Читать книгу: «Медный гул»

Глава 1. День сурка по-ухтински: Грязь, нефть и медные рога

Ухта встречает сентябрь так, будто хочет за это извиниться, нопередумывает на полпути. Небо цвета застиранной робы вахтовика низко нависаетнад пятиэтажками, а мелкая морось больше напоминает взвесь из дизельноготоплива и тоски.

Я проснулся в 07:15. Не от будильника — тот сдох еще в прошлыйчетверг, а от звука, который в моем хрущевском раю заменяет петушиный крик:сосед сверху, дядя Витя, начал прогревать свою старую «Ниву». Машина кашляла,задыхалась и изрыгала клубы сизого дыма прямо в мою приоткрытую форточку. Запахгари и старого масла — лучший парфюм для утра в «жемчужине Севера».

— Твою мать, Витя, — прохрипел я, натягивая одеяло на голову.

Бесполезно. Вслед за «Нивой» включилось радио у соседки за стеной.Сквозь тонкие панели, которые, кажется, сделаны из спрессованного картона инадежды на светлое будущее, пробивался бодрый голос диджея «Местного Радио»: «Доброеутро, Ухта! Сегодня 15 сентября, на улице плюс четыре, возможны осадки, но внаших сердцах всегда горит огонь…»

— Огонь у тебя в заднице горит, — огрызнулся я, вылезая из постели.

Ноги коснулись холодного линолеума. Я посмотрел в зеркало в прихожей.На меня глянул Артем — двадцатичетырехлетний парень с лицом человека, которыйтолько что узнал, что его ипотека выросла вдвое. Глаза опухшие, щетинанедельной давности, на футболке пятно от вчерашнего дешевого кофе.

Сегодня был Тот Самый День. Решающий. На кухонном столе лежалконтракт. Плотная бумага, логотип «КомиНефтьРесурс», куча мелкого шрифта. Пятьлет. Пять лет моей жизни в обмен на стабильную зарплату, ведомственную квартируи право называть себя «уважаемым специалистом». Альтернатива? Билет на поезд доМосквы в один конец, рюкзак с вещами и полная неизвестность. Родители ужевторую неделю пилили меня по телефону, мол, «Темочка, ну куда ты поедешь, тамты никто, а тут у тебя блат, тут корни, тут Ухта».

Корни. Иногда мне кажется, что Ухта — это не город, а огромнаягрибница, которая прорастает тебе в подошвы, стоит только зазеваться наостановке больше чем на пять минут.

Я заварил чай. Вода из крана пахла хлоркой и немного ржавчиной —классический ухтинский коктейль «Бодрость». Посмотрел в окно. Во дворе, междуоблезлыми качелями и кучей песка, стоял памятник моему личному поражению: моястарая «Лада», на которой я вчера вписался в бордюр. Правая фара разбита, крылозамято.

— Шикарное начало, — пробормотал я.

Дорога к «Трем Оленям»

Около десяти утра я всё-таки заставил себя выйти из дома. План былпрост: доехать до офиса, сделать вид, что я работаю, а вечером принять решение.Но город решил иначе.

Ухта — город компактный. Здесь всё рядом, и в то же время ты всегда впробке, если где-то на проспекте Ленина дорожники решили в очередной разположить асфальт прямо в лужу. Я ехал на своей «раненой» Ладе, стараясь несмотреть на разбитую фару в отражении витрин. Мимо проплывали знакомые дотошноты пейзажи: «Снежинка», Дом Культуры, бесконечные магазины спецодежды.

Город жил своей жизнью. Бабки в беретах штурмовали автобусы, молодежьв одинаковых черных куртках стреляла сигареты у входа в колледж. Все куда-тобежали, но при этом оставались на месте.

Около полудня мне позвонил Димон — мой единственный друг, который ещене спился и не уехал в Питер. — Тема, здорово! Ну что, подписал? — В процессе,Дим. Думаю. — Чё там думать? Зарплата — во! Соцпакет — во! Вечером обмоем.Встречаемся у «Троицы», — он имел в виду памятник «Три Оленя» на въезде. У настам была традиция: пить пиво, глядя на уезжающие в сторону Сыктывкара машины имечтать, что когда-нибудь в одной из них будем мы.

Весь день прошел как в тумане. Я перекладывал бумажки, слушал сплетнив курилке о том, кто и сколько «заработал» на левом дизеле, и чувствовал, каквнутри затягивается петля. Не временная, а самая обычная — из ожиданий, долгови страха.

