Читать книгу: «Часть вторая.»

Курбаши Рамазан

«Кто будущее знает?

В Книге судеб

Кому понятна хоть одна строка?»

(Хафиз)

– 1 –

Более, чем за тысячу лет до описываемых событий, Хорасаном правил эмир Наср Ахмед Саманид¹. Как-то после очередного военного похода он со своим войском ненадолго задержался в Герате. Это был чудесный город, который располагался в долине реки Герируд и был окружен зеленым кольцом садов, виноградников, полей. Климат здесь был мягким, солнце – ласковым. Трудолюбивые жители близлежащих селений постоянно доставляли туда свежие молочные продукты, мед, спелые фрукты. Особенно вкусными были виноград и дыни. Наср Ахмед так влюбился в эти края, что пришла ему в голову мысль перенести столицу своего государства из Бухары в это благословенное место.

Но никому из приближенных идея эмира не понравилась. И тогда стосковавшиеся по родине в долгом военном походе придворные и везири² призвали к себе служившего в те времена при дворе великого поэта Рудаки и попросили его каким-нибудь образом повлиять и убедить повелителя оставить столицей государства город Бухару.

И вот одним прекрасным утром Рудаки предстал перед сиятельными очами светлейшего эмира Насра Ахмеда, который сидел за пиршественным столом. Аккомпанируя сам себе на чанге³, Рудаки нараспев прочитал:

Ветерок c ручья Мульян ⁴, веет пусть всегда,

Образ любимой джан пусть греет нас всегда.

Пусть бархатом дорога через пески Аму ⁵,

Под ногами нашими стелется всегда.

И вода Джейхуна ⁶, перед встречей с друзьями,

Коням нашим под стремя будет пусть всегда!

Будь, Бухара, счастливой и живи ты долго,

Пусть твой эмир к тебе идёт с радостью всегда!

Если эмир луна – Бухара его небо,

И луна над Бухарой восходит пусть всегда!

Если эмир кипарис – Бухара его сад,

Пусть неразлучен с садом будет он всегда!

Даже если на сокровище появится чуть изъян,

Пусть восторги и восхищения слышатся всегда ⁷!»

При первых же звуках волшебного чанга захмелевший от обильного кушанья эмир все же обратил внимание на стоящего перед ним поэта. В голосе Рудаки звучала такая неподдельная грусть, такое чувство печали, словно бы он передавал великому повелителю всю ту скорбь, которую предстоит испытать жителям Благородной Бухары, если вдруг эмир решит покинуть город и переехать в Герат. Эмир отодвинул от себя кушанья и задумался.

А Рудаки все пел и пел, повторяя:

Будь, Бухара, счастливой и живи ты долго,

Пусть твой эмир к тебе идёт с радостью всегда!

Голос поэта словно по волшебству открывал картины его бухарской жизни: перед глазами возник дворец, мечети, величавые минареты, которые вздымались к ярко-синему, горячему небу. Вдруг Наср Ахмед почувствовал сильную тоску по дому, так горько и пусто стало на его душе, что он, бросив утреннюю трапезу, как был, неодетый и неприбранный, вскочил на своего коня и помчался к переправе через Аму-Дарью.

«Только через два перегона эмир обул привезенные ему сапоги», – писал тогдашний летописец. Так было тысячу лет назад…

Дворец Калаи-Фату, который гостеприимно предоставил эмир Афганистана Аманулла-хан повелителю Бухары, находился в нескольких верстах от Кабула. Из окон главных покоев Алимхана виднелся небольшой афганский кишлак, где глинобитные домики были построены так плотно, что, казалось, наезжали друг на друга. За селением далеко, насколько хватало взора, простирались узкие полоски пустых полей, с которых урожай был давно уже собран.

А на самом горизонте, на севере, призрачные, подернутые белесой молочной дымкой, застыли горы. Алимхан часто смотрел в ту сторону, словно бы пытался увидеть сквозь горную гряду, как катит свои воды могучий Пяндж, то усиливаясь, яростно и бурно, среди узких скал, то, успокаиваясь, плавно и степенно в долине.

Ведь на другом берегу реки начинались его владения – Бухара, страна, которую он потерял.

Родина, земля его предков, где на престоле в свое время восседали его благословенный отец, великий эмир Абдулахад и героические деды и прадеды – эмиры Музаффар, Насрулла, Хайдар, Шахмурад…

Все свои богатства он был готов отдать только за то, чтобы припасть к родной земле, поцеловать ее пыльную, покрытую песчаным налетом почву, вдохнуть горячий, пахнувший жаркой пустыней и раскаленным ветром воздух.

«Лучше быть нищим в своей стране, чем эмиром на чужбине» – часто повторял он. Да, бедняк, но со своей родиной и правом жить там, где он захочет, богаче любого шаха, любого султана.

Будь, Бухара, счастливой и живи ты долго,

Пусть твой эмир к тебе идёт с радостью всегда!

О, без всяких просьб и уговоров, вот так же, как Наср Ахмед, прыгнул бы сейчас Алимхан на коня и, в чем есть, поскакал в Бухару. Но не может он вернуться на родину. Не может обрадовать жителей Бухары своим возвращением. Священная Бухара – в руках врагов и предателей.

В который раз мысленно возвращался Алимхан к тем страшным дням, когда к стенам его столицы подошли захватчики. Верные сарбазы и жители города героически встали на защиту Священной Бухары и в первые дни осады города враги не смогли прорваться ни через одни из двенадцати ворот. Тогда они пошли на подлую хитрость. В воздух поднялись одиннадцать аэропланов. Эти страшные железные птицы бросали на город живой огонь. Начались пожары, люди погибали под развалинами своих домов, взорванных упавшими на них бомбами. Древняя крепость Арк была полностью разрушена – от взрывов там начался пожар, большинство дворцов и строений, находившихся внутри крепости, выгорело дотла. Древний минарет Калон – символ Бухары, простоявший без малого тысячу лет, и прилегающая к нему большая мечеть сильно пострадали от снарядов.

Для сопротивления сил уже не хватало и эмир, выслушав доклад о сдаче города, глубоко вздохнул и сказал: «Такова судьба. Делать нечего, надо уходить».

Большевики захватили родной город.

Вступившие в столицу чужеземцы и предатели-джадиды отрезали пути отхода всем, кто находился в Арке. Алимхан в те дни пребывал в загородном дворце – Ситора-и-Мохи Хосе. Поняв, что сопротивление его армии сломлено и справиться с нападавшими пока нет никакой возможности, он благоразумно решил на время покинуть Бухару, надеясь, что с его уходом красные прекратят бомбить и терзать город. Он отправил в столицу несколько доверенных людей, с приказом всем своим родным и приближенным, кто остался в Арке, вернее, в подвалах разрушенной цитадели, срочно уходить из крепости.

Но его гонцы до Бухары не доскакали и были схвачены красными. В горящем и почти разрушенном городе творились такие ужасы и беспредел, что покинуть его никому из находящихся в Арке, не представлялось возможным. Красные наступали и, когда они ворвались в подвалы Арка, то обнаружили там семью эмира.

Трое любимых сыновей оказались в руках врагов. Где они теперь? Что с ними сделают большевики? Алимхан слышал ужасное известие о расстреле царя Николая и всей его семьи, и о том, что большевики не пощадили ни царских дочерей, ни маленького наследника.

Когда Алимхан вспоминал это ни с чем несравнимое злодеяние красных, его бросало в дрожь. Неужели и его детей ждет та же участь?

Старший, Султанмурат, которому уже исполнилось двенадцать лет, был очень любознательным, учился с удовольствием, наставники его хвалили. Но наследником престола, к сожалению, он стать бы не смог – в детстве мальчик упал с лошади и сильно повредил ногу, оставшись на всю жизнь хромым, а это могло стать препятствием к его престолонаследию. Но, возможно, он мог бы стать ученым, писателем или поэтом.

