Читать книгу: «Симулякр»

Глава

СИМУЛЯКР.

Роман.

Макаровой Юлии Васильевне, бесконечно любимой и умершей на моих руках посвящается.

Эпизод Первый.

Калька.

Хорошо летом в деревне! Предрассветный туман облизывает крыши лачужек, росинки изящно скатываются с осоки и других сорняков. Соня только что закончила работу на земле и очень устала. Она стягивает перчатки и целует мозоли на онемевших пальцах. Радует одно - всё было не зря, и работа выполнена.

Копать было тяжело. Земля - рыхлая и податливая, но копать надо было долго - а это слишком утомительно для такой хрупкой девушки. Соня стирает пот-жемчужинки со лба и прикладывается к горлышку бутылки - теперь можно и отдохнуть. Кагор стекает по подбородку кровяной струйкой и падает на землю. Затем она передаёт бутылку бабушке - та тоже устала и очень давно ничего не ела и не пила.

В полной тишине они добираются до своей хибарки. Некошеная трава мягко щекочет ноги и так и манит заснуть в себе. Но Соня знает: нельзя. Сотни паразитов только и ждут твоей беззаботности, чтобы укусить или просто поползать по твоему беззащитному тельцу. Подумать только, как терпела это бабушка почти два месяца?!

Дом пахнет таблетками и стариной. Ветхая мебель дышит старческой теплотой, и каким-то своим, деревенским, по-особенному приятным, но слегка затхлым запахом. Едва восстав, бабушка тут же принялась за работу: подмела пол своими сгнившими, ещё не до конца восстановившимися после долгого лежания руками; принесла воды для рукомойника и готовки, застелила кровати чистым бельём для особого случая. Соня зевала, чесала левой ногой правую и кашеварила на кухне. Сельская идиллия!

Сквозь пелену давно не мытого окна открывался поистине умиротворяющий вид. Старые шторки, ставшие из белых жёлтыми, тускло сверкали в бледных лучах солнца. За окном прошла дородная баба с двумя вёдрами воды: она нелепо переваливалась с ноги на ногу, и при каждом вилянии бёдер часть воды выливалась на землю. Баба этого не замечала и зачарованно шла к своей цели.

Соня с удовольствием вдохнула аромат детства – деревня! После долгих лет, проведённых в большом городе, вернуться сюда - было настоящей русской сказкой. Печка, на которой ездил Иванушка-дурачок, громко щёлкала угольками из топки. Огромный лес, окружающий плотным кольцом деревню, наверняка был полон нежити и мрачных пейзажей. Именно с этим местом связаны лучшие дни жизни Сони. И добраться сюда, восстановить это состояние души для девушки было целью, на пути к которой не были страшны никакие преграды. Соня была готова на всё. Даже выкопать всю деревню из могил, если потребуется.

У бабушки был громкий, яркий голос. Большие синие глаза и ещё более большой нос, про который она часто шутила: мол, я как баба Яга. Ну и пусть. Быть внучкой бабы Яги лучше, чем быть незнакомым ребёнком, не так ли?

Но сейчас бабушка молчала. Видимо, отвыкла, бедная. Соня ласково погладила её по щеке и поцеловала в лоб. "Всё будет хорошо. Ты отвыкла. Попробуй дышать. Набираешь воздух в нос, и выдыхаешь ртом. Попробуй. Вот так". Бабушка сделала пару неуверенных вдохов и выдохов. "Умница. А теперь смени свою одежду, людей напугаешь", - проворковала девушка и протянула старушке её любимый синий халат в розовых цветках и ярко-красный платок. Вот так. Всё хорошо. Теперь всё будет, как раньше.

***

Село называлось Александровское и находилось глубоко в недрах леса. Рядом проходила дорога, которую с очень большим трудом можно было бы назвать шоссе: но всё-таки оно соединяло огромное количество населённых пунктов и даже вело в Казань, что при первом взгляде казалось выдумкой. Из крупных поселений вблизи находился разве что Мари - Турек, но даже его существование было словно иллюзией в этом месте.

Улиц всего три, и те не блещут фантазией названий: Новая, Центральная и Заречная. Объяснять вряд ли что-то нужно. Но в этой простоте для Сони и скрывался смысл. Всё гениальное - просто. Верно?

С самого раннего детства и лет до семнадцати каждое её лето проходило здесь. Никто не называл село «селом» - ни городские, ни местные, только деревней…

Две качели на всю округу, огород, археологические раскопки в сарайке в кипе старой одежды и журналов, поход в лес за ягодами и купание в болоте… Сюда можно было сбежать от абсурда города, забыть, кто ты есть на самом деле, потеряться в лесу, стать деревом и пустить корни в мягкой почве…

***

Дверь в сени звучно хлопнула. Металлический звук пружины надолго завис в воздухе. Кто-то пришёл.

- Юлькаа, Юль, ты дома? - послышался тонкий старческий голос.

Вошедшей оказалась Лида - местная сумасшедшая бабулька. От неё всегда веяло терпким запахом мочи и давно не мытого тела. Тем не менее, "Юлька" питала нежную ненависть к подобным персонажам, и по-своему, но заботилась о них.

- Чиво приперлась опять шальная? Димка твой где? Где Димка? Черт проклятый бросить вот так мать тьфу ты бляха муха. Иди суда. Ну чиво стоишь старая? Иди суда говорю. Жри давай суп. На.

Заговорила. Ну наконец-то. Соня с умилением слушала любимые интонации в голосе, что с каждой фразой секвенцией повышались на один тон.

- Сбили же тебя дуру старую лет пять назад на дороге этой ëбаной. А нечево было шататься до Турека и обратно туда - суда. Похеру Димке твоему на тебя так сидела бы на жопе ровно чевой неймется то блять. Сбили да и похоронить то некому было. Всем селом ходили побирались с каждого двора. Да неубиваемая ты баба Лидка. Умерла так и ничево живая. Жри быстрее суп остынет. Ну и воняет же от тебя бляха муха.

