Читать книгу: «Легкие люди»

Дизайнер обложки Сергей Гурьянов

© Сега Сашин, 2026

© Сергей Гурьянов, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-3568-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛЁГКИЕ ЛЮДИ

Сега Сашин

 
Исповедальная психологическая повесть
с элементами мистического реализма
Основано на реальных переживаниях
18+
 

Данное произведение содержит сцены насилия, жестокости, а также нецензурную лексику (в диалогах). Рекомендуется для читателей старше 18 лет. Автор не несёт ответственности за возможные психологические последствия у неподготовленной аудитории.

АННОТАЦИЯ

В детстве Александра впервые увидела себя со стороны. Это случилось в тёмной комнате, где она не могла дозваться матери и не дотягивалась до выключателя. Потом сны стали её тайным местом: там можно было летать, чувствовать вкус сладостей, которых не покупали в детдоме, и на время оказываться там, где никто не причиняет боль.

С годами это спасение начинает требовать платы. После детдома, голода, тяжёлой работы и первой любви Александре придётся учиться самому трудному: возвращаться — к мужу, детям, потерям, дому и к себе.

«Лёгкие люди» — исповедальная психологическая повесть с элементами мистического реализма о травме, материнстве, памяти и силе, которая не шумит, но держит человека на земле.

ОТ АВТОРА

Эта книга основана на реальных переживаниях и внутренней правде. Я не прошу верить в полёты буквально. Для меня они — способ говорить о том, что иначе не помещалось в слова: о страхе, одиночестве, материнстве, потере и той части человека, которая даже в темноте ищет выход.

ПРОЛОГ

Тёмная комната

В ту ночь тишина впервые стала вещью: тяжёлой, чёрной, лежащей на груди.

Мне было четыре. Или пять. Память оставила от тех лет не жизнь, а обрывки: край занавески, холодный линолеум, мамины духи в коридоре. Но эту ночь я помню целиком. Это не воспоминание, а комната, в которую до сих пор можно войти.

Я проснулась от того, что перестала слышать маму.

Обычно она где-то была. За стеной, на кухне, в коридоре. Гремела чашкой, двигала стул, говорила по телефону вполголоса. Даже когда молчала, я всё равно знала: мама дома. В ту ночь за стеной не было ничего.

Я открыла глаза.

Комната утонула в темноте. Шторы были задёрнуты, дверь закрыта, свет нигде не просачивался. Я знала, где стоит шкаф, где стул, где край кровати, но знание не помогало: темнота стёрла всё. Стены, потолок, мои руки.

Сначала я просто не понимала. Потом вытянула ладони перед лицом, пошевелила пальцами — и не увидела их. Только холодный воздух коснулся кожи.

Тогда пришёл страх.

Я села. Одеяло сползло на колени, в комнате сразу стало холодно. Я натянула его до подбородка и позвала:

— Мама.

Тишина.

— Мама!

Никто не ответил.

Я выбралась из кровати. Босые ступни коснулись линолеума, и холод прошёл по ногам вверх, к животу. Я пошла вдоль стены, выставив руки перед собой. Обои были шершавые, с мелким цветочным узором. Я считала шаги, чтобы не заплакать.

Первый. Второй. Третий.

На четвёртом пальцы нащупали дверной косяк. Я вышла в прихожую. Там пахло мамиными духами — сладко, цветочно, почти празднично. Этот запах почему-то сделал страх ещё сильнее: мама была где-то рядом, но её не было.

Я встала на цыпочки и потянулась к выключателю.

Не достала.

Он был выше. Намного выше. В четыре года — или в пять — мир вообще состоял из вещей, до которых я не могла дотянуться.

Я вернулась в комнату, забралась под одеяло и заплакала без звука. Слёзы текли по вискам в уши, я стирала их подушкой. Громко плакать было нельзя. Мама не любила, когда я плакала ночью. «Не ной, ты же большая», — сказала она однажды.

Я зажмурилась. Открыла глаза — темнота. Зажмурилась снова.

И тогда случилось первое.

Тело вдруг стало лёгким, будто из него вынули кости, кровь, всё, что тянуло вниз. Я испугалась: наверное, так умирают. Но это была не смерть.

Я открыла глаза и увидела себя со стороны.

На кровати лежала маленькая девочка в пижаме с медвежатами. Великоватая пижама, длинные рукава, ресницы на щеках. Девочка дышала ровно, почти спокойно. Она спала. А я стояла рядом и смотрела на неё.

Я была прозрачной. Не совсем невидимой — скорее светлой, как луна за туманом. Я пошевелила пальцами, и они послушались без усилия. Сделала шаг. Пол не скрипнул, потому что мои ноги его не касались.

Я прошла сквозь дверь.