Средний Шахмурад, который был двумя годами моложе, тоже любил книги, но читал он больше предания о битвах, в которых участвовали его героические предки-мангыты. Он с удовольствием наблюдал учения солдат, часто проводившиеся в Арке, интересовался военными играми, рос очень подвижным и активным.

А младшенький, Рахимхон, которому не было еще и четырех лет, нежно любил своего отца, обожал мать, был спокойным, ласковым, послушным. О способностях его еще ничего нельзя было сказать, потому что он был еще очень маленьким.

Бедные, бедные дети! Где они? Живы ли? В каких городах, в каких землях?

Конечно, Алимхан был еще не стар и у него есть другие сыновья и могут родиться еще. Но ведь на руке пять пальцев, и каждый пальчик дорог. Что теперь им может предложить их отец и что он передаст детям после своей смерти?

Алимхан не раз обращался к правительству большевиков с просьбой вернуть ему сыновей и родственников, попавших в плен к красным. Однако те отвечали отказом. Они не убивали мальчиков, но держали их в качестве заложников для своих грязных политических игр. Главы иностранных государств, которым Алимхан писал многочисленные обращения с просьбой поддержать и повлиять на большевистских узурпаторов, холодно отнеслись к его просьбе.

Никому не хотелось с ними связываться – мало ли что придет в голову дикарям, вдруг они возжелают двинуть свои полчища на соседние страны. Ведь в планах большевиков присутствовала бредовая идея – учинить рабоче- крестьянскую революцию во всем мире.

Эмиру оставалось уповать только на те повстанческие отряды, которые стихийно образовались в различных районах Бухарского эмирата сразу после захвата этой земли красными. В начале освободительной войны молодой лакайский джигит, а потом уже полноправный главнокомандующий исламской армии Ибрагимбек успешно начал освободительное движение и день за днем выбивал врагов из бухарских земель. Алимхан возлагал огромные надежды на смелого лакайского героя. Он осыпал Ибрагимбека всяческими милостями, обещал по окончании войны сделать его Гиссарским беком, постоянно поддерживал его в своих посланиях.

А потом появился Анвар паша, блестящий турецкий офицер, бывший военный министр Османской империи, зять султана. Алимхан почему-то был уверен, что у него получится воевать лучше, чем у Ибрагимбека и он дал все полномочия Анвару паше. Но в этом он просчитался. Народ не принял чужеземца. В исламской армии начался разлад и освободительное движение потерпело крах…

Дни и ночи проводил Алимхан в раздумьях, то советуясь с министрами и придворными о дальнейших действиях, то принимая у себя иностранных посланников, то находясь в тиши глубокого одиночества.

Напрасно ждала своего повелителя красавица-таджичка, самая юная жена, с которой эмир проводил в эти месяцы свободное время, – так живо она напоминала ему родину и последнюю ночь, проведенную на своей земле в таджикском кишлаке что находился недалеко от афганской границы. Ночь, наполненную звуками свадебных карнаев⁸ и бубнов. Ночь, едва не обернувшуюся трагедией, когда части вражеской армии под покровом тьмы незаметно подошли к кишлаку настолько близко, что верные сарбазы и телохранители едва успели спасти повелителя Бухары и его невесту. Женитьба на таджичке, дочери мельника, была вынужденным шагом, который бы помог заручиться поддержкой его власти таджиками в Восточной Бухаре. Породнившись с ними, эмир мог бы рассчитывать на их военную помощь. Молодая жена совершенно неожиданно покорила его своей изысканностью, красотой и удивительно острым умом, и было очень странно, что необразованная дочь простого дехканина может так необыкновенно общаться с самим эмиром.

И еще более странно, что юная красавица очень быстро привязалась к эмиру и влюбилась в него пылко и страстно.

Теперь напрасно прислушивалась молодая госпожа к шагам за дверями своей роскошной комнаты. Часами простаивала она у изящной панджары⁹ у окна с китайскими цветными витражами и, прикрыв свое ангельское личико золотой бенересской шалью, осторожно выглядывала в сад, в аллею, ведущую к ее покоям. События последних недель заставили эмира забыть о мирских забавах…

Крах движения моджахедов против Советов, гибель Анвара паши, разгром исламской армии, – все эти трагические события последних месяцев вынуждали эмира искать новые возможности для выхода из этого невыносимого тупика.

Он обращался и к европейским странам, к восточным правителям, но никто не принимал всерьез его просьбы. Многие боялись большевистского движения и неохотно общались с ним на эту тему.

Афганский эмир Аманулла-хан дал понять, что опасается их вторжения в свою страну и поэтому ссориться с ними не намерен. Англичане не отказывали, но тоже не спешили выделять военную помощь. На то у них были свои интересы и свои планы. Алимхан остался один на один с красной угрозой и мог рассчитывать только на возрождение освободительного движения внутри Бухарского эмирата.

Он был готов принять любую помощь, поэтому, когда на бухарской земле снова появился новый турецкий офицер – Селим паша¹⁰, готовый, по его словам, «свернуть голову Советам», взоры эмира с новой надеждой обратились к нему.

– 2 –

В начале осени Ибрагимбек получил послание от турецкого офицера Селима паши. В письме говорилось, что он прибыл на восточно-бухарскую землю, чтобы отомстить большевикам за убийство Анвара паши, а также продолжить его дело по освобождению Туркестана от большевиков.

– Мало нам Анвара, еще один «освободитель» нашелся, – прочитав письмо, недовольно проговорил Ибрагимбек своим ближайшим помощникам. – Ну что ж, посмотрим, на что он способен. Салим просит помочь объединить отряды моджахедов. Хорошо что просит, а не приказывает, как Анвар! Разумеется, никакой помощи от меня не добьется, пока я самолично не удостоверюсь в его намерениях! – Лицо Ибрагимбека стало холодным, словно каменным, проницательные глаза вспыхнули темным, недобрым огнем. На лбу залегли глубокие морщины, красноречиво говорящие о тревожных мыслях, о беспокойстве судьбой исламской армии в связи с появлением очередного очередного турка на земле Восточной Бухары.

Ибрагимбек обратился к сидящему рядом верному помощнику Домулле Зие:

– Селим сейчас в Муминабаде! Бери десяток людей, скачи туда и посмотри, что он там затеял. Не мне тебя учить! Ты прекрасно умеешь вести переговоры и сможешь выведать все его тайные намерения. Отправляйся завтра на рассвете, не будем терять время.

Наступило время хуфтана¹¹. Заканчивал Ибрагимбек намаз всегда одной и той же молитвой: «Да снизойдет милость Аллаха на его высочество эмира нашего Алимхана, да будет он победоносен, меч его остер, путешествия благополучны. Да сгинут враги его, да падет всякий, посягающий на племя его».

«Амин!» «Амин!» – хором повторили за ним его приближенные. – «Амин, я Аллах!».

После молитвы, Ибрагимбек отправил своих бойцов отдыхать, ему хотелось остаться одному и спокойно обдумать новую, пока непонятную для него сложившуюся ситуацию.

Когда за дверью исчез последний джигит, он вздохнул, налил остывшего чаю, поставил перед собой пиалу и задумался. Почему эмир все время ведется на каких-то пришельцев из-за границы, людей, которые понятия не имеют о здешних обычаях, о порядках, установленных на этой земле веками. Да, и Анвар и Селим – профессиональные военные, и эмиру кажется, что они смогут победить красных, обладая знаниями точных военных наук. Но он не учитывает одно обстоятельство – местные не понимают чужеземцев и поэтому не принимают. Здесь почитают его, Ибрагима, люди готовы пасть за него жертвой. А почему? Потому что сам Ибрагим готов защищать свою родину до последнего дыхания. И не важно, что он не получал специального образования. Он знает боевое искусство с детства. Все лакайцы с рождения, не учась, умеют воевать и он уже это доказал не один раз. Потом пришел Анвар и эмир отдал предпочтение его военной славе. Горько и пусто становилось на сердце Ибрагимбека. За внимание эмира он был готов пойти на любые жертвы, но повелитель просто отодвинул его с дороги… и получил поражение.

Теперь еще один «ученый» сюда явился… Да, Ибрагим не учился в институтах, но школой и офицерской академией для него была вся его жизнь…

Пламя масляного фитиля отбрасывало на противоположную стену огромную тень. Почему-то вспомнилось далекое детство, родной дом, когда холодными зимними вечерами на улице делать было нечего и он, будучи совсем маленьким мальчиком, вместе со своими братьями и сестренками, озоровали, греясь у теплого сандала.

Глядя вот на такие тени на стенах, чтобы заставить их двигаться, дети начинали прыгать, бегать, даже стоять на голове, а огромные серые призраки повторяли их движения. Ребятишки громко смеялись от радости, стараясь изобразить какую-нибудь немыслимую фигуру, начинали залезать друг другу на спину, кувыркаться, представлять домашних животных – быка, коня, козу…

Шум поднимался невообразимый. Дети веселились и хохотали от души, а потом вдруг появлялся отец и строго разгонял их расшалившуюся компанию.

Бедные его братишки и сестренки! В разные годы Ибрагим потерял их всех. Опустел их такой шумный и многолюдный дом. Какие-то неведомые болезни забрали у Чакабая всех его детей, а ведь их было двенадцать! Остался один Ибрагим – надежда и опора стареющего отца. Пока Чакабай был жив, Ибрагим ходил в начальную школу, но он мало интересовался уроками и с трудом мог дождаться конца учебного дня. Позже отец отправил сына в медресе, где изучались уже более серьезные науки. Ибрагим какое-то время посещал уроки, но в один прекрасный день заявил, что с него хватит и больше он туда не пойдет. Отец не настаивал.

Хозяйство у Чакабая было большое – множество танапов¹² орошаемых земель, несколько сотен лошадей, овец, пара десятков верблюдов, мельница, крупорушка, различные подсобные постройки.

Чакабай редко нанимал работников и батраков, он предпочитал справляться с обширным хозяйством силами своего многочисленного семейства. Поэтому Ибрагиму тоже находилось много дел и он с удовольствием помогал отцу, это было интереснее, чем ходить в школу.

Особенно с детства он любил лошадей. Ездить верхом он научился еще в том нежном возрасте, когда ровесники только учились держаться в седле. Отец подарил ему коня – вороного, с белыми пятнами, черными гривой и хвостом, с которым мальчик не расставался, выгуливал, кормил, водил на водопой.

Чуть повзрослев, Ибрагим со всем жаром своей души окунулся в знаменитую в здешних краях серьезную игру, в которой проверялась сила и мужество джигитов. То было козлодрание, то есть улак.

Ибрагим настолько увлекся, что даже во сне ему мерещились крики разгоряченных азартом джигитов, скачущие и ржущие кони, рев толпы и летящая с помоста в руки игроков тушка козла. Вскоре, несмотря на свой юный возраст, Ибра- гим стал известным в окрестностях чавандозом.

Гордо возвращался он с козлодранья со своей законной добычей, весь в синяках и ссадинах, нередко получив довольно серьезные увечья, но презрительно не обращая на подобную мелочь внимания. Вся семья ужинала мясом добытого на улаке козла.

Отец не любил при всех хвалить сына, – таков был метод воспитания Чакабая, но в душе он им гордился – сын растет не по годам ловким, смелым, не боится никаких трудностей и, как надеялся Чакабай, сможет стать его достойным продолжением.

Вторым увлечением Ибрагима была охота. Часто с ватагой своих сверстников уходили они в горы и являлись с богатой добычей – горные козлы, туры, бараны, серны… Охотником он стал виртуозным, изучив тайные тропы и повадки различных животных. Стрелял метко, с первого раза укладывая свою жертву. Чакабай, желая скорее увидеть внуков, сосватал Ибрагиму дочь своего близкого друга, красавицу Туймахолу, но жена оказалась бесплодна и Ибрагиму пришлось взять еще одну жену – Бибихатиджу, дочь Абдулкаюма парванчи.

А потом умер отец и для Ибрагима началась взрослая жизнь. Было уже не до игр и охоты. Огромное хозяйство, дела отца, да и собственная служба – Ибрагим получил звание караулбеги¹³ и был назначен ответственным за сбор закята¹⁴ у населения Кокташа.

Ну а дальше, как гроза среди ясного неба, внезапно наступили трагические события: падение Бухарского эмирата, уход Сейида Алимхана в Афганистан, нашествие неверных, война… и все смешалось в его жизни…

Абдулкаюм парванчи, тесть Ибрагима, возглавил добровольческий повстанческий отряд, Ибрагим тоже пошел воевать. Натренированному и обладающему необыкновенной физической выносливостью и быстротой реакции на улаках, охоте, а иногда и в некоторых боевых конфликтах, которые время от времени случались между различными родами лакайцев, Ибрагиму было легко ориентироваться в боях, а умение метко стрелять сделало из него лучшего джигита отряда …

Вскоре Абдулкаюм был тяжело ранен и передал свои командирские полномочия Ибрагиму. Огромная ответственность непосильной ношей легла на плечи молодого курбаши. Но Ибрагим быстро вошел в свою непростую роль, кроме того врожденный талант воина помог ему одержать множество побед и заслужить всеобщее признание народа. Его военные успехи дошли до эмира и Алимхан прислал поздравительное письмо, в котором писал, что грядущую победу над врагами он связывает с Ибрагим Беком и обещал ему всяческие милости. Ибрагимбек не очень интересовался наградами Алимхана, но он всегда боготворил эмира и ради него был готов на все. Никакие почести и звания не двигали его стремлением к победе так сильно, как мечта о встрече с великим повелителем, где он сможет поцеловать его благословенную руку. Все письма эмира Ибрагим возил с собой вместе со своими походными вещами в особой шкатулке. Это было его оберегом, его талисманом.

Совершенно неожиданным стало известие о том, что эмир вдруг объявил главнокомандующим войск ислама Анвара пашу. Ибрагиму было так больно, словно бы из груди вырвали сердце… Ведь он собирался умереть за эмира…

Зачем явился этот чужеземец на их землю? Что ему здесь нужно? Он обещал помочь вернуть эмира и потом покинуть Бухару. Не верил ему Ибрагим. Очень хотел бы поверить, но не мог.

И о каком единении тюрок говорил этот пришелец? Что хотел он от бухарского народа? Много веков жили здесь люди по своим устоявшимся обычаям, по обычаям шариата и ислама. Не Анвару было решать судьбу его земляков.

Ибрагимбек подчинился приказу Его Высочества, его военный пыл не угас, он сражался с врагами также самоотверженно, но душа его болела. Время от времени он действовал самостоятельно, – ведь его джигиты, являясь опытными охотниками и наездниками, были прекрасными воинами, и поэтому армия Ибрагимбека была сильной. Однако Анвар паша стал наводить свои порядки. Ибрагимбек стерпел и это. Но как-то его бдительные разведчики задержали подозрительного всадника, который при виде людей Ибрагимбека постарался скрыться, но не смог увернуться от их пуль. При нем нашли письмо, написанное эмиру Алимхану и содержащие в себе многочисленные обвинения Ибрагимбека в несуществующих преступлениях. В конце послания стояла личная печать Анвара паши. Последняя капля переполнила чашу терпения. Душа Ибрагимбека не выдержала. Он был вне себя и увел свою армию из Кафруна. Анвар не смог двигаться дальше, так как для победы у него оставалось мало людей. А потом он погиб под Бальджуаном, как шахид.

Только после этих печальных событий Ибрагимбек узнал – письмо с жалобой эмиру оказалось поддельным. В ряды воинов ислама был заслан красный предатель. Он-то и организовал все так, что именно джигитам Ибрагим-бека попался гонец, посланный якобы от Анвара паши к эмиру. План большевиков был прост – полностью рассорить, разъединить двух лидеров. Они прекрасно понимали, что перед смелыми джигитами Ибрагимбека и военным опытом Анвара паши, объединенными в одну силу, красные не устоят.

Ибрагимбек не был рад его смерти, но он чувствовал, что Провидение восстановило справедливость. Это земля его, Ибрагима, а Анвар здесь лишь гость, который начал распоряжаться ею, как хозяин. И вот теперь явился Селим паша и снова эмир надеется, что турецкие пришельцы помогут ему вернуться в Бухару, а преданный всей душой и сердцем верный раб эмира Ибрагим опять остается в стороне.

Ибрагимбек медленно допил холодный чай и мысли его потекли уже в другую сторону. Завтра Домулла Зия отправится к Селиму. Он доверяет Зие, как самому себе, но, все-таки, Ибрагимбек чувствовал, что он сам должен поехать в Муминабад и лично убедиться, что и как.

«Необходимо поставить Селиму условие – не нарушать моих приказов. Чтобы не было также, как с Анваром», – прикидывал в уме Ибрагимбек.

Он решил, что, как только закончит здешние неотложные дела, срочно последует за Домуллой Зией и самолично поприсутствует на переговорах с Селимом.

– 3 –

Спустя некоторое время Ибрагимбек прибыл в Муминабад, где находился Селим паша. Здесь на маджлис собрались известные командиры, среди которых был Усмонкулбек, сын погибшего Давлатмандбека и еще несколько авторитетных крупных курбаши. Следуя приказу Сейида Алимхана, они объявили военачальником исламской армии Селима-пашу. Лакайцы, воины Ибрагимбека, не желая подчиниться приказу и признать Селима пашу главным, покинули собрание. Чтобы не вносить раскол в исламскую армию и не идти против желания великого эмира, Ибрагимбек пошел на компромисс: на словах он признал главенство Селима паши, формально ему подчинился, но на деле сразу после маджлиса ушел со своими отрядами в сторону Сарсарека. Там он начал вести активную борьбу с большевиками, почти не координируя свои планы с основными силами и фактически действуя самостоятельно.

События развивались быстро и стремительно. Авторитет Салима паши возрастал, и через некоторое время новый военачальник отправился из Муминабада в Каратегин, чтобы встретиться с Фузайлом Махсумом, сильным, отважным, жестоким по отношению к врагам курбаши. Селим паша, вспоминая близость Фузайла к Анвару и их дружеские отношения очень надеялся на его признание, как главнокомандующего, на поддержку и помощь, возлагая на него огромные надежды.

Так кто же был этот легендарный Фузайл Махсум, одно только имя которого внушало дикий ужас пришедшим врагам? Да, большевикам было, чего бояться. Потому что, если они попадали к нему в руки, он не просто их казнил, – перед смертью безжалостно пытал, стараясь выжать из жертвы все сведения, какие только мог знать враг. Фузайла никогда не трогали мольбы о прощении большевистских вояк, не выдерживающих его пыток, и их обещания навсегда покинуть Восточную Бухару. Слезы и истерики попавших к нему в плен женщин-большевичек также не вызывали у него ничего, кроме злобы, и после допросов он равнодушно отдавал их для жестоких утех своим бойцам.

Но не только для красных он был грозным курбаши. Не меньше врагов его боялись и свои, моджахеды. Потому что, если он замечал какой-либо проступок, даже самый малый, то он мог без особых разбирательств сурово наказать подозреваемого, вплоть до расстрела.

Казалось, это был бездушный человек, с железным сердцем, которой словно пришел на этот свет с миссией возмездия тяжко согрешившим людям.

А между тем всего пару лет назад все было по- другому. Была у Фузайла Максума семья, дети, в которых он души не чаял. В молодости он получил неплохое образование, закончив одно и известных столичных медресе, и несколько лет прослужил правителем Каратегина, откуда и был родом. Он прекрасно справлялся со своими обязанностями, был всегда честным, непримиримым, требовательным начальником, глубоко уважая и до мелочей соблюдая все законы Бухарского эмирата. Но никогда никаких жестокостей и несправедливости за ним никто не замечал. Когда началась война, он отправил свою семью с эмирским караваном в Афганистан, двое же старших сыновей остались с отцом и стали помогать ему в руководстве большим трехтысячном отрядом бойцов ислама, который Фузайл собрал в самое короткое время.

Но вскоре случилось непоправимое – в одном из боев его любимые мальчики, самоотверженно идя в атаку, попались в лапы захватчиков, откуда Фузайл Махсум спасти их никак не мог.

Позже он узнал горькую правду, что еще раньше один джигит его отряда, испугавшись тяжелого боя, добровольно сдался красным и в обмен на сохранение своей жизни обещал врагам указать красным на сыновей Фузайла Махсума. Предложение предателя показалось красным захватчикам лакомым кусочком. Они очень надеялись потребовать выкуп с Фузайла Махсума за детей и, получив деньги, естественно, никого бы не выпустили, а продолжили выпытывать у юношей все то, что те могли бы знать. А знать они могли многое. Большевики мечтали выведать у сыновей Фузайла Махсума, где спрятаны деньги эмира – вдруг эти юнцы что-то слышали, что-то видели и могут дать правильную наводку для поисков клада. В те дни среди красноармейцев ходило множество слухов о том, что, эмир, не сумевший вывезти за границу все свои золотые запасы, которые были во дворце, спрятал часть сокровищ где-то здесь, в горах Восточной Бухары. Многие надеялись найти богатства, у некоторых бравых вояк на этой почве даже начинался болезненный бред. А еще можно было попробовать выяснить, где прячет деньги сам Фузайл Махсум, а заодно и заставить рассказать молодых людей о численности действующих отрядов, выпытать, откуда поступает моджахедам оружие. Да мало ли чего еще могли знать эти джигиты, будучи сыновьями и ближайшими помощниками такого человека, как Фузайл Махсум…

В итоге перебежчику поверили, его переодели в красноармейскую одежду и он, во время очередного столкновения с «басмачами», предусмотрительно прячась за спинами красноармейцев, указал им на отважных братьев, которые бесстрашно мчались впереди отряда, смело разя вокруг себя врагов.

Красные, естественно, своего обещания не исполнили и сразу же, как только поймали молодых людей, тут же предателя расстреляли за ненадобностью.

Младшему сыну Фузайла Махсума удалось передать из чекистской тюрьмы на волю короткую записку, написанную скорым, неверным почерком на пожелтевшем обрывке какой-то джадидской газеты, которая чудом дошла до курбаши.

«Дорогой отец! Молитесь за нас! Мы в страшной тюрьме красных захватчиков. Они хотят попросить у вас выкуп за нас с братом. Отец, не верьте им! Не отправляйте им денег. Не унижайтесь. Они все равно не выполнят своего обещания. Мы примем все испытания великого Аллаха. Пытки здесь ужасны. Брат уже не может говорить и вставать. Я еще как-то держусь. На Аллаха вся надежда! Они хотят узнать секреты наших моджахедов, но ни я, ни брат никогда ничего им не скажем, как бы они нас не мучили! Скоро мы предстанем перед Всевышнем! Прощай, любимый отец! Прощай, моя Бухара!» Эта трагедия навсегда перевернула жизнь Фузайла Махсума.

После такой страшной гибели детей, сердце его нестерпимо горело от желания лютой мести врагам так сильно, что он не мог спать по ночам и разучился спокойно общаться даже со своим ближайшим окружением.

В самом начале войны Фузайл Махсум присоединился к войску Ибрагимбека, но в их отношениях что-то пошло не так. И поэтому, когда в Восточную Бухару прибыл Анвар паша, Фузайл Махсум влился в его войско и, пока турецкий главнокомандующий победоносно двигался в сторону столицы Бухары, он верой и правдой служил Анвару паше, самоотверженно сражался с красными в Душанбе и Гиссаре. С приходом Селима паши, в его планах разгрома большевиков он видел продолжение дела Анвара и поэтому сразу откликнулся на приглашение пришедшего турка принять участие в великом наступлении. Между ними очень быстро установилось полное взаимопонимание и почти доверительные отношения.

