальные локации, которые знает любой житель.

6. «Гаражный Палыч» — отсылка к огромныммассивам гаражей, которые для Ухты являются отдельной субкультурой.

Глава 3. Эффект мазутной бабочки

ДядяВитя сегодня превзошел сам себя. Его «Нива» не просто кашляла — она выдаласерию таких мощных детонаций, что с козырька подъезда осыпалась побелка прямона лысину соседа. Я лежал, уставившись в потолок, и считал секунды до того, какдиджей на «Местном Радио» скажет слово «огонь».

—...всегда горит огонь! — пропел приемник за стеной.

Ярывком сел на кровати. Десять. Десять гребаных пятнадцатых сентябрей подряд.Если верить теории Лизы (которую я еще не встретил, но о которой автор уженамекнул), я должен был что-то понять. Но пока я понял только одно: растворимыйкофе «3 в 1» на десятый день начинает на вкус напоминать тормозную жидкость.

Япосмотрел на контракт. Сегодня я не стал его рвать. Я просто аккуратно сложилиз него самолетик и запустил в форточку. Бумага плавно спикировала в лужу,прямо под колеса мусоровоза, который всегда заезжает во двор в 07:42.

—Лети, моя карьера, — прошептал я. — В Ухте сегодня безветренно, видимостьтридцать лет вперед.

Операция«Перехват»

Вчерашнеепослание на стене — «Ты не один» — не давало мне покоя. В Ухте живет около статысяч человек. Если кто-то еще застрял в этой петле, он должен вести себя...ну, как я. То есть вызывающе, странно или слишком правильно.

Ярешил составить список мест, где «петлевик» мог бы себя выдать.

Железнодорожныйвокзал. Самое логичное место. Если ты застрял, ты пытаешься уехать.

Аэропорт.Та же логика, только дороже.

Памятник«Три Оленя». Моя личная Мекка.

Центральнаяплощадь. Там всегда толпа.

Я селв машину. Фара всё еще была разбита. Я привык к этой «фишке» своей тачки, как кшраму на лице.

Утреннийгород был привычно серым. Я ехал по Октябрьской, мимо старых домов с эркерами.На одном из балконов стоял мужик в семейных трусах и курил, глядя напроезжающие машины. Я знал, что ровно через три минуты он уронит окурок, тотпопадет на балкон этажом ниже, и там начнется скандал. Я притормозил и крикнул:

— Эй,мужик! Пепельницу возьми, а то соседи снизу тебе голову открутят!

Онвытаращился на меня, выронил сигарету изо рта от неожиданности (она упала наего собственные волосатые ноги) и начал материться. Сценарий изменился.

— Один— ноль в пользу Артема, — ухмыльнулся я.

Вокзальныйтупик

Навокзале пахло креозотом и чебуреками. Это запах всех северных городов — запахнесбывшейся мечты об отпуске в Анапе.

Явстал у табло расписания. Поезд «Ухта — Москва» отправляется в 09:40. Я видел,как люди с тяжелыми сумками штурмуют вагоны. Они смеялись, прощались, плакали.Они верили, что завтра проснутся в Ярославле или в столице. Бедолаги. Завтраони проснутся здесь, в своих хрущевках, и будут снова собирать чемоданы.

Явнимательно всматривался в лица.

Вотпарень с гитарой. Слишком спокоен.

Вотженщина в ярком платке. Постоянно смотрит на часы.

Нонет... в их глазах была та самая «линейная» суета. Они не знали, что поезд —это декорация. Что рельсы заканчиваются за поворотом на Сосногорск, превращаясьв бесконечную ленту Мебиуса.

Яподошел к кассе.

— Одинбилет до Москвы. На сегодня.

Кассирша,женщина с лицом, которое видело слишком много вахтовиков, равнодушно чеканила:

—Паспорт.

Япротянул документ. Она начала вбивать данные. Я знал, что сейчас у нее зависнеткомпьютер. Ровно в 09:12.

—Ой... — она постучала по монитору. — Молодой человек, подождите, база висит.Снова эти связисты из Сыктывкара что-то намудрили.