Лида блаженно улыбалась своим беззубым ртом. Суп вытекал из огромной дыры в её желудке, и вместе с червями и остатками крови падал на дощатый пол. Дыра появилась, вероятно, после той самой аварии, и из-за неё внутренности Лиды очень несимпатично тащились по полу. Бабушка заметила это только сейчас, и начала крыть юродивую самым первосортным русским матом. Всё-таки, пол был помыт буквально только что, - жалко.

В приподнятом настроении Соня вышла на крыльцо. Аккуратно перешагнула одну сгнившую доску. Если бабушка начала ругаться, то это надолго - пусть развлекается. Всё равно она это любя.

Неожиданно Соня почувствовала мягкий толчок в колено. Это оказалась бабушкина первая кошка - Васька. Её привезли сюда около пятнадцати лет назад, но Васька долго не прожила, как и большинство её детей - у всех были какие-то серьезные наследственные заболевания. Хотя сейчас это было не важно. Васька забралась на колени, замурлыкала и уткнулась мордочкой в человеческое тепло. Соне стало спокойно.

Сами собой на ум приходили воспоминания. Вот девять часов утра, а мать уже пришла из леса с трехлитровым ведром земляники. Просит проверить себя на клещей. Скинула старую одежду на пол, и стоит голая в сенях, пока ее осматриваешь.

Пару часов назад добрый Петька – пастух, которого никто и никогда не видел трезвым, угнал пастись стадо из семи коров – жалкие остатки былого величия. Коровы шли медленно и величественно, а мать, только собиравшаяся в лес, зачарованным ребенком с раскрытым ртом смотрела на их грациозную поступь. Она всегда мечтала о собственной корове, но их семья была слишком бедной, чтобы это себе позволить. Ее детство прошло в совхозе на ферме, где работала бабушка, в деревне под названием Красная Поляна. Детей в деревне не было, но были коровы – единственные друзья – товарищи.

Проснулась Соня, конечно же, от криков подруг, которые звали ее гулять. Бабушка мило ворчала на этих «чертят», но все-таки отпустила внучку. Сегодня друзья пойдут достраивать чтабик на большом дереве – работы много! Нужно тайком сбегать на заброшенный колхозный склад на конце села и притащить те крутые доски и кухонный сервиз в виде старого чайника и металлических кружек. Они будут играть в школу – Соня будет преподавать литературу и японский в виде опенингов из аниме и пары простейших иероглифов. В «сервиз» будут наливать лимонад – двадцать рублей за двухлитровую бутылку и закусывать мороженым в стаканчиках. А когда проголодаются не на шутку – сварят суп из песка и травы в игрушечной посуде, доставшейся Соне еще из детства ее мамы.

Потом из колхоза пойдут советские работники и работницы. Закроется контора, рабочие мастерские, столовая и детсад. И в уставшей тишине будет приглушенно доноситься лишь музыка из клуба, который находится ни где иначе, как в здании старой церкви. Дети будут делать свистульки из караганы и увязываться за старшими потанцевать. Приедут и друзья из близлежащих деревень – Возармаша, Красной Поляны, Шоганура, Водонера… Так, стоп… что? Чьи это воспоминания? Не Сони точно. Всего этого уже не было даже в раннем детстве Сони – это события, давно ставшие историей. Когда Соня родилась, Александровское уже было затухающим поселением с мертвой пустотой и забытой жизнью. Так почему же…

Впрочем, не важно. На землю тихо спускался пьянящий вечер. В траве истерично стрекотали сверчки, где-то вдалеке захлебывалась в лае собака, комары атаковали с остервенением Катона, призывающего разрушить Карфаген.

***

Соня спала в комнате рядом с печкой. Дверь в комнату было закрывать нельзя – «иначе угореешь». Ей снился далекий момент из детства, о котором она совсем забыла: Соне было года четыре, и она играла с расческами у старого трельяжа. У расчесок были похороны. Девочка доставала волосы из тонких зубьев, отрывала куски ваты из аптечки и аккуратно подкидывала эту смесь вверх над одной из расчесок. «Пусть земля тебе будет пухом. Пусть земля тебе будет пухом. Пусть земля…»

Мать, сидевшая рядом, почему-то очень удивленно посмотрела на ребенка и попросила так больше не говорить.

- Почему?

- Потому что так говорят о мертвых.

- А быть мертвым – плохо?

- Н-нет.. То есть, да. По крайней мере – это навсегда…

Соня ничего не поняла, но все-таки прекратила игру. Больше они к этому разговору не возвращались.

***

В Александровском практически никогда не бывало дождей. А если и бывали, то такие, словно грядет второй Великий Потоп. Мать называла деревню проклятой, но Соня не понимала, говорит она это в шутку, или абсолютно серьезно. Поэтому предпочитала не думать об этом.

Солнце пекло нещадно. Девушка сидела на полуразвалившемся деревянном мосте, свесив ноги в речную тину. Рядом лежал Рыжич – самая добродушная собака из всех на свете. Даже при своем паническом страхе собак, девушка всем сердцем любила это существо за его незлобивость и дружелюбность ко всякому, кто его кормил. Хозяева Рыжича – бабушка – колясочница и дедушка с вечно хмурым лицом умерли несколько лет назад, и собака оказалась на улице. Благо, местные жители подкармливали его даже после смерти, и он преданно сопровождал своих спасителей, куда бы те ни пошли.

Рыжич нежно вылизывал шершавым языком колено Сони, поминутно теряя свои слабые зубы, которые тут же падали в реку. Зубы подбирала Натка – местная девочка – утопленница. Доставала их со дна, складывала в кучку рядом с Соней и задорно смеялась, требуя похвалы. Соня ласково называла ее Ундиночкой, и, отрезая по маленькому кусочку плоти от своего тела, кидала прямо в рот Натке за каждый выловленный со дна зуб.