Предательство бойца, выдавшего любимых сыновей, которому Фузайл Махсум доверял и считал его верным делу джихада, сделало его подозрительным человеком даже к своим.

И теперь стоило ему заподозрить в ком-нибудь какую-либо нечестность, неискренность, нежелание выполнять приказы, он мог не только жестоко наказать, но и просто казнить.

В какой-то момент у Фузайла Максума возникли подозрения по поводу находящихся в его подчинении братьев Ишана Султана и Ишана Сулеймана в незаконном присвоении денег, собранных Анваром пашой для целей священной войны. Такую мысль подкинул Фузайлу подчиненный Ишану Сулейману боец, обидевшийся на ишана только за то, что в свое время Сулейман примерно наказал его за нечестный сбор налогов с населения. На самом деле братья слыли в народе уважаемыми людьми, у них было множество мюридов-учеников по всей Восточной Бухаре.

Чтобы не получилось так, что народ встанет на защиту братьев ишанов, Фузайл Максум обратился к Селиму паше помочь ему казнить «дерзких расхитителей» и усмирить народ, если вдруг возникнет бунт. Селим паша не стал вникать в подробности этого спора, и принял сторону Фузайла Максума. После нескольких дней довольно унизительных разбирательств Ишан Султан и его брат Ишан Сулейман были обвинены в краже денег и повешены по приказу Селима паши, который явно поспешил с казнью в угоду Фузайлу Максуму. Среди населения все равно начались волнения: нарушены вековые традиции – уважаемые люди были казнены на глазах у народа. Эта трагедия пошатнула уверенность в существующих силах, многие курбаши отошли от Селима паши и начали действовать самостоятельно.

Ибрагимбек находился Сарсереке, когда весть о казни пашой братьев ишанов достигла его отрядов. Он был потрясен до глубины души, недовольство и неприязнь к Селиму паше в тот момент переросли в глубокую ненависть и враждебность. Как бы ни был Ибрагимбек предан эмиру, выполнять абсолютно необъяснимые с точки зрения логики прихоти было для него совершенно неприемлемо. Действуя уже полностью самостоятельно, Ибрагимбек упорно боролся против большевиков в различных частях Бальджуана, Куляба и в окружающих их провинциях, и только осенью он вернулся в Кокташ. Он продолжил военную операцию против красных и начал атаку на гарнизон в Курган-Тюбе.

Весной Селим паша получил новое значительное подкрепление в живой силе и, особенно, в вооружении и боеприпасах. Но добиться успеха и объединить все воюющие силы моджахедов в одну монолитную армию у него не получилось. В Восточной Бухаре были три основных группы моджахедов. Одна находилась в подчинении Селима паши, ее ставка была в Матче. Вторая группировка располагалась в Каратегине и Дарвазе во главе с Фузайлом Максумом, который обосновался в Гармском вилояте. Третья группировка – Ибрагимбека – находилась в Гиссарской долине.

В то время, пока шла борьба за власть и за сферу влияния между главами отрядов, пока одни курбаши, пользуясь неудачами других, пытались выиграть время и сражения, крепла и росла власть большевиков.

Весной на территорию Бухары направили кавалерийскую дивизию и две кавалерийских бригады. Местные большевики тоже не дремали – они создавали комитеты по вербовке мужского населения в ряды Бухарской красной армии.

Первый удар был нанесен Селиму паше, и его стараниям не суждено было претвориться в жизнь. После долгого боя с красноармейским полком, недосчитавшись почти трехсот человек, он отступил в сторону Курган-Тюбе. Вскоре в район боевых действий прибыл второй полк красной армии. Совместно с первым, он выступил против Ибрагимбека, после чего лакайский вождь, потеряв несколько сотен человек и оставив в Лакае небольшое прикрытие, сам с маленьким отрядом ушел на левый берег Вахша.

Среди отдельных курбаши росло несогласие, недовольство друг другом. Многие из них, поддерживаемые своими сообщниками, намеревались свести личные счеты с Селимом пашой. Это обстоятельство ускорило уход турецкого военачальника за границу. В середине лета, сопровождаемый телохранителями, он переправился через Аму-Дарью и возвратился на территорию Афганистана. Вскоре, следом за ним, ушел в Афганистан его соратник Фузайл Максум и некоторые другие курбаши.

Ибрагимбек, преданный своей родине и эмиру, остался по эту сторону. В его сердце вновь вспыхнула надежда – надежда на эмира Алимхана, что тот даст ему возможность послужить великому Повелителю и сражаться с ненавистными большевиками до победного конца. Это и удержало его от ухода за границу. Ибрагимбек отправил посланника к Сейид Алимхану, обратившись с письмом, в котором сообщал об уходе в Афганистан многих отрядов. Он указывал, что с оставшимися людьми не способен вести борьбу и просил помощи.

В случае же отказа эмира, он также намеревался уйти за Аму-Дарью.

– 4 –

Рамазан никогда не искал власти над людьми. То, что он в тот памятный день так смело переступив древние обычаи, выступил перед баями, было лишь отчаянным всплеском его души и повиновением приказу Высших Сил, но никак не желанием встать во главе отряда. Это был лишь стихийный порыв его беспокойного сердца – порыв остановить людей, не дать им поступить малодушно. Но все вышло по-другому. После ухода Базарбая оставшиеся джигиты признали Рамазана своим курбаши и в знак верности приносили ему клятву на Коране.

В первый момент Рамазан растерялся и вовремя не отказался, а потом было уже поздно. Свершилась воля Аллаха – ведь еще тогда, в Бухаре, в доме Хамидуллы махдума, ночи напролет Рамазан горячо молил Господа дать ему силы и возможность бороться с большевиками. Теперь сбылась его давняя мечта.

Вечером, когда улеглось общее волнение и джигиты погрузились в сон, Рамазан остался наедине с самим собой. Ответственность, тяжелая и страшная, как высоченная гора, навалилась, придавила собой, словно бы перекрывая все пути к отступлению. Впервые к сердцу подступил реальный живой ужас.

Что он наделал! Какой он военачальник, какой курбаши? Туркестан разрушен, захвачен неверными, большевиками, армия ислама перестала существовать, а те небольшие группы бойцов которые остались, рассеялись в разных направлениях. Но самое главное и самое страшное – у отряда, оказавшемся так неожиданно в подчинении Рамазана, совершенно не было оружия. И на какие средства он собирался содержать людей? Те несколько сотен золотых монет, полученные на службе у Хакимбека, вряд ли могли спасти дело. Может быть все-таки лучше отказаться, уступить место более достойному? Но внутренний голос подсказывал: отказ его будет равносилен предательству, ибо то свершилась воля свыше, воля Аллаха.

Тогда что же делать, что делать?

Рамазан беспомощно оглядывался кругом. Кромешная, густая чернота ночи мягкой невесомой тьмой обступила все пространство вокруг костра, чуть потрескивающего горящими ветками. Но, чем дальше от огня простиралось темное пространство, тем больше сквозь него становились видимыми предметы – несколько одиноких деревьев, растущих недалеко от их стоянки, огромный валун, когда-то скатившийся с горы и лежащий в этом ущелье много-много веков. И уже совсем далеко, сквозь прозрачный темно- серый мрак проступала черная гряда исполинских громад и неровная линия хребта, едва подсвеченная восходящей луной, которая еще не поднялась на небо и находилась по ту сторону гор. Бесчисленные звезды холодно взирали на сидящего у костра человека с низко опущенными плечами, с поникшей на грудь головой, с бессильно брошенными вдоль тела руками. Никто и ничто не могло разрешить сомнений, одобрить, утешить, посоветовать. Рамазан закрыл глаза.

«Главное – не поддаться превратным обстоятельствам и не изменить самому себе», – думал он. И еще вспомнил он слова мудрого Хайретдина хазрата, который, когда у Рамазана случались маленькие неудачи в учебе, повторял изречение какого-то древнего мудреца: «Судьба, как река, все время сносит вниз слабых, поэтому, если хочешь плыть, всегда бери цель выше той, которой добиваешься». Вольно или невольно Рамазан взял себе высшую цель – встал во главе отряда моджахедов, и теперь самым важным было, чтобы река жизни не снесла его с этого пути, любыми усилиями ему нужно держаться и плыть все выше и выше.

Вся душа Рамазана, все существо его устремилось к Небесному Судие, к Всемогущему Аллаху. Ведь только Он может здесь помочь. Крепко сжав ледяными ладонями пылающие от волнения щеки, он мысленно воззвал к Господу:

– Помоги, Великий Аллах! Не оставь меня в сомнениях. Что делать? Как быть? Ты великий и всезнающий, только Ты можешь дать мне поддержку, дать разум, указать путь! Так ниспошли мне смирение, чтобы сполна принять всю волю Твою и дай мне силы, чтобы вести вверенное мне дело достойно! «Владыка наш! Не возложи нам на плечи тот груз, поднять который нет мочи! Ты – Покровитель наш, так помоги же нам против неверных¹⁵». Рамазан долго сидел, весь устремившись ввысь, превратившись в слух. Со стороны могло показаться, что он крепко спит, но он ждал, что ответит ему Великий Господь.

Ущербный месяц, наконец, взошел, но он не был ярким, потому что подкрадывающийся рассвет начал проявлять себя робким свечением. Звезды бледнели, тьма на востоке уже отступала, небо приобретало первозданную голубизну и понемногу начинало разгораться розовыми красками.

Костер погас и только остатки тлеющих веток распространяли небольшой дымок.

И к утру вдруг тихое примирение с самим собой, кроткое и спокойное, снизошло в смятенную душу молодого курбаши. Рамазан положился на Аллаха безоговорочно и до конца, положился самоотрешено, как о том сказано в Коране: «Если Аллах окажет вам помощь, то нет победителя для вас, а если Он вас покинет, то кто же поможет вам после него? На Аллаха пусть полагаются верующие¹⁶».

Когда Рамазан очнулся, вернулся из мира небесного в мир земной, наступило уже утро: осколок месяца едва был виден на бледно-голубом небе, восходило солнце.

Курбаши поднялся, расправил плечи, легко взваливая на спину ношу ответственности, еще вчера казавшуюся ему непосильно тяжелой.

Через несколько дней судьба послала Рамазану первое испытание, которое он выдержал неожиданно легко. У отряда кончились запасы пищи и люди были вынуждены спуститься ниже, где и случилось им столкнуться с красным отрядом. Рамазану не пришлось искать выхода из этой ситуации, на обдумывание просто не было времени. Решение пришло само собой.

– Оружия у нас нет, – тихо, но властно сказал он. – Если мы сдадимся в плен – сбережем свои жизни, но не сбережем честь и вечный позор ляжет на нас и наших потомков. Поэтому выйдем в бой безоружными. Оружие добудете сами себе, кто как умеет!

Рамазан никогда не изучал военного дела по книгам и просто вспомнил, как в таких случаях поступал Хакимбек. Он приказал устроить засаду. Джигиты притаились за скалой и, когда красные солдаты поравнялись с местом их укрытия, моджахеды неожиданно с громкими криками выскочили навстречу. Растерявшиеся враги, думая, что на них напал большой вооруженный отряд, от неожиданности обратились вспять. Моджахеды преследовали перепуганных красноармейцев, сбивали их дубинками с лошадей, топтали тех, кто падал на землю.

В этот день Рамазан еще раз убедился в том, что противник может иметь численное превосходство в людях и иметь достаточно оружия, чтобы уничтожить маленький отряд повстанцев, но если своим неожиданным появлением и храбростью этот маленький отряд в силах вызвать замешательство и хоть минутную остановку противника, то он становится непобедим. После разгрома красных у Рамазана добавилось пять лошадей, появилось несколько десятков винтовок, пистолетов и мечей. Часто маленькие и малозначащие события вдруг становятся поворотными в жизни. Так и этот эпизод, такой обычный и неприметный в повседневной боевой жизни мог бы пройти незаметно, но это была маленькая победа над врагом и большая победа над самим собой, над своими сомнениями и неуверенностью. С тех пор Рамазан больше не сомневался в своих способностях, ничто его уже не пугало, он стал хладнокровно разбираться в сложных боевых ситуациях, а спокойствие и уверенность, как известно, рождают новую силу и непобедимость. И люди верили ему и были преданы до самозабвения.

Осенью его отряд устраивал внезапные налеты на занятые врагами близлежащие населенные пункты, иногда даже полностью выбив красноармейцев из захваченных ими кишлаков и освободив проживающих там дехкан. Таким образом, он пополнял свой запас оружия за счет трофеев. Местные дехкане, сочувствующие моджахедам, приносили им пшеницу, которые мололи на ближайших мельницах и распределяли между всеми поровну. Так люди Рамазана большой нужды в продовольствии не испытывали.

К зиме, имея уже более сотни хорошо вооруженных джигитов, Рамазан собрался присоединиться к армии Ибрагимбека, но до места дислокации лакайского вождя было далеко, война набирала силу, и он со своим отрядом примкнул к войску Фузайла Максума, в то время находящемуся в районе Куляба. Как ни странно, Рамазан сумел покорить свирепого курбаши своей чистой и преданной душой, горячим сердцем и разумными мыслями. Фузайл Максум увидел в нем джигита, готового ради победы над неверными на любое испытание и запросто, ни минуты не задумываясь, отдать свою жизнь во имя свободы мусульманских земель. Но главное, Фузайл Максум видел, что Рамазан не трепещет под его взглядом, не боится наказаний. И поэтому он часто снисходительно относился к молодому курбаши, иногда даже приглашая его к себе в шатер побеседовать и поделиться новостями.

Много было тяжелых боев, напряженных дней и бессонных тревожных ночей, но общая неудача, постигшая армию Салима паши, не обошла и отряд Рамазана. Многие курбаши один за другим скрылись за границей. Ушел Салим паша. Вслед за ним готовился покинуть Восточную Бухару и Фузайл Максум.

Предзакатная Аму-Дарья в лучах заходящего солнца мягко, маслянисто играла расплавленным золотом. Этим вечером Рамазан прощался с каратегинским правителем – курбаши Фузайлом Максумом, чем-то напоминавшем ему покойного Хакимбека. Рамазан не осуждал уходящих. Он понимал, что они сейчас нужнее живыми там, в Афганистане, чтобы скопить новую силу. Там, за рекой – другая страна, там нет большевиков, там другой мир, другая Вселенная… Но не мог, не мог Рамазан променять свою тяжелую, полную риска и опасностей судьбу на покой и уют, пусть даже временный. Не мог, не хотел и не умел Рамазан отдыхать, пока землю терзали враги. Не было сил у него оставить все и уйти – слишком живыми, кровными были связи, держащие его здесь. Оборвать их можно было бы лишь только оставив вместе с ними кусочки своего сердца, к которому эти нити были привязаны навеки.

Он бросал взгляды за реку, на тот берег и на горы, подсвеченные красноватыми лучами уходящего солнца, на расположенные ярусами глинобитные домики приграничного афганского кишлака, которые уже начали растворяться в лиловых сумерках, на узкие улочки, постепенно тонущие в наступающем мраке. И чем больше смотрел, тем больше понимал: чем туда, за Аму-Дарью, лучше здесь – в могилу…

– Значит, остаешься, Рамазанбай? – спросил его на прощание Фузайл Максум. – Твоя преданность нашей земле меня постоянно удивляет и покоряет! Но в некоторых случаях гораздо мудрее своевременно отойти в сторону, чтобы потом с новыми силами начать освободительную войну. Настоящий герой – не тот, кто будет бездумно подставлять себя под пули, а тот, кто умеет сохранить свою жизнь и силы, выждать более удобного случая, чтобы напасть на врага!