Я нестал ждать. Я просто развернулся и пошел к выходу. База будет висеть вечно.Поезд уйдет пустым, или в нем уедут призраки моих соседей, чтобы в семь утраснова материализоваться в своих кроватях.

Психозв промзоне

Кполудню меня начало «накрывать». Это была стадия агрессивного отрицания. Япоехал в сторону Дежнево, туда, где раскинулись бесконечные промзоны, склады инефтебазы. Это истинное лицо Ухты — лицо в мазуте, с запахом газа и ржавогометалла.

Язаехал на территорию какого-то заброшенного склада. Здесь не было камер, небыло людей. Только тишина и штабеля старых труб.

Явышел из машины, взял из багажника баллонный ключ и начал лупить по ржавойбочке.

—СУКА! ВЫХОДИ! — орал я, и мое эхо улетало в сторону реки. — Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТУТ!КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!

Я бил,пока руки не начало сводить судорогой. Железо звенело, этот звук былединственным доказательством того, что я еще существую.

ПочемуУхта? Почему этот город, построенный на болотах и костях? Говорят, здеськогда-то была первая в России нефть. Прядунов нашел ее в 1745 году. Интересно,он тоже застрял здесь в петле, когда понял, что его детище превратится в город,из которого все хотят свалить, но никто не может?

Я селна землю, прислонившись к бочке. Руки дрожали. В кармане завибрировал телефон.

Димон.

—Тема, здорово! Ну что, подписал?

Ясмотрел на экран. Это был пятнадцатый звонок Димона за последние десять дней. Язнал каждое его слово. Каждую интонацию.

— Дим,— сказал я, перебивая его на полуслове. — Слушай меня внимательно. В 18:30 твояжена позвонит и скажет, что надо ехать за картошкой. Не едь. Скажи ей, чтокартошка — это метафора нашего рабства.

На томконце провода повисла тишина.

—Бро... ты там что, «нефтянки» надышался? Какая метафора? Ты контракт подписал?

Ясбросил вызов.

Бесполезно.Они все — массовка. Качественные, детально прорисованные NPC, у которых нетдоступа к админ-панели этого мира.

Мистикаи три оленя

Явернулся к памятнику. Это стало ритуалом.

В Ухтеговорят, что «Три Оленя» — это не просто памятник. Это точка пересечения миров.Один олень — это прошлое (ГУЛАГ, буровые, первая нефть). Второй — настоящее(мы, застрявшие в очередях за скидками в «Магните»). Третий — будущее, котороевсегда где-то там, за холмом, в тумане.

Яподошел к постаменту. Кто-то оставил у подножия банку из-под колы и пустуюпачку сигарет. Я поднял мусор.

—Извини, — обратился я к среднему оленю. — Горожане у нас не очень вежливые.

Явнимательно осмотрел памятник. На боку у одного из животных я заметил царапину.Свежую. Как будто кто-то пытался выцарапать слово.

Япригляделся.

«В-А-Д-И-М».

Сердцепропустило удар. Вадим. Это было не мое имя. И это имя не могло появиться здесьсамо по себе. Вчера (или в прошлой версии пятнадцатого сентября) этой надписине было. Я облазил этот памятник вдоль и поперек.

Значит,кто-то другой тоже приходит сюда. И этот «кто-то» оставляет следы.

Яначал лихорадочно искать другие знаки. На асфальте рядом с постаментом я увиделнарисованную мелом стрелку. Она указывала в сторону города, на телевышку.

—Вадим... — прошептал я. — Кто ты, черт возьми? Еще один нефтяник-неудачник? Илитот самый охранник с проходной?

Я селв машину и погнал в центр. Теперь у меня была цель. Я не просто бродил погороду — я вел следствие.

Ухта,которую я не видел

Поискчеловека по имени Вадим в Ухте — это как поиск сосны в тайге. Но у меня былопреимущество: у меня было время. Всегда одно и то же время.

Язаехал в центральную библиотеку на Тиманской. Место, где время и так замерлопримерно в 1992 году. Запах старых книг и нафталина.