К семи вечера я был на грани срыва. Контракт так и остался неподписанным в моем рюкзаке. Я завел машину и поехал. Но не домой.

Мистика на обочине

Памятник «Три Оленя» стоит на холме, встречая и провожая всех, ктовъезжает в город. Три медных силуэта. Один смотрит назад, в сторону города.Второй — прямо на дорогу. Третий — куда-то вдаль, за горизонт. Местные шутят,что это символы типичного ухтинца: один хочет вернуться в СССР, второй хочет навахту, третий хочет свалить, но ноги вросли в постамент.

Я припарковался на обочине. Дождь усилился, превратившись в настоящийливень. Димон прислал смс: «Бро, не приеду, жена запилила, надо к теще закартошкой. Давай завтра?»

— Завтра… — я со злостью швырнул телефон на пассажирское сиденье. — Небудет никакого «завтра», Димон. Будет такое же хреновое сегодня.

Я вышел из машины. Ветер тут же хлестнул по лицу холодными каплями. Яподошел к памятнику. В свете редких фонарей и фар проезжающих фур оленивыглядели зловеще. Их медь потемнела от времени, а на рогах застыли капли воды,похожие на ртуть.

Я встал прямо перед ними. Центр города остался позади, внизу светилисьогни заводов, факелы НПЗ доплевывали в небо оранжевое пламя.

— Ну что, рогатые? — крикнул я, перекрывая шум ветра. — Тоже застряли?Стоите тут десятилетиями, смотрите на эту грязь и делаете вид, что всёнормально?

Я подошел вплотную и ударил ладонью по холодному металлу среднегооленя. — Я ненавижу этот город! — заорал я. — Слышите?! Я ненавижу этот день,эти лица, эту вонючую работу! Я хочу, чтобы это просто закончилось! Сделайтечто-нибудь, вы же тут типа главные! Пусть этот день просто остановится, пока яне пойму, какого черта мне делать!

В этот момент произошло нечто странное. Гром не грянул, молния неударила. Но звук города — гул машин, шум дождя, далекий свист тепловоза — вдругсхлопнулся в одну точку. Тишина стала абсолютной, вакуумной.

Я посмотрел на морду оленя. Мне показалось (конечно, это былигаллюцинации от нервов и усталости), что его пустые медные глаза на секундувспыхнули тусклым, янтарным светом. Как будто внутри головы памятника зажгласьстарая лампочка Ильича.

А потом меня накрыло. Не болью, а странным чувством дежавю,возведенным в абсолют. Желудок подкатил к горлу, голова закружилась, и япровалился в темноту, пахнущую ржавчиной и хвоей.

Темнота была недолгой. Она не была похожа на сон, скорее на то, какесли бы кто-то выдернул вилку из розетки, а через секунду воткнул обратно.

Я резко открыл глаза. Потолок. Тот самый потолок с трещиной в углу,напоминающей очертания республики Коми, если смотреть под углом в сорок пятьградусов. Серый свет пробивался сквозь засаленные шторы.

— Твою мать... — выдохнул я.

И тут же, словно по команде, за стеной кашлянула «Нива» дяди Вити. Кхы-кхы-грррр...Этот звук я узнаю из тысячи. Это был не просто звук, это был приговор. Сердцеухнуло куда-то в район пяток. Я схватил телефон. 07:15. 15 сентября.

— Быть не может.

Я вскочил, едва не запутавшись в простынях. На кухонном столе лежалвсё тот же контракт. Тот же логотип, то же пятно от кружки в углу страницы. Яподбежал к окну и отодвинул штору. Моя «Лада» стояла во дворе. Разбитая фара.Смятое крыло. Всё как вчера. Или как сегодня?

— Так, Артем, спокойно. Это просто реалистичный сон. Мозг выкинул финтиз-за стресса у оленей. Бывает. Сейчас я умоюсь, и всё встанет на свои места.

Я зашел в ванную и плеснул в лицо ледяной водой. Она пахла хлоркой.Идеально. Включил радио. «Доброе утро, Ухта! Сегодня 15 сентября, на улицеплюс четыре...»

Слова диджея падали мне на голову, как тяжелые капли гудрона. Явыключил его к чертям. Руки мелко дрожали. Если это сон, то почему я чувствуюхолод кафеля под ногами так отчетливо? Почему я чувствую запах пригоревшейяичницы из квартиры снизу?

Офисное болото

Я решил ехать на работу. В конце концов, если я схожу с ума, то лучшеделать это в коллективе — там хотя бы есть свидетели.