Рамазан не ответил. Ему было трудно говорить, а переполнявшие чувства, были слишком тонки и не укладывались в те слова, которыми бы он мог объяснить свои переживания каратегинскому беку.

– Ну что ж, оставайся, будешь держать с нами связь, – помолчав, продолжал Фузайл Максум. – Но ведь твои люди тоже устали. Подумал бы хотя бы о них.

Рамазан оглянулся на своих джигитов. Ему показалось, что в десятках пар глаз застыл один и тот же молчаливый укор – люди грезили об отдыхе, о покое, но, уважая волю и желания своего курбаши, все оставались здесь. Они смотрели на него и молчали.

– Я вас не держу. Желающие могут уйти, и никого за это осуждать не буду! Да, наш бек Фузайл Максум правильно сказал, что отступление иногда благоразумно. Поэтому, кто хочет уйти за реку – да будет светел ваш путь! – наконец, тихо произнес Рамазан, чувствуя подкатывающий к горлу комок жалости к своим джигитам.

Но лишь пять-шесть человек, худых и раненых, еле державшихся на ногах, последовали за Фузайлом Максумом. Остальные же не двинулись с места, также как и тогда, когда они не ушли за Базарбаем.

Когда совсем стемнело, Рамазан, договорившись о дальнейшей связи, распрощался с Фузайлом Максумом. Он отошел в высокие горы, в труднодоступный лакайский кишлак Карагач и снова и снова упрямо готовился к сражениям.

Время шло, из-за границы вестей не было, и Рамазан разрешил своим джигитам, тем у кого недалеко были семьи, вернуться на время домой, повидаться с родными, помочь им по хозяйству на полевых работах, с условием скорого обратного возвращения.

– 5 –

Старые лакайцы утверждают, что здешний народ составлял когда-то единое племя, которое произошло от одного из вождей Чингисхана по имени Лакай, оставшегося жить о своими войсками между реками Вахш и Кафирниган. Время шло, века сменяли друг друга, а потомки знаменитого монгола сохраняли черты лица и внешний облик своих прародителей. Воинственность, гордая удаль, стремление к независимости передавалось им из поколения в поколение. Лакайцы были лучшими наездниками во всей Восточной Бухаре. Да и сама местность эта была создана природой так, что Лакай почти невозможно завоевать – высокие горы, опасные мшисто-белесые пропасти, ущелья, скалы, прямыми стенами вставали на пути захватчиков. При тимуридах в Лакае появилось множество самостоятельных княжеств и, хотя формально этот край управлялся беком племени Исан-Ходжа, каждый род имел собственного главу.

В конце прошлого века эмир Музаффар вел борьбу за подчинение лакайских бекств Бухаре. В покоренных краях он назначал начальниками вельмож своей фамилией, вот только свободолюбивый Лакай не желал мириться с потерей независимости.

Первый же поставленный эмиром правитель был убит. И после этого, сколько бы Музаффар не назначал беками своих соплеменников – мангытов, все было безуспешно. Население Лакая то и дело поднимало восстания, убивало ставленников эмира.

Тогда эмир поступил хитро. Он объявил правителем главу племени Исан-Ходжа и дал ему звание бия¹⁷. Старейшины племен были назначены их же правителями. Своим землякам лакайцы не подчиниться уже не могли. Только так смог, наконец, эмир Музаффар одолеть непокорный, мятежный Лакай, который позже вошел в подчинение Гиссарского бека.

Кишлак Карагач, где нашел временное пристанище отряд Рамазана, находился на юге Лакая, лежал на каменистой террасе, был скуден растительностью, пахотными и пастбищными землями. И, хотя жители его едва-едва сводили концы с концами, мир и спокойствие царили в их душах: многие районы Лакая не знали еще кровавых боев, Карагач также ни разу не испытал прикосновения железных когтей большевистской армии, и здешний воздух не был отравлен их смертоносным дыханием.

В селении было не больше пятидесяти дворов. Кишлачные дома строились из глины, без окон, крыши покрывались камышом. Во многих жилищах не было очага, костер горел прямо на земляном полу. Единственная улица, поднимаясь к центру селения, с одной стороны пре- вращалась в узенькую тропу, уходящую вниз, в долину, а другой конец дороги сбегал к маленькой, торопливой речушке. Каждое утро девушки и женщины возвращались с этой речки домой с водой в больших глиняных кувшинах, запотевших снаружи от ледяной влаги.

Рамазан быстро стал среди сельчан своим человеком. Вообще лакайцы никогда не могли бы подчиниться курбаши-чужеземцу, но предки по матери наградили его внешностью, которая мало чем отличалась от облика здешних жителей, а горное солнце и ветер довершили дело, добавив к его лицу еще постоянный, не сходящий даже зимой загар. Рамазан быстро усвоил особенности местного языка, и говорил по-лакайски не хуже самих лакайцев. Поэтому те, кто не знал его истинного происхождения, принимали его за земляка, и он стал своим среди чужих, настоящим лакайцем, уважаемым за свои знания муллой-курбаши.

Кроме того, Рамазан быстро заслужил любовь жителей еще вот чем. Обитатели кишлака, лежащего на горной террасе выше Карагача, постоянно перекрывали воду речки и отводили ее к себе на поля. Жителям Карагача иногда не перепадало ни капли, их посевы изнывали от жажды. Останавливалась мельница и, когда обездоленное селение вставало на защиту воды, между кишлаками начиналась настоящая война, в которой нередко случались даже убитые. Рамазан быстро навел в этом порядок. Ему было достаточно одного раза послать в верхний кишлак несколько десятков вооруженных джигитов, чтобы наглецы навсегда забыли о краже воды.

Рамазан остановился в доме дехканина Нияза ата, владельца мельницы и всеми уважаемого аксакала. Старый, малоречивый, всегда одетый сразу в несколько ватных халатов – летом от жары, зимой – от холода, в темно-красной чалме, пропитанной мучной пылью, он почитал особой милостью Аллаха поселить в своем доме курбаши.

Семья мельника была, по понятием того времени, небольшой. Троих дочерей давно уже выдали замуж в разные кишлаки. В доме осталась его жена, пожилая, толстая, ворчливая Шамсуннахар и два сына-близнеца – Хасан и Хусейн, которые были моложе Рамазана на три-четыре года. Они хоть и родились в один день и в один час, но были совсем разными. Хасан – высокий, худой, с большими глазами на сильно загорелом, почти коричневом лице, быстрый в движениях. Он много работал – помогал отцу на мельнице. Придя вечером домой, весь покрытый мукой, он умывался из большого медного кумгана¹⁸, ужинал и принимался за многочисленные домашние дела во дворе.

Младший, Хусейн, родившийся всего на несколько минут позже своего брата, был чуть полнее и пониже ростом. Лицо его было подернуто легким загаром, на правой щеке выделялась маленькая родинка.

Щегольские усики, всегда чистая и со вкусом подобранная одежда делали его словно сошедшим с картин Устаза Бехзада¹⁹.

Хусейн хорошо исполнял дастаны²⁰, повествующие о славных походах своих боевых предков, эртаки²¹, газели Хафиза, Саади²², Омара Хайяма, аккомпанируя себе на домбре с жильными струнами и маленьким кузовом с длинным грифом. Он хорошо играл и на дутаре. Как-то очень давно в Карагач забрел странствующий старый бахши²³, который остановился в доме мельника. Маленький Хусейн глаз не сводил со старика, когда тот пел и играл на музыкальных инструментах. Он упросил старого певца обучить его игре на домбре, и с тех пор кроме музыки для Хусейна ничего не существовало. Старый бахши подарил ему домбру, на которой мальчик целыми днями занимался, стараясь научиться играть и петь так же хорошо, как это делал бродячий певец.