— Мненужны подшивки местных газет за последний год, — сказал я библиотекарше,женщине с фиолетовыми волосами и очками на цепочке.

—Молодой человек, вы бы лучше классику почитали, — проскрипела она. — Гоголя,например. У него там тоже чертовщина всякая...

Япроигнорировал совет. Час за часом я листал пыльные страницы «Ухты» и «НЭПа». Яискал что-то странное. Пропавших людей, странные смерти, письма в редакцию от«сумасшедших».

И янашел.

Маленькаязаметка в углу страницы за август.

«Жительгорода, Вадим П., 55 лет, обратился в полицию с заявлением о том, что городУхта «не настоящий». Мужчина утверждал, что видит, как одни и те же событияповторяются каждый день. Полиция провела беседу, мужчина направлен наобследование...»

—Есть! — я чуть не закричал на весь читальный зал.

Фиолетоваядама шикнула на меня.

ВадимП. 55 лет. В моем списке персонажей (который я держал в голове) он стал номеромодин. Если он попал в петлю в августе, значит, он уже «ветеран». Он знаетправила.

Явыбежал из библиотеки. Дождь начал накрапывать. 12:40. Время шло по расписанию.

Япоехал к городскому психдиспансеру. В Ухте это мрачное здание на окраине,окруженное покосившимся забором. Внутри пахло хлоркой и безысходностью — ещесильнее, чем в моей хрущевке.

— Мненужен Вадим... П., — сказал я регистраторше. — Я его племянник. Из Сыктывкараприехал.

— Нету нас такого, — отрезала она, даже не глядя в журнал. — Выписали его неделюназад. Сказали — здоров, просто переутомление на вахте.

Явышел на крыльцо. Переутомление на вахте. Классический ухтинский диагноз. Еслиты видишь чертей — значит, много пил. Если видишь петлю времени — значит, малоспал.

Голосиз пустоты

Вечерзаставал меня в самом странном состоянии. Я сидел в своей машине у «ГоловыЛенина» на Ветлосяне. Ветер раскачивал конструкцию, и трубы издавали жуткий,заунывный стон. Как будто сам Ильич пытался что-то сказать жителям города, но унего вместо голоса был только гул северного ветра.

Ясмотрел на огни НПЗ. Они горели ровным, оранжевым светом.

Вдругна заднем сиденье что-то зашуршало. Я вздрогнул, схватился за руль.

Насиденье лежал лист бумаги. Тот самый самолетик, который я запустил утром вфорточку.

Он былсухим. Чистым. И на нем было написано:

«В21:00 будь у «Юбилейного». Не один ты ищешь выход».

Почеркбыл тяжелым, угловатым. Мужским.

Менязатрясло. Не от холода — от осознания того, что петля начала «протекать».Предметы не должны были перемещаться так. Если я выбросил самолетик в 07:42, ондолжен был сгнить в луже к вечеру и исчезнуть к утру. Как он оказался в моейзакрытой машине?

Этозначило только одно: Вадим (или кто-то еще) научился манипулироватьпространством внутри этого застывшего дня.

Япосмотрел на часы. 20:15.

— Нучто, Вадим П., — сказал я, нажимая на газ. — Посмотрим, насколько глубока этакроличья нора в ухтинском исполнении.

Удворца спорта

ДворецСпорта «Юбилейный» — монументальное здание, символ советской мощи Ухты. Вечеромздесь обычно тихо, если нет какого-нибудь чемпионата по вольной борьбе.

Яприпарковался в тени деревьев. Дождь превратился в стену воды. Дворникиработали на износ: вжик-вжик, вжик-вжик.

В21:00 из темноты аллеи вышел человек. На нем была старая вахтовка с выцветшейнадписью «Газпром» и вязаная шапка, натянутая по самые брови. Он шел медленно,тяжело, как человек, который несет на плечах невидимый мешок с цементом.

Онподошел к моей машине и постучал в стекло. Я опустил его.

—Артем? — голос у него был густой, как мазут, и надтреснутый.

— Да.Откуда вы...