После бабушки работать на земле больше было не надо – Соня оставила самое приятное напоследок. Она до конца так и не поверила в свой успех, и поэтому со сдавливающим сердце сомнением осматривала очертания развалившихся домов вдалеке. Там по привычке существовали люди – все те, кого девушка смогла запомнить и найти. И вернуть сюда – домой.

Соня осознала, что больше не сможет уехать отсюда. Отныне ее душа, плоть и кровь принадлежат этому месту. Отныне и вовеки веков. Она сделала для этого места все, что могла, и будет не в состоянии бросить Александровское ни за что и никогда. Но все же, в этой идиллии чего-то не хватает. Какой-то важной, самой главной детали…

Точно. Ну как об этом можно было забыть?

Пора бы уже выкопать свой труп с сельского кладбища.

И пусть земля нам всем будет пухом и пусть земля нам всем будет пухом и пусть земля

Эпизод второй.

Триггер.

«... Им всем будет пухом: Рабе Божией Иулии, Софии, Виктору, Виринее и всем остальным. Аминь», - скрипнув коленями и аккуратно поддерживая одной рукой согнутую спину, женщина встала с колен и перекрестилась. Со старческой величественностью проковыляла к лампадке, и лишь после минутного колебания потушила её. В комнате стало темно.

- Не спится? – дверь нехотя скрипнула, и чья-то рука громко прошарила по стене в поисках выключателя.

- Серёженька, а давай съездим…

- Не надо, - ответил «Серёженька», даже не дослушав предложение, - чего там делать, без того рыдаешь каждый день.

- Дорогой, ну пожалуйста..! Не буду рыдать, ну честное слово. Мне Сонечка снилась сегодня, к себе в гости приглашала. Скучает по мне, а я задержалась тут. Давно уже пора бы мне туда, дуре старой. Где это видано – старики детей хоронят… Ну съездим, давно не ездили! Оградку бы поправить, цветочков купить хотя бы, что ли…

- Завтра решим, давай спать. Ты Ваську кормила?

- Какого Ваську?

- Не какого, а какую… Тьфу ты. Спать пора, говорю.

***

Соня сидела на полуразвалившейся скамейке и с блаженным выражением лица щелкала семечки. Скорлупки можно было, ничего не боясь, оставлять лежать на земле - никто и слова не скажет, что, мол, мусоришь - в деревне свои порядки - считай, натуральное удобрение. На небе палитрой размазались вечерние краски. Петька уже развёл несчастные семь коров по своим дворам; те, грузно пошатываясь из стороны в сторону, недовольно отмахивали летающую нечисть своими облезшими хвостами.

В деревне воздух всегда особенный. Иногда кажется, что в городе ты и не дышишь вовсе – забываешь об естественных потребностях за всей суетой. А здесь! Пахнет свежескошенной травой, цветами, навозом и потерянным счастьем. Хорошо!

Полная этим самым потерянным счастьем, Соня решила совершить предсонный моцион. Вечерняя прохлада забивалась под кожу и доводила до приятных мурашек. Ночные птицы пели о чистой любви пастухов и пастушек из античных буколик.

Соня дошла до конца улицы и уже собиралась поворачивать обратно, но тут что-то странное привлекло ее внимание. Из-за сосновых лапок промелькнуло синее платьице.

- Ксеня? Ты? – девушка пристально всмотрелась в лесную армию. В висках запульсировало, голова начала резко кружиться. Соня ухватилась за край забора, чтобы не упасть; и то ли в бреду, то ли во сне ей послышался детский смех – задорный, беззаботный, но почему-то такой жуткий. Слегка пошатываясь, она пошла к дереву, за которым ей показался ребенок, но ноги словно проваливались в ошметки ваты и волос с тонких зубьев расчески.

Соню всегда раздражало, когда в фильмах ужасов главный герой, зная об угрозе, намеренно разделялся с группой или шел в потенциально опасное место. Но между девушкой и персонажем из ужастиков было существенное различие: Соня была уже мертва.

Казалось, что она идёт дольше, чем нужно. Наконец, она дотянулась до хвои, раздвинула ветки, и… ничего не увидела. Но странное чувство не покидало ее. Оглянувшись, ей показалось, что платьице мелькнуло уже за деревом подальше, потом за деревом еще подальше, потом за деревом… Потом оно было уже за каждым деревом. И за каждым деревом кто-то смеялся – над Соней ли? Может быть. Соня побежала.

Ветки ветки муравейник паутина опять ветки ветки там были синие ленточки в косичках в двух косичках и платье – в горошек, точно в горошек! Ветки кора черт больно ветки ветки ветки ве ВЕРОНИКА?

Круговорот в ее голове исчез так же неожиданно, как и начался. Соня удивленно застыла: на старой березе ритмично покачивалась веревка. Веревка, на которой висело чье-то тело. Тело медленно развернулось лицом к Соне. Ветра, кстати, не было.

- А я уж думала, что и не навестишь (тишь тишь тишь ти..шшшшь…)

- Вероника? А как же ты… Я же тебя… - от странного клубка эмоций внутри Соня не могла подобрать нужных слов и просто открывала-закрывала свой такой бесполезный в этой ситуации рот.

- Ты же меня не раскапывала? Ха-ха-ха! Какая же ты смешная, Софочка! Лапушка, а с чего ты взяла, что всё здесь зависит от тебя? – на этих словах Вероника совершила движение, будто пытается вылезти из петли, но у нее это не получилось, поэтому она сделала вид, что просто поудобнее устраивалась, - не будь столь самоуверенна, мы все здесь живём своей жизнью.

Вероника рассмеялась. Ее шея была переломлена в нескольких местах: вероятно, падение было резким и с большой высоты. На фоне самоубийцы Соне стало немного неловко за свою не-уродливость.

Не зная, что сказать, Соня присела на старый пень. По ее коленям моментально стали ползать разгневанные муравьи, но девушка была настолько удивлена, что не замечала этого кошмарного неудобства от их укусов.