Не открыла. Не толкнула. Просто шагнула — и оказалась в коридоре. Лампочка под потолком не горела, но я всё видела: свет будто шёл изнутри меня.

На кухне мама сидела за столом и курила. Днём её лицо казалось обычным, маминым. Ночью оно стало чужим: усталым, помятым, с морщинами, которые я раньше не замечала. Она смотрела в стену и выпускала дым.

Я подошла почти вплотную. Протянула руку. Пальцы прошли сквозь её плечо.

Я вышла на лестничную клетку, спустилась по ступенькам — не наступая, а скользя над ними. Подъездная дверь открылась сама.

Ночь. Улица. Фонари.

Снег падал крупно и медленно. Он не таял на мне: проходил сквозь тело, как через свет. Я поднялась выше — сначала над асфальтом, где в трещинах темнели прошлогодние листья, потом над голыми тополями, потом над крышами пятиэтажек и девятиэтажек, укрытых снегом, будто шапками.

Я летела.

Ветер проходил сквозь меня. Холода не было. Было только чувство, что я наконец-то не тяжёлая. Не маленькая. Не испуганная. Не та, которая не достаёт до выключателя.

Внизу горел город. Окна, фары, фонари — жёлтые, красные, белые — тянулись к горизонту, как рассыпанные бусы. Машины ползли по дорогам, люди двигались в окнах чёрными силуэтами.

Я смотрела на них сверху и думала: «Они меня не видят. Я есть — и меня нет».

Это было первое настоящее счастье в моей жизни.

Я не помню, как вернулась. Просто утром открыла глаза в своей кровати. Солнце било в окно: мама забыла задёрнуть шторы. Свет лежал на подушке, на медвежатах моей пижамы, на коте, который спал в ногах.

Я села и посмотрела на руки. На ладонях были тонкие красные царапины, как ниточки. Наверное, я расцарапала их о стену, пока ночью искала дверь. Тогда мне казалось, что это следы полёта. Теперь я думаю иначе: иногда сон просто подсвечивает то, что реальность уже успела сделать.

На кухне звякнула кружка.

— Мам, — позвала я. — Ты не слышала? Я вставала ночью?

— Спала ты, — ответила она. — Я заходила. Ты не просыпалась.

Я не стала спорить.

С тех пор ночь перестала быть концом дня. Она стала дверью — туда, где темнота больше не была сильнее меня.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Чужой дом

Глава 1. Чужая дверь

В двенадцать лет меня отдали в детский дом.

До этого были комиссии, чужие женщины с папками, слова «акт обследования», «условия проживания», «лишение родительских прав». Я понимала мало. Только одно: взрослые уже решили, где мне жить, и моего голоса в этом решении не было.

Мать не спорила. Или спорила раньше — я не слышала. В тот день она стояла на обочине молча, будто тоже была не человеком, а вещью, которую оставили там, где она больше никому не нужна.

Я сидела на заднем сиденье машины и смотрела в окно. За окном мелькали дома, деревья, остановки с пустыми скамейками. Она осталась стоять на обочине. Не махала рукой. Не плакала. Просто стояла, опустив руки, и смотрела, как машина уезжает. Я не оборачивалась.

Машина пахла бензином, старыми сигаретами и освежителем воздуха в форме ёлочки, висевшим на зеркале. Водитель молчал. Я молчала. За окном проплывали дома. Сначала знакомые — мой двор, моя школа, магазин, где я покупала хлеб. Потом чужие — серые панельные многоэтажки с облупившейся краской и разбитыми окнами в подъездах. Потом бетонные коробки, пустыри с торчащими из снега прошлогодними сорняками, гаражи с покосившимися крышами.

Мы остановились у высокого забора. Металлические прутья, покрашенные зелёной краской. Кое-где краска облезла, проглядывала ржавчина. За забором — трёхэтажное здание из серого кирпича. Окна большие, квадратные, занавешены белыми шторами — казёнными, одинаковыми, как в больнице. Ничего страшного. Обычное казённое учреждение.

— Приехали, — сказал водитель и заглушил двигатель.

Я вышла из машины. Взяла свой пакет — старый, потёртый, с одной лямкой, которую я пришивала уже три раза. Пошла к воротам. Снег скрипел под моими ботинками. На крыльце стояла женщина в халате — полная, с короткой стрижкой, с усталыми глазами, которые видели сотни таких, как я.

— Твоя мать не пришла? — спросила она. Голос был равнодушным.

— Нет, — ответила я.

— И не придёт?

— Наверное.

Она вздохнула — тяжело, как после долгой смены. Кивнула в сторону двери:

— Заходи.

Я зашла.