— Явидел тебя у оленей, — он не спрашивал, он констатировал. — Ты там так орал,что даже мертвые в Коми лесах проснулись.

Он селна пассажирское сиденье. От него пахло дешевым табаком, соляркой и чем-тоеще... чем-то древним.

— Менязовут Вадим Петрович, — сказал он, снимая шапку.

Лицо унего было изрезано морщинами, как кора старой лиственницы. Глаза — серые,пустые, но в них горел какой-то лихорадочный огонек.

— Вытоже... в этом? — я обвел рукой лобовое стекло, за которым застыл город.

ВадимПетрович усмехнулся.

— Я вэтом с четырнадцатого августа, сынок. Для меня сегодня — тридцать четвертоеавгуста. Или какое там по счету... я перестал считать на второй неделе.

Япочувствовал, как у меня перехватило дыхание.

— Каквы это делаете? Самолетик... как вы его вернули?

Вадимпосмотрел на свои руки — огромные, мозолистые ладони рабочего человека.

— Ухта— странный город, Тема. Ты думаешь, это физика? Нет. Это психология. Город — онкак живой. Если ты очень сильно чего-то хочешь или очень сильно о чем-тожалеешь, пространство начинает гнуться. Я просто научился не сопротивляться.

— Ичто нам делать? — я почти сорвался на крик. — Как отсюда выйти?!

ВадимПетрович замолчал. Он долго смотрел на то, как капли дождя стекают по стеклу.

—Выхода нет, Артем. Пока олени не кивнут. А они не кивнут, пока ты непризнаешься себе, зачем ты здесь.

Онповернулся ко мне.

— Тыведь боишься уехать, да? И боишься остаться. Ты застрял между «хочу» и «надо».И город решил тебе помочь. Дал тебе вечность, чтобы ты определился.

— Этобред! — я ударил по рулю. — Я хочу нормальной жизни! Хочу шестнадцатоесентября!

—Хочешь? — Вадим прищурился. — А что ты сделал сегодня, чего не делал вчера?Угнал машину? Наорал на кассиршу? Это не выбор, это истерика.

Оноткрыл дверь машины.

—Слушай меня, пацан. Завтра — то есть сегодня, через три часа — будет то жесамое. Но завтра нас будет трое.

—Трое? — я замер.

—Девчонка появилась. Художница. Она еще не понимает, что происходит. Мечется у«Яблока», рисует всё подряд. Если хочешь выжить и не сойти с ума — найди ее.Она — твой ключ.

— Авы? Вы куда?

ВадимПетрович вышел под ливень.

— А япойду к жене. Снова буду просить прощения за то, что пропадал на вахтах пополгода. У меня есть бесконечное количество попыток, чтобы она меня простила.Хотя я знаю, что завтра она меня снова не узнает.

Онскрылся в темноте так же быстро, как и появился.

Ясидел в тишине.

22:30.

В Ухтегорели фонари. Город казался мне теперь огромным лабиринтом, где я —лабораторная крыса, которой наконец-то показали другую крысу.

Япоехал домой. Проезжая мимо магазина «Яблоко», я притормозил. На тротуаре поднавесом стояла девушка. В ярком желтом дождевике. Она что-то быстро рисовала вблокноте, время от времени вытирая капли воды с лица.

Я неподошел. Не сегодня.

Явернулся в квартиру. Лег на кровать.

—Завтра, — прошептал я. — Завтра мы познакомимся, Лиза.

Язакрыл глаза.

23:59.

Мирвздрогнул.

Кхы-кхы-грррр...

—Доброе утро, дядя Витя, — сказал я, открывая глаза. — Сегодня у нас будет оченьинтересный день.

Явстал, подошел к окну и увидел, как мой самолетик из контракта снова падает изфорточки прямо под колеса мусоровоза.

—Ничего, — улыбнулся я. — В этот раз я его даже не буду запускать.

Я взялконтракт, аккуратно положил его в папку и вышел из дома. Ухта ждала меня.Теперь я не просто жертва. Теперь я — часть команды. Команды застрявших в«Жемчужине Севера».