Ухтинские дороги утром — это отдельный круг ада. Грязь здесь не простосубстанция, это полноценный участник дорожного движения. Она летит из-под колесогромных «Уралов» и «Камазов», заляпывая лобовое стекло так, что дворникипросто размазывают серую кашу по стеклу.

Я припарковался у здания управления. На входе меня встретил Михалыч —охранник, чье лицо напоминало печеный картофель, забытый в костре. — Опять фаруне починил, Тема? — прохрипел он, не отрываясь от кроссворда. — Вчера жеговорил, ГАИшники на перекрестке Куратова лютуют.

Меня прошиб холодный пот. — Михалыч, а... какое сегодня число? —Склероз в двадцать четыре? — он поднял на меня мутный взгляд. — Пятнадцатое.Сентябрь на дворе, а ты всё в облаках.

Я прошел через турникет. Мой кабинет на третьем этаже встретил меняпривычным гулом принтера и запахом дешевого освежителя «Морской бриз», которыйбезуспешно пытался победить аромат мужского пота и старой бумаги.

За соседним столом сидел Саня. Саня был воплощением ухтинского успеха:рубашка в полоску, туфли с острыми носами и вечные разговоры о том, как он«поднимет» на крипте или на перепродаже запчастей. — Здорово, Темыч! — Санябодро хлопнул меня по плечу. — Слышал новости? Начальник сегодня злой как черт.Твой контракт привезли? Подписывай давай, обмоем в «Снежинке».

Я смотрел на него и видел, как он поправляет галстук. Ровно в ту жесекунду, как я это запомнил... вчера. — Сань, а ты ничего странного незамечаешь? — осторожно спросил я. — Замечаю. У тебя рожа такая, будто ты вшахте смену отпахал без респиратора. Иди кофейку бахни.

Я пошел к автомату. В коридоре я встретил Ирину из бухгалтерии. Она,как обычно, несла стопку папок и, как обычно, споткнулась на пороге. Папкиполетели на пол. — Ой, Артемка, помоги! — воскликнула она.

Вчера я помог. Сегодня я замер, глядя, как разлетаются листы. — ИринаСергеевна, — тихо сказал я. — Вы сейчас скажете, что во всем виноват этотдурацкий порог, который не могут починить с Олимпиады восьмидесятого года. Оназамерла, собирая бумаги. — Ну да... а откуда ты... — она нахмурилась. —Действительно, порог-то старый!

Я не стал дослушивать. Я выбежал на лестницу. Дыхание сбилось. Это несон. Это какой-то гребаный аттракцион, и я единственный, кто купил на негобилет.

Попытка сломать систему

Около двух часов дня я понял, что не могу просто сидеть и смотреть,как мир повторяется по нотам. Комедия ситуации заключалась в том, что я зналвсё наперед. Я знал, что в 14:15 Саня уронит кружку. Я знал, что в 14:30 придетсистемщик Леха и будет жаловаться на «этих идиотов из планового».

— Так, ладно, — прошептал я себе под нос. — Если это петля, значит, ямогу делать что угодно.

Я встал посреди офиса. Саня как раз заносил руку с кружкой. — Саня, непей. Там муха. Он замер. Глянул в кружку. — Блин, реально... Фу, гадость.Откуда ты узнал? — Я экстрасенс в третьем поколении, — буркнул я и направился квыходу.

— Эй, ты куда? — крикнул начальник из своего кабинета. — У нассовещание через десять минут! — У меня свидание с тремя оленями, — бросил ячерез плечо. — Увольте меня, если сможете.

Я сел в машину. В голове пульсировала одна мысль: памятник. Если этоначалось там, там оно должно и закончиться. Я гнал по проспекту, нарушая всё,что только можно. Подрезал автобус, проскочил на красный. Мне было плевать —завтра ведь всё равно не наступит, а значит, штрафы сгорят в топке времени.

На выезде из города я затормозил так, что из-под колес полетел гравий.Олени стояли на своем месте. Они выглядели абсолютно равнодушными.

— Эй! — я выскочил из машины и подбежал к постаменту. — Я вернулся!Хватит шутить! Возвращайте всё назад!

Тишина. Только ветер свистит в медных ушах. Дождь начал накрапыватьровно в то же время, что и в прошлый раз. Я начал пинать памятник. Больно, тупои совершенно бесполезно. — Вы чего замолчали?! Вчера у вас глаза светились! Асегодня что, батарейки сели?!

Мимо проезжала фура. Водитель притормозил, посмотрел на парня, которыйдерется с памятником оленям в ливень, покрутил пальцем у виска и поехал дальше.

Я сел на мокрый асфальт у подножия. — Пожалуйста... — прошептал я. — Яне хочу этого. Я просто хочу завтра. Пусть оно будет плохое, пусть я подпишуэтот чертов контракт или уеду и провалюсь в Москве, но пусть оно просто будет.

Никакого ответа. Я просидел там до темноты, пока не продрог до костей.Олени молчали. Город внизу мерцал огнями, холодными и далекими, как звезды. Вкакой-то момент я просто выключился от усталости, прислонившись спиной кхолодному копыту среднего оленя.

Снова здравствуйте

Пробуждение. Кхы-кхы-грррр... — Сволочь ты, Витя... — я даже неоткрывал глаза. Я уже знал, какая песня сейчас заиграет.

«Доброе утро, Ухта! Сегодня 15 сентября...»

Я лежал и смотрел в потолок. План с «попросить прощения у оленей»провалился. Теперь начиналась стадия, которую я бы назвал «Экспериментальнаякомедия».

За следующий час я успел:

1. Выпить бутылку коньяка прямо с утра (не помогло,стало только тоскливее).

2. Выйти на балкон в одних трусах и проорать навесь двор прогноз погоды на весь день. Соседи вызвали полицию, но я успелуехать раньше, чем они приехали.

3. Приехать на работу в костюме... да ни в каком некостюме. Я приехал в спортивках и сланцах.

— Тема, ты чего? — Саня выпучил глаза. — У нас же проверка из главкасегодня! — Саня, проверки не будет, — я сел на стол и закинул ноги на кипудокументов. — В 11:20 позвонят и скажут, что их машина застряла подСосногорском. Саня посмотрел на часы. — Да ну, бред...

В 11:20 зазвонил телефон начальника. Через минуту он вышел изкабинета, бледный и растерянный. — Проверки не будет... застряли где-то...Артем, а ты откуда...

Я не ответил. Я вышел из офиса. На улице я увидел Лизу. Тогда я еще незнал, что ее зовут Лиза. Я просто увидел девчонку в ярком желтом дождевике,которая стояла посреди тротуара и... рисовала. Она рисовала не дома и недеревья. Она рисовала памятник «Три Оленя» в обычном блокноте, хотя до негобыло ехать километров десять.

Я остановился. Что-то в ней было не так. Все люди в Ухте сегоднядвигались по заданным траекториям — как заведенные игрушки. А она стояла исмотрела на небо с таким выражением лица, будто ждала, когда на него выведуттитры.

Я подошел поближе. — Красиво, — сказал я, заглядывая в блокнот. —Только олени у тебя какие-то... грустные. Она вздрогнула, обернулась ипосмотрела на меня огромными глазами. В них не было удивления. В них былаусталость. Такая же, как у меня, только умноженная на десять.

— Ты их видишь? — тихо спросила она. — Ну да, они там, на холме стоят.Сложно не заметить три тонны меди. — Нет, — она покачала головой. — Ты видишь,как они двигаются?

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Послушай, — японизил голос. — Какой сегодня день? — Сто второй, — ответила она и горькоусмехнулась. — Пятнадцатое сентября. Сто. Второй. Раз.

Мир вокруг меня, который до этого казался просто сломаннымтелевизором, вдруг обрёл глубину. Я был не один.

— Я Артем, — сказал я, протягивая руку. — Лиза, — она не пожала руку,а просто кивнула. — Не радуйся так. То, что нас двое, ничего не меняет. Оленивсё равно не отпускают тех, кто не договорил.

— Не договорил с кем? — не понял я. — С собой, придурок, — оназахлопнула блокнот. — Пошли. Скоро пойдет дождь. Ровно в 12:40. У нас естьвремя выпить кофе в «Снежинке», пока этот город снова не превратился в тыкву.

Я стоял у «Снежинки» — это наше легендарное кафе, застрявшее ввосьмидесятых прочнее, чем любая временная петля. Запах выпечки и подгоревшегомолока здесь был неизменным десятилетиями. Я смотрел на витрину и видел своеотражение: растрепанный, злой, с безумным блеском в глазах.

Мимо прошла женщина с коляской. Вчера я ее не заметил. Сегодня явидел, как у коляски скрипит левое переднее колесо. Скрип-скрип, скрип-скрип.Этот звук ввинчивался в мозг.

— Эй, женщина! — окликнул я ее. — У вас колесо сейчас отвалится. Черездва квартала, возле аптеки. Она посмотрела на меня как на прокаженного иприбавила шагу. Ну да, в Ухте не принято проявлять заботу, если ты не выглядишькак приличный человек в костюме от «Газпрома».

Я зашел внутрь. За стойкой стояла та же буфетчица — тетя Люба. На ееголове возвышался начес, зафиксированный таким количеством лака «Прелесть», чтоон мог бы выдержать прямое попадание метеорита. — Твой кофе, Артемка? Безсахара и с осадком? — она ухмыльнулась, не дожидаясь ответа.

— Откуда вы... а, ну да. Вы же меня сто лет знаете. Теть Люб, а если яскажу, что сегодня — это вчера? Она лениво протерла стойку вонючей тряпкой. —Если ты вчера пил, то сегодня всегда будет как вчера, только голова тяжелее. Нефилософствуй, забирай стакан.

Я взял обжигающий пластик. Кофе был отвратным. Но это былаединственная реальная вещь. Я сел за липкий столик в углу и начал наблюдать.

Ухта в петле превратилась в огромный механический театр. Вот старик воблезлой шапке покупает газету «Ухта». Вот двое парней обсуждают, как «вчера нанефтешахте бахнуло». Вот девушка в красном пальто роняет перчатку, а парень засоседним столом ее поднимает.

Я чувствовал себя режиссером, который знает сценарий дерьмовогосериала наизусть, но не может выключить телевизор.

Вечернее обострение

К вечеру я вернулся в свою квартиру. Контракт всё еще лежал на столе.Я взял ручку. Если я его подпишу — петля прервется? Я поставил закорючку.Бумага осталась бумагой. Ничего не изменилось. Часы на стене методично отбивалисекунды: тик, так, тик, так.

Я схватил этот чертов контракт и начал рвать его на мелкие кусочки.Потом поджег их прямо в пепельнице. Пепел кружился в воздухе, как черныеснежинки. — И что теперь? — спросил я пустоту. — Завтра я проснусь, и ты сновабудешь лежать здесь, целехонький?

Я подошел к зеркалу. Мое лицо казалось мне чужим. Я начал смеяться.Сначала тихо, потом во весь голос, до икоты. Юмор ситуации был в том, что я всюжизнь ныл, как мне не хватает времени, чтобы определиться. Ну вот, Артем,получай. У тебя теперь бесконечное количество времени в лучшем городе земли.Наслаждайся видами на нефтеперерабатывающий завод до скончания веков.

Я решил не ложиться спать. Я хотел увидеть момент перехода. Хотелпоймать время за руку, когда оно решит выкинуть свой фокус.

Я сел на балкон, закутавшись в старый плед. Город затихал. Редкие огнив окнах гасли. В 23:55 я затаил дыхание. На горизонте тускло светились факелыгазовых вышек. Они были похожи на свечи на огромном поминальном торте.

23:58. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. 23:59.Я вцепился в перила балкона так, что побелели костяшки.

Цифры на телефоне замерли. Секунда... Вторая... Воздух в Ухте вдругстал густым, как мазут. Все звуки стихли. Я почувствовал резкий запах озона имеди. Тот самый запах, что был у памятника.

И вдруг — тихий, почти неразличимый шепот, как будто ветер трется ометаллические рога: «Не туда смотришь, охотник...»

Я не успел обернуться. Мои веки стали свинцовыми. Весь мир вокруг —дома, деревья, разбитая «Лада» во дворе — подернулся рябью, как отражение влуже, в которую бросили камень.

Последнее, что я увидел, были медные глаза оленя, проступившие прямона фоне ночного неба. Они смотрели на меня с жалостью и какой-то древней,ледяной насмешкой.

Я открыл глаза. Кхы-кхы-грррр... — Пошел ты, Витя, — прошепталя в подушку.

Я даже не смотрел на телефон. Я знал, что там 07:15. Я знал, что я вУхте. И я знал, что это начало самого долгого вторника в моей жизни.

Сегодня я не пойду на работу. Сегодня я не буду злиться. Я попробуюпереиграть этот город по его же правилам. Я еще не знал, что впереди у менядесятки таких дней. Я не знал, что где-то на другом конце города, в такой жехрущевке, кто-то другой сейчас так же материт соседа и радио.

Но я чувствовал: олени на въезде в город сегодня выглядят чуть болеедовольными, чем обычно. Они поймали свою жертву. И они не отпустят меня, пока яне вспомню, почему именно в этот день, 15 сентября, я решил, что моя жизньбольше ничего не стоит.