- Мне скучно. Висю тут одна, висю, комаров кормлю. Рассказала бы что, коль пришла. Аль не ко мне шла? – Вероника притворилась обиженной и отвернулась. Соня моментально спохватилась, что действительно – неловко получается.

- Прости, я ведь не знала, что ты тут. Но теперь знаю, буду часто приходить, если хочешь. А вообще, мне тут странное привиделось. Девочка в синем платье – малышка совсем. Дурачит меня, смеётся и убегает. А не раскапывала я её, точно помню, что не раскапывала, вот и испугалась! Но теперь вижу тебя и понимаю, что не от меня всё зависит. Так пусть бегает, получается, да? – в ее вопросе звучала надежда на что-то и испуг, исток которого Соня до конца не понимала сама, и потому с такой надеждой ждала от Вероники ответов.

- Тут еще и не такие бегают, лапушка. Ты бы не выходила за пределы деревни. Места тебе мало, что ли? – Соне показалось, что в голосе беззаботной Вероники послышалась нотка беспокойства и заботы, - эх, кабы из петельки-то мне выбраться, размяться, и я бы побегала…

Соня поняла намек и уже встала, чтобы помочь бедной, как вдруг явственно, не во сне или бреду, увидела ту самую девочку в синем платьице – и прямо за спиной у Вероники! Но закричать от удивления не успела – ребенок поднес указательный палец к губам и испуганно стал махать руками. Соня поняла: девочка не хочет, чтобы самоубийцу выпускали из петли. Но почему?

Вероника заподозрила неладное и развернулась, но ребенка уже как не бывало.

- Видела ее, видела? Козявка малолетняя. РАЗВЯЖИ МЕНЯ, СЕЙЧАС ЖЕ!!

- Вероника стала истерично дергаться в петле и орать.

РАЗВЯЖИ РАЗВЯЖИ РАЗВЯЖИ МЕНЯ ПОЖАЛУЙСТААААААА

Соня шарахнулась в сторону. Она не понимала, что происходит, но происходящее ей явно не нравилось.

- Если я тебя выпущу, ты... Куда ты пойдешь?

- Не твоего ума дело! Никуда мы уже не можем пойти, мы МЕРТВЫЕ! А всё так же копошимся, пытаемся делать свои мелочные делишки. Что мертво – должно оставаться мертвым, как вы не понимаете? Сожгла бы деревню эту к чертовой матери - и дело с концом! Нет, стой, не сожгла бы, это метафора. Стой, не уходи, Софочка, лапушка, ну пожалуйста! Куда?! Нет, Соняяя!

Но Соня уже не слышала. Она бежала изо всех сил от этого чертова места. Лишь бы подальше. Домой, в деревню, к бабушке!

***

Парное молоко в тарелке с раскрошенным свежим батоном – что может быть вкуснее? Может, и не очень сытно, но как же безумно вкусно! Бабушка не очень умела и любила готовить (у Сони была ну очень нестереотипная бабушка, и этим она ей нравилась только больше), поэтому часто кормила внучку такими странными блюдами. Это был вкус детства.

Соню еще трясло от пережитого, но она пыталась сдерживаться от истерики, чтобы не напугать бабулю. Девушка не знала, чего боится больше: волнения любимого человека или чересчур бурной реакции на рассказанное. Бабушка имела привычку защищать семью всеми правыми и неправыми способами. В основном, конечно, больше вторым вариантом, который включал в себя конфликт мирового масштаба с использованием неудержимого количества обсценной лексики, оскорблений, неожиданных действий, а иногда и рукоприкладства. А все знают – лучше не будить лихо, пока тихо. Поэтому приходилось глотать и еду, и эмоции, и подступавшее к горлу ожидание чего-то страшного.

***

Несмотря на все потуги, Соне никак не удавалось заснуть. Обычно в деревне всегда засыпалось быстро и спалось крепко, но сегодня был не тот случай. Девушка встала с кровати, на цыпочках прошла в зал, где спала бабушка, и аккуратно присела на край ее кровати. Первой от неожиданного движения проснулась Васька – она любила спать на животе бабушки, убаюкивая её своим мурчанием. Васька лениво приоткрыла один глаз, грациозно перевернулась на спину и заставила чесать свой живот.

- Куда пошла Васька? Лежи спи, - в полудреме пробормотала бабушка; она всегда спала очень чутко и мало, - Софа? Чур меня!

- Я это, я. Прости… Не спится, - Соня сказала это дрожащим голосом, чувствуя подходящий к горлу комок. Все эмоции, прожитые за день, грозили выйти наружу. Ей хотелось уткнуться, как в детстве, в бабушкино плечо, пожаловаться и поплакать. Она вдруг почувствовала себя маленькой-маленькой, и такой беззащитной перед этим страшным миром.

Бабушка потрясла головой, скидывая дремоту, и привстала с кровати.

- Ну чиво рёва-корёва иди суда… Ложись со мной на диван места много. Вон Васька хочешь Ваську? Держи. Куда пошла? Лежи с Софой! Уу чертовка! Лежи вот так. Вот.

Соня засмеялась от умиления. То, как бабушка заставляла кошку делать то, что бабушке хочется – это всегда было так забавно! Но еще смешнее было то, что под давлением авторитета старушки кошка всегда смирялась и действительно делала всё, что прикажут. И это кошка-то – гордое животное!

- Ба, а давай сказку поиграем… - с надеждой пролепетала Соня. Под «поиграть сказку» имелся ввиду определенный род действа: бабушка будет что-то рассказывать, а Соня – отыгрывать реплики одного из героев и поворачивать сюжет, как хочется – такое вот совместное творчество получается.

- А не взрослая ты уже для такого? – хитро улыбнулась бабушка.

- Ну пожааалуйста, - проклянчила Соня и тут же содрогнулась от своей реплики, вспоминая крики Вероники. Вероника… Как она там? И не освободил ли ее кто из деревни..?

- Ну хорошо-хорошо. Укройся одьялом. Васька спать! Так… Жыли-были дед со старухой а старуха была ворчлииивая! Говорит она деду гороху хачу!... И посадил дед гороху в подполье…. Заставила его старуха пол рубить… до самого неба…сварили кашу…да добра наживать… спишь? А играть-то не будишь што ли…Ну спи. И ты Васька спи. Спать надо. Всем надо спать. Долго спать. Спать хорошо…

***

День выдался на удивление дождливый. Все в деревне, словно впервые увидев дождь, ошарашенно выходили каждый на свое крыльцо, мялись с ноги на ногу, подставляя свои мрачные лица под тяжелые капли влаги, и раздраженно заходили обратно в тепло и сухость. «Огород не надо поливать, пусть погода плачется», - слышалось в каждом доме словно разочарованно, что сама природа сократила им объём так желанной работы в огороде.

Всё в округе точно вымерло. Чумазые дети не били палками крапиву и не катались на трехколёсных велосипедах, не было видно старушек-сплетниц, сидящих на лавочках и следящих за порядком на улицах. Даже заядлые алкоголики – и те не бегали до магазина, слёзно умоляя Алию Руслановну выдать им чекушечку за запись в тетрадочке – «как зарплата придёт – тут же отдадим!» Лишь Рыжич надрывно выл под чьим-то забором.

Соня провела очередные археологические раскопки в чулане и откопала поистине легендарный артефакт – кипу раскрасок прямиком из нулевых. Половина из них была по-детски – нелепо расчёркана, но были и не тронутые картинки! Предвкушая расслабленный день, она налила себе чаю, захватила пакет тульских пряников, и под успокаивающее жужжание старого телевизора принялась за медитацию. Бабушка периодически комментировала заявления Малышевой, а потом постоянно охала над образами из модного приговора – но это только добавляло атмосферы в творческий процесс. Соня раскрашивала волосы барби в яркие цвета, дорисовывала им пирсинг и татушки, и довольно мурлыкала что-то под нос. Ничего не предвещало беды.

Но погода в этот день не зря выдалась аномальной. Она несла с собой и аномальные события. Дверь, которую днем обычно никогда не запирали (как и все в деревне) неожиданно и тяжело хлопнула, оставив в воздухе привычный металлический вкус пружины. В комнату с крайне озабоченным видом забежала соседка-татарочка, та самая Алия Руслановна, и пронзительно закричала:

- Жывые!!

Эпизод третий.

Негатив.

- Забжала Данка и орот мол прыехал мужик какойта из не нашинских! Ну то бишь ита… жывой! А я чо чайку ей с молоком успокайваю мол щас дощь пройдет совет собером чо делать… А чо я пришла… Молока-то одолжи у мня коншилось…

Алия Руслановна по-хозяйски села на диван в ожидании молока - а она была абсолютно уверена, что отказа в молоке не последует; и, собственно, оказалась права. В деревне, по сути, всё было общим, и капиталистические отношения здесь имели, казалось, чисто формальный характер, словно нехотя подбиравшаяся городская чума.

Бабушка щедро отлила молока так, что оно едва-едва не выплеснулось через край, а затем завалила соседку расспросами по «итово жывово». Алия Руслановна уворачивалась от вопросов под видом чрезвычайной спешки, но было видно, что она сама еще толком не знает подробностей. Поэтому, едва банка наполнилась молоком, соседка запрыгнула в калоши и умчалась домой. Бабушка озабоченно села на стул и подперла голову рукой.

- А откуда он пришел? И кто такая Данка? – робко начала Соня.

- Дана сестра еёйная на Красной Поляне живёт. Туда и пришел гляди. А откуда это уже черт разберёт, - тускло ответила бабушка и усердно стала искать себе занятия. Видимо, чтобы не думать о грозящем неприятном соседстве. Соня молчала и думала, что в целом, никакой беды здесь, собственно, и нет. Но как минимум два человека уже не разделяли ее взгляда. Что же из этого выйдет..?

***

К вечеру, когда Великий Потоп был близок к завершению, на площади у магазина собралась толпа тревожных лиц. Лица излучали тупой страх перед неизвестностью и тихо переговаривались. Дождь ещё весело накрапывал в серых лучах заходящего солнца, совсем не в такт всеобщему настроению.

Наконец, на крыльцо магазина поднялась Валюша – совсем ещё не старая женщина - библиотекарша, а по совместительству – ответственная за культурно-массовые мероприятия в сельском клубе. Валюша вначале робко, а потом чуть громче прокашлялась, привлекая всеобщее внимание.

- Просьба чуточку внимания, пожалуйста. До нас всех уже дошли неприятные события. В дом Даны Руслановны въехал, как бы сказать… Другой человек.

Толпа начала гудеть. Не нашинский. Гнать его в шею! Вот так вот теперь называется, когда человека из его же дома выгоняют?

- Не я же выгнала, а ну тихо! – неожиданно резко крикнула Валюша, а потом, словно спохватившись, продолжила тем же елейным голоском, - Дайте мне дорассказать, пожалуйста. Спасибо. Так вот. Ввиду того, что дом стоял в запустении уже порядка двадцати? Поправьте, если ошибаюсь – двадцати лет, а наследников, претендующих на жильё, не оказалось – то земля вместе с домом автоматически перешла в собственность государства. Землю выкупили, а перед лицом закона мы слабы. В нашем селе есть пара пустых, но еще очень добротных домов. Я предлагаю, дабы избежать конфликта…

Договорить Валюше не дали, и уже никакие крики не могли утихомирить разбушевавшуюся толпу.

Выгнать нехристя из деревни! Да как же так, человек живёт-живёт, а его потом – на улицу? Не по-христиански это как-то. Надо стоять за свои естественные права! Долой узурпатора! Ну итд итп.

Дана стояла в стороне и тихонько плакала, укрывшись красным платком. До этих самых пор на нее никто не обращал внимания, словно речь шла о ком-то другом, здесь не присутствующем. Валюша разглядела ее в толпе и моментально поняла, как утихомирить людей.

- А что мы, товарищи, за человека-то решаем? Вот, среди нас, стоит та самая потерпевшая. Её и спросим. Чего вы хотите сама, Дана Руслановна?

Дана опешила от резкого поворота внимания в её сторону. Десятки глаз с надеждой впились в её хрупкое тело. Она теребила сырой от дождя и слёз красный платок, не решаясь что-то сказать.

- Довели человека своей руганью! Даночка, милая! – Валюша подбежала к женщине и крепко её обняла, словно родного ребёнка, - ты не бойся ничего. Если захочешь выгнать, то мы попробуем. Но не спеши рубить с плеча. Хорошенько подумай. А мы тебе все поможем в любом случае. Поможем ведь?

Толпа одобрительно загудела. Дана подняла свои черные, полные слёз, глаза к толпе и твердо сказала:

- Вышло наше время, товарищи, вышло. Дорогу молодым, сильным…живым… Пускай живёт, в самом деле. А я покудаво у сестры поживу. Спасибо вам за поддержку, спасибо, люди добрые, - и поклонилась до земли, - а дом мне пустой найдете – вовек благодарной буду.

У толпы было лицо. И лицо это сейчас выражало разочарование. Кажется, все были уже готовы идти прямо сейчас жечь соседнюю деревню вместе с заселившимся самозванцем – и никакой дождь и любая другая стихия их бы не остановила. Единственный, кто был рад этому решению – Валюша. Её лицо просияло от восторга своей победы.

- Здравое решение, я вас поддерживаю! Да не расстраивайтесь так, в нашем селе вам тоже будет очень хорошо! Люди у нас добрые, вы быстро привыкните.

- Сначала они пришли за социалистами, и я молчал — потому что я не был социалистом. Затем они пришли за членами профсоюза, и я молчал — потому что я не был членом профсоюза. Затем они пришли за евреями, и я молчал — потому что я не был евреем. Затем они пришли за мной — и не осталось никого, чтобы говорить за меня, - процитировал кто-то остроумный из толпы не очень громко. Но достаточно громко, чтобы это было слышно окружающим. Валюша сделала вид, что подобного высказывания не было.

- А теперь все по домам, без того промокли. А на Красную Поляну не шастать, человека напугаете. Дело решено, прислушаемся к словам потерпевшей. И давайте без произвола, - заключила Валюша, подхватила под руки Дану и повела её в дом к Алие.

Но люди не спешили расходиться. Группируясь маленькими кучками, они о чем-то мрачно шептались и смотрели вослед уходящим женщинам. Темнело.

Соня, с тяжёлым послевкусием от собрания, пошла куда глаза глядят. Ей хотелось побыть одной. Было сложно описать, что она чувствует: смесь непередаваемой тоски и личной ответственности за произошедшее, желание помочь и апатию беспомощности.

Петрикор забивался в ноздри, кожа покрылась тонким слоем мурашек. Дождь закончился, но жители деревни запомнят его надолго – как стихию, принесшую с собой плохие вести и осознание беспомощности мертвых перед лицом живых.

***

Соня обнаружила себя идущей по огромному полю, на котором Петька обычно пас коров. Ее ноги до колена промокли насквозь, а тело неприятно сдавливал холод. Она смотрела на очертания домов и гадала, в какой же из них поселят Дану? Может быть в тот, что на той стороне реки, на Заречной? Неплохой и довольно большой домик, заброшенный совсем недавно – пяти лет не прошло – его обитатели переехали в Мари-Турек, а дом бросили, так как его всё равно никто не покупал. Или в тот, рядом с почтой? По документам там кто-то был до сих пор прописан, но не появлялся в своих владениях уже несколько лет… Считая ворон (а точнее, дома) Соня споткнулась обо что-то и шмякнулась оземь. Вставать не хотелось. Сырая трава мягко щекотала лицо. Чувствуя себя беспомощной и ни на что не годной, Соня заплакала.

- Не хнычь, без тебя тошно, - пробасил кто-то совсем рядом.

Девушка резко вскочила. Оказывается, споткнулась она вовсе не о корягу или случайный камень, а о ногу лежащего прямо на траве парня. Парень жевал соломинку и безучастно смотрел на небо.

- А ты чего… Чего разлёгся тут? Простудишься нахрен, - раздосадовано сказала Соня, злясь на то, что её состоянию кто-то был свидетелем.

- Ну простужусь, допустим. И что с того? Заболею и умру? – иронично добавил парень, неприятно усмехнувшись. Его одежда промокла до нитки – кажется, он лежал тут если не весь дождливый день, то как минимум большую его часть. Его джинсы были ободраны, а часть длинных волос, неаккуратно вылезших из-под красной шапки - в грязи и траве. Несмотря на все это, несмотря даже на туман в глазах и рано пролёгшую морщинку на лбу – выглядел он очень даже миловидно. Соня засмущалась.

- Не ёрничай, я просто испугалась, - промямлила девушка и зачем-то легла рядом, - а если серьёзно – зачем лежишь? Поздно уже. Да и холодно - жесть!

- Может, я хочу простыть, - после долгой паузы медленно, жуя и соломинку, и слова, ответил парень.

Соня приподнялась и с недоумением заглянула ему в глаза. Но ответного взгляда и реакции не последовало.

На небе появились первые звёзды. Соня вся дрожала, но почему-то не вставала. Они молча лежали несколько минут. Потом парень полез к себе в рюкзак, лежащий рядом, и вытащил толстовку.

- Не полностью сухая, конечно, но все равно лучше будет, - отрезал он и кинул толстовкой в Соню, попав ей со всего маху прямо в лицо. Девушка взбесилась.

- Нужны мне твои подачки. Пошёл ты! Лежи себе и простужайся на здоровье. Я от чистого сердца поговорить хотела, - и собиралась уйти, но парень схватил её за запястье. Было в его взгляде в этот момент что-то, что удержало её – а может быть, Соня просто не устояла перед таинственно новым чувством, пульсирующим где-то в области живота. Как бы то ни было, девушка надела кофту и злобно легла обратно.

- Я на небо смотрю. Думаю: вот оно – настоящее. А я? Настоящий ли я? – снова, после долгой паузы, начал парень, - и что это вообще такое – быть настоящим? Не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя. Вот прям себя, понимаешь? Не хочу никого видеть. Но вот сейчас лежу и понимаю, что вот так, в тишине, одному – как-то не то. А вот другой лежит рядом… Может, думает о том же, о чем и я. А может, и о глупостях каких-то. Но ощущение, что рядом – тоже одинокий человек, который одинок так же, как и я, а может и ещё больше… Я тут каждый день лежу. Ладно, каждый вечер, днём тут мерзкие рогатые… Приходи помолчать рядом как-нибудь, если захочется.

- А если мне поговорить захочется? Не приходить? – улыбнулась Соня. Харизма безучастности, сидевшая в парне, задела её за живое.

- Приходи, - после очередной паузы ответил парень, - но лучше не говори. Ну или совсем чуть-чуть.

- Чёрт с тобой, декадент. Пойду я, - ответила Соня и начала стягивать толстовку.

- Оставь себе. Принесёшь, когда придёшь в следующий раз, - сказал парень, словно был на сто процентов уверен, что это обязательно произойдёт. «А вот не приду, и будешь знать», - с лукавой злобой подумала Соня.

- А не придёшь, так оставишь на память, - словно прочитав её мысли, пробормотал он.

Соня покачала головой и пошла. Но через пару шагов, словно о чём-то вспомнив, обернулась.

- А звать-то тебя как, красная шапочка?

- Витей.

- Очень приятно. Наверное. А я Соня.

- Я в курсе. Пока, Соня.

***

Сплетни – важная часть жизни в деревне. Здесь общими являются не только предметы и пространство, но и личная жизнь каждого. Деревня – это ярчайшее воплощение мысли: «Личное – это публичное». Никто и ничто не скроется от зоркого глаза соседа. Забеременела девчонка после дискотеки? Сосед подворовывает малину с чужого участка? Миловидная женщина с края деревни пошла топить котят? Всё все уже знают – не пройдёт и часа. В этом и заключается свой, пусть и необычный для современного человека, шарм.

Сегодня за прилавком была Люда. Алия Руслановна взяла небольшой отпуск, чтобы уделить время сестре, попавшей в трудную ситуацию. Местные любители выпить были не в восторге от такой замены – когда работала Люда, волшебное свойство «записи в тетрадочку» сводилось практически в ноль. Это была практичная и строгая женщина, в отличие от простоватой и доброй ко всем «Алиюшечки». Люда официально работала в магазине, но появлялась на сменах редко и почти всегда неожиданно – всю работу тащила на себе её коллега. Жители деревни воспринимали это как само собой разумеющееся, и это было единственной, пожалуй, тайной, раскрыть которую никому не было интересно.

Но так же, как и Алия Руслановна (да и что греха таить) – так же, как и все в деревне, Люда любила сплетни, и принимала в них самое живое участие. Поэтому Соня не удивилась, когда, едва зайдя в магазин, обнаружила там небольшую группу местных жителей, обступивших прилавок. Стоило девушке войти, как все напряглись и посмотрели на неё, но, быстро поняв, что это не предмет, ими обсуждаемый и вреда никакого не представляет, тут же продолжили перемывать кому-то кости.

- Да не жил там никто, кроме Даны, в этом и проблема! Всех еще в семидесятые председатель совхоза в Александровское переселил, да и что сказать, Красная Поляна вымирала, делать там стало нечего. А Дана осталась. Там еёйный дом, там её корни, - горячо жестикулируя, тараторила пышная женщина с мочалкой вместо волос.

- И такую-то робкую, правильную женщину выгнала эта Валька, ни стыда ни совести! Да-да, именно Валька и выгнала, точно вам говорю! Напирала как, видели вчера, видели? Подумай хорошенько, да подумай! Данка и растерялась, согласилась, тютёха! – поддакивала ей средних лет женщина в пёстром платье.

- А сейчас сидит и сестру свою объедает. Святая у нас Алиюшка, молодчинка! А Вальку исключить надо из компартии, и дело с концом! – твердым голосом заявила третья собеседница – тощая старушка с внушительного размера клюшкой.

- Из какой компартии, ты с луны свалилась, мать? – засмеялась уже сама Люда, - год-то какой на дворе сейчас?

- Не важно, какой! Ты мне лапшу-то на уши не вешай! – рассвирепела старушка, - исключить и выставить на общественный позор и суд! Интервентка! Троцкистка! Зла не хватает!

Кажется, эти четверо только сейчас вспомнили, что в помещении есть кто-то еще.

- Чего тебе, Сонь? – недовольно спросила Люда, словно Соня не в магазин пришла, а Люда не на работе, и девушка отвлекает их от чего-то насущно – важного.

- Мне молока, хлеба, гречки и печенья, - промямлила Соня смущенно, а потом, уже совсем тихо, добавила, - вкусного только какого-нибудь. Свежего.

Люда достала из-за прилавка всё необходимое. Едва Соня успела расплатиться, как разговор снова продолжился с ещё большим жаром. Девушка прошептала что-то вроде прощания, которое никто не услышал, и поспешила уйти.

Эпизод четвёртый.

Самость.

Прошло несколько дней с момента трагедии в Красной Поляне. Дане определили новый дом – тот самый, на Заречной, о котором думала Соня. Несколько активистов из местных помогали женщине обустроиться, перетаскивали её скудные пожитки, ремонтировали крыльцо и ограду. Дана ходила бесшумно, точно призрак, с тихой скорбью и принятием на лице, и неизменно, при любой погоде, куталась в свой цветастый татарский платок.

Повсюду в деревне слышались странные разговоры:

- Он не просто там живёт, он кощунствует! Медвежонка в клетке на заднем дворе держит.

- На кой ляд ему там медведь нужон?

- А поди разбери этих городских. Говорят, из Йошкар-Олы приехал.

- Так с семьёй, али бобылем – отшельником?

- Женские и детские вещи есть, а самих их – не видно покудова. Только он расхаживает такой важнецкой походочкой. Мол, посмотрите, кто тут господин!

- Свинья, натурально свинья.

- И воняет от их дома на всю округу. А чем – чёрт знает, запах такой непривычный и мерзкий.

- Это еще что! С десяток псов держит, и оружия всякого разного. Ой, не нравится мне всё это, мужики, ой как не нравится.

- А кому понравится! А пока вещи Данкины из дома таскали, неужто вас не приметил?

- А это – натуральная чертовщина, мужики. Поначалу мы тихонечко старались, незаметно. И боимся: вдруг собаки почуют, и ну вой поднимут на всю округу? Так мы лесочком, потом задворками крались, как тати. Собрали первую часть вещей, собрались уходить, Прохорыч дверь открывает, а там – он! Из нас дух – вон, прямо на месте. Так что вы думаете? С глазу на глаз, в двух шагах от себя – и не заметил! Да это что – и вещей Данкиных не выбросил, хотя казалось – барахло барахлом! Не в обиду ей сказано, но вот честно. Вот и думаем – али слепой, али тут что-то хуже.

- Бороду твою страшную растрёпанную увидел, так дар речи от страха потерял.

- Иди ты, Семёныч!

***

Соню душила тоска. Тоска беспричинная, и оттого тягуче-тяжёлая. Она изнуряла себя физическим трудом, помогая бабушке на огороде, убиралась в доме, но это не помогало. Пыталась читать – чтение не шло. Слоняться по деревне в поисках занятия надоело. Игра с малышнёй забавляла, но тоже не приносила удовлетворения, хотя почти каждый день группа местных ребятишек, особенно привязавшаяся к Соне, кричала её под окном. Жить стало грустно, жить стало противно.

Как-то, в один из особо неприятных для её душевного состояния вечеров, девушка вспомнила о Вите. В попытках борьбы с унынием и размышлений о судьбе Даны и всей деревни в принципе, Соня успела забыть о необычном знакомом, который, тем не менее, успел запасть ей в душу. Кажется, настал момент, когда следует вернуть ему толстовку.

Он действительно лежал там же, где и в прошлый раз. Но сегодня казался более опрятным: одежда была сухой, а тело – чистым, что уже делало его как минимум во сто раз привлекательнее, хотя и менее трагичным. Но неизменная соломинка во рту и красная вязаная шапочка всё же присутствовали.

- Я думал, ты придёшь сильно раньше. Выдержала, похвально, - ухмыльнулся Витя, и подобное заявление Соню очень злобно раззадорило.

- Мир не вертится вокруг тебя. Я пришла толстовку вернуть, - ответила Соня и кинула кофту в парня, как тот кинул её в прошлый раз в Соню. Витя столкнул толстовку с лица и рассмеялся.

- Не злись, что я такой злой. Может, меня недолюбили в детстве?

- И больше не полюбят, если будешь продолжать себя так вести, - заявила девушка, но всё же легла рядом на траву.

- И это очень грустно, - неожиданно тоскливо сказал Витя.

Они лежали так некоторое время молча и смотрели на умирающее солнце. Только теперь Соня поняла, почему он приходит сюда каждый день. Аромат трав пьянил своим разнообразием и свежестью, из леса доносилось пение птиц, а небо… Господи, каким же огромным казалось вот так, лёжа – небо!

- А как ты умер? – неожиданно для самой себя спросила Соня.

- Разбился на мотоцикле в две тысячи четвёртом, - нисколько не смутившись, ответил Витя.

- Я родилась в этот год…

- Я знаю.

Соня содрогнулась. Ей вдруг вспомнилась одна деталь, на которую она не обратила внимания раньше – тогда, в их прошлую встречу, когда она назвала своё имя, он тоже сказал, что знает его. Совпадение? Или попытка поиграть во всезнайку? Ведь они не могли быть знакомы при жизни ну никак… Соня испытующе посмотрела на парня.

- Завтра расскажу, сегодня не в настроении, - заметив её пристальный взгляд, ответил Витя.

«Он реально мысли читает, что ли?», - подумала девушка, а потом заметила очередную странную ухмылку, подтверждающую её догадку, - «Фу, бред какой, не буду об этом думать».

- Поэтому у тебя шапка? Там рана? – мысли девушки мгновенно переключились на другой вопрос, который неожиданно пришёл ей в голову.

- Слишком бестактно, не находишь? – безэмоционально ответил парень, - Показать?

- Прости. Нет, думаю, не стоит.

Они пролежали в тишине около часа. Соня полностью прочувствовала то, о чем говорил Витя: одиночество в компании действительно ощущается легче. Даже с таким странным человеком-загадкой, как этот пацан. Но было в нём что-то безудержно философское, что направляло мысли в нужное русло – и такого эффекта не помогла бы достичь никакая медитация или йога.

- Слушай, а ты знаешь что-нибудь о Веронике? – спросила Соня. Её мысли сами собой ушли к той девушке и потревожили столь хрупкое, едва достигнутое душевное равновесие.

- Об этой… хикке? Так вы сейчас затворников называете? – Витя от души рассмеялся, - знаю, как не знать. Местная легенда, считай. Ею пугали матери своих чересчур скромных и нелюдимых деточек.

Соня обратилась вся во внимание. Начало истории её уже заинтриговало. Но Витя, казалось, тянет производимое историей впечатление, и нарочно медлит с продолжением.