Детдом встретил меня запахом хлорки и каши. Хлорка забивала всё — казалось, ею мыли здесь всё, от полов до стен. Каша пахла пресным молоком и подгоревшим сахаром. Линолеум на полу был потрескавшимся у порога — в трещины забилась грязь, которую никто никогда не вычищал. Стены выкрашены в бледно-зелёный — так называемый «успокаивающий» цвет, который на самом деле навевал тоску. Коридоры длинные, бесконечные, с лампочками под потолком. Одна лампочка мигала. Тик-так. Тик-так. Как метроном. Как отсчёт времени до ночи.

— Меня зовут Татьяна Викторовна, — сказала женщина. — Я твоя воспитательница. Пойдём, покажу, где ты будешь жить.

Она пошла вперёд, не оглядываясь. Я пошла за ней.

— Это столовая. Завтрак в восемь, обед в двенадцать, ужин в шесть. Не опаздывать. Это классы. Уроки с девяти до двух. Это медицинский кабинет. Если болеешь — идёшь сюда, не в спальню. Это библиотека. Книги выдаёт библиотекарь. Не рвать, не пачкать, возвращать вовремя.

Она говорила ровно, монотонно. Я слушала вполуха. Мне было важно другое: где моя кровать. Где я буду лежать ночью, когда все уснут.

— Спальни на втором этаже, — сказала Татьяна Викторовна, поднимаясь по лестнице. — Девочки — направо, мальчики — налево. Не путать.

Она привела меня в комнату на десять человек. Десять железных кроватей стояли в два ряда, узкими проходами между ними — такими узкими, что две девочки не могли разойтись, не задев друг друга. Металлические спинки выкрашены белой краской, которая местами облупилась, обнажая ржавчину. Простыни серые, застиранные, в мелких дырочках. Наволочки в синий цветочек — такие же, как в любом казённом учреждении. Одеяла тонкие, байковые, с катышками.

На каждой кровати — подушка в наволочке с чужой вышивкой. Кто-то, давно, годы назад, вложил сюда кусочек дома — вышил крестиком цветок, сердечко, своё имя. Теперь эти вышивки стали просто пятнами — чужими, никому не нужными.

— Твоя кровать у окна, — сказала Татьяна Викторовна, указывая на дальний угол.

Там, у окна, стояла кровать. От других её отличало только то, что на подушке не было вышивки. Чистая, казённая, чужая. Никто не успел вышить на ней своё имя.

— Вещи убери в тумбочку. Обед в двенадцать. В девять — отбой.

Она ушла. Я осталась стоять посреди спальни. Сумка в моей руке казалась тяжелее, чем была. Гораздо тяжелее. Как будто в неё положили все мои двенадцать лет — все страхи, все надежды, все разочарования. Я опустила её на пол. Пол был холодным — линолеум, который никогда не нагревался.

Другие девочки косились на меня. Я чувствовала их взгляды — спиной, затылком, каждой клеткой тела. Кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, кто-то с неприязнью — за что, я не знала. И не хотела знать.

Я села на кровать. Пружины прогнулись подо мной, жалобно скрипнули — старые, уставшие, как всё здесь. Я провела рукой по простыне — шершавая, пахнет порошком, дешёвым, едким, въевшимся в ткань за годы стирок. Сложила руки на коленях, выпрямила спину. Посмотрела в окно.

За окном был двор. Качели с облезлой краской — краска облезла так, что дерево проглядывало наружу, серое, мокрое от снега. Песочница с грязным песком — в песке замёрзли прошлогодние листья и окурки. Несколько чахлых деревьев, которые, наверное, посадили ещё при открытии детдома. Теперь их ветки были голыми, чёрными, в снегу. Небо низкое, серое.

— Ты новенькая? — раздался голос.

Я повернула голову. Ко мне подошла девочка. Короткая стрижка — волосы торчали в разные стороны, как у мальчишки. Веснушки на носу — россыпью, как брызги грязи. Нахальные глаза — прищуренные, оценивающие. Руки в боки, поза уверенная.

— А ты не видишь? — ответила я.

Она ухмыльнулась.

— Дерзкая, — сказала она. — Я Оксана. А тебя как?

— Александра.

— Ну, Александра, — она обвела рукой спальню. — Здесь мои правила. Поняла?

Я посмотрела на неё. Спокойно. Без вызова, без страха. Прямо в глаза.

— Поняла. У тебя свои правила. У меня — свои.

Она хотела что-то ответить, но не нашлась. Поджала губы, отвернулась и пошла к своей кровати — у самой дальней стены. Кровать с вышитой подушкой — сердце, крестик, чьё-то имя.

Я отвернулась к окну. Снег пошёл сильнее — крупные хлопья падали на стекло, таяли, оставляли мокрые дорожки.

Я думала о том, что скоро наступит ночь. Что я лягу на эту кровать, накроюсь этим одеялом, закрою глаза — и уйду. Туда, где нет ни Оксаны, ни её правил, ни запаха хлорки. Туда, где я лечу.