Читать книгу: «Секреты цветов»

Name: Секреты цветов
Author: Салли Пейдж
ISBN: 978-5-389-31320-0

Шрифт:

С любовью и благодарностью посвящается Пиппе и Питеру Белл, взявшим меня с собой в «плавание» на «Олимпике», «Куин Мэри» и королевской яхте «Британия», а также всем флористам.
Цветы как друзья: они делают наш мир ярче.

Sally Page

THE SECRET OF FLOWERS

Перевод с английского Ольги Александровой

В оформлении обложки использованы материалы © Shutterstock/FOTODOM/mashe/Genotar/ New Africa/oksana2010/Nataly Studio/ Hammam shalihulhuda/Porawat Suepchaktip/ Agave Studio/Artiom Photo/OddMary/ Dmytro Balkhovitin/Reinhold Leitner

Пролог

Оксфорд

Запах дождя вызывает воспоминания. Непрошеные. Ненужные.

Она в саду. Конец декабря, после кончины Уилла прошло семь месяцев. Она копает мерзлую землю. Просто так, без всякой необходимости. Единственное, чего ей хочется, – это дать выход тоске.

Она роется в земле под дождем. Она привыкла к приступам неконтролируемого гнева, но сейчас это нечто другое. Кажется, гнев способен ее поглотить.

Заметив проглядывающие сквозь опавшую листву ранние подснежники, она начинает их судорожно рвать. Ей невыносимо видеть эти беспомощные чистые цветы.

Когда земля превращается в грязную жижу, липнущую к замерзшей коже, она начинает раскачиваться взад и вперед, не вставая с колен; хрупкие цветы мнутся и ломаются у нее в руке.

И вот пять месяцев спустя в приоткрытое окно опять стучит дождь. Но совсем другой. Быстротечный майский ливень. А после дождя в воздухе остается металлический запах, вызвавший призраки прошлого. Эмма смотрит на пустой экран ноутбука перед собой, не понимая, почему ей так трудно это сделать. Нужно всего лишь написать: «Я увольняюсь. Я ухожу. Я должна уйти». Просто слова. Ничего сложного.

А ведь были времена, когда она умела находить правильные слова. Получала удовлетворение от фразы, уместно вставленной в разговор, подобно тому как ребенок вставляет в нужное отверстие подходящий по форме кубик. В сущности, она связывает моменты поиска точных выражений с клиническими условиями лаборатории, в которой работает, где все точно измерено и ничего не оставлено на самотек.

Но в нерабочее время, в мире, не ограниченном белыми кафельными стенами, слова начинают терять форму, словно подхваченный ветром шарф, что извивается в воздухе и внезапно накручивается на шею незнакомца. А в других случаях слова уносятся прочь, остаются незамеченными, растоптанными, превращенными в пыль. Боязнь сказать что-то не в тему заставляет ее запинаться, и она чувствует, как во время паузы из непроизнесенных слов исчезает суть и они превращаются в невнятный шепот. Поэтому самое большее, на что приходится рассчитывать, – это молчание, а затем: «Прости, Эмма, ты что-то сказала?»

Впрочем, лучше уж так. Лучше быть беспомощным наблюдателем того, как фразы тихо улетают прочь, чем цепко держать слова двумя пальцами, крепко-накрепко вбивая их в мягкую плоть и настойчиво вдавливая их большим пальцем до тех пор, пока они не укоренятся. Причем не для того, чтобы пустить ростки навстречу солнцу, а чтобы проникнуть в самое сердце.

Эмма гадает, почему ни с того ни с сего начинает думать о матери – женщине, умевшей сажать слова в ее плоть не хуже опытного садовника.

Десять минут спустя Эмма смотрит на короткое заявление об увольнении. Она знает, что время пришло. Ей только-только стукнуло сорок, и душа жаждет перемен. Сотрудники лаборатории еще не закончили исследование дегенеративных состояний, которым они занимаются вместе с другими университетами по всему миру, однако теперь им придется обойтись без нее. Коллегам наверняка будет не хватать ее знания иностранных языков – она свободно говорит по-испански, по-итальянски и по-французски, – но станут ли они реально по ней скучать? Навряд ли. Если не считать знания языков, то незаменимых нет. В их команде есть аспирант, которому явно не терпится, фигурально выражаясь, оказаться в ее туфлях. Что у него наверняка получится. Уже не фигурально, а буквально. Эмма очень высокая, и у нее большая нога. Впрочем, Эмма давным-давно перестала спрашивать себя, почему природа наградила такую застенчивую и тихую девушку огромным ростом и кудрявыми, огненно-рыжими волосами, благодаря которым она бросается в глаза в любой толпе. Но ни ее наука, ни бабушкин Бог не способны были дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Она задумывается о том, кому сможет рассказать о своем решении. У Эммы, как всегда, екает сердце, а желудок летит вниз по накатанному пути при мысли о тех, кому она хочет поплакаться, но не может, – об отце и о муже. Даже после стольких лет у нее возникает тень изумления, что когда-то она действительно была счастливо замужем. И ей действительно удалось найти себе пару. Причем отнюдь не абы кого.

Что никогда не перестает ее удивлять.

Внезапно у Эммы возникает четкое понимание, что конкретно нужно найти. Она извлекает из-под стопки чистого белья, сложенного на краю стола, бесплатную местную газету. Та открыта на странице объявлений. То, что Эмма ищет, обведено черным фломастером.

Нахмурившись, она читает объявление. Воспоминания об отце неразрывно связаны с его садом. А что, если именно поэтому у нее и возникла такая идея? Может, это и есть та перемена, которой она жаждет?

Требуется: флорист на неполный рабочий день в садовый центр.

Опыт работы желателен, но не обязателен. Может быть предоставлено обучение.

Желательно наличие собственного автомобиля.

Необходимы такие качества, как дружелюбие и умение общаться с людьми.

Эмма перечитывает объявление.

По крайней мере, у нее есть собственный автомобиль.

Часть первая

Глава 1
Эмма
Шоколадная космея

Больше всего Эмма любит время перед открытием садового центра. От растений, которые поливает Лес, хозяин этого центра, исходит густой запах сырой земли. Лес всегда приходит раньше ее, и она угадывает, где он сейчас находится, по движению желтого шланга вдоль дорожки. Эмма никогда не следует за желтой змеей, предпочитая просто идти и вдыхать утренний воздух, иногда неподвижный, обещающий жару, иногда прохладный, колышущий листву и предвещающий ливни, а иногда случаются очень ясные дни, совсем как в доме после прихода мойщика окон. В такие дни Эмма садится на скамью возле космеи, пахнущей шоколадом, и смотрит на меловые холмы за садовым центром. Она наблюдает за облаками, плывущими чередой над холмами, и старается ни о чем не думать. В перерыв на ланч она часто идет к этой скамье, предпочитая есть в одиночестве, а не в кафе вместе с остальным персоналом.

Эмма работает в садовом центре чуть больше двух месяцев и до сих пор не перестает удивляться, что Лес и его жена Бетти взяли ее на работу. Во время собеседования она не стала распространяться о своей университетской деятельности, считая это несколько неуместным, а потому говорила о «времени перемен», «неизменном интересе к цветам» и о своем «желании учиться». Уже после она со стыдом вспоминала эти клише и неловкие паузы, когда теряла самообладание или ход мыслей. Но в конце концов Лес с Бетти ее взяли: три дня в неделю в цветочном павильоне плюс по нечетным субботам. Порой у нее возникает вопрос: а были ли другие претенденты на эту вакансию?

Именно Бетти в надежде на дополнительный доход решила предложить клиентам услуги флориста по составлению букетов, аранжировке цветов и даже по изготовлению похоронных венков. Лес соорудил симпатичный павильончик возле секции товаров для водного дизайна и поилок для птиц, и в первые недели продажи выглядели вполне многообещающими, но затем открылась новая кольцевая дорога, и теперь все меньше и меньше машин въезжает в ворота центра. Эмма слышала, как на прошлой неделе Лес говорил о том, что собирается осенью переделать цветочный павильон в Гроте Санты.

Бетти научила Эмму сохранять цветы в свежем состоянии, а также составлять композиции и букеты. Эмма хотела бы использовать душистые травы и злаки, которые они выращивают, но Бетти – традиционалистка: она любит большие официальные букеты с долгоживущими эффектными хризантемами и гвоздиками. А Эмма слишком благодарна за предоставленную работу, чтобы проявлять ненужную инициативу; она даже научилась завязывать яркую ленточку большим бантом – именно так, как нравится Бетти.

Однако в деле изготовления похоронных венков Эмме, похоже, удалось ввести кое-какие новшества, и теперь директор местного агентства ритуальных услуг все чаще рекомендует их фирму. Что, естественно, не могло пройти мимо внимания хозяев садового центра, и, хотя некоторые венки приводят их в немалое изумление, они предпочитают не вмешиваться. Интересно, знают ли они о Уилле? У Эммы необычная фамилия по мужу, а некролог о нем был в местной газете. Впрочем, судя по тому, как Лес с Бетти иногда озабоченно переглядываются у нее за спиной, они наверняка в курсе.

Сегодня Эмма трудится над большим похоронным венком, состоящим исключительно из овощей.

Проходившая мимо Бетти останавливается и смотрит на Эмму поверх очков:

– Пара веточек хризантемы или гипсофилы будет выглядеть очень даже мило. Бедная женщина определенно захочет увидеть в венке несколько цветочков.

Эмма вспоминает седую женщину, которая пришла в цветочный павильон после целой серии звонков в похоронное бюро, викарию, поставщику провизии и в типографию. Убитая горем вдова наверняка согласилась бы на все предложения, но Эмме хотелось выбрать именно те цветы, которые предпочитал муж этой женщины, чтобы венок напоминал вдове о мужчине, которого она любила при жизни.

– Я спрашивала ее, а она ответила, что муж не был особым фанатом цветов, но обожал свой огород. – Вставив в каркас венка рядом с молодой морковью пухлый стручок гороха, Эмма поднимает глаза, замечает тень сомнения на лице Бетти и спрашивает: – Вы ведь не против?

– Нет, дорогая. О вкусах не спорят.

Одна из поговорок Леса. Бетти постоянно приправляет ими беседу, и Эмма ловит себя на том, что тоже начинает их использовать. Лес – крупный, спокойный мужчина с неторопливой манерой речи. Эмма живо представляет, как он роется в уме в поисках уместной пословицы или поговорки. Иногда Эмма пытается отвечать ему аналогичным клише, но всегда проигрывает.

Лес. Кажется, дождь собирается.

Эмма(глядя в небо). Хм… Ну да. Думаю, это затишье перед бурей.

Лес. Что ж, садам это определенно не повредит.

Эмма. Недаром говорят: без дождя и трава не растет.

Лес. Ну да. Нет худа без добра.

Эмма. Хм…

Лес(сдержанно улыбаясь, словно слегка торжествуя). Пожалуй, я займусь космеей. Цветы сами себя не пересадят.

Бетти ведет беседу в режиме «включено» или «выключено». Когда она в разговорчивом настроении, ее болтовня похожа на журчание ручейка по камешкам, даже если рядом нет ни единого слушателя. Эмму это успокаивает, совсем как радио, работающее в фоновом режиме.

Порой Эмма гадает: что из себя представляет их семейная жизнь? Лес – крупный, бородатый, занимающий собой все пространство их одноэтажного коттеджа за садовым центром. Бетти – миниатюрная и очень деловая, крутится вокруг него юлой. Все это чем-то напоминает клип, который Эмма видела наYouTube. Там было показано, как сенбернар живет в полной гармонии с маленькой черепаховой кошечкой. Они делили одну подстилку, и сенбернар даже позволял подруге ходить по нему – в буквальном смысле слова. Пес выглядел вполне счастливым, хотя, как заметила Эмма, ни на секунду не спускал с кошечки глаз. И все-таки система, похоже, работала. Недавно Бетти сказала, что они собираются отметить сороковую годовщину своей свадьбы. Именно тогда Эмма c содроганием вспомнила, что в этом месяце у них с Уиллом была бы десятая годовщина свадьбы.

Слегка нахмурившись, Бетти продолжает изучать венок из овощей. Разглаживает на маленьком круглом животике джемпер со шмелем и складывает на груди руки. Бетти обожает джемперы с изображением представителей фауны, особенно лесной. Ей нравится, чтобы рисунок соответствовал сезону, и сейчас, несмотря на прохладную, унылую погоду, на дворе июль – время шмелей и бабочек.

Пока Эмма ждет, когда Бетти скажет что-нибудь еще, дверь внезапно распахивается и в цветочный павильон входит крупный мужчина лет сорока в светоотражающей куртке с тремя большими коробками на плече.

– А-а-а… Тамас, входи, – говорит Бетти, ведя мужчину в глубину павильона, где за пустыми ведрами есть свободное пространство, а затем поворачивается к Эмме: – Эмма, ты ведь еще не знакома с Тамасом? – (Мужчина натренированным движением ставит коробки на пустое место.) – Тамас – наш поставщик цветов. Он покупает для нас цветы на местном рынке и у голландского оптовика. Я изменила дни доставки, чтобы ты тоже могла поприсутствовать. Вдвоем нам с тобой будет легче все разобрать.

Повернувшись всем своим мощным телом к Эмме, Тамас протягивает ей руку:

– Значит, ты Эмма. Слышал, слышал о тебе.

Тамас говорит с сильным акцентом, который Эмма, владеющая несколькими языками, определяет как нидерландский.

Он обменивается с Эммой крепким рукопожатием, глядя на нее сверху вниз, что несколько меняет дело, хотя ей не терпится поскорее освободиться из тисков его мощной ладони.

– Ха! Бетти говорила, что ты высокая девушка. Ну и ну! Только посмотри на себя!

– А ты – на себя! – парирует Эмма, удивляясь своей мгновенной реакции.

– Ну а ноги! – ухмыляется Тамас. – Вот это да! У тебя вообще нет щиколоток.

Эмма совершенно теряется, толком не понимая, как реагировать. Она знает, что у нее жуткие щиколотки – мать обожала напоминать дочери, что та не унаследовала ее изящные ноги, – но со стороны совершенно незнакомого человека это недопустимая грубость.

В результате самое умное, что ей удается сказать, это:

– А у тебя нет волос.

Что, по крайней мере, заставляет Тамаса отпустить ее руку. Он проводит широкими ладонями по своей огромной лысой голове:

– Что есть, то есть, – и поворачивается к Бетти. – Ведь так? Лысый, как селезень?

– Как лысуха, – тихо говорит Бетти, переводя взгляд с одного на другую.

– И у тебя вообще нет шеи, – для ровного счета добавляет Эмма, полагая, что начинает брать верх над Тамасом.

Он с громким смехом хлопает себя по внушительному животу:

– Тоже верно!

А потом Эмма замечает выражение лица Бетти: изумленное, растерянное. Похоже, Эмма слишком далеко зашла. Она все неправильно поняла. Опять. Ей ужасно не хочется, чтобы Бетти плохо думала о ней, но в голову не приходит ни одной толковой мысли, как исправить ситуацию.

Эмму спасает Тамас, который начинает рассказывать Бетти, какие цветы ему не удалось купить на рынке и чем он сумел их заменить.

Облегченно вздохнув, Эмма дрожащими руками вплетает в похоронный венок томаты черри.

После ухода Тамаса Эмма, не решаясь поднять глаза, принимается распаковывать коробки с цветами. Она чувствует на себе взгляд Бетти и очень удивляется, когда та говорит:

– Мы с Лесом хотели бы узнать, не согласишься ли ты сегодня вечером присоединиться к нам в нашем кафе? Совсем небольшая компания. Собрание местного исторического общества, в котором Лес является казначеем. Он готовит небольшой доклад и, строго между нами, немного нервничает, а потому ему явно не помешает поддержка. Тема сегодняшнего собрания – «Секреты „Титаника“». Дорогая, никогда не знаешь заранее, а вдруг тебе понравится?

На что Эмма, к собственному удивлению, отвечает:

– Да, было бы здорово.

Хотя на самом деле она собиралась сказать: «Прости, Бетти. Я сегодня занята».

Глава 2
Вайолет
Полевые цветы

Если бы ей пришлось рассказывать историю своей жизни, она бы начала с полевых цветов. Ведь именно на пожухлых лугах аргентинских пампасов, где она рвала цветы, и находятся истоки ее воспоминаний.

Возможно, это отнюдь не тот рассказ, который все жаждут услышать. Но в один прекрасный вечер люди, пытаясь представить себе скрежет льда по металлу, потребуют подробностей. Она давно поняла, что слушатели хотят подплыть поближе к месту катастрофы, почувствовать на лице брызги ледяной воды и, скользнув по волнам, умчаться прочь, целыми и невредимыми.

Те, кто там находился, понимают, что все было иначе. Они знают, что ужас поднимется на поверхность и утащит вас под воду. Ее мать наверняка посоветовала бы тем, кто пытается подплыть поближе, держаться подальше от глубокой воды.

Она очень рано научилась следовать совету матери, а потому по возможности старается не заглядывать в холодные черные глубины, предпочитая помнить прожитые годы и покоренные океаны.

Ей хотелось бы рассказать о коротенькой ниточке своей жизни. И хотя ниточка эта кажется совсем тоненькой – даже на свету трудно разобрать, какого она цвета, – сплетенная с другими нитями, она образует ткань, простирающуюся сквозь время.

Где-то в переплетении этих нитей будет и ее рассказ о «Титанике», но ей хочется думать, что ткань, частью которой она была, можно расстелить на столе или разложить посреди комнаты, чтобы надолго, а вовсе не на одну ночь приковать ваше внимание.

Узор должен быть затейливым, сотканным из цветов. Там непременно будет жимолость – мать наверняка настояла бы на этом, – а еще розы, ландыши и, конечно, фиалки. И как приятно было бы, сделав шаг назад, полюбоваться игрой красок и подсвеченной солнцем текстурой ткани, а затем гордо сказать:

– Я была частицей этого.

Глава 3
Эмма
Наперстянка

Почему она сказала «да»?

Эмму никогда особо не интересовала история «Титаника». Когда ей было лет восемь или девять, она делала школьный проект на данную тему, ну и, конечно, видела фильм. «Титаник» – это то, что скорее заинтересовало бы Уилла: документалистика, история, телеканал «Нэшнл джиографик». Однажды он показывал ей трехмерное изображение крушения «Титаника», что, если оглянуться назад, было весьма увлекательно.

Может, все дело в этом? Неужели она на долю секунды подумала, будто Уилл захотел бы пойти на лекцию о «Титанике» и в другом мире, в другой жизни это стало бы чем-то таким, что они могли бы сделать вместе?

Как бы то ни было, прямо сейчас она при полном параде, с макияжем, в элегантном темно-синем пиджаке в тон джинсов – интересно, а что положено надевать на собрание исторического общества? – направляется с парковки к садовому центру. Эмма останавливается у самого входа, откуда хорошо видно большое окно кафе, и тут же инстинктивно делает шаг влево, прячась от собравшихся в кафе людей за столб, украшенный кашпо с цветами.

Лес уже там, одетый в более приличную толстовку, чем обычно (для июля вечер довольно прохладный); на Бетти джинсовая рубашка, на которой вышито нечто с крылышками. Эмма прищуривается. Неужели летучая рыба? Определенно нет. Может, экзотическая птица?

Подобное отклонение в выборе Бетти нарядов с представителями дикой природы несколько успокаивает Эмму, хотя не настолько, чтобы заставить ее покинуть свое убежище.

Похоже, большинство членов исторического общества уже собрались, но страх заставляет Эмму медлить. Она видит, как Бетти приглашает собравшихся рассаживаться на поставленные рядами стулья. Здесь в основном люди среднего и пожилого возраста. Женщины в жакетах или кардиганах поверх летних платьев. Мужчины в чиносах, один или двое в шортах. Внешне они вполне могли бы сойти за членов Национального фонда.

Эмма заставляет себя выйти из-за столба, с которого свисают кашпо с бальзамином и петуньей. Она входит в кафе. В холле никого нет; видимо, все уже заняли свои места. Через стеклянную панель двери в зал она видит затылки сидящих людей. Никто на нее не смотрит; все головы повернуты в сторону Леса, который стоит, нервно потирая ладони, перед большим белым экраном. Эмма уже берется за дверную ручку, но тут ее посещает новая мысль.

Сейчас все на меня уставятся.

Она представляет, как входит в зал. Представляет, как все на нее смотрят. Она знает, что ее не спасет безликий темно-синий наряд. Ее рост. Эти волосы. А потом наверняка будет неформальное общение, когда все разобьются на небольшие группки. Эмма тяжело сглатывает, дыхание учащается. В груди будто возникает огромный ком. Ладонь прилипает к дверной ручке, одновременно накатывает тошнота. Тело обдает жаром, оно становится непослушным. Эмме хочется опуститься на колени, но их словно заклинивает, и ей не остается ничего другого, как тупо смотреть на ряд голов перед собой.

На экране за спиной Леса возникает черно-белое фото «Титаника». Изображение выводит Эмму из ступора. Еще не поздно. Ее никто не видел.

Сгорбившись, пригнув голову, она с колотящимся сердцем разворачивается и, спотыкаясь, мчится на парковку. Ей безумно стыдно – какой позор, так подвести Леса и Бетти! – но рядом никого нет, никто ничего не увидит, никто ничего не узнает. Унылая, мертвая сущность будет по-прежнему спрятана в темных глубинах души.

Эмма рефлекторно бежит к автомобилю. Пока она заводит мотор, в голове возникает образ «Титаника», медленно кренящегося набок, а затем разламывающегося и уходящего под воду.

Эмма стоит посреди кухни, пиджак брошен на спинку стула, на столе полупустой бокал с вином. Уже совсем темно, но она замечает, что в доме становится жарче. Июльский ночной воздух, просачивающийся в открытое окно, словно струя теплой воды на лице. Тошнота и паника отступили, остается лишь стыд.

Она подходит к окну и видит, как по лужайке, оставляя в траве темную колею, пробирается барсук. Эмма провожает глазами животное, которое издалека кажется просто бело-серебристой рябью, до тех пор, пока барсук не исчезает в клумбе, где когда-то росла наперстянка.

Наперстянка так и не вернулась в сад. Эмма постоянно пытается ее отыскать, хотя точно не знает, является ли этот цветок многолетним растением. Садоводство было тем, чем она собиралась заняться когда-нибудь потом. В свое время она представляла, как будет трудиться вместе с Уиллом в своем саду, но сейчас ей остается просто смотреть на вязкую черноту клумб, где некогда цвела наперстянка.

Они с Уиллом прожили в этом коттедже чуть больше года, а потом Уилл умер. Они переехали сюда из крошечного домика в самом сердце Оксфорда. Настало время, шутили они, обзавестись настоящим, взрослым домом, достаточно удаленным от города, чтобы считаться деревенским, но при всем при том расположенным близко к университету и станции, откуда Уиллу было бы удобно добираться до своей юридической фирмы в Лондоне. Ни один из них тогда не осознавал горькой иронии ситуации: они смогли позволить себе дом для большой семьи именно тогда, когда смирились с тем, что у них никогда не будет такой семьи.

Впервые увидев этот коттедж, Эмма с Уиллом сразу влюбились в сад, переходивший за домом в небольшое кочковатое поле. И вот теперь Эмма каждое утро пьет кофе, стоя на краю поля и глядя, как оседающий в низинах туман превращает просторы Оксфордшира в чередующиеся полосы поля и леса, точно сцены из некоего спектакля.

Иногда по утрам, когда все кругом омыто золотистым светом и долина затянута серой дымкой, Эмме кажется, будто она видит острова в океане, а черные деревья на горизонте – это корабли. А в те дни, когда в голове темно из-за нехватки сна, когда мысли о Уилле подавляют все остальные чувства, она представляет себе, как садится на один из этих кораблей и уплывает прочь.

Перед входом в коттедж сразу за цветником находится маленький фруктовый сад, с одной стороны огороженный стеной, с другой – отделенный мелким ручьем. Лужайка вокруг дома выглядит клочковатой, словно голова после самопальной стрижки, поскольку участки с высокой травой чередуются с коротко подстриженными там, где Эмма проложила себе дорожку с помощью газонокосилки. За зарослями сорняков виднеются хаотичные, заросшие сорняками клумбы. Возле выходящих в переулок ворот находится сарай, на который Уилл сразу предъявил права, и старинный парник, где Эмма собиралась выращивать свои любимые цветы: розовые мальвы, пурпурные маки и люпины цвета сливочного мороженого.

Некоторые цветы, оставшиеся от прежних хозяев, по-прежнему стойко цепляются за заросшие клумбы. В прошлом месяце пастельные плетистые июньские розы уступили место алому пенстемону и пушистой белой эуфорбии, цветущим в разгар лета. Кустики лаванды наполнены пчелиным жужжанием, золотистые рудбекии греют свои головки на солнце. Глядя, как распускаются и увядают цветы, Эмма часто думает о скоротечности жизни, о бренности всего земного.

Эмма сама не понимает, откуда ей известны названия растений. Иногда в цветочном павильоне она не в состоянии с ходу вспомнить название какого-то цветка, но потом оно словно само собой всплывает в уме. Должно быть, она усвоила все это от отца, часами работавшего в саду. Возможно, она подсознательно выучила названия цветов, как и испанский язык, на котором отец разговаривал со своими родителями. Иногда у нее в голове возникают одновременно английские и испанские названия.

Она отворачивается от окна, садится за кухонный стол и тянется за блокнотом. Порой, когда у нее нет сил привести в порядок хаотичные мысли, она начинает писать. Выпущенный наружу поток слов вскрывает нарыв, уменьшая невыносимое давление боли.

Она пишет письмо на испанском.

Дорогой папа, я только что видела, как барсук скрылся в норе, вырытой в клумбе, где обычно росла наперстянка. Я хочу спросить, является ли наперстянка многолетним растением. Я хочу спросить тебя об очень многих вещах. Быть может, я напишу тебе письмо и зарою его в саду в надежде, что ты каким-то чудом его получишь.

Я не знаю, с кем еще могу поговорить. Бабуля Мария была хорошей слушательницей. Я часто о ней думаю. А еще я думаю о тебе и о том, как мы с тобой проводили время в саду. Да, мы не слишком много разговаривали, и, как я теперь начинаю понимать, я не слишком внимательно слушала, что нужно делать в саду. Но я действительно запомнила названия цветов.

Папа, мне жаль, что я не могу с тобой повидаться. Я хотела бы сесть на пенек возле твоего сарайчика и рассказать тебе, как тяжело мне в последнее время даются самые простые вещи. Сегодня вечером я попыталась сходить послушать доклад, но не смогла заставить себя это сделать. Реально совсем простую вещь.

Я ушла с работы. Ты знал об этом? Теперь я начинаю спрашивать себя: почему? Папа, я считала себя хорошим специалистом. Наши исследования были направлены на установление новых связей. И я постоянно к этому возвращаюсь: я думала, работа в садовом центре станет для меня способом найти новые связи. Но теперь я уже не уверена.

Я думала, мне станет легче. Казалось, что время лечит. Разве это не прописная истина?

Нет, папа, я не могу говорить о Уилле. Даже и не проси.

Что я реально хочу делать?

Вот в чем вопрос.

Я хочу сидеть с тобой в саду и пить кофе. Я хочу, чтобы мои ноги утопали по щиколотку в фиолетовых и желтых крокусах, которые ты в этом году собирался добавить в бордюр.

Я знаю: вместо того чтобы ныть, я могу работать в своем саду. Я не спускаю с него глаз, но ничего не делаю. Похоже, я просто не знаю, с чего начать.

Следовать за цветами?

Но что вообще это значит?

Эмма смотрит на свой убористый почерк. Чем она занимается? Ведет воображаемый письменный разговор с человеком, умершим десять лет назад?

Она вырывает страницу из блокнота, комкает ее и бросает на соседний стул. Поход к мусорному ведру, подобно всему остальному в ее жизни, требует слишком большого усилия.

Глава 4
Вайолет
Гайлардии

Аргентина, 1983 год

Ей шесть лет.

Отец стоит на холме и машет ей; отцовская старая коричневая шляпа описывает круги в небе. Вайолет бежит к нему, распугивая небольшое стадо овец. Одно животное спотыкается и падает на колени. Вайолет пугается, что оно могло пораниться. С каждым годом отара становится все меньше, но отец не может позволить себе потерять ни одного животного. Девочка останавливается, застыв на цыпочках, страх помогает ей удержать равновесие. Овца поднимается на ноги и вот уже снова бежит вместе с остальными. Вайолет тоже бежит, сердце громко колотится от облегчения. Приближаясь к отцу, она озабоченно вглядывается в его лицо, чтобы проверить, видел ли он, как споткнулось животное, и ждет ли ее выволочка.

Однако отец улыбается ей и описывает шляпой огромную дугу, приглашая дочь посмотреть с вершины холма вниз.

– Гайлардии вернулись. Ты когда-нибудь видела нечто подобное?

Перед глазами расстилается открытая местность: коллаж из зеленой травы и серой пыли с синим пятном где-то далеко впереди, похожим на мазок яркой краской. А справа, у подножия холма, кто-то словно уронил банку с желтыми пуговицами: крошечные точки отмечают россыпь цветочных головок. И хотя монашки научили Вайолет устному счету и даже сказали ее родителям, что она способная ученица, Вайолет не надеется сосчитать все эти цветы.

Она тянется к отцовской руке. Рука большая и мозолистая, в ней легко может спрятаться детская ладошка. На секунду отец сжимает маленькие пальчики дочери, после чего торопливо спускается с холма, прокладывая себе дорогу через россыпь желтых пуговок. Его мысли вновь заняты овцами. Он напряженно вглядывается в даль в поисках отбившихся животных. И Вайолет понимает, что он уже забыл о ней.

Иногда ей хочется стать овцой.

Глава 5
Эмма
Садовые гвоздики

Время на экране телефона 2:49. Несколько минут Эмма лежит, прислушиваясь: никакого рассветного хора насекомых и птиц, никаких проезжающих мимо автомобилей. Вместо этого звенящая тишина, настолько пронзительная, что кажется, будто этот звон слышит лишь она, Эмма, и собаки. Может, ее разбудило чувство вины? Нужно было пойти послушать доклад и поддержать Леса. Не такое уж большое одолжение. Перед тем как лечь в постель, Эмма специально испекла торт в качестве оливковой ветви для Бетти и Леса, но забыла положить сахар, и в результате подарок оказался в мусорном ведре.

Она протягивает руку к пустому месту рядом с собой, ощутив кончиками пальцев прохладный хлопок. Сколько одеял скрывают простыни, смятые с одной стороны, но нетронутые и гладкие с другой? Проходят месяцы. Для некоторых – годы. И все же это твоя сторона кровати. И все же это их сторона кровати.

Эмма тяжело ворочается и наконец садится, подложив под спину подушки. Кажется, сегодня ей уже не уснуть. Она тянется за ноутбуком, лежащим возле кровати, и начинает искать что-нибудь, что можно было бы посмотреть в формате отложенного по времени ТВ-просмотра. Когда она проглядывает раздел программ Би-би-си о науке и природе, в глаза бросается один заголовок: «Исчезающий „Титаник“. Рассказ о том, как океан разрушает обломки „Титаника“».

Ну ладно. По крайней мере, будет о чем поговорить с Лесом.

Спустя сорок минут Эмма уже смотрит, как в воды Атлантики кидают венок из живых цветов в память о крушении «Титаника». История эрозии обломков кораблекрушения пронзительная до мурашек: оказывается, океан мало-помалу утилизирует остов некогда огромного судна. Металлический корпус, капитанская ванна, блестящая сине-зеленая плитка парового отделения постепенно исчезают. Разбросанные по океанскому дну личные вещи – туфли, щетки для волос, театральные бинокли, скрипки – были или подняты, или обречены сгинуть в своей песчаной могиле.

Эмма смотрит, как венок из лилий, скособочившись, покачивается на свинцовых волнах, и ей в голову приходит новая мысль: а как насчет цветов на «Титанике»? Кто ими занимался? Там наверняка были цветы. Композиции для украшения столов в ресторане, гвоздики для бутоньерок, букетики для корсажей крепдешиновых и шелковых платьев.

Когда поверх кадров с разрушенным мраморным камином бегущей строкой появляются титры, Эмма представляет себе каминную полку, на которой стоит хрустальная фаза с красными розами; хрусталь сверкает в лучах отраженного в многочисленных зеркалах света. А по лабиринтам под палубой бегают упитанные стюарды в белой униформе. Они разносят цветы по каютам первого класса.

И где-то в недрах «Титаника» наверняка должен был быть человек, ответственный за эти букеты.

Эмма откидывается на подушки и выключает ноутбук. Она закрывает глаза, балансируя между дремотой и пробуждением.

В документальном фильме говорилось, что «Титаник» отплыл из Саутгемптона в апреле; рассветный воздух во время финальных приготовлений, вероятно, был сырым и холодным. Прибыл ли флорист в гавань с первыми лучами солнца, когда на пристань доставили цветы? Наверняка это была женщина. Петляла ли она между фургонами в поисках повозки садовника из питомника растений? Быть может, она задержалась в тени подводы, наблюдая, как сгружались в трюм ящики с коньяком и шампанским? Пересчитала ли она деревянные ящики с цветами перед доставкой на судно? Быть может, она взяла одну розу, чтобы проверить, нет ли на ней повреждений, и, не удержавшись, понюхала ее.

Эмма ворочается и снова открывает ноутбук. Начинает искать в Интернете информацию об экипаже «Титаника». И тут же находит огромное количество сайтов, иногда со списками людей, работавших на борту лайнера. Эмма не сможет подарить Бетти и Лесу торт, но, вероятно, ей удастся отыскать интересную для них информацию, чтобы доказать им, что она вовсе не так плохо воспитана и у нее широкий круг интересов. Что станет подношением от их ученицы, которое она принесет вместе с извинениями.

К 5:25 Эмма установила всех членов экипажа «Титаника», но так и не смогла обнаружить флориста, и вместе с разочарованием в душу закрадывается чувство неловкости. Она трет указательным пальцем правой руки шершавую подушечку большого пальца. На «Титанике» наверняка имелся хотя бы один флорист! Ведь на судне была представлена самая широкая номенклатура позиций. Информация об экипаже на редкость детальная: стюарды, помощники официантов, бельевые стюарды, то есть все виды стюардов, включая ответственных за теннисные ракетки, турецкую баню и глорихол¹. Там были электрики, мороженщики, сантехники, механики, кочегары, пожарные, кондитеры и даже повара, специализирующиеся на венской выпечке. Короче, буквально все, кто мог бы понадобиться на самом большом судне в мире: начиная с инструкторов спортзала и кончая гладильщиками одежды, печатниками, парикмахерами, мойщиками окон, переводчиками и даже горнистами.

И тем не менее Эмме при всем желании не удается найти ни единого упоминания о флористе.

За несколько часов поисков в Интернете она обнаружила много нового о тех, кто был на борту судна, и об их судьбе. Как она и предполагала, женщинам повезло намного больше, чем мужчинам (как-никак «сначала женщины и дети»): выжили три четверти пассажиров женского пола и только пятая часть пассажиров-мужчин. Эмма также знала о наличии диспропорции в доле выживших между социальными классами – как и миллионы людей, она видела историю Кейт и Лео в фильме «Титаник», – но ей до сих пор страшно читать о том, что во время крушения судна утонуло шестьдесят детей, в основном пассажиры третьего класса. Похоже, не всегда «сначала дети».

Однако Эмма не может и дальше заниматься самообманом. После долгих часов поисков ей так и не удалось найти флористку. И кто скажет, что она не утонула среди цветов? Эмме хочется надеяться на благополучный исход, однако она больше не верит в сказки со счастливым концом. А кроме того, расклад явно не в ее пользу. Одна из первых записей, которые она сделала: экипаж – 908 человек, спаслись – 212.

К 6:45 Эмма переключается на не слишком убедительный форум на тему бутоньерок, которыми каждый вечер то ли снабжали, то ли не снабжали пассажиров-мужчин первого класса. Она закрывает страницу, отмахнувшись от всех сомневающихся. Все, что она успела прочесть, свидетельствовало о том, что судоходная компания «Уайт стар лайн» не жалела денег на прихоти своих пассажиров, а значит, наверняка снабжала их бутоньерками. Эмма представляет гвоздики – роскошные садовые гвоздики, красные лепестки прижаты к черному шелковому лацкану, острый аромат цветов смешивается с запахом сигарного дыма.

Омытая водянистым светом экрана ноутбука, Эмма пытается разобраться в своих эмоциях. Она чувствует усталость? Определенно. Разочарование? Да. И тем не менее она заинтригована. Оказывается, все это время ей не хватало ощущения азарта, сопровождавшего ее научные исследования.

Устремив взгляд в никуда, Эмма снова трет пальцами подушечку большого пальца, загрубевшую от обрезки шипов со стеблей роз. Сейчас ее ум занимает совсем другой вопрос. И все-таки, был ли на «Титанике» флорист?

Глава 6
Вайолет
Шалфей

Кем бы ты хотела стать, когда вырастешь?

Она даже не подозревала о существовании подобного вопроса. Ее совершенно точно никто и никогда об этом не спрашивал. Однако недавно она случайно услышала, как этот вопрос задают мальчику, живущему на другой улице – на улице, вымощенной брусчаткой, которую мыли каждое утро.

Позаимствованный вопрос поглощает ее мысли, пока она занимается своими делами. Она не думает, что будет фермером-овцеводом, как отец. Да и вообще, можно ли называть его овцеводом теперь, когда отара стала такой маленькой, что овцы похожи на крапинки, разбросанные по пастбищу? Вайолет мысленно перебирает то, чем занимаются знакомые женщины. Она девушка, а девушки становятся горничными, матерями, портнихами, монахинями. Вайолет не сомневается, что не хочет быть монахиней. Она не знает, откуда такая уверенность, но уверенность эта очень твердая, совсем как красивая брусчатка, по которой ей не разрешено ходить.

Ее мать, у которой обычно есть ответы на большинство вопросов, только смеется над дочерью и говорит, что та вырастет никчемной, если будет витать в облаках. Поэтому Вайолет больше ни о чем не спрашивает, а когда все домашние дела сделаны, просто лежит в саду и разговаривает со своей куклой; постелью ей служит горка земли под кустом шалфея, а одеялом – мешковина и листья шалфея. Когда распускаются фиолетовые цветы, она присыпает ими куклу.

Кукла говорит, что Вайолет может стать принцессой. И тогда у нее будет большой сад с самыми красивыми цветами, и она тоже сможет спать на постели из лепестков.

Представлять себя принцессой очень приятно, но Вайолет понимает, что это отнюдь не то, о чем следует рассказывать матери.

Глава 7
Эмма
Сломанные клематисы

Дорогая, у тебя все в порядке? Мы с Лесом начали волноваться, когда ты не пришла вчера вечером.

Бетти с Лесом поджидают Эмму в цветочном павильоне. Лес смотрит на нее поверх головы жены: два яруса обеспокоенных лиц.

Эмма надеялась проскользнуть на свое рабочее место незамеченной. Она чувствует себя слегка одурманенной из-за недосыпа, а потому не в состоянии сформулировать извинение или рассказать о своих попытках провести расследование; безжалостный утренний свет лишь подчеркивает несостоятельность всех объяснений. А еще она видит светоотражающую куртку.

Крупное лицо Тамаса выглядывает из-за двери.

– Лес говорит, ты обещала прийти послушать его доклад. Не сомневаюсь, доклад очень хороший. Ты, наверное, захворала. Я именно так и говорю Бетти.

– Вероятно, ты решила пораньше лечь спать, – выдвигает предположение Бетти. – Должно быть, тебе нездоровилось.

– Когда речь идет о здоровье, лучше перебдеть, чем потом сожалеть, – кивает Лес, его борода щекочет кудряшки Бетти.

– Иногда сон – лучшее лекарство, – добавляет Бетти.

У Эммы возникает вопрос: их снова ждет обмен штампами или ей бросают спасательный трос? Она пытается прочесть выражение лица Бетти. Озабоченность, но вроде бы и сочувствие тоже?

– Ты не выглядишь больной. – Тамас выходит из-за двери и останавливается, склонив голову набок. – Ты выглядишь здоровой и сильной. Совсем как моя корова.

Эмма и чувствует себя совсем как корова, призовой экспонат: застывшая в дверной раме под прицелом глаз троих человек. Они ждут, когда она заговорит. Но что она может сказать? Что испугалась оказаться в помещении, полном незнакомых людей? Что боится людей и этот страх усиливается? Что рассчитывала найти здесь, среди цветов, тихую гавань, надеялась завязать новые знакомства, но, похоже, ошиблась? Что чувствует себя бесполезной и пристыженной?

Они все еще ждут. А у нее все еще нет слов.

Тамас делает глубокий вдох, явно собираясь что-то сказать, и, чтобы не оказаться под огнем его беспощадных комментариев, Эмма поспешно произносит:

– Я просто не могла этого вынести.

Что, конечно, чистая правда, но правда достаточно горькая, и Эмма пытается смягчить ее веселыми интонациями, словно все это шутка. Она хочет извиниться, но ее останавливает растерянное выражение лица Бетти. Но еще хуже то, что Лес выглядит обиженным.

– Ничего страшного, – заполняет Лес неловкую паузу. – В следующий раз, да?

А потом Бетти, Лес и Тамас с головой уходят в работу, однако Эмма не в состоянии ничего сделать, ничего сказать. Идея рассказать им о своих осторожных изысканиях кажется абсурдной. Поэтому она входит в цветочный павильон, снимает пиджак и присоединяется к ним. Ей больше нечего предложить, даже кофейный торт, поскольку без сахара у него не было ни единого шанса.

Через несколько минут Лес покидает павильон, чтобы заняться другими работами в садовом центре. Бетти предлагает принести кофе из кафе, при этом добавив:

– А как насчет пирога? Вчера вечером после доклада Леса я испекла дорсетский яблочный пирог.

Эмма бормочет «спасибо» и остается наедине со своим стыдом… и с Тамасом. Несколько минут он сосредоточенно разгружает и сортирует коробки, после чего, попросив ее подписать накладную, нарушает молчание:

– Думаю, Лес реально расстроился, что ты не пришла. Он был грустным. Ты, наверное, не считаешь «Титаник» увлекательной темой для доклада, да? Лично мне она кажется чрезвычайно интересной. Или тебе просто не нравятся Лес с Бетти?

Чтобы хоть как-то отвлечь Тамаса и направить разговор в другое русло, Эмма спрашивает:

– Тамас, а что у тебя за акцент? Никак не могу определить.

Он стоит подбоченившись, выпрямившись во весь рост.

– Догадайся с трех раз.

– Нидерланды?

– Нет!

– Финляндия?

– Нет!

Она по-прежнему считает, что он из Скандинавии.

– Норвегия?

– Ха! Совсем холодно! Впрочем, в Норвегии полно снега. – Тамас от души смеется.

Эмма собирается что-то сказать, но в этот момент Бетти возвращается с кофе и пирогом. Эмма, чувствуя, как у нее пылает лицо, с трудом выдавливает из себя:

– Бетти, я реально сожалею по поводу вчерашнего вечера.

Ей хочется добавить, что когда она говорила: «Я просто не могла этого вынести», то имела в виду не доклад Леса, а перспективу оказаться выставленной на всеобщее обозрение. Похоже, она не в состоянии правильно составлять предложения, и последнее слово в любом случае осталось за Тамасом.

– Послушай, теперь я понимаю, почему у тебя такие большие ноги! У тебя туфли, как лыжи! Это хорошо. Такие большие ноги не позволят тебе упасть.

В конце дня, когда Эмма уносит внутрь цветы, выставленные у входа в цветочный павильон, Бетти деликатно замечает:

– Дорогая, совершенно необязательно есть пирог, если тебе не хочется. Ты могла отдать свою порцию Тамасу. Он с удовольствием съел бы второй кусок в своем грузовичке.

Вероятно, Бетти обнаружила нетронутый кусок пирога, который Эмма втихаря выбросила в мусорный бак.

– Нет… это вовсе не потому… – лепечет Эмма и замолкает.

Ведь она выкинула пирог, поскольку считала, что не заслужила его, и боялась подавиться. Но как объяснить это Бетти?

Эмма молча поворачивается, чтобы взять очередную корзину с цветами, и опрокидывает своей «лыжей» десятого размера ведро с розовыми клематисами.

Достойное завершение дня.

Глава 8
Вайолет
Потрепанные розы

Лепестки розы слегка потрепаны, но Вайолет считает, что все поправимо.

Она не может поцеловать розы, как когда-то целовала своих младших братьев. В любом случае сейчас они считают себя слишком взрослыми для этих телячьих нежностей, хотя и сохранили детскую пухлость и кипучую энергию детенышей животных.

Розы нужно разгладить нежной рукой, а засохшие лепестки оборвать. Когда розы будут в порядке, она украсит ими мамину лучшую соломенную шляпку. Мать говорит, что Вайолет умеет обращаться с цветами.

Солнце пригревает, дует ласковый ветерок. Родители собираются пойти в уличное кафе. Им наконец улыбнулась удача: впервые в жизни рыночные цены на овец оказались благоприятными для отца. И они хотят это отметить. Услышав непривычный смех и беззаботные голоса родителей, Вайолет улыбается. Она сидит на ступеньках крыльца и проворными движениями плетет венок из головок роз вокруг тульи маминой шляпки. В воздухе пахнет мыльной водой, землей и розами. Она уже прикрепила к шляпке желтый бант, оставив концы ленты свободно свисать с полей.

На крыльце появляется мать. Она с улыбкой берет шляпку из рук дочери и бросает несколько предостерегающих слов. Ей, девятилетней девочке, надлежит покормить братьев и проследить, чтобы они не шалили. Первая из этих задач, думает Вайолет, будет легче второй. Отец кладет руку на плечо дочери и шепчет:

– Почтальон уже приходил.

Она машет родителям на прощание и мчится в дом.

Отец завел эту традицию давным-давно, когда рано утром уезжал в пампасы и отсутствовал несколько дней подряд. Спрятанная под подушкой дочери записка из нескольких слов, начирканных его неуклюжим жирным почерком. Отец называет это подушечной почтой. Одна из тех редких вещей, что действительно принадлежит лишь ей одной – его старшенькой. Все остальное приходится делить с братьями или отвоевывать силой.

Иногда отец оставлял цветок между двумя шершавыми листами бумаги. Отец знал, что братья, которые спали рядом с ней, не станут заглядывать под подушку. Мальчишки слишком торопятся, выскочив из дома, поскорее отправиться на поиски спрятанных сокровищ и не догадываются, что драгоценный секрет может лежать прямо у них под носом.

Глава 9
Эмма
Белые пионы

Эмма закрывает дверь автомобиля и относит в дом свои скромные покупки. Оставив пакеты на заднем крыльце, она возвращается к подъездной дорожке, чтобы выставить мусорные контейнеры. Уилл всегда настаивал на сортировке отходов – он относился к этому крайне придирчиво. А также к тому, в каком порядке загружать посудомоечную машину. Эмма берет пустую винную бутылку из контейнера для переработки стекла, бросает в бак для бытового мусора. И ждет.

Тишина.

Однажды отец признался ей, что после смерти матери снова закурил, поскольку знал, что это ее здорово разозлит. Ему казалось, это был единственный шанс заставить маму дать о себе знать. Эмма охотно верила, что бабуля Мария наверняка выдала бы отцу по первое число. Бабушка умерла, когда Эмме было девятнадцать, но раньше она с удовольствием ощущала присутствие бабули в своей жизни. Ну да, бабуля Мария наверняка нашла бы что сказать по поводу того, что сын снова закурил.

Вернувшись в дом, Эмма разбирает покупки, затем находит кувшин для пионов, которые принесла из цветочного павильона. По словам Тамаса, последние пионы в этом сезоне.

Она расправляет мягкие, пышные лепестки, вдыхая нежный шербетный аромат. Сегодня она почему-то думает о похоронах Уилла. Неужели она именно поэтому купила пионы?

Эмма ставит кувшин на кухонный стол, предварительно переложив на стул джемпер и несколько журналов. В глубине души она понимает: их с Уиллом дом стал похож на гаражную распродажу. Но разобраться с этим хаосом ее может заставить разве что визит матери или агента по продаже недвижимости. Впрочем, мать не собирается приезжать в гости, а Эмма не собирается продавать дом. Она сидит за столом, поглаживает пушистые лепестки и смотрит на свои ноги в темно-синих «лыжах». Бока туфель поцарапаны и потерты.

Несмотря на разделяющее их с матерью расстояние, Эмма остро чувствует ее неодобрение. Она даже слышит голос матери. У той всегда припасены подходящие фразы, так сказать домашние заготовки. И они в любом случае ей понадобятся.

«Если бы ты приложила чуть больше усилий» – эта фраза, включающая в себя массу вещей, начиная с состояния туфель дочери и кончая ее манерой общаться с друзьями матери, прошла красной нитью через всю жизнь Эммы.

«Не можешь выбрать правильно – выбирай то, что проще», – любит говорить мать.

И в результате этой критики, в основном касающейся манеры дочери одеваться, Эмма чаще всего выбирает темно-синий цвет. Ей бы и хотелось одеваться по-другому, но, когда ее взгляд останавливается на чем-то более ярком, в голове тотчас же возникают слова матери, и нахлынувшие, слово дождь, сомнения сразу решают вопрос.

«Есть академические мозги, а есть еще и здравый смысл, от которого можно получить хоть какую-то пользу».

Неужели мать в самом деле так считает? И может ли она действительно быть настолько бессердечной? Или это именно тот случай, когда яблоко от яблони недалеко падает и мать просто не умеет выражать свои мысли? Ведь Эмма, сколько себя помнит, всегда боролась с неумением владеть своей речью.

Она тяжело вздыхает и снова смотрит на свои туфли. На память приходит еще одна сентенция матери: «Обувь человека может многое о нем рассказать».

Эмма переводит взгляд на пионы, размышляя о том, что цветы, которые человек посылает на похороны, также могут многое о нем рассказать.

Фирма Уилла заказала официальный плоский букет из пионов и лизиантуса. Эмма представляет, как административный директор говорит: «Остановимся на букете в фиолетовых и белых тонах от компании, клиентов и конкурентов. Он был одним из наших партнеров, а значит, букет должен быть большим».

Цветочная композиция, говорившая сама за себя точно выверенными размерами, должна была затмить все другие цветы, за исключением букетов от родственников. Цветы от юристов. От фирмы Уилла на похоронах присутствовала большая делегация, все как один в монохромных, хорошо сшитых костюмах – подходящая одежда для офиса, суда и, как оказалось, для похорон. Единственной диссонирующей нотой было неприкрытое горе, которое демонстрировала одна из его коллег.

Университет прислал траурный венок от имени исследовательской группы: композицию из одинаковых желтых роз, прекрасных в их простой симметрии, – кольцо из соединенных между собой цветов. Цветы в духе ученых. Присутствовали несколько коллег Эммы – мужчины и женщины, с которыми она любила выпить чашечку кофе. Они отчаянно пытались понять, что нужно сказать, а Эмма отчаянно пыталась понять, что нужно им ответить.

Вдовая мать Уилла отдала дань памяти сыну по-своему: витым траурным венком с вплетенной в него турецкой гвоздикой². Материнские цветы. Через пять месяцев после кончины сына она тоже умерла, тихо отошла в мир иной. Кроткая женщина, слишком измученная горем, чтобы бороться.

Эмме было приятно, что на похоронах ее брат Гай присматривал за ней. Гай не принес цветов, но зато присутствовал лично, чего для Эммы было вполне достаточно. Он прилетел утром из Сингапура, и она бросилась в его объятия с ощущением, что теперь может снять с себя часть невыносимого бремени.

Такое же чувство возникло у нее, когда она увидела Славных Девчонок. Она уже толком не помнит, каким образом она и две ее ближайшие университетские подруги стали называться Славными Девчонками. Впрочем, в свое время по телевизору шла программа о Славных Девчонках с Пикадилли. Уже потом, когда они создали группу вWhatsApp, такое название показалось вполне очевидным, хотя и несколько ироничным решением. Гораздо лучше их первоначальной идеи назваться Отчаянными Девчонками.

В общем-то, подруги Эммы действительно в своем роде Славные Девчонки. Обе приобрели известность в конкретной области науки, работая по обе стороны земного шара: в Гарварде и Новом Южном Уэльсе. Эмма не могла за ними угнаться, поскольку так и не решила, хочет она заниматься наукой или просто изучать языки, и в результате стала младшим научным сотрудником, которого могли запросто отправить на конференцию в Парагвай, куда никто не хотел ехать.

Славные Девчонки пришли на похороны Уилла с белыми пионами, так как знали, что это ее любимые цветы.

Знакомые из деревни принесли букет из колокольчиков и калужницы – деликатных цветов, так много говоривших об английской глубинке, которую любили не только они, но и Уилл. Мать Эммы прислала редкие лилии Мадонны, что свидетельствовало об изысканном вкусе и страсти к парижским вещам. Она приехала бы на похороны, «ну конечно», но в компании «Евростар» возникли какие-то проблемы, а самолетом она не летала. Мать переселилась во Францию десять лет назад сразу после смерти мужа, который умер от рака в возрасте шестидесяти пяти лет. Эмма помнит, как вдыхала пьянящий аромат лилий, словно измученный жаждой ребенок, и цеплялась за руку брата, пытаясь не задохнуться от знакомого горького послевкусия разочарования.

На похоронах Уилла Эмме больше всего не хватало отца. Он не стал бы говорить лишних слов, но непременно находился бы рядом с дочерью, не отходя от нее ни на шаг. Его костюм, его рубашка, выбранная женой, наверняка источали бы едва заметный аромат дорогого парфюма, тоже купленного женой, но Эмма знала, что шершавая кожа папиной руки пахла бы костром и цветками жасмина из его теплицы.

Думая о своем отце, она не в состоянии вспомнить аромат дорогого парфюма, который он носил по настоянию жены. Изысканный аромат, способный, как, вероятно, надеялась мать Эммы, замаскировать простую правду этого спокойного, скромного человека. Аромат дорогого парфюма быстро испарился из памяти Эммы. Но даже спустя десять лет запах сожженных листьев и аромат жасмина неизменно возвращает к ней отца, и Эмме начинает казаться, будто он стоит рядом с ней в фруктовом саду. Она точно не знает, какие цветы отец принес бы на похороны Уилла, но ни секунды не сомневается, что он вырастил бы их своими руками.

Но больше всего ее удивил собственный выбор цветов, лежавших на крышке гроба. Белые цветы: розы, лилии и все остальное, что предложил ей флорист. Эмма остановилась на первой же фотографии ритуальных букетов на странице, пестревшей композициями для гроба и траурными венками, так как на остальные фото просто была не в силах смотреть.

Следуя за гробом в церковь, Эмма смотрела только на цветы в надежде, что они увлекут ее за собой и помогут переставлять ноги. Она задавала себе вопрос: почему, ради всего святого, выбрала белые цветы, если Уилл любил яркие?

Ноги не слушались ее. Может, она попала на чужие похороны? Искра надежды заставила ее остановиться. Может, Уилл не умер? А потом она увидела между белоснежными лилиями белую наперстянку и заметила в лепестках проблеск багрянца. Красное пятнышко посреди стерильно-белых цветов. И тогда она поняла, что хоронит своего мужа.

Эмма заставляет себя вернуться в настоящее, совершив чуть ли не физическое усилие, и что-то внутри сразу начинает болеть. Она пытается сфокусироваться, применить научный подход, сконцентрироваться на том, что написано на тему скорби. Господь свидетель, она прочла об этом более чем достаточно! И более чем достаточно об этом наслышалась.

Потом станет легче.

Время лечит.

Но все это неправда. Хотя люди вовсе не собирались лгать. Нет, это ложь тех, кого застигли врасплох. Именно так дети, растопырив испачканные шоколадом пальцы, виновато лопочут: «Это не я, а он съел все конфеты».

Если я что-нибудь могу для тебя сделать, просто позвони мне.

Она вдруг понимает, что никто ей никогда не звонит.

Работа может стать спасательным кругом.

Возможно. Возможно, это и так. Ее исследовательская работа? На первых порах возвращение в лабораторию действительно помогло. Работа требовала от нее полной концентрации, но только до тех пор, пока растущее ощущение необходимости перемен не взяло верх.

И вот теперь это. Несмотря на сегодняшние события – она споткнулась о слова, собираясь что-то сказать, а потом и о ведро с цветами, – пребывание среди цветов, похоже, действительно помогает. А пребывание в обществе Бетти и Леса? Да, вероятно, работа может помочь.

Случайная мысль внезапно приходит ей в голову. Работа и впрямь может стать спасательным кругом. Но только не в том случае, если ты работаешь флористкой на «Титанике». Тогда работа может запросто тебя убить.

Глава 10
Вайолет
Лимонный гибискус

Ее ресницы смыкаются, и она думает о своем отце. Она знает, что он не может навестить дочь в больнице – ее мать сказала, ему нужно уехать, найти дополнительный заработок, – но, может, он думает о дочери. Она выплывает из сновидений о дурно пахнущих овцах и выжженной солнцем траве. Кожу что-то безжалостно жжет, совсем как солнце жжет потрескавшуюся от жары землю. Все замерло, и только сердце колотится в такт дыханию. Она пытается представить, как снимает простыни с горячих ног, убирая с тела лишнюю тяжесть.

Слова, которые Вайолет не может осознать, кружатся в раскаленном воздухе над головой. Наверное, их оставил доктор, который всегда что-то оставляет в ее палате: карандаш, камешек, завернутую в носовой платок раковину улитки. Теперь, похоже, он оставил свои слова, чтобы их подобрали медсестры, плавающие в воздухе над ее головой, точно привидения.

Возможно, она еще ребенок – в следующем году ей исполнится одиннадцать, – но она знает, что доктору нравится темноволосая сестра с веселыми глазами. Доктор и медсестра ходят вокруг кровати больной девочки, не подозревая о том, что она следит за ними сквозь опущенные ресницы.

И вот прямо сейчас доктор поворачивается к медсестре с веселыми глазами:

– Перенесите ее в сад. – (Пауза.) – Да, прямо на кровати.

Вайолет слышит удивленный шепот и задается вопросом, не собираются ли они посадить ее там, словно цветок.

Веселые Глаза уточняет обеспокоенно:

– Она что, проведет там всю ночь?

Сквозь хрипы своего дыхания Вайолет не в состоянии разобрать, что именно отвечает доктор, а сквозь приспущенные веки она видит, как он берет медсестру за руку.

– Мы сделали все, что могли, а я слышал, эта малышка любит цветы. Так почему бы не позволить ей поспать среди них?

Мысли Вайолет возвращаются к кукле, по-прежнему спящей под кустом шалфея, если, конечно, к этому времени до нее не успела добраться кошка.

Доктор вздыхает:

– Нам будет нетрудно ее перенести. Она весит меньше птички.

Вайолет хотела бы улететь, точно птичка, подальше от этого невыносимого жара, найти пруд в тени деревьев и окунуть крылышки в прохладную воду.

Но она не умеет летать и сейчас путешествует прямо в кровати. Дребезжание колес, скрип и толчки по кафельной плитке заглушают порхающие над головой слова.

Когда Вайолет открывает глаза, она уже в саду. Над головой свисают ветви гибискуса с цветками цвета лимонного шербета.

Глава 11
Эмма
Нарциссы

Эмма уверяет себя, что на самом деле ничего плохого не делает. Она должна была вернуть университетское удостоверение еще несколько месяцев назад, но не будет большого греха, если она воспользуется им еще раз, а в университете на редкость хорошая библиотека.

Она уперлась в глухую стену или, скорее, столкнулась с дихотомией – когнитивным диссонансом, вызванным двумя прямо противоположными фрагментами информации. Пока она бродит между полками, забитыми книгами, к ней возвращается специфический язык из прежней жизни, и она облегченно вздыхает.

– Могу я вам чем-то помочь?

К ