Читать книгу: «Луна на воде»

Samantha Sotto Yambao

Water Moon

© 2025 by Marina Samantha Sotto Yambao. All rights reserved

© Юркан М., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Для всех, кто ищет новое начало

Часть Первая

Раз сорвавшийся с ветки цветок не вернется на ветку.

Треснувшее зеркало не засияет вновь.¹

落

花

枝

に

帰

ら

ず

破

鏡

再

び

照

ら

さ

ず

Глава Один. Ломбард «почти» и «если»

Время не имеет границ, кроме тех, что создают люди. В этот на редкость холодный осенний день Исикава Хана создала такую границу из тончайшего слоя кожи. Для этого вполне подошли веки. Ведь пока она держала свои веки закрытыми, то могла удерживать в разных временах две половины своей жизни: двадцать один год, прожитый ею до того, как она откроет глаза, и все, что должно произойти дальше.

Она натянула одеяло на голову и притворилась, что ее первое похмельное утро в качестве новой владелицы ломбарда еще не началось. Не имело значения, что она уже бодрствовала и последние, уже забытые обрывки снов улетучились из ее сознания более часа назад. Она чувствовала, что ее голова тяжелее и рот суше обычного, но поняла, что виновато в этом не столько количество выпитого вечером алкоголя, сколько то, что ожидало ее сегодня.

Через несколько мгновений ее отец Тошио постучит в ее дверь, и их новый день начнется.

Хана упорно цеплялась за крошечную надежду, что неразумное количество саке, с которым они отпраздновали его выход на пенсию, могло удержать его в постели немного дольше. Эта надежда, если ее вообще можно назвать надеждой с учетом размера, была меньше гальки из заболоченного ручья и такой же скользкой.

За все годы работы Тошио ломбард не открылся вовремя всего два раза. В те дни он не открылся вовсе. Но Хана с отцом не говорили о тех двух днях. Никогда.

Если бы их ломбард не отличался от обычных ломбардов, где принимали бриллианты, серебро и золото, то семья Исикава, на протяжении многих поколений управлявшая им, могла бы позволить себе роскошь больничных и выходных дней. Но Тошио научил Хану ценить гораздо более драгоценные сокровища.

Они обретали своих лучших клиентов в конце лета, когда ночи становились холоднее и длиннее. Меланхолия способствовала их бизнесу. Не имело значения, что их скромное заведение на тихой токийской улочке квартала Асакуса² даже не имело названия. Те, кто нуждался в их услугах, неизменно умудрялись найти их. Но если у кого-то из клиентов хватало любопытства, чтобы спросить Хану, как, по ее мнению, мог бы называться их ломбард, то над ответом она не задумывалась. Икигаи³.

Хане было чуть больше года, когда она научилась ходить по темным деревянным полам ломбарда, и с тех пор каждый сделанный шаг вел ее к тому дню, когда она унаследует от ушедшего на покой отца их заведение. Он жил вдовцом, и она была его единственной наследницей. Ломбард стал ее жизненной стезей, единственной в жизни целью. Ее Икигаи. Но ни разу за все то время, что она малышкой ползала у ног отца или девушкой помогала ему в зале, никто из клиентов не поинтересовался, как называется их ломбард. Когда Тошио встречал клиентов у входа вежливым поклоном, в глубине их глаз метались более насущные вопросы. Перво-наперво они обычно спрашивали, где они оказались, а потом – как они сюда попали.

В конце концов никто не ожидал обнаружить ломбард за дверью лапшичной.

Любой, кто стоял в очереди в этот издавна популярный ресторан, скажет вам, что там подают лучший сёю-рамен⁴ во всей префектуре Тайто⁵. Для кого-то струящийся аромат дымящихся тарелок с лапшой тидзирэмэн⁶ и идеально тушенными ломтиками свинины, плавающими в темном и наваристом костном бульоне, облегчал ожидание. Для других время, проведенное в очереди, тянулось будто бы вдвое дольше. Тем не менее все они глубоко вдыхали, наполняясь предвкушением от витающего в воздухе аромата, пока не придет их очередь войти в тесный зал ресторана, который мог бы считаться современным пару десятилетий назад. Пожелтевшие стены, увешанные фотографиями знаменитых клиентов с автографами, побуждали новых посетителей прокладывать путь в лабиринте столиков, выискивая пустые места. Однако, даже переступив порог, часть голодающих не попадала в зал ресторана. Вместо этого их приветствовали тускло освещенный зал ломбарда и позвякивание его медного дверного колокольчика.

Воспоминание о звякающем колокольчике как раз зазвучало в голове Ханы, еще уютно свернувшейся под одеялом. Звон призывал ее подняться и смириться с неизбежным. Зажав ладонями уши, Хана тщетно пыталась заглушить этот звук в голове, надеясь оттянуть время подъема. Мысленно она уже почти оделась и застегивала последние пуговки на своей чистой отглаженной черной униформе. А отчасти мысленно она уже даже спустилась на первый этаж и вошла в зал, представляя, как ее отец собирается провести первый день своей пенсии: как он топчется около дочери, дважды проверяя все, что она делает.

Он ничего не скажет, если заметит ее оплошность, как не говорил никогда. Ей хватало легчайшего поднятия его правой брови. Тошио предпочитал общаться с ней мимикой, а не словами, сберегая силы и голосовые связки для клиентов. Хана уже вполне освоила толкования его спокойного дыхания, полуулыбок и взглядов. Лишь однажды в грозовой день он потерял самообладание, когда она в свои десять лет забыла, куда положила заложенные старинные часы. Его глаза стали темнее туч, клубившихся над внутренним садиком их дома, когда он обхватил ее узкие плечи и приблизил губы к уху. Ее душа тогда от страха ушла в пятки. Его голос напоминал шелест ветра, но слова взвыли внутри Ханы громче, чем любой тайфун.

«Найди их».

«Сейчас же!»

Хана не представляла, что могло бы случиться, если бы она не нашла их позже в тот же день за стопкой книг в задней комнате. Она четко осознала лишь одно: ей хочется никогда больше не слышать такого шепота от отца.

Судорожно вздохнув, Хана мысленно вернулась в реальность. Незримая тяжесть навалилась на ее грудь. Она ожидала, что ее будущее будет ощущаться тяжелым, по крайней мере, тяжелее откормленного кота. Но вместо этого гора дней, покачивающихся на ее груди, ощущалась грудой ореховых скорлупок, каждая из которых была опустошена и растрачена еще до своего начала. Хана досконально знала каждую секунду этих грядущих дней, ведь всю свою жизнь она наблюдала, как их проживает ее отец. А теперь жизнь отца стала ее жизнью, и отныне ничего нового у нее не будет.

Она повернулась на бок. Из-под подушки выглянул краешек пожелтевшей фотографии. Хана вытащила потускневший снимок и, не вылезая из-под одеяла, пристально взглянула на него. С фотографии на нее смотрели глаза молодой женщины, которая вполне могла быть ее двойняшкой.

– Доброе утро, Окаа-сан, – приветствовала Хана мать, которую никогда не знала, и спрятала фото обратно.

Откинув одеяло, она глянула сквозь темные ресницы. Лучик солнца пробился к ее радужкам. Зажмурившись, она вскочила с кровати. Ей не требовалось зрение, чтобы ориентироваться в своей спальне: эта комната и ломбард под ней составляли весь ее мир, и сегодня этот мир казался даже меньше.

И тише.

Хана склонила голову набок, пытаясь услышать знакомый перестук чашек и мисок из кухни внизу, но через дверь ее спальни просачивалась лишь тишина. Она прикусила нижнюю губу.

Она не сомневалась, что выхода на пенсию недостаточно, чтобы удержать такого человека, как Тошио, от его ежедневных ритуалов. Хотя отец поклонялся домашним духам, содержа в порядке алтарь, истинным богом, коего почитал отец, оставался порядок. Сколько бы саке или виски ни плескалось в нем после вечерних возлияний, утренняя чашка горячего и ароматного зеленого чая оставалась священным ритуалом.

Хана прижала ухо к двери. Было только две возможных причины тишины в ломбарде, и ни одна из них не сулила ничего хорошего.

Глава Два. Последний клиент Исикавы Тошио

Днем раньше

Осень наступила рано, и с ее наступлением число клиентов ломбарда удвоилось.

Тошио поменял позу, облегчив давление своего веса на бурситную шишку большого пальца левой ноги. Его живот проурчал дважды в недрах форменного черного костюма. Не обращая внимания на урчание, Тошио спокойно поправил галстук. Не первый день работа не позволяла ему пообедать, но сегодня это происходит в последний раз. Меньше чем через час, когда они закроют свою лавку, он официально объявит об уходе на пенсию и никогда больше не станет пропускать обед. Он полагал, что эта мысль вызовет у него улыбку, но уголки его рта отказывались хоть чуть-чуть приподняться. Звякнул медный колокольчик, возвестив о появлении последнего клиента.

– Irasshaimase⁷, – поклонившись с заученной улыбкой, произнес Тошио мягким, как теплое саке, голосом.

Хана выглянула из подсобки, зажав под мышкой журнал учета этого месяца. Тошио жестом велел ей уйти обратно, сразу переключив внимание на элегантную даму, только что вошедшую в их дверь.

– Чем я могу помочь вам?

Женщина встретила улыбку Тошио озадаченным взглядом. Изящные черты лица позволяли ей выглядеть моложе Тошио, однако в ее волосах, стянутых на затылке в свободный узел, появились пряди, соперничающие белизной с ниткой речного жемчуга на ее шее.

– Извините. Возможно, я ошиблась. Подумала, что очередь за дверью стоит в лапшичную.

– Так и есть, – ответил Тошио.

– Разве это ресторан? – уточнила дама, окинув взглядом помещение.

– Нет. Здесь находится мой ломбард.

– А ресторан на втором этаже?

– Нет, – покачал головой Тошио.

Морщина озадаченности прорезала красивый высокий женский лоб.

– Должно быть, вы устали, простояв в очереди так долго. Может, желаете немного отдохнуть? – Тошио указал на низкий столик в углу зала, окруженный набором шелковых напольных подушек.

– Я… я могла бы поклясться, что здесь ресторан. – Дама склонила голову, задумчиво коснувшись своих тонких губ. – Я же видела, как мужчина, стоявший в очереди передо мной, проходил в эту дверь. И заметила за ней столики со стульями, и… – Она еще немного склонила голову. – Извините, что побеспокоила вас.

– Вам нет нужды извиняться. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может, хотите чашку чая?

– Благодарю, но мне…

– Пожалуйста, я настаиваю. Меня это ничуть не затруднит. – Тошио вышел из-за прилавка и призывно произнес через плечо: – Хана? Принесешь нам чай? У нас гостья.

Хана закрыла журнал учета и встала из-за стола, некогда принадлежавшего ее матери. Она знала свои реплики так же хорошо, как и единственную мысль, которая сейчас крутилась в голове их клиентки.

«Чай». В этот момент разговора с отцом все клиенты думали одинаково. В их головах мелькали простые мысли, мелкие и легкие, как воздух, без единого острого края, о который они могли бы порезаться. Каждому доводилось пить раньше чай, и все они помнили, как он приятно смачивает их языки и проскальзывает внутрь, согревая горло и успокаивая душу. От чашки чая не будет никакого вреда, и они не могли даже подумать о какой-то причине для отказа от любезного предложения владельца ломбарда. Во всяком случае, было бы невежливо ответить отказом, когда они сами ошибочно забрели в это заведение. Клиенты в первую очередь старались припомнить, куда, собственно, направлялись, но в основном им вспоминалось ощущение холодной пустоты в животах. Чай мог смягчить его. Возможно, изначально они отстояли длинную очередь именно из-за чая. Наполнив водой чайник, Хана поставила его на плиту.

– Да, чай был бы весьма кстати, – улыбнувшись и кивнув, призналась дама.

– Чудесно. Меня зовут Исикава Тошио, – он жестом показал на напольные подушки, – прошу вас, присаживайтесь.

– Спасибо, – дама опустилась на подушку такого же серого оттенка, каким был этот осенний день, – а я Такеда Изуми.

– Благодарю, что заглянули к нам сегодня, Такеда-сама. Вы наверняка сочтете, что в нашем ломбарде делаются весьма справедливые и даже щедрые предложения.

– Но ведь я попала сюда… – Изуми покрутила в пальцах жемчужину своего ожерелья, ее лоб нахмурился, словно она сосредоточенно рылась в ящичках своей памяти, пытаясь найти то, что собиралась сказать.

Хана вынесла чайный набор на черном лакированном подносе.

– Хана, познакомься с Такедой-сама.

– Рады видеть вас в нашем ломбарде, – поклонившись, ответила Хана. – Приятного вам чаепития, – добавила она, поставив поднос на столик.

Когда Хана вышла, Изуми повернулась к Тошио.

– У вас очаровательная дочь, Исикава-сан.

– Благодарю. Она очень похожа на свою… – Тошио не договорил, напряженно улыбнувшись.

Устремив взгляд на поднос, он налил чай в мелкие глиняные чашки. Сами чашки сохранили цвет спокойного бирюзового моря, хотя по их глазури протянулось множество трещин. Они могли бы развалиться, если бы их не отреставрировали мастера искусства Кинцуги⁸. Золотая пыль и лак заполняли трещины, змеясь по чашкам подобно молниям.

– У них на редкость изысканный вид, – заметила Изуми, восхитившись чашками.

– Благодарю. Меня сильно огорчало, когда я случайно ронял их, но в данном случае, признаюсь, собственная неловкость доставила мне удовольствие. – Тошио протянул Изуми чашку. – Ведь разбитые вещи, знаете ли, обладают уникальной красотой.

Изуми провела по тонкому золотому шву кончиком идеально ухоженного пальчика.

– Некоторые вещи переносят повреждения лучше других, – произнесла она так тихо, словно опасалась, что от звука ее голоса чашка может развалиться.

– Я находил красоту в самых разных сломанных вещах. Кресла. Здания. Люди.

– Люди? – Изуми подняла взгляд от чая.

– Особенно люди. Они разбиваются самыми потрясающими способами. За каждой морщинкой, царапиной и ранкой скрывается своя история. Незримые шрамы прячут самые глубокие раны, и они наиболее интересны.

Изуми покрутила одно из двух колец с большими бриллиантами, подталкивая его к основанию пальца.

– У вас, Исикава-сан, на редкость своеобразная точка зрения.

– О, это далеко не просто точка зрения. Именно по этой причине я открыл наше заведение. У нас особый тип ломбарда, Такеда-сама. Мы не торгуем безделушками. Кольца с бриллиантами и жемчужные ожерелья не имеют ценности для нас.

Из задней комнаты Хана слышала разговор отца с Изуми. Она уже сбилась со счета, сколько раз слышала подобные разговоры за чашкой чая.

Но сколько бы раз отец ни произносил эти слова, голос его всегда звучал искренне. По большей части он говорил своим клиентам правду, независимо от того, насколько трудно им было в это поверить. Хотя, по ее мнению, то, чем он делился с клиентами, никоим образом не было ошеломляющим откровением, обычно они ненадолго впадали в недоумение. И это вполне понятно. Ведь за дверью лапшичной верх был верхом, низ был низом, и никаких ломбардов, подобных этому, не существовало. Такеде Изуми еще предстояло узнать об особом навыке Тошио: за то время, которое потребуется ей, чтобы допить свой чай, он убедит ее отказаться от всего, во что ее учили верить, чтобы позволить ее разуму ухватить идею того, чего она не может коснуться.

Хана вернулась к столу и взяла верхнюю книжку из стопки. Книжку в мягкой обложке с загнутыми уголками, страницы которой держались на честном слове. Клиент по имени Ито Дайсукэ заложил ее утром. Она проверила пункт по списку в журнале и поставила небольшую галочку, убедившись, что все в порядке. Эта книга нравилась ей больше всего среди закладов, нашедших в тот день свой путь в ломбард.

Из ящика письменного стола Хана достала очки своей матери в золотой оправе. Нацепив очки, она пристроила их на носу и, глянув в линзы, увидела, что же на самом деле представляла собой эта книжка: важный выбор, изменивший ход жизни Ито Дайсукэ.

Ее истинный вид был гораздо интереснее, чем просто книга. Вместо страниц у нее были сияющие пушистые перья, которые превратили ее в светящуюся певчую птицу. Пристроившись на пальце Ханы, она переливалась всеми оттенками золота и лазури.

Когда-то эта птица звонко пела в душе Дайсукэ, в течение пяти лет трудившегося над написанием детективного романа каждую ночь после рабочей смены в вечернем магазине. Когда он бросил роман и удалил все незавершенные черновики, сделанные за два года, птица потускнела, умолкла и стала угольно-черной. Она клевала его изнутри, если он опять начинал думать о серии вымышленных убийств в квартале Харадзюку⁹, которые вовсе не собирался раскрывать. Но теперь Дайсукэ заложил свой выбор и стал свободным. Из-за того, что он заложил этот выбор, ему предстояло пережить время холодной пустоты, но оно пройдет. Он не собирался вспоминать этот выбор, или этот ломбард, или человека, уговорившего его расстаться с потрепанным детективным романом. Душевное спокойствие, убедил его Тошио, стоит незнания того, что произойдет после двести пятьдесят четвертой страницы.

Сняв очки, Хана нашла место для книжки Дайсукэ на полке, рядом с набором домашних ключей и разорванным пополам билетом на самолет. Вечером, после закрытия ломбарда, ее отец заберет все сданные за день ценности и спрячет их в хранилище.

Такеда Изуми прищурилась, пытаясь осознать слова, висящие в воздухе над двумя склеенными чашками чая.

– Это не имеет никакого смысла. Как люди могут закладывать свой выбор?

– Понятие «смысла» относительно, – возразил Тошио, – некоторые вещи, имеющие смысл в вашем мире, в моем – просто нелепы. Никогда не понимал назначения телевизоров или телефонов.

– Что вы имеете в виду, говоря о «моем мире»?

– Вы пришли из внешнего мира, с той стороны двери. А наш с дочерью мир здесь, по эту сторону. Всякий раз, когда кто-то с вашей стороны попадает в наш ломбард, на то есть веские причины. Наши клиенты имеют выбор, ставший для них слишком обременительным. Мы избавляем их от такого выбора, чтобы они могли с облегчением вернуться в свой мир, став более довольными своей судьбой.

– Это что, шутка?

– Я не стал бы шутить о таких вещах. Мы здесь занимаемся важным делом.

– Не знаю, что у вас тут за игра, но она не кажется мне забавной, – заметила Изуми, схватив свою сумочку.

– Это не игра, и она не предназначена для забавы. Я не могу заставить вас остаться, но знаю, что случайно никто не попадает в наш ломбард. Если бы вы не нуждались в наших услугах, то открыли бы другую дверь и вошли в лапшичную так же, как и все остальные клиенты, ожидающие в очереди снаружи.

Изуми напряженно расправила плечи и вздернула подбородок.

– Если предположить, что ваши слова справедливы – а это не так, – мне все равно не потребуются ваши услуги. Мне вовсе не о чем сожалеть.

– Извините, Такеда-сама, если обидел вас, – Тошио покаянно склонил голову, – но я уже очень давно занимаюсь этой работой. И могу сказать, когда люди счастливы, а когда нет, независимо от того, как хорошо они одеты и как ослепительна их улыбка. Счастье мало связано с тем, что у вас есть, и имеет отношение только к тому, чего у вас нет.

– Вы ничего обо мне не знаете, – покрепче сжав сумочку, заявила Изуми.

– Возможно. Но я знаю то, что я усвоил из коллективного опыта поколений моей семьи, управлявших нашим ломбардом: каждый клиент, переступивший наш порог, настаивал на том, что наткнулся на наше маленькое заведение, потому что заблудился. И они были правы. Сбиться с пути зачастую является единственным способом найти то, что вы, сами того не зная, искали.

– Я прекрасно знаю, что искала сегодня. Лапшу.

– В городе много ресторанов с вкусной лапшой. Почему вы искали именно этот ресторан?

– В молодости я жила в этом районе. И постоянно заходила в эту лапшичную.

– Но с тех пор вы, несомненно, пробовали и более вкусную лапшу?

– Да, конечно, однако…

– Уверен, что женщина вроде вас вполне могла бы позволить себе заведение с более шикарной обстановкой.

Изуми покрутила жемчужное ожерелье, не отрывая глаз от чашки.

– Хотя этот ресторан не похож на любой другой ресторан, верно? – продолжил Тошио.

Изуми отвела взгляд в сторону.

– Не беспокойтесь, Такеда-сама. У меня нет намерения совать нос в чужие дела. Нет нужды. Я и так знаю, почему вы решили сегодня посетить этот ресторан.

Тонкие брови Изуми удивленно взлетели.

– Вы сказали, что в молодости часто бывали здесь. – Тошио ухватился руками за столик. – Люди возвращаются в прошлое, чтобы пережить приятные воспоминания, или отогнать плохие, или и то, и другое.

– Поскольку вы, кажется, думаете, что очень хорошо меня знаете, и не хотите принять мое простое желание съесть лапшу как единственное объяснение моего пребывания здесь, не могли бы вы поделиться, по какой из упомянутых вами причин я здесь появилась? – спросила Изуми.

– Вы пришли в ресторан поужинать с призраком.

– Это… – у Изуми перехватило дыхание. – Это бред какой-то!

– Разве когда-то вы не ужинали здесь вместе с другом?

– В общем… я… нет. Я собиралась поесть в одиночестве. Предпочитаю приезжать сюда одна. И ужинаю здесь по крайней мере один раз каждую осень.

– Но разве можно ужинать в полном одиночестве? – риторически спросил Тошио. – Наши мысли разделяют с нами наши трапезы. Они составляют нам компанию, приглашаем ли мы их или не приглашаем, причем с особой назойливостью, если общаемся мы за столом только с ними. Они упорно напоминают обо всем, что нам не хочется говорить вслух. В вашем случае, полагаю, они любят напоминать о времени, когда вы были не такой женщиной, какой стали сегодня, о том времени, возможно, когда вы любили делить свой стол в этом ресторане с кем-то еще.

– Прекратите.

– Вы спорите с вашими мыслями и настаиваете на том, что они неправильные, но они продолжают крутиться в вашей голове, а ваша лапша остывает. Но это не мешает вам при случае возвращаться сюда, потому что здешняя тарелка холодной лапши по-прежнему вкуснее любой горячей еды в вашем доме.

– Прекратите. – По бледным щекам Изуми побежали слезы. – Пожалуйста, замолчите.

– Простите. Вы задали мне вопрос, и я ответил на него. Я многого предпочел бы не знать, но, проведя жизнь в этом ломбарде, научился читать истории своих клиентов, как будто они написаны на их лицах.

– Я не ваша клиентка. – Изуми утерла слезы.

– Вы правы, – Тошио сплел пальцы, – я и сам еще не решил, имеет ли хоть какую-то ценность то, что вы хотели бы заложить.

– Довольно. Меня утомили ваши игры. – И вновь глаза ее наполнились слезами. – Кто вы?

– Просто человек, способный предложить уникальную услугу тем, кому она требуется. Человек, способный понять, что ваши слезы вызваны не грустью, а гневом. Но не на меня. Вы хотели бы свалить его на меня, но не получится. Вы злились еще до того, как ступили в наш ломбард.

– Разумеется, я злилась. – От раздражения ее шея покраснела, и Изуми сердито глянула на Тошио. – Я ненавижу то, что у меня есть все, чтобы быть счастливой, и все же я чувствую, как внутри меня расползаются трещины каждый раз, когда я заставляю себя улыбаться. Это то, что вы хотели от меня услышать? Это то, что вы хотите, чтобы я заложила? Разбитая улыбка, склеенная, как одна из ваших чайных чашек, золотым лаком? Потому что, если вы возьмете ее, я отдам ее вам прямо сейчас.

– Итак… вы верите тому, что я рассказал вам о ломбарде?

– Докажите. Заставьте меня поверить.

– Отлично. Покажите мне свой выбор, и я скажу, чего он стоит.

– Показать? Как? Выбор – это не то, что вы держите в кармане или сумочке.

– Такеда-сама, вы таскаете с собой по жизни все принятые вами решения. Этот выбор не отличается от других, – сказал Тошио, – и, на мой взгляд, вы уже точно знаете, в чем он может воплотиться.

Глава Три. Плата за автобусный билет

Компактное зеркальце. Золотой тюбик матовой губной помады. Ключи от дома. Такеда Изуми вдруг осознала, что, копаясь в сумочке, она вынуждена всякий раз распихивать по разным отделениям как минимум три вещи, прежде чем найдется искомое.

Она отпихнула в сторону ключи. За пакетиком гигиенических салфеток без запаха прятался красный кожаный кошелек с мелочью. Она вытащила его, как обычно, когда собиралась заплатить за любимые сладости в конбини¹⁰ на первом этаже своего дома. Она не слишком-то доверяла себе, а потому не держала дома запаса, предпочитая баловать себя, когда у нее накапливалось достаточно мелочи. В молодости ей легче удавалось поддерживать стройность фигуры, но теперь даже мимолетный взгляд на прилавок с пирожными Имагаваяки¹¹, мимо которого она проходила по дороге в свой цветочный магазин, грозил ей набором лишних килограммов. Все же бывали дни, когда запах этих только что приготовленных блинчиков с начинкой оказывался неотвратимо заманчивым. Больше всего ей нравились пирожные с начинкой из сладкой красной бобовой пасты. В такие дни она оставляла себя без ужина. К счастью, ее муж не возражал против того, чтобы есть в одиночестве. Иногда казалось, что ему это даже нравится.

Если бы у них были дети, все могло бы быть иначе. Изуми представила, как они каждый вечер ужинают вместе в одно и то же время, и их сын вежливо отвечает на вопросы, рассказывая, как прошел его день. А их более словоохотливая дочь, тихо посмеиваясь, рассказывает истории о своих друзьях. Ее муж ел бы молча, кивая иногда, если бы что-то из сказанного казалось ему интересным. Изуми пыталась представить те времена, когда он говорил больше, но после тридцати лет брака мысли ее стали менее податливыми, чем раньше. Она не огорчалась. Хорошее воображение требовалось только тем, кто еще жил какими-то мечтами.

Без мечтаний жить проще. Рутина прекрасно заменяет все, чего может не хватать в жизни. Если вы спланировали быт достаточно умело, то он может наполнить смыслом весь ваш день: с того момента, когда вы открыли глаза утром, до той секунды, когда погружаетесь в сон, не оставив времени для мечтаний, пожухших желаний или пропылившихся намерений. Изуми почти наслаждалась ежедневным расписанием: она управляла своим маленьким цветочным магазином, вовремя возвращалась домой, чтобы приготовить ужин для Йоши, и заглядывала в конбини для пополнения запаса сладостей в сумочке.

Но сегодня она вытащила из сумки кошелек с мелочью совершенно с другой целью. Странный владелец ломбарда попросил показать выбор, сделанный ею в молодости, и, хотя она не смогла бы облечь его в слова, она сознавала, что он хранится в ее звенящем мелочью кошельке.

Расстегнув молнию, Изуми быстро прикинула, сколько примерно монет скопилось в ее кошельке. Порывшись в нем, она вытащила сумму, равную стоимости проезда на автобусе от дома своего детства до этой лапшичной. И выложила монетки на столик.

Сегодня их не хватило бы для оплаты билета на такую поездку, но в юности она могла бы купить на них автобусный билет, и у нее еще осталась бы мелочь для покупки парочки ее любимых пирожных. К тому же тогда она еще не беспокоилась о своей фигуре. Потому что, в отличие от мужа, Дзюнъитиро любил ее, какой бы она ни была. Именно Дзюнъитиро склонил ее к тому, чтобы она стала носить более обтягивающие наряды с тех самых пор, когда они начали встречаться дважды в неделю в лапшичной, где он работал.

Прошло много времени с той поры, как Дзюнъитиро покинул этот ресторанчик, но Изуми посещала его все последующие годы, когда листва на деревьях становилась красно-желтой, а аппетитный пряный запах лапши смешивался с холодным воздухом. Она любила вдыхать его полной грудью, согреваясь воспоминаниями о беспечных улыбках и еще более беспечных разговорах. Сегодня был именно такой осенний день, но на этот раз вместо лапшичной она попала в ломбард.

– Можно? – спросил Тошио, протянув руку к монетам, которые Изуми выложила на стол. Собрав их в горстку, он прикинул на ладони их вес: – Они тяжелее, чем выглядят. Как и большинство выборов. Мне необходимо изучить их более тщательно, чтобы дать вам справедливую цену.

Тошио вытащил из кармана рубашки пару старых очков и нацепил их на нос. Они отличались от очков его жены только цветом оправы: у нее оправа была золотой, а у него – серебряной. В этих очках он становился похож на филина.

– Меня не волнует их цена. Просто возьмите их.

– Боюсь, что так не получится. Если я не дам вам что-то взамен, вы будете вечно задаваться вопросом, что же именно вы оставили позади. – Изучив каждую монету, Тошио задумчиво кивнул. – Понятно, – произнес он более мягким и благожелательным тоном.

– Что вам понятно?

– Почему много лет назад вы не поехали на автобусе и не встретились с Дзюнъитиро в этом ресторане, как договорились.

– У меня… не было выбора. – Изуми опустила глаза.

– Тем не менее вот он. – Тошио выложил монеты в ряд на столе.

– У меня…

– Вам нет нужды вдаваться в подробности. Я изучил ваши монеты. Я знаю, почему вы сделали другой выбор.

– Должно быть, вы думаете, что я ужасный человек.

– Я думаю, что вы – клиент, который нуждается в наших услугах. Уверен, что вам стало невмоготу нести груз этого выбора.

– Мой муж добрый и верный человек. Он заслуживает жену, живущую настоящим, а не прошлым.

– Вы любите его?

Изуми уткнулась взглядом в свои руки.

– А он любит вас?

– Люди приучены хотеть любви. Но на самом деле нам нужно лишь, чтобы дома нас кто-то ждал, встречал, когда мы приходим, и провожал до двери, когда уходим.

– Увы, далеко не у всех людей есть даже такая радость. – Губы Тошио тронула странная улыбка, отчего он стал выглядеть более старым и усталым. – На мой взгляд, вы будете очень довольны ценой, которую я дам за ваш выбор. Могу забрать его у вас прямо сейчас, и вы больше никогда не будете осенью тосковать по здешней лапше.

Хана завернула деревянную коробочку в шелковую ткань с весенней расцветкой. Она сама рисовала цветы на шелке, стараясь сделать каждую упакованную коробку уникальной, даже если их содержимое оставалось одинаковым. Ее отец никогда не менял то, что предлагал в обмен на выбор своих клиентов, независимо от их ценности. Каждая коробка содержала одинаковое количество зеленого чая.

Когда она была маленькой, отец придумал для нее игру: он прятал по дому коробки с чаем, оставляя разнообразные подсказки, чтобы облегчить ей поиск спрятанного. В пустые бутылки из-под саке вкладывались загадки. В сложенных из бумаги лисичках-оригами могли скрываться математические головоломки, или потрескавшаяся ваза вдруг оказывалась на непривычном для нее месте. Нельзя было пропустить ни малейшей перемены. Его простенькая охота за сокровищами развлекала и развивала ее, пока сам он занимался учетом заказов или обхаживал клиентов. Она частенько ловила его на том, что он пытался сдержать улыбку, если его подсказки обманчиво уводили ее с верного пути. Со временем она стала лучше разгадывать головоломки, даже если на первый взгляд они вовсе не казались подсказками. Тошио особенно гордился тем, что умел прятать подсказки на самом виду.

Эти подсказки стали для Ханы первыми уроками в искусстве работы с клиентами. Как и с поиском подсказок, благодаря практике и наметанному взгляду всегда можно было разглядеть правду, которую клиент пытался скрыть, так же ясно, как и каждую черточку на его лице. Но Хана никогда не думала о своих маленьких поисках сокровищ как об уроках. Вместо этого она предпочитала притворяться, что найденные ею коробки были подарками от ее покойной матери, а каждая подсказка содержала тайное послание: «Я люблю тебя, скучаю по тебе, и мы еще увидимся».

Для Такеды Изуми Хана выбрала одну из своих любимых упаковочных тканей. Изуми выглядела так, как могла бы выглядеть в таком возрасте мать Ханы, если бы дожила. Судя по единственной оставшейся фотографии, у Изуми были такие же, как у нее, тонкие губы и такой же овал лица. Но глаза их, естественно, были разными. Хана дважды перевязала шелк, положила чайную коробку на лакированный поднос и направилась в приемную, где ждала Такеда Изуми.

Изуми восхитилась садом, нарисованным на шелковой обертке. Ее губы расплылись в улыбке, хотя она даже не представляла, что может быть внутри.

– Пожалуйста, откройте ее, – сказал Тошио.

Изуми развязала узелок на шелке, позволив ткани развернуться и показать незатейливую деревянную коробку. Она подняла крышку. Из коробки повеяло свежим мягким запахом, смешанным со сладким ароматом засахаренных фруктов. Улыбка Изуми просветлела от приятных запахов и вида этих темно-зеленых листьев. Гёкуро¹². Чай высшего сорта, выращенный на тенистых плантациях. Для его приготовления требуется особое старание, но Изуми с нетерпением предвкушала все тонкие этапы. Время, необходимое для раскрытия ароматов, было достойно роскоши их высвобождения.

– Надеюсь, вам понравится, – сказал Тошио, – таков наш обычный обмен для всех сданных в ломбард предметов.

– Обычный? Тогда зачем вы изучали мой выбор?

– Проверял, стоит ли он такого чая.

– Я могла бы просто купить такой чай сама.

– Могли бы, и его вкус, вероятно, был бы чудесным. Однако это не был бы тот чай, что я предложил вам сейчас. Это не был бы чай, принятый вами в обмен на выбор, что разорвал вашу жизнь надвое. Это не был бы чай, которым вы наконец-то сможете насладиться, не тоскуя о здешнем ресторанчике и не вспоминая того, кто ждал вас там. Возможно, я и отправляю всех моих клиентов домой с таким чаем, но он будет иметь совершенно уникальный вкус для каждого, когда они будут пить его из своих чашек.

– Что вы имеете в виду?

– Не существует двух людей, пожелавших освободиться от одного и того же выбора. Каждый человек имеет свое представление о том, каков для него вкус свободы. Для вас он может быть успокаивающим и теплым, как радость созерцания дождя за окном без желания оказаться в другом месте. Для моего следующего клиента вкус может дарить храбрость и смутно-сладкое опьянение.

Изуми закрыла коробку.

– Вы согласны на обмен? – спросил Тошио.

– Эта боль – все, что у меня осталось от Дзюнъитиро. Я жила с ней слишком долго и сомневаюсь, что смогу узнать себя без нее.

– Тогда воспринимайте это как возможность глубже узнать себя.

– Но что, если я передумаю? Что, если захочу вернуть свой выбор?

– У нас ломбард, а не магазин. Если вы захотите вернуть свой выбор, то вам нужно всего лишь вернуть мне плату.

– Хорошо. – Изуми выдохнула, расслабив плечи.

– С процентами.

– Какой процент вы берете за чай?

– Мы поговорим об этом, если вы передумаете, но если вы передумаете, то будете первой.

– Никто из ваших клиентов еще не возвращался за своим выбором?

– Никто, – ответил Тошио. – Если выбор не востребован до конца недели, ломбард оставляет его за собой.

– По-моему, не слишком долгий срок. – Изуми пожевала нижнюю губу.

– А сколько времени вам нужно, чтобы решить, довольны ли вы? Такеда-сама, я ведь не заставляю вас совершать этот обмен. Если у вас есть какие-либо сомнения, вы можете забрать свой выбор и вернуться в лапшичную.

– Но смогу ли я снова найти вас?

– Я не властен над тем, кто заходит в нашу дверь.

– То есть у меня, возможно, есть последний шанс освободиться от этого выбора.

– Да.

– Тогда я возьму ваш чай.

– Уверены?

– Уверена? – С ее губ слетел сухой смешок. – Не думаю, что вообще понимаю теперь значение этого слова. С того момента, как я открыла дверь лапшичной, а попала в ломбард. Я не уверена даже, происходит ли наш разговор в реальности, или мне просто снится странный сон. Пока я знаю лишь то, что не вынесу очередного сожаления. Если это реально, то я здесь не случайно. Мне суждено было встретиться с вами и заключить эту сделку.

– Тогда вы ее заключили. Чай ваш. Наслаждайтесь им на здоровье.

– Что? Вот так просто?

– Да. Именно так. У нас все просто. Вам больше ничего не придется делать. – Тошио собрал монеты Изуми со столика.

– Но я не чувствую в себе никаких перемен.

– Перемены произойдут, когда вы вернетесь в свой мир.

– А что, если это не сработает?

– Такеда-сама, вы же не покупали радиоприемник или часы. Вы совершили простой обмен. В нем нет подвижных деталей, которые могут начать заедать или разваливаться.

– Спасибо. – Изуми аккуратно убрала коробку чая в свою сумочку.

Тошио с улыбкой склонил голову.

Изуми подошла к двери и накрыла ладонью потертую медную ручку. Повернув ее, она слегка приоткрыла дверь, помедлила и обернулась к Тошио.

– Исикава-сан?

– Да?

– Меня так поглотили размышления об избавлении от моего выбора, что я даже не подумала спросить, зачем вам это нужно. Зачем вы собираете выборы? Или чем они могут быть вам полезны?

Глава Четыре. Саке и молчание

Хана осушила третью чашку саке, и на ее языке осел медвяный привкус. Она была лучше многих в искусстве выпивать, и отец в полной мере отдавал должное ее умению.

Если бы ее мать была жива или у Тошио были друзья, с которыми он мог бы пойти выпить, традиции их вечерних посиделок могли быть иными. Но Тошио, казалось, совершенно устраивало то, что Хана просто сидела напротив него за столом, составляя ему компанию за чашкой саке, пока его веки не становились настолько тяжелыми, что он уже не мог держать их открытыми. Их вечера заполнялись больше молчаливыми глотками, чем разговорами, но Хана все равно считала это честным обменом. Ожидание продлевало вечер, а она с благодарностью воспринимала все, что могло отдалить приход утра.

Но накануне отставки ее отца даже длительные паузы или медленные глоточки ничуть не помогали оттянуть наступление утреннего часа.

– Хана, – сказал Тошио, поставив на стол завернутую коробку, – это тебе.

– Мне? – Хана рассмотрела коробку. Она узнала в обертке недавно разрисованную ею ткань.

– Небольшой подарок, чтобы отметить следующий этап твоей жизни.

– Спасибо, Ото-сан.

Ее отец отличался практичностью, поэтому Хана не удивилась, что он подарил ей коробку чая из запаса, предназначенного для их клиентов. Воспоминания о детских играх в «поиск сокровищ», которые вызвал этот подарок, восполнили нехватку творческого подхода. Ее отцу не нужно было ничего говорить, чтобы Хана поняла его намерения. Ей все сказали его глаза, слегка затуманенные слезами.

– Помнишь, что я говорю нашим клиентам о таком чае?

– Вкус для каждого человека разный.

– Это правило применимо и к тебе. Ты знаешь этот чай всю свою жизнь, но завтра, выпив свою первую чашку как новая владелица ломбарда, ты можешь удивиться, сколько всего изменится, даже если на первый взгляд все выглядит так же. Как думаешь, готова ли ты к этому?

– Ото-сан, сегодня речь не обо мне. Мы ведь празднуем твой выход на пенсию.

– Концы и начала сходятся в одном и том же моменте времени. Сегодняшний вечер равно важен для тебя и для меня, – сказал он. – Возможно, для тебя даже больше. Могу сказать, что у тебя много чего на уме.

Хана обняла коробку чая, пытаясь найти утешение в прохладном шелке.

– Он… – Хана отвернулась, решив держать свои мысли при себе.

– Продолжай.

– Он сделал тебя счастливым?

– Что именно?

– Этот ломбард.

– Ясно, – медленно кивнув, Тошио подлил саке в свою чашку. – Завтра ломбард перейдет под твою ответственность, и ты опасаешься, что он сделает тебя такой же несчастной, каким, в твоем понимании, он сделал меня.

– Нет… нет… Ото-сан, я другое имела в виду. – Щеки Ханы вспыхнули румянцем. – Я этого не говорила.

– Когда это нам требовались слова, чтобы сказать друг другу о наших чувствах? Я не передал бы тебе ломбард, если бы ты не усвоила этот урок. Мы потеряли бы половину нашего бизнеса, если бы не слышали все те слова, что наши клиенты не произносят вслух.

Тошио помолчал немного и продолжил:

– Хана, у тебя есть дар понимать наших клиентов. Ты можешь понимать их почти так же хорошо, как понимаешь меня. Моя работа здесь никоим образом не связана со счастьем. Мы оба знаем, для чего на самом деле предназначен ломбард и какую услугу мы в действительности предоставляем.

– Ото-сан, ты когда-нибудь завидовал им? – Хана пристально взглянула на свое отражение в окне.

– Кому завидовал?

– Нашим клиентам. Я знаю, что не должна, но порой я…

Тошио со стуком поставил чашку саке на стол.

– Мне напомнить тебе о том, что случилось с твоей мамой?

– Она украла выбор из хранилища. – С трудом сглотнув, Хана опустила голову.

– И… – Тошио приподнял подбородок Ханы, заставив ее встретиться с ним глазами.

– И заплатила за свое преступление жизнью.

Тошио положил руки на стол и громко вздохнул. Когда он снова заговорил, его тон стал таким мягким, какой он использовал лишь для наиболее озабоченных клиентов.

– Понимаю, что ты не хочешь такой жизни. Никогда не хотела. Это самая жестокая из наших обязанностей, но также и самая важная.

– Знаю, Ото-сан. Я знаю.

– Твоя мать заслуживала лучшего мужа, а ты – лучшего отца. Но я старался управлять этим ломбардом как можно лучше и пытался тому же научить тебя. Это все, что я знаю и могу дать тебе. Я подвел твою мать самым ужасным образом, но надеюсь, что тебя мне удалось обучить лучше.

Тошио вздохнул.

– Завтра этот ломбард станет твоим, а значит, и все его правила, и ответственность. Хана, я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Обещай мне, что не повторишь ошибку своей матери. Ты можешь забыть все преподанные тебе уроки, но никогда не забывай, что единственный выбор, который нам позволено делать в этом мире, – это выбор между смертью и…

– Судьбой. – Хана опустила голову. – Я не забуду.

Хана, пошатываясь, забралась в постель, голова у нее кружилась. Она не понимала, виноваты ли в том саке или ошеломившие ее слова отца. Было трудно решить, звучало ли сказанное им как предостережение или как своего рода прощальное напутствие. С первым Хана была знакома глубже большинства людей. Призрак ее матери жил в каждой комнате их дома, напоминая Хане о том, что случалось с теми, кто нарушал самое важное правило ломбарда: забывать.

Тошио научил Хану произносить это слово раньше всех, заставляя повторять его как молитву, когда утром они открывали ломбард и когда запирали его на ночь. Как только залоги попадали в их хранилище, Хана должна была полностью вытеснить их из памяти. Неважно, насколько они были яркими, красивыми или захватывающими.

Новые владельцы, которые приходили каждое новолуние, чтобы забрать выборы клиентов, не хотели делиться этими драгоценными находками. По мнению Ханы, именно поэтому ее отец скрыл вход в хранилище за книжными полками в задней комнате ломбарда. Блуждающие мысли являлись самыми хитрыми из воров, и Хане никогда не позволялось забывать, какими могут быть последствия размышлений о выборах, которые никогда не могли бы стать ее собственными. Но если предостережения не таили для нее ничего нового, то с опытом прощания ей довелось столкнуться впервые. Ее отец был таким же постоянным явлением, как луна, за исключением одного тихого утра.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Хана нашла Тошио у подножия лестницы, где он лежал после сердечного приступа. Тот образ оставался запечатленным в ее памяти. Его она видела перед тем, как заснуть, и он же первым приветствовал ее после пробуждения. Сердце Тошио так полностью и не восстановилось. Так же, как и сердце Ханы. Ее грудь сжимал страх, когда он выглядел уставшим или начинал задыхался. Поэтому, когда в первый день его выхода на пенсию Хана проснулась, услышав лишь шум собственных мыслей, то сразу вообразила худшее. Она поспешила в его спальню, забыв даже обуть тапочки.

Дверь была приоткрыта.

– Ото-сан? – Хана заглянула внутрь. Перед ней предстала пустая кровать. Затаив дыхание, Хана бросилась к лестнице.

Лестничная площадка и ступени были пусты. Хана выдохнула. Отец, сказала она себе, вероятно, не меньше, чем она, волновался по поводу ее первого дня в семейном бизнесе и рано спустился вниз, в ломбард. Хана не торопилась спускаться по лестнице, вызывая в воображении образы того, как Тошио проверяет ее записи и их запасы чая.

Это было гораздо более приятным объяснением тишины, накрывшей их дом, чем вторая возможность, которую Хана пыталась выкинуть из головы. Она была слишком мала, чтобы помнить то особенно тихое утро, когда умерла ее мать, но, когда Хана стала достаточно взрослой и понятливой, Тошио в первый и последний раз описал ей день казни ее матери.

Спустившись по лестнице, Хана споткнулась о какую-то маленькую твердую вещь. Раскрытая деревянная чайная коробка без крышки покатилась по полу и врезалась в перевернутый письменный стол отца. Бледный поток солнечного света осветил остальной разгром: повсюду валялись журналы учета, перевернутые стулья и осколки стеклянных полок. Хана отшатнулась назад и упала, наткнувшись на ступеньку – копчик обожгло жаром.

Подавив вопль, Хана с трудом встала. Ее взгляд скользнул по разграбленному ломбарду и остановился на солнечных лучах, падавших на пол из широко открытой входной двери.

Глава Пять. Хранилище

Никто в очереди, стоявшей за покрытой темными пятнами входной деревянной дверью, не имел понятия, о чем их спрашивали. В то время как другим дверям надлежало впускать и выпускать народ, на эту дверь, стоящую между голодной толпой и ломбардом, который большинству из них не суждено даже увидеть, возлагалась гораздо большая ответственность.

Насколько Хане было известно, эта дверь была единственной в истории дверью, построенной для защиты целого мира. И теперь она была распахнута настежь, позволяя рассвету другого мира проникнуть в дом Ханы.

Она бросилась к двери, не обращая внимания на перевернутые полки и осколки стекла. Захлопнув дверь, Хана привалилась к ней, чувствуя, как кровь бешено пульсирует в висках, сползла на пол и, прижав колени к груди, обхватила их руками.

Ее внимание привлек золотой отблеск совсем рядом. Ахнув, она дотянулась до блестящей вещицы. Ее пальцы мгновенно узнали очертания и вес предмета.

Подняв старые очки матери, Хана проверила, целы ли они. Казалось почти чудом, что, возможно, самая хрупкая вещь во всем ломбарде проделала весь путь от закрытого ящика ее письменного стола к входной двери, оставшись целой и невредимой. Хана могла только надеяться, что найдет своего отца таким же.

Со страхом думая о том, как чужак вломился в ломбард и разграбил его, она поняла, что еще страшнее представить, что могло случиться, когда с ним столкнулся Тошио. Как бы отчаянно она ни пыталась, ей не удалось убедить себя в том, что ее отец знал разницу между храбростью и глупостью. Вскочив с пола, Хана побежала к единственному месту в ломбарде, которое могло бы защитить его.

Деревья цубо-нивы¹³ шелестели на ветерке за задней дверью ломбарда. Больше всего в доме Хана любила маленький сад во дворе, где в прудике с карпами кои ясными ночами плавала луна.

Но луна поднимется только к вечеру, и Хана направилась не к саду, а к книжному шкафу возле задней двери ломбарда. Проведя пальцами по боковой стенке шкафа, Хана нащупала выемку, нажала на нее и отступила назад. Книжный шкаф отъехал в сторону, и за ним обнаружилась крепкая каменная стена. Хана нацепила очки своей матери. Перед ее взором появилась толстая деревянная дверь, из-за которой доносился приглушенный птичий хор, маня Хану зайти внутрь.

В хранилище Хана бывала редко. Отец взял на себя исключительную ответственность за хранение их приобретений. Если бы ему грозила опасность, то – как подумала Хана – он мог бы найти убежище именно здесь.

Хранилище можно было увидеть только через очки Тошио или ее матери, и оно имело способность расширяться и сокращаться по мере необходимости. Три осени назад оно расширилось, став в три раза больше самого ломбарда. А одним долгим летом оно стало меньше ее комнаты. Там заложенные выборы сидели на насестах в подвешенных к потолку деревянных клетках, помеченных этикетками, и пели одну и ту же неизменную песню. В детстве ей казалось, что это самая красивая песня в мире. Позже она поняла, что и самая грустная. Это была песня прощания с владельцами, которые оставили их, и теперь, зайдя в хранилище в поисках Тошио, Хана не могла избавиться от ощущения, что они поют также и для него.

Вокруг пестрело более сотни ярких птиц, пульсирующих светом в ритме их песни. Хана не стала сегодня задерживаться и слушать их. По ее лицу скользили пляшущие тени, когда она пробегала между рядами клеток.

– Ото-сан?

Яростный щебет заглушал ее голос. Оперение птиц стало ярче, освещая все пространство хранилища. Взгляд Ханы метался по помещению: Тошио не было. Ноги Ханы стали ватными; лишенная сил, она опустилась на колени. Ей в голень врезался кусок дерева, и Хана глянула вниз. Пол усеивали части разбитой птичьей клетки, а хранившийся в ней выбор исчез. Рядом со сломанным насестом валялись смятая этикетка и расписанная вручную игральная карта. Хана схватила их.

Карта была из отцовской колоды Ханафуда¹⁴ и изображала полную луну на красно-черном фоне. Хана задумчиво нахмурилась, задаваясь вопросом, как она попала внутрь хранилища. Она отложила карту и разгладила на колене смятую этикетку, сорванную со сломанной клетки: на ней изящным каллиграфическим почерком отца было выведено имя предыдущего владельца пропавшего выбора.

Глава Шесть. Выбор Такеды Изуми

Вчера вечером

Певчая птица, опустившись на палец Тошио, развернула свои светящиеся крылышки. Тошио поднес птичку ближе к лицу, восхищенно разглядывая ее через очки.

– Такой выбор нечасто случается, Хана. Посмотри.

Хана отвела в сторону птичью клетку, подготовленную для приема новой обитательницы, и нацепила очки своей матери. Монеты Такеды Изуми мерцали, приняв форму птицы, сотканной из яркого синего света. Их сияние могло бы соперничать с ночными звездами.

– Я… я никогда не видела ничего подобного.

– Я видел.

– Когда?

– Однажды. До того, как ты родилась. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу такое сияние.

Хана, прищурившись, разглядывала птицу.

– Почему она такая яркая?

Тошио осторожно пересадил птицу в клетку.

– Выбор испускает свет всех заключавшихся в нем возможностей. Большинство выборов в лучшем случае порождает несколько слабых волн. Но этот выбор, если бы его не отринули, послал бы во все стороны сильнейшие и высочайшие волны.

– Интересно, представляла ли Такеда-сама хоть приблизительно, что могла бы иметь. – Хана передала Тошио пустую этикетку.

– Наши клиенты зачастую видят только то, что маячит прямо у них под носом. А некоторые не замечают даже этого.

Тошио погрузил кисточку в горшочек с краской и быстрыми уверенными мазками написал имя Такеда Изуми на этикетке.

– Возможно, так даже лучше. – Хана продела красную веревочку в отверстие бирки и привязала ее к клетке.

Птица, пронзительно вереща, суматошно металась по своему новому дому.

– Тише. Тише. – Хана коснулась задвижки на дверце клетки.

– Не надо. – Тошио перехватил ее запястье.

– Но ведь ни одна птица никогда так себя не вела. Неужели ей так больно? Может, я попытаюсь успокоить…

– Нет.

Птица яростно клевала прутья клетки, пытаясь разбить решетку.

– Никогда не вытаскивай птицу из клетки. Ты же знаешь это.

– Я буду осторожна. Она не вылетит.

– Так и я говорил в детстве, – Тошио покачал головой, – пока птица не вылетела из моих рук.

– Ты… – во рту у Ханы вдруг пересохло, – ты потерял птицу?

– Мой отец поймал ее до того, как она достигла двери. Если бы не он… – Он зажмурился, его нижняя губа задрожала.

– Что могло бы случиться, Ото-сан? – Хана склонилась к отцу, понизив голос.

– Она могла бы улететь обратно – к тому моменту, когда сделали выбор.

– Улететь обратно? – Глаза Ханы округлились. – В прошлое?

– Птица, вкусившая свободу, сделает все возможное, чтобы вырваться из ловушки. Она способна повернуть вспять само время и изменить судьбу.

– Но это означало бы, что…

– Все с той стороны двери могло бы измениться. Любые мелочи, серьезные повороты судьбы. Обрели бы новые смыслы забытые истории, а потерянные любовники могли бы вновь встретиться. Тогда непройденный путь и все его разветвляющиеся дороги привели бы владельца выбора совсем к другой жизни.

– Она стала бы лучше или хуже, чем их прежняя жизнь? – спросила Хана.

– Разве это важно? – Тошио взглянул на дочь. – Неужели я ничему не научил тебя? Если ты потеряешь птицу, то наименьшей из твоих забот будет то, какую жизнь обретет твой клиент.

Он отвернулся, покачивая головой.

– Иди. Отнеси клетку в хранилище.

– Я? – Хана вскинула голову.

– Завтра ломбард перейдет под твою ответственность. Можешь приступать прямо сейчас.

Хана кивнула и понесла клетку к книжному шкафу, за которым скрывался вход в хранилище. Она нажала выемку на его боковой стенке.

– Хана?

– Что, Ото-сан? – Она оглянулась.

– Новолуние будет через три дня, – Тошио понизил голос, – к приходу Шиикуин¹⁵ за птицами все должно быть в порядке.

Пальцы Ханы замерли на краю книжного шкафа. Имя Шиикуин они нечасто произносили вслух. И хотя отец едва прошептал его, этого было достаточно, чтобы испортить воздух воспоминаниями о гнили, наполнявшей их дом, когда приходили Шиикуин. Их кимоно и тусклые белые маски Но¹⁶ не скрывали исходящего от них запаха ржавчины и гниющей плоти. Хана зажала рот, пытаясь побороть приступ тошноты.

– С тобой все в порядке? – спросил Тошио.

Хана кивнула, тошнотворное осознание подступило к самому горлу. Ей, как новой владелице ломбарда, придется следить за передачей заложенных выборов Шиикуин. Она выросла, наблюдая за их молчаливыми визитами с верхней площадки лестницы, никогда не осмеливаясь спуститься. Однажды, совершив ошибку, она позволила своему взгляду немного задержаться на маске Шиикуин. Маска уставилась на нее, напугав своей суровой резной улыбкой. А колодцы тьмы, видимо, бывшие когда-то глазами, совершенно подавили ее.

– Да, я… я все подготовлю. Записи, этикетки, клетки…

– И саму себя. – Тошио сжал ее плечо.

– Да, Ото-сан. – Хана склонила голову и отошла в сторону, позволив открыться книжному шкафу. Самые грустные песни пригласили ее войти. Хана продвигалась между рядами клеток в поисках пустого крюка для клетки с выбором Такеды Изуми.

Глава Семь. Правило номер два

Хана стояла перед дверью ломбарда, обхватив пальцами потускневшую медную ручку. Металл холодил кожу. Она видела бесчисленное множество клиентов, входивших в ломбард и покидавших его, но ни разу не осмелилась последовать за ними во внешний мир. Ее клиенты не были связаны теми же правилами, что и она, а это конкретное правило не требовало блюстителя.

То, что Хане рассказывали о мире за входной дверью, было похоже на сказки, которые матери рассказывают своим детям, чтобы те вели себя хорошо. Она слышала, что в былые времена эти два мира почти не отличались друг от друга, но теперь различия между ними были велики как никогда. Мир ее клиентов являл собой своеобразный извилистый лабиринт из тупиков и темных тропинок сожаления. Хана не встречала ни одного клиента, который бы не плутал по этим тропинкам вслепую. Выросшая в мире, где окольные пути запрещались, а вся жизнь была расписана по минутам, она не могла представить более страшного места. Отправка в другой мир называлась «изгнанием», но Хана знала, что это было просто более мягкое слово для правды: задержись по ту сторону – и окажешься стертым с лица земли до последнего волоска, кусочка кожи и осколка костей.

Отец Ханы сказал ей, что этот процесс не вызывает боли, но выражение его глаз поведало ей, что он просто предпочитал в это верить. Она тоже. Хане не хотелось думать, что ее мать страдала, когда Шиикуин приговорили ее к изгнанию, вытащили за дверь и оставили умирать.

Крепко сжимая дверную ручку, Хана размышляла о том, сколько времени у нее будет на той стороне, прежде чем она исчезнет. Выбор Такеды Изуми и ее отец пропали, и стало очевидно, куда они оба подевались: ушли через переднюю дверь. Не имело значения, был ли выбор украден или улетел – последствия, если его не вернуть, будут одинаковы. Шиикуин наслаждались своей жестокостью.

Хана представляла, как отец, отбросив все правила, ищет пропавший выбор. И теперь она собиралась сделать то же самое. Решительно стиснув зубы, она открыла дверь. Перед ней возвышалась темная фигура. Хана, вскрикнув, отскочила назад.

– Я… простите меня, – произнес голос такой же мягкий и дымный, как виски, который ее отец берег для особых случаев.

Хана сдернула с носа очки своей матери и прищурилась, разглядывая фигуру, стоящую против солнечного света. Мужчина был высок, худощав и мог похвастать безупречной осанкой.

– Кто вы?

– Простите, что напугал вас. Я как раз собрался постучать. Меня зовут Минатодзаки Кейшин.

Хана присмотрелась к его лицу, пытаясь совместить акцент с внешностью. Хотя в выборе слов не было ошибки, его манера произносить их показывала, что он долго жил далеко от Токио. Ее взгляд спокойно скользнул по крутой линии его острых скул и изящной симметрии губ и носа, но тепло, прячущееся в глубине его зрачков за темными ресницами, не давало ей отвести взгляд от прудов его глаз слишком долго. Хана быстро моргнула, чтобы не утонуть в них.

– Что вы хотите?

– Лекарство от джетлага¹⁷, – Кейшин сверкнул кривой улыбочкой, – хотя мог бы удовольствоваться и тарелкой лапши. Здешний ресторанчик мне очень рекомендовал коллега. Я не могу уснуть с тех пор, как мой самолет прилетел прошлой ночью, и поэтому решил просто поинтересоваться, открыты ли вы для завтрака.

– Это не ресторан, – медленно произнесла Хана, пытаясь придать твердости голосу.

– Но ведь на вывеске снаружи…

– Это мой ломбард.

«Мой ломбард». Эти слова словно обожгли язык.

– Ох. Я ошибся. Простите за беспокойство. – Он слегка поклонился и застыл на полпути, уставившись на босые ноги Ханы. – Вы поранились.

Хана глянула вниз: из-под ее левой пятки сочилась кровь. Она поморщилась, впервые почувствовав боль.

– Похоже, у вас глубокий порез.

– Пустяки. – Хана взялась за край двери и перенесла вес с кровоточащей ноги.

Кейшин глянул на жуткий беспорядок за ее спиной.

– Holy shit!¹⁸ – воскликнул он, выругавшись на неизвестном Хане языке, сунул руку в карман и вытащил свой телефон. – Я собираюсь позвонить в полицию.

– Нет. – Хана схватила его за запястье. Тепло его кожи волной заструилось в ее пальцы – у нее даже перехватило дыхание. Впервые в жизни она прикоснулась к пришельцу из внешнего мира.

Хана крайне внимательно следила за тем, чтобы сохранять дистанцию с клиентами независимо от того, бурно ли они жаловались или молчаливо умоляли об объятиях. Ей представлялось, что они будут твердыми и холодными, словно этикетки, на которых она писала их имена. Сделки, как частенько напоминал ей отец, не должны быть сердечными. Она затащила Кейшина в ломбард и захлопнула дверь. Отпустив его, она быстро засунула руки в карманы, остро осознавая неугасающий жар на коже.

– В полиции нет необходимости.

Кейшин потер пальцами то место на руке, где Хана держала его. Казалось, он никак не может определиться, испуган он или смущен. Хана тоже задавалась вопросом, испытывает ли она к нему теплые чувства. Он окинул взглядом ломбард и нахмурил брови.

– Что здесь произошло?

– Просто… несчастный случай.

– Какого рода случай? – Кейшин прищурил глаза.

Порез на ноге болезненно пульсировал. Хана постаралась подавить боль.

– Нам стоит взглянуть на ваш порез. Есть ли у вас что-нибудь дезинфицирующее?

– Есть, однако…

– Отлично. Надеюсь, рана не слишком глубока и не понадобится накладывать шов.

– Спасибо, но я не…

– Не беспокойтесь. Я доктор.

Глава Восемь. Ложь

Кейшин не привык лгать, но сегодня, опустившись на колено в задней комнате странного маленького ломбарда в компании его раненой владелицы, он сделал исключение. Иначе женщина, чья кровоточащая нога теперь лежала на его колене, не приняла бы его помощь. Стараясь действовать уверенно, он занес пинцет над застрявшим в пятке осколком стекла.

– Сейчас я вытащу его. Постарайтесь не двигаться, ладно?

Напряженно прижавшись к спинке стула, девушка кивнула.

– Спасибо вам.

– Я еще ничего не сделал.

Она подняла на него глаза.

– Вы остались.

– Я уж подумал, что вы не хотите меня впускать.

– Я и не хотела. Желание и необходимость – две совершенно разные вещи.

Насмешливо вздернув бровь, Кейшин тут же спохватился и придал лицу серьезное выражение. Это утро было полно странностей, и эта девушка была самой большой из них. Она говорила с тем невозмутимым спокойствием, какого он не ожидал от человека в ее обстоятельствах. Большие карие глаза отражали ее тихое самообладание, наполненное чем-то, чего он давно хотел для себя.

Абсолютной уверенностью в своей цели.

Он не знал пока, какова может быть эта цель, хотя этот вопрос будет грызть его, пока он не найдет на него ответ.

– Замрите, – одним плавным движением он вытащил осколок стекла, – вот и все.

Женщина облегченно выдохнула.

Кейшин промокнул рану чистой, смоченной спиртом тканью и перевязал ее.

– Как ощущения?

– Намного лучше. Спасибо. – Женщина встала и уложила аптечку в маленькую корзину. Она помедлила, заметив пустое место между двумя янтарными бутылками. Ее лоб прорезала морщинка.

– Что-то не так?

– Нет, – ее лоб разгладился, и она встретилась с Кейшином глазами, – спасибо за помощь.

– Это было меньшее, что я мог сделать. Вы не наступили бы на стекло, если бы я вас не напугал. Но вы уверены, что не хотите вызывать полицию?

– Да.

– Почему нет?

– Они… не смогут помочь мне.

Кейшин огляделся по сторонам и понизил голос:

– Вы попали в беду?

– Минатодзаки-сан, я благодарна вам за заботу и за помощь с моей ногой, но…

– Прошу вас, зовите меня Кей.

– Кей… – Женщина тихо и медленно произнесла его имя, словно давая себе время для обдумывания следующих слов. – Тебя не должно здесь быть. Это небезопасно.

– Небезопасно? Тогда тебе тоже нельзя здесь оставаться. Куда я могу тебя отвезти? У тебя есть семья, где ты можешь пожить? Друзья?

– Прошу тебя, просто уйди.

– Неужели ты ждешь, что я вот так просто уйду, бросив тебя здесь? Тебя ограбили? Тебе известно, кто это сделал?

– Я понимаю, что у тебя добрые намерения, но, если ты будешь настаивать на получении ответов… – женщина скрестила руки на груди, – …я буду вынуждена солгать.

– Послушай, что бы ты ни сказала, это не изменит того, что я вижу прямо перед собой. Я понимаю, что здесь произошло нечто ужасное, – заявил Кейшин. – Но если хочешь, валяй, лги. Это будет только справедливо.

– Справедливо?

– Потому что я тоже солгал тебе.

Женщина отшатнулась от него.

– О чем?

– О том, кто я на самом деле.

Глава Девять. «Орел»

Месяц назад

Официально лето закончилось, но никто не потрудился сообщить о его окончании солнцу. Город напоминал жаркую подмышку, и Кейшин пробирался сквозь его пот. Если бы в тот день его не пригласили прочитать лекцию, то он с радостью провел бы остаток дня перед холодильником. Кейшин отказался бы от приглашения, если бы оно не исходило от Рамеша Кашьяпа.

Прогулки до лектория В хватило, чтобы воротничок Кейшина пропитался потом. Он мог бы забеспокоиться, если бы хотел произвести хорошее впечатление, но последняя группа первокурсников не относилась к тем людям, которые имели для него значение. Половина из них вылетит до конца семестра. Другой половине еще не удалось доказать, что они достаточно интересны, чтобы он потрудился вспомнить их имена.

Рамеш любил испытывать его таким образом. Сидя сзади, пока Кейшин приветствовал последнюю группу физиков лекцией, способной развеять все их мечты о беззаботной учебе в колледже, Рамеш почти улыбнулся, а такая «почти улыбка» была для него так же редка, как открытие нейтрино. Кейшин позволял Рамешу наслаждаться его маленькими радостями. А когда центральное кондиционирование лектория охладило его до более приятной температуры, Кейшин даже признался себе, что благодарен своему наставнику за приглашение, пусть формально он был обязан своим облегчением второму закону термодинамики.

Как раз это Кейшин больше всего ценил в физике. Все в ней было предсказуемо и надежно. В отличие от погоды. Насколько он помнил, последняя никогда не бывала на его стороне.

Кейшин наблюдал за тем, как после лекции студенты выходят из зала, задумчиво сведя брови. Обычно лучше всего успевали те, у кого проявлялись самые глубокие морщинки. У них было больше всего вопросов. Любопытство подобно топливу, и если его было недостаточно, то ваш мотор начинал чихать и барахлить, и в конце концов вы приходили к выводу, что вам лучше получить более практичный диплом: например, по информатике.

– Ты, Кей, выглядел точно так же, когда начинал, – как обычно ровно произнес Рамеш. Но те, кто его знал, замечали легкое подергивание под левым глазом – как раз оно могло подсказать, насколько сам он серьезен, радостен, раздражен или печален. Труднее всего было уловить, когда он пытался шутить. Шутки Рамеша никогда не бывали смешными, неважно, как сильно дергался его глаз. – Только раз в десять более несчастным.

– Ложь, – бросил Кейшин. – Ты даже не знал моего имени, пока я не перешел на второй курс.

Рамеш поправил свои толстые очки на носу, своей горбинкой напоминавшем клюв. С его гладкими, зачесанными назад серебристыми волосами и узкими глазами он выглядел как орел, готовый спикировать на свою добычу.

– Я узнал, кто ты, как только вошел в аудиторию. Просто притворился, что не знаю. Не хотел, чтобы ты стал еще более заносчивым. Ты стал новым чудо-мальчиком нашего кампуса. Как же я мог не знать твоего имени?

Кейшин собрал с кафедры свои заметки, пытаясь вспомнить точно, когда его отношения с Рамешем изменились от наставнических к дружеским.

– Ты заслуживаешь «Оскар». Тебе удалось убедить меня, что тогда я для тебя оставался невидимкой.

– Самые интересные вещи невидимы, – Рамеш пожал плечами. – Кстати говоря, ты уже ответил на письмо Такахиро с предложением присоединиться к нему в Японии?

– Нет пока.

– Чего ты тянешь? Работа с детектором Супер-Кей – это удивительная возможность. Ты сможешь опередить меня в очереди на Нобелевскую премию.

– Тогда почему же ты сам не едешь? Такахиро приглашал тебя, а не меня. Я – его запасной вариант.

– Не люблю суши.

– Очередная ложь. Знаешь, тебе пора прекратить врать. У тебя не слишком хорошо получается.

Рамеш почти улыбнулся. Опершись на трость, он перенес вес с больной ноги на здоровую.

– Правда в том, что если бы я получил этот шанс лет двадцать назад, то сидел бы в первом же самолете до Токио раньше, чем ты успел бы сказать «нейтрино». Но я уже привык к моему старому кожаному креслу и моим тихим прогулкам по кампусу. Мне нравится, что в маленьком кафе на углу знают точно, что я собираюсь заказать, как только я вхожу в него. Я наконец-то заслужил право быть старым и скучным. А ты не заслужил еще. Кроме того, разве тебе не хочется вернуться туда, где родился?

– Хочется, но…

– Что «но»?

– Я так долго вынашивал в своей голове идею о Японии, о месте, куда я мог бы вернуться всякий раз, когда… – Кейшин тряхнул головой. – Не будем об этом. Мне кажется, что я снова в старшей школе, и меня одолевает юношеский страх не вписаться.

– Ты боишься, что реальность не будет соответствовать твоим воспоминаниям, – сказал Рамеш. – И ты абсолютно прав. Это место перестало существовать в тот момент, когда ты уехал оттуда. Возможно, оно вообще не существовало. Память умеет сглаживать и полировать грани. Мы знакомы давно, Кей. Не думаю, что ты вообще когда-либо вписывался в рамки какой-либо реальности.

– Ух ты. Спасибо, Рамеш. Как раз то, что мне нужно было услышать. Все мои «мамочка-меня-бросила» и «в-моей-школе-одни-азиаты» проблемы из детства только что подкрепились.

– Да я не имел в виду ничего плохого. Это был комплимент. Твой энтузиазм, все твои успехи – ничего этого не было бы, если бы ты «вписывался». В отличие от тех, кто быстро находит свое место в маленьком уголке жизненной головоломки, тебе нужно видеть и понимать эту головоломку в полном ее объеме.

Кейшин провел рукой по волосам, пригладив преждевременно поседевшую прядь на левом виске.

– Да уж, моя головоломка, кажется, вовсе не имеет границ. – Он тяжело вздохнул.

– И возможно, именно там ты найдешь свое место, на этой вечно расширяющейся границе. Кто знает? Может, ты найдешь его в Японии.

– Хотелось бы мне, чтобы это было так просто.

– Это именно так просто, Кей. Только один вопрос требует твоего ответа. Все остальные вертящиеся вокруг него вопросы лишь заставляют его казаться сложнее, чем он есть на самом деле. – Рамеш порылся в кармане, вытащил монетку и вложил ее в ладонь Кейшина. – Держи. Ты знаешь, что делать.

Восемь лет назад

Отец Кейшина любил повторять ему, что он начал спешить еще до того, как родился. Он прервал беременность своей матери на полтора месяца раньше, заставив ее рожать на полу ресторана. Заговорил он в полгода, и к двум годам сам выучился читать. В пятнадцать лет Кейшин поступил в колледж – только потому, что его отец настаивал на том, чтобы он отложил свое зачисление на год. «Почему ты так торопишься вырасти?» – спросил он. Кейшин мог бы ответить, если бы думал, что его поймут. Он просто не мог замедлиться, у него не было выбора: вопросы, сменяя друг друга, рождались в его голове слишком быстро. Остановись он хоть на мгновение – и они могли бы похоронить его заживо. До встречи с Рамешем Кашьяпом Кейшин не верил, что можно найти другого человека, который бы так же боялся остановиться.

– Первое, что тебе нужно принять: большинство твоих вопросов, если не все, переживут тебя. – Рамеш выглянул с крыши университетского корпуса физики и глубоко затянулся сигаретой.

– Эта ваша вредная привычка не поможет, – заметил Кейшин, – вам следовало бы бросить курить.

– А тебе следовало бы начать.

– Вы мой наставник, и я принимаю большинство ваших советов, но, видимо, мне придется установить границу в отношении сознательного сокращения продолжительности моей жизни. Вы помните, я говорил вам, что мой отец умер от рака легких?

– Конечно, не помню. – Рамеш пожал плечами. – Ты знаешь меня достаточно долго, чтобы понять, что я не силен в такого рода вещах. Суть в том, что тебе нужно найти какое-то увлечение – по крайней мере, на несколько минут каждый день, – не включающее в себя попытки понять, как работает вселенная. Ненавижу медлить так же, как и ты, но если ты хочешь оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы хотя бы одна из твоих теорий подтвердилась, то послушай меня. Курение. Просмотр забавных видео с собаками. Вязание. Да все что угодно. Просто тихая и спокойная прогулка. Но не здесь – это мое место. Найди себе другую крышу. Попробуй здание экономического корпуса, оттуда хороший вид.

– А если я не хочу? – Кейшин скрестил на груди руки.

– Это, по сути, выбор между прыжком с самолета с парашютом или без него. Предельная скорость. Ты же изучаешь физику. Разберись.

Кейшин никогда не курил и не учился вязать. Но он нашел пространство, которое мог назвать своим. Рамеш был прав насчет экономического корпуса. Кейшин договорился с техником, чтобы он открывал дверь на крышу на ночь: ему больше нравилось бывать там в темноте. Сложнее было увидеть, где заканчивается край крыши и начинается долгое падение во двор кампуса.

Кейшину нравилось вращать монеты на краю, задерживая дыхание и загадывая, упадут ли они с крыши или остановятся раньше. Если бы он был смелее, то сам мог бы пройти по краю. Но такой кураж его не привлекал никогда. Он довольствовался тем, что использовал в качестве своих доверенных представителей пенни. Он потерял половину монет, которые раскручивал, но то была небольшая цена за его покой. Его разум оставался в наибольшей степени спокойным, сосредоточившись на ребре монеты. Когда монета крутилась на краю крыши, Кейшин не мог думать ни о чем, кроме ее судьбы. Не было ни единого более важного мгновения ни до, ни после этого. Рамеш научил его, что лучший способ получить ответы на свои вопросы – оставить их позади. Когда монета останавливалась, искомые им ответы обычно ждали его, бездельничая и гадая, где же он пропадал.

Месяц назад

Монета упала с края, оставив Кейшина одного на мокрой крыше здания. Дождь прекратился так же внезапно, как начался, и лужи, разлившиеся по крыше, составили промокшему насквозь Кейшину дивную пару. Он не был удивлен: погода пользовалась любой возможностью, чтобы показать свое презрение к нему.

Он откинул мокрые волосы с лица и опустился на скользкий выступ крыши, ничуть не приблизившись к решению о принятии должности в японской лаборатории крупнейшего в мире детектора нейтрино. В детстве он гордился тем, что знал названия всех фундаментальных частиц. Позже понял, что такие названия были лишь одними из первых попыток человека упорядочить непонятные ему объекты. Многие поколения людей созерцали звезды, стремясь найти их смысл, но сегодня Кейшин должен был решить, хочет ли он перевернуть свою жизнь, начав искать ответы в глубинах земли.

Детектор Супер-Камиоканде расположен на километровой глубине под горой Икено в японской префектуре Гифу, где он безмолвно наблюдает за умирающими звездами и их взрывами, синтезирующими потоки устремляющихся к Земле нейтрино. Эти невидимые, неуловимые частицы были своего рода редчайшими хлебными крошками, ключами к пониманию того, как зародилась Вселенная. Не обладая массой или электрическим зарядом, они были не более чем призраками. Рамеш любил шутить, что изучать нейтрино – значит не искать ничего, чтобы познать все. Кейшин смеялся, хотя и не находил шутку смешной. Работа с детектором, по существу, обязывала ждать чего-то, что может никогда не наступить, а Кейшин не имел ни малейших иллюзий относительно границ своего терпения. Он запустил еще одну монету и смотрел, как она, вращаясь, приближается к краю. Резко шагнув вперед, он поднял ее и сжал в кулаке так, что ногти впились в ладонь. В спорах с самим собой победителей не бывает. Он мог провести бессонную ночь, придумывая равное количество причин для согласия и отказа. Отойдя от края крыши, он шагнул в лужу, наступив на отражение луны.

– Кёка суйгецу, – прошептал Кейшин.

– Цветок в зеркале, луна на воде¹⁹.

Этой поговорке он научился благодаря стараниям мачехи. Она любила рисовать по воскресеньям, а отражения были ее излюбленной натурой. Она создавала цветущие в мерцающем стекле хризантемы и переливающееся в море небо. Она также нарисовала отца Кейшина, запечатлев его улыбку в зеркале в то время, когда он еще не заболел.

Когда Кейшин спросил, почему она так любит рисовать отражения, она ответила ему, что наиболее желанные вещи – те, что можно увидеть, но не потрогать. Кейшин, присев к маленькой плавающей в луже луне, задумался, тоскует ли она по небу. Его отражение глянуло на него из воды, выглядя скорее загнанным в угол, чем довольным.

Кейшин поднялся на ноги и взглянул на монету, зажатую в ладони. Отбросив логику, он подкинул монету в воздух, впервые доверив судьбе сделать за него один из самых важных выборов в его жизни. «Орел», – мысленно загадал он.

Глава Десять. Решка и чайные коробки

Сами по себе глаза людей запоминаются мало. Но запоминающимся бывает то, как они смотрят на вас. И в тот момент, когда Минатодзаки Кейшин сообщил ей о своей лжи, Хана поняла, что забыть его глаза будет невозможно. Ни в чьих глазах она еще ни разу не видела приглашения. Отцовские глаза обычно смотрели настороженно, глаза клиентов – и подавно. Но глаза Кейшина подобно открытой двери манили ее к себе, предлагая ей присесть и выпить горячего зеленого чая.

– Прости, что обманул тебя. Мне просто хотелось помочь, – пояснил Кейшин. – Как ты уже знаешь, я доктор, но бесполезный, не из тех, что умеют зашивать раны.

– Я поняла, – сухо ответила Хана.

– Ты абсолютно права, сказав, что меня здесь быть не должно. Разумеется, если бы я следовал логике. Вообще-то, обычно я не доверяю судьбе делать выбор, подкидывая монетки. Полагаю, это плохо говорит обо мне как о серьезном ученом, но, как я уже упоминал, я все-таки загадал «орла» – и вот я здесь. Я мог бы открыть другую дверь и тогда ел бы сейчас тарелку дымящейся лапши, но вышло как вышло: я открыл твою дверь и нашел тебя, твою кровоточащую ногу и разгромленный ломбард.

– Дверь не заперта. Ты можешь развернуться и уйти в любой момент.

– Мог бы, но отец учил меня не бросать человека в беде только потому, что уйти будет легче.

– Ты даже не знаешь меня.

– Это легко изменить. Можешь начать с того, что назовешь мне свое имя.

– Я… – Хана посмотрела на его губы. Ее имя в его устах могло стать опасным. Она представила, как его губы шевелятся, произнося слоги ее имени, а голос превращает их в изливающееся медовое вино. Сладкие напитки были худшими предателями: в них ты утопаешь с улыбкой. – Нет, я не могу.

– Предлагаю сделку. Раз ты уже знаешь мое имя, я поделюсь еще и небольшим секретом о себе. Он может заставить тебя считать меня еще более странным, чем тебе кажется сейчас, но я готов пойти на такой риск. Ведь это звучит справедливо? Твое имя в обмен на то, чего никто в мире не знает?

– Я выросла, работая в этом ломбарде, – призналась Хана, – возможно, ты захочешь пересмотреть свои попытки выиграть на этой сделке.

– Меня не волнует выигрыш. Я хочу помочь, только и всего.

– Тогда ты уже проиграл, – сказала Хана, – так просто раскрыв свои карты.

– Возможно, у тебя есть преимущество в умении торговаться, но годы, проведенные в лаборатории, здорово помогли мне развить навык подмечать разные мелочи.

– И что же ты подметил во мне? – Хана прищурилась, глядя на него.

– Что ты еще не решила, как поступить со мной. Если бы ты действительно хотела избавиться от меня, то уже выгнала бы меня за дверь. А я все еще торчу здесь, пока ты пытаешься понять, чего стоит мой секрет.

– Не стоит так легкомысленно относиться к секретам.

– Ты права, – согласился Кейшин, – но я тебе доверяю.

Хана отвернулась. Если бы Кейшин стал ее клиентом, она могла бы порадоваться. Вместо этого в ее сознание ворвались вопли Шиикуин. Она позволила Кейшину вступить в мир, опасностей которого он не мог даже вообразить. Назвав ему свое имя, она позволила бы ему еще на один шаг приблизиться к ней и ко всем тайнам, что скрывались за этой дверью.

– Возможно, не стоило бы.

Кейшин пожал плечами.

– На карту поставлены только мое доверие и моя репутация ученого. Ничего страшного.

– Ты совершаешь ошиб…

– Если у меня возникает проблема, – перебил он ее, – я вызываю в своем воображении образ наставника, Рамеша, и он помогает мне разобраться с ней в воображаемом индонезийском ресторанчике, где подают лучшие наси-горенг²⁰ и пекель леле²¹. Иногда мы берем еще пиво. И десерт. Они делают самые удивительные…

– Хана, – она вздохнула и закрыла глаза, – меня зовут Хана.

– Хана… «flower»²², – сказал он, переводя ее имя на непонятный Хане язык, – надеюсь, что произнес правильно. Мой японский немного заржавел. Извини.

Хана кивнула. Она никогда не слышала, чтобы ее имя произносилось с большей выразительностью.

– Так ты позволишь мне помочь тебе, Хана?

– Орел. – Расправив плечи, Хана вздернула подбородок.

– Не понял?

– Я ставлю на орла.

– Орла?

– Могу сказать, что ты упрямая личность, потому что я такая же, – заметила Хана, – ты продолжаешь настаивать на том, чтобы помочь мне, а я продолжаю отказывать тебе. Это как в том споре, что ты вел сам с собой на крыше перед тем, как попасть сюда. Как ты и сказал, ты не можешь победить в споре с самим собой. Победить в споре со мной шансов еще меньше. Так что пусть нашим судьей станет монетка. Ты доверил монетке провести тебя через весь мир. Почему бы не доверить ей решение того, стоит ли тебе остаться здесь или уйти? Выпадет орел – ты сразу уходишь.

– А если решка, ты расскажешь мне, что здесь произошло.

– Согласна, – кивнула Хана.

Кейшин выудил монету из кармана. Он щелкнул по ней пальцем и подбросил в воздух. Хана видела, как она падает. Она не понимала мир Кейшина, состоящий из субатомных частиц и подземных детекторов нейтрино, но она понимала судьбу. Ее отец позаботился об этом. Смерть или судьба – единственный выбор, данный любому в их мире. Она поймала монету в воздухе, хлопнула ею о тыльную сторону другой руки и отняла ладонь, показывая, какое же решение их ждет.

– Решка, – оторвав взгляд от монеты, констатировал Кейшин.

Хана глубоко вдохнула.

– Я выиграл, – заявил Кейшин.

– Мой отец пропал, – сказала Хана, позволив словам сорваться с языка прежде, чем она успела бы передумать.

– Что?

– Я думала, что он, возможно, услышал незваного гостя и погнался за ним наружу. Но теперь… – она сжала монету в ладони. – Думаю, что ошиблась.

– Ошиблась? Почему?

Хана глянула на лежавшие на столе очки в золотой оправе и расписанную вручную игральную карту.

– Подозреваю, что мой отец сам устроил такой беспорядок, инсценируя ограбление.

– Ты думаешь, что твой отец устроил все это нарочно? – Кейшин быстро обвел взглядом комнату. – Почему?

– Из-за этого, – Хана взяла очки своей матери и игральную карту Тошио, – и из-за детства, проведенного в поисках чайных коробок.

Одиннадцать лет назад, когда Хане исполнилось десять, поиски спрятанных отцом чайных коробок стали гораздо труднее. Она провела в поисках целое утро, но они увенчались лишь струящимся по шее потом. Подсказки Тошио трижды гоняли ее вверх и вниз по лестнице, побуждая заходить то в спальню, то на кухню. Последняя привела ее к обеденному столу, на котором была разложена колода карт.

Отцовская колода Ханафуда состояла из сорока восьми расписанных вручную карт, которые разделялись на двенадцать мастей – по числу месяцев в году. На каждый месяц приходился набор из четырех карт с уникальным цветочным рисунком. Когда четыре карты располагались в правильном порядке, то образовывали общую картину. Отец редко играл с картами, вместо этого используя их, чтобы обучить Хану ловким трюкам. Карты легко и незаметно исчезали из его рук и обнаруживались то за ухом Ханы, то в ее карманах. Такие трюки, по его словам, оттачивали два самых важных для владельца ломбарда навыка: сбивание с толку и манипулирование.

Хана внимательно рассмотрела каждую масть. Январь показывал цаплю среди сосен, февраль – соловья среди сливовых деревьев. Далее март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Каждый месяц выглядел так, как должен был. Она вновь проверила расположение карт и остановилась на августе. Закрыв глаза, Хана попыталась вспомнить, как должна выглядеть эта карта: луна над пампасной травой – дикие гуси. Приглядевшись к картам, Хана обнаружила ошибку. Первой лежала карта гусей, а ей следовало лежать после луны. Хана ухмыльнулась, отчего на ее левой щеке появилась ямочка. Это была любимая подсказка ее отца, тонкая и малозаметная. Если бы только она поняла, что это значит. Она уставилась на карты, держа их перед собой.

Хана изучала рисунки, мысленно составив два списка: что она знала и чего не знала про них. Август, рассудила она, считается месяцем падающих листьев и смены сезонов. По традиционному календарю это был также месяц Цукими – праздника созерцания осенней луны. Хана провела пальцем по кругу полной луны на первой карте и глянула на часы. До заката оставалось всего несколько часов, и она сомневалась, что отец позволит ее охоте за сокровищами продолжаться так долго. Их общий ужин для него был таким же священным, как чашка саке перед сном. Но она также поняла, что перемещение карт в этом ряду не случайно. По какой-то причине Тошио хотел, чтобы она заметила эту луну, и Хана смогла придумать только одно место, куда отцовская подсказка могла ее направлять. Улыбнувшись, она сделала хорошо отработанный жест запястьем, и карты исчезли в ее рукаве.

В это время дня пруд в центре их сада отражал голубое небо. В безоблачные ночи он показывал свое истинное назначение. Хана пошла к пруду, размышляя о том, как поколения ее семьи шагали по одной и той же галечной дорожке. Она стояла на краю пруда и смотрела, как он искрится солнцем. Пруд был красив, но ночью, когда в его воды опускалась ночная гостья, он был вдвойне красивее. Он существовал для того, чтобы ловить луну, и когда луна становилась полной, то заполняла пруд до краев.

Хана вытащила карты гусей и луны из рукава, размышляя о том, что же ей делать дальше. На столе гуси лежали слева от луны, но теперь Хана положила их на правильное место – справа. Она подошла к правому берегу пруда, опустилась на траву и увидела за кустом уголок чайной коробки. Широко улыбнувшись, Хана схватила находку и, открыв крышку, заглянула внутрь. Пусто. Обычно отец укладывал в коробку разные сладости – это был первый раз, когда он не положил туда ничего. Она задалась вопросом, забыл ли он заполнить ее или это была еще одна подсказка.

Тошио подошел к ней сзади.

– Ты нашла ее?

– Да, Ото-сан. Но там…

– Пусто? Значит, ты нашла не ту коробку.

Тошио быстро перешел к левому краю пруда и достал из-за камня другую коробку. Он поднял крышку, и там обнаружились завернутые в фантики пастилки «Ёкан»: такие сладкие желейные конфеты Хана любила есть с чаем.

– Вот правильная.

– Но карта с гусями должна быть справа от луны.

– Не в этом пруду.

Он взял у Ханы карты и поднял их над прудом. Взглянув на отражение, Хана поняла свою ошибку: в воде правое становилось левым, а левое – правым. Она вздохнула, опустив плечи.

– Держи. – Тошио протянул ей коробку с конфетами.

– Но я не смогла… не нашла их.

Тошио улыбнулся и развернул пастилку для Ханы.

– На этот раз они нашли тебя.

– Спасибо, Ото-сан. – Хана взяла сладость и сунула ее в рот. На лоб ей упала крупная капля дождя.

Тошио взглянул на темнеющее небо. Тучи прорезала вспышка молнии. Улыбка Тошио исчезла.

– Быстро в дом, Хана. Вот-вот польет дождь.

Глава Одиннадцать. Бог на полке

На темно-коричневой бутылке с холодным пивом выступили капельки влаги. Кейшин стер их пальцем, прежде чем опрокинуть бутылку в кружку. Золотая жидкость забулькала, и этот звук смешался с гулом ресторанчика. Разговоры, перемежаемые вспышками смеха, добавили свои голоса к мелодии звяканья тарелок и столового серебра в зале тесного индонезийского ресторана. Кейшин потягивал пиво, решив насладиться им, даже если оно существовало лишь в его воображении: воображаемый Рамеш, живший в глубине его разума, обычно выбирал этот ресторанчик для их разговоров.

Официант в жилете из затейливо разрисованной ткани искусно лавировал по лабиринту квадратных столиков, держа большой поднос с разноцветными блюдами. За ним следовал шлейф возбуждающих ароматов кокоса, лемонграсса и кориандра. Остановившись у столика Кейшина и Рамеша, он выставил на стальные подставки для подогрева пищи перед ними миску вареного риса и несколько маленьких тарелочек. Металлическая лампа заливала их маленькое пиршество желто-оранжевым светом. Взгляд Кейшина скользнул по аппетитным закускам к сатаю²³, маринованным овощам, карри, жареным бананам, яичным рулетикам, орехам и фруктовому компоту. Один взгляд на это великолепие заставил его почувствовать себя сытым.

– Ты всегда заказываешь слишком много, – заметил он, глянув на Рамеша.

– Никогда не знаешь, как долго продлятся наши маленькие разговоры, – пожав плечами, Рамеш нагрузил на свою тарелку горку горячего ароматного риса. – Не сидеть же голодным. Что у тебя на уме? Раздумываешь о работе в Супер-Кей?

Кейшин покачал головой, глотнув воображаемое пиво.

– Нет.

– Тогда о чем ты хотел поговорить?

Рамеш прикрыл глаза, наслаждаясь едой.

– Об одной головоломке.

– Головоломке? – Рамеш отложил ложку на стол. – Я заинтригован.

– Я познакомился с женщиной. Ее зовут Хана.

– Позволь сразу остановить тебя. – Рамеш поднял руку. – Я не даю советы о женщинах – ни в твоем воображении, ни в реальной жизни. Забыл? Моя жена первой подтвердит, что понимание женщин выходит далеко за рамки моих компетенций.

– Дело не в Хане, – пояснил Кейшин, хотя и сомневался в правдивости своих слов. Что-то в Хане и ее странных историях о чайных коробках и поисках сокровищ разожгло его любопытство, чего за пределами лаборатории с ним давно уже не случалось. Он общался со многими красивыми женщинами, но дело было вовсе не в тихой и нежной красоте Ханы, не из-за нее он радовался тому, что по ошибке забрел в этот ломбард. За спокойствием в ее глазах скрывались тени тайн, на мгновение показываясь и тут же исчезая, словно подбивая его броситься за ними в погоню. Ничто на свете не увлекало Кейшина больше, чем хорошая головоломка. – Дело в ее ломбарде.

– Ломбарде?

– Его обыскали и ограбили. Она считает, что за этим стоит ее отец.

– А ты что думаешь?

– Честно говоря, не знаю, что думать. Я пытался заставить ее позвонить в полицию, но она отказалась.

– Ах, упрямая особа. – Рамеш глянул на Кейшина поверх бутылки пива. – Звучит очень похоже на одного моего друга.

Кейшин закатил глаза.

– Так или иначе, суть в том, что я хочу помочь ей, но не могу.

– Почему ты так сильно хочешь помочь?

– Ты знаешь почему.

– Мне не нравится об этом думать.

– Никто не помог тебе, Рамеш. Все стояли и глазели, как тот парень колошматит тебя, словно ты был невидимкой. Но они видели тебя. Просто предпочли не вмешиваться.

– Ты вмешался. Отвез меня в больницу.

– Мне лишь жаль, что я не появился там раньше. Может, тогда ты…

– Мог бы стать чем-то большим, чем плодом твоего воображения? Жалеть о таких вещах бесполезно. Мы можем сколько угодно теоретизировать об искривлениях пространства-времени, но не можем изменить прошлое.

– И именно поэтому мне хочется помочь Хане. Я знаю, что происходит, когда люди притворяются, что не видят тебя. Никогда не узнаю наверняка, такой же я, как те люди, которые предпочли не замечать, что на тебя напали. Ни один гипотетический сценарий не сможет помочь узнать, трус ты или нет. Но я отказываюсь быть тем, кто отводит взгляд.

Кейшин пытался выбросить из головы вид Рамеша, истекающего кровью на тротуаре. Он глубоко вдохнул.

– Мне следовало бы быть поумнее, но…

– Но что?

– Но я не детектив. Я ученый.

– Вот и действуй как ученый, – подхватил Рамеш. – Не недооценивай себя. Физики разгадали некоторые из величайших тайн Вселенной. Помнишь случай пропавшего солнечного нейтрино?

– При чем тут солнечные нейтрино?

– На протяжении многих лет нас сбивал с толку тот факт, что до Земли добирается меньше солнечных нейтрино, чем должно бы в соответствии с нашими моделями. Это заставило нас прийти к выводу, что либо модели неверны, либо по пути с нейтрино что-то случилось.

Кейшин кивнул.

– Но, в конце концов, тайну раскрыли, ведь физики обнаружили, что считавшиеся пропавшими нейтрино вовсе не пропадали.

– Да, – согласился Рамеш. – Они перешли из одного типа нейтрино в другой вид, и его просто намного труднее выявить. Это все был…

– Маскарад. – Кейшин ухмыльнулся. – Конечно. Спасибо, Рамеш.

– Удачи с твоей головоломкой.

– Спасибо.

– И с той якобы не особо интересующей тебя женщиной.

Кейшин оторвал взгляд от расписанной игральной карты и очков в золотой оправе в руке Ханы. Ломбард вокруг него изменился. Он стал уже не тем местом, куда Кейшин вошел, хотя все выглядело точно так же, как когда он впервые увидел его. Как и с нейтрино, изменения были нематериальными и невидимыми, но маскарад все равно стал очевидным. Столы по-прежнему перевернуты, стекла по-прежнему разбиты, бумаги по-прежнему разбросаны повсюду, но теперь Кейшин начал замечать, что беспорядок устроен целенаправленно. Стулья раскидали вовсе не беспорядочно, полки перевернули аккуратно. Разбросанная мебель не получила никаких царапин и вмятин, а осторожно укладывалась на бока, явно в хитроумном порядке. Как и у Вселенной, у этого хаоса был создатель.

– Думаю, ты можешь оказаться правой в том, что ограбление инсценировано, – сказал Кейшин. – Но почему ты думаешь, что это устроил твой отец?

– Именно эту карту отец однажды оставил мне в качестве подсказки, – ответила Хана, – и то, что я обнаружила ее в хранилище, не может быть простым совпадением.

– А как насчет очков? Почему ты решила, что они тоже подсказывают что-то? Незваный гость мог просто уронить их по пути к выходу.

– Тогда они стали бы самыми счастливыми очками в мире, – покачав головой, возразила Хана, – ведь они лежали у двери на очень заметном, но безопасном для них месте.

– Это еще не значит, что за всем этим стоит твой отец.

– Ты прав. Не значит, – сказала Хана, – но пропавший из аптечки пузырек заставляет меня думать иначе. В нем было снотворное моего отца. Меня обеспокоило, как же я могла проспать такое вторжение. Теперь я знаю причину. Отец, должно быть, подсыпал мне лекарство вчера вечером.

– Так ты думаешь, что он тебя усыпил? Зачем он так поступил?

– Сейчас это неважно. Мне просто необходимо найти его прежде, чем… – Хана закусила губу.

– Прежде, чем что?

– Ничего. – Хана покачала головой. – Ничего. Главное – скорее найти его.

– Тогда вызовем полицию. Они смогут прочесать город быстрее всех.

– Мой отец не в Токио.

– Откуда ты знаешь? – нахмурившись, спросил Кейшин.

– Потому что, увидев эти очки у двери, любой подумал бы так. Их поместили туда, стремясь создать впечатление того, что мой отец последовал за грабителем на улицы города, но… – она подняла лунную карту, – …эта карта подсказала мне правду, так же как в детстве, когда я охотилась за сокровищем. Тогда она советовала мне идти налево, хотя я думала, что должна пойти направо.

– Ну так… – Кейшин озадаченно почесал подбородок.

В свое первое утро в Токио он уж точно не ожидал увидеть разграбленный ломбард с пропавшим владельцем и женщину, решившую следовать за какими-то странными подсказками. Но где-то между тем, когда он вошел в ломбард, и тем, когда увидел уверенность в глаза Ханы, ее вопросы стали и его вопросами тоже. И теперь эти вопросы цеплялись за него так же яростно, как он цеплялся за них.

– Где будет наше «налево»?

– Это вопрос для бога на полке.

Камидана²⁴ находился в коридоре напротив спальни Ханы. Отец Кейшина устроил подобный алтарь в свободной комнате на чердаке, в самом высоком месте их дома. В детстве, когда друзья спрашивали его об алтаре, он так и говорил им: полка для бога. После этого ему уже не задавали никаких вопросов. Деревянный семейный алтарь выглядел как миниатюрный синтоистский храм, и его создали для особого избранного божества. Его отец зажигал две крошечные свечи с обеих сторон алтаря, делал подношения из риса и соли и каждый день молился их богу на полке. Кейшин совершал ритуал, делая три поклона и три хлопка, но так и не смог придумать слова молитв.

– Ты… гм… собираешься помолиться?

– Мои молитвы будут бесполезны.

– Тогда зачем мы поднялись сюда?

– Потому что с молитвами отца все может оказаться иначе. Он всегда посещал камидана перед сном. Может, он упоминал в своих молитвах о чем-то, что могло бы объяснить, почему он сотворил все это с ломбардом и почему исчез.

– Он где-нибудь записывал свои молитвы? Может, вел дневник?

– Нет.

– Записывал на телефон?

Хана покачала головой.

– Не на телефон.

– Тогда где же он хранил свои молитвы?

– Кей… – Хана глубоко вдохнула. – Я расскажу тебе кое-что, во что тебе будет трудно поверить. В любой момент ты можешь передумать помогать мне и уйти.

– Думаю, ты недооцениваешь мое любопытство. Мне нравятся головоломки, пожалуй, так же сильно, как и тебе. Может, и сильнее.

Хана увидела огонь, загоревшийся в глубине глаз Кейшина.

– Да, я вижу.

Кейшин пожал плечами.

– Таково почти обязательное условие работы.

– Но здешняя тайна далека от твоей науки. Возможно, она даже выходит за пределы всех твоих знаний. – Хана понимала, что ее слова лишь разжигают интерес Кейшина, но все равно предупредила его.

– Зарабатывая на жизнь, я гоняюсь за невидимыми сущностями. Меня не так-то легко испугать.

Хана взяла одну из алтарных свечей.

– Даже если я попрошу тебя прислушаться к дыму?