Время шло, и Хусейн стал действительно мастером своего дела, известным певцом в округе. Его часто звали на пирушки в ближние селения и в кишлаки, лежащие от Карагача в нескольких днях пути. Хусейн время от времени ездил по окрестным свадьбам и часто привозил немалые деньги, но родители, привыкшие жить крестьянским трудом, не понимали и не одобряли его занятий. Для них, как и для других простых дехкан, музыка была всего лишь праздным развлечением, отдыхом, но никак не источником существования. Мать часто ворчала на сына-лентяя, который, сидя жаркими летними вечерами под крытым навесом, подолгу задумчиво перебирал струны домбры, отдавшись тихим, волнующим душу звукам дрожащих под его искусными пальцами струн. А когда он начинал петь, за дувалом часто раздавался чей-то сдержанный шепот, смех – вечерами к соседям Нияза ата приходили кишлачные девушки и женщины в надежде услышать пение Хусейна.

– Эй, бахши, – часто тихо шептали ему из-за дувала застенчивые губы, – Спой-ка еще…

– Лучше бы ты работал! – с укором выговаривал ему Хасан, а отец только молча кивал головой, поддерживая слова старшего сына.

– На миску плова с мясом и белую лепешку я всегда себе заработаю! – беспечно отвечал им Хусейн и снова, полуприкрыв горячие влажные глаза, словно боясь расплескать через них весь свой талант, затягивал:

«Почему живешь бездумно, если разум дал Аллах?

В прах вернешься. Почему же не у неба ищешь благ? ²⁴»

Семья мельника жила в ичкари²⁵ и редко появлялась на внешнем дворе и в гостином доме. По утрам хозяин приносил Рамазану зеленый чай со свежими только что испеченными женой лепешками, по вечерам – мясную шурпу с кислым молоком или плов. Нияз ата был неразговорчив, слов его хватало, в основном, только для пожелания с утра счастливого дня, а на ночь промолвить: «Да пошлет Аллах тебе крепкий сон!» По его лицу почти ничего нельзя было прочитать: на нем лежала лишь печать вечной заботы, каждая морщинка на щеке и складки на лбу говорили о многотрудной жизни, о бесконечных делах, ценой которых его семья имела немалый достаток. Лишь иногда вдруг, вскользь и немного виновато, как-то по-детски спрашивал:

– А скажи, досточтимый мулла Рамазанбек, не придут сюда урусы и большабеки?

Большабеками старик называл большевиков.

– Иншаалла, отец, иншаалла! – торопился обнадежить его Рамазан.

Хасан тоже часто заходил поздними вечерами, закончив все дела по хозяйству. Он обстоятельно интересовался всем, что творится в мире, спрашивал о причинах прошлых неудач, о будущих планах. Ему хотелось знать все, и как собеседник он был неплохим, с ним не было скучно. Но в нем, как и в его отце, присутствовала какая-то врожденная угрюмость, и Рамазану не хотелось раскрываться перед ним до конца.

С другим братом Рамазан скорее нашел общий язык. Мягкий, душевный юноша, чутко и безошибочно улавливающий каждую нотку настроения собеседника, Хусейн быстро сблизился с Рамазаном. Его юное сердце жаждало прекрасной любви, а в мечтах своих он стремился к большой героической жизни, более просторной и широкой, чем та жизнь, которую вели его родители.

– 6 –

У подножия горы, на окраине Карагача, было ровное каменистое поле, словно бы давным-давно, когда еще только природа творила здешние громады, она позаботилась о людях, которым предстояло жить в тесных горах, и оставила место, где можно было бы разгуляться: испокон веков здесь проходили народные увеселения, свадьбы, мастера улака из ближних кишлаков показывали свое мастерство. Здесь жгли костры, жарили мясо, пели песни. Да и вид с поля открывался на редкость удивительный – если смотреть по сторонам, создавалось впечатление, что каким-то чудом паришь высоко в небе, ибо окружавшие кишлак горы и их туманные вершины с этого места виделись призрачными облаками – то розовеющими в нежных лучах восхода, то ослепительно голубые в полдень, то золотистыми в угасающих закатных красках.

Здесь, с этого поля, Карагач едва виднелся, тонкой ниткой вилась горная речушка, хижины казались игрушечными, чистенькими, уютными, мельница Нияза ата была не больше ладони, деревья – тонкоствольные, с аккуратными кронами, словно садовые.

Рамазан любил подолгу смотреть на расстилавшуюся у ног картину, душа его отдыхала, очищалась от всего суетного, бренного, мирского. Не так ли и человек, достигнув духовного совершенства и постигнувший много наук с такой же точно высоты взирает на мир. Все видится отсюда чистым и гладким, и какие широчайшие горизонты открываются внутреннему взору, когда поднимаешься все выше и выше. Но чем человек ниже и мельче, тем больше ему видна вся пыль и грязь на дороге, все недостатки, и он больше подвержен пагубным страстям и мелким склокам, чем тот, кто со своей высоты просто не замечает, не видит их. Теперь на этой площадке с утра джигиты начинали военные занятия – они совершенствовались в стрельбе, в скачках через препятствия. Сразу же после утреннего намаза Рамазан самолично объезжал своих подчиненных, поднимал их от сладкого сна.

Он собирал всех за кишлаком и сразу начинались долгие веселые военные игры, часто сопровождавшиеся шутками и оживленными разговорами. Общий азарт охватывал джигитов, к ним присоединялись кишлачные молодые ребята и средних лет дехкане.

Здешнее мужское население от мала до велика все были прекрасными наездниками, у них было чему поучиться, и Рамазан наравне со всеми обучался у опытных лакайцев их великолепному боевому искусству, тренировался в стрельбе. После занятий до вечера оставалось много времени.

Солнечный полдень, жаркий и медлительный, располагал к скуке и праздности. Джигиты медленно и лениво расходились по своим делам. Некоторые помогали крестьянам по хозяйству, ходили в горы за хворостом, выгоняли на водопой лошадей.

Вечером Нияз ата приносил в михмонхану чиряк²⁶ с льняным маслом, от которого комнату наполняла густая, едкая копоть, она щипала глаза и темным туманом безысходности и неопределенности проникала в душу.

После последней молитвы к Рамазану приходил кто-нибудь из десятников, но чаще всех заходил Хусейн: в душе его, кипучей и страстной, бил неиссякаемый родник внутренней силы, из которого Рамазан черпал успокоение, часто беседуя с ним ночи напролет.

Неопределенность затягивалась. Отряд давно уже стоял на вынужденном отдыхе. Лето уходило в долину, с гор спускалась, подкрадываясь, осень.

Отдых, о котором мечтали и грезили люди во время непрерывных боев, становился им в тягость. Рамазан постоянно ловил отдельные фразы и намеки во время разговоров.

Джигиты были недовольны, словно все счастье их было в сражениях, они опять рвались туда, где царила опасность, где жизнь и смерть стояли у одной черты.

Все это снова и снова подтверждало истину, раз и навсегда усвоенную Рамазаном: как правило, человек не может наслаждаться настоящим, он всегда живет будущим, надеясь на грядущее счастье, хотя самого будущего нет, оно еще не настало, а есть единственный миг, который сейчас – им-то и надо жить и довольствоваться.

Несколько раз десятники докладывали Рамазану, что люди уже не желают больше ждать, стало сложно обуздать кипучую энергию и останавливать стремление людей освобождать свою землю. Тогда Рамазан приказал собраться всем десятникам у него в доме.

Поздним вечером, когда зашло солнце, при свете таящего огонька оглядывая их молчаливо-ожидающие лица, Рамазан говорил им:

– На мне лежит ответственность за вас, чтобы не было напрасных жертв. Надо беречь силы для будущего наступления на большевиков. Надо уметь терпеливо ждать. Я отправил письмо Ибрагимбеку, послания ферганцам и туркменам. Как только объявят наступление, мы сразу же вольемся в общую борьбу. Ушедшие за границу моджахеды тоже сразу выступят в нашу поддержку по первому же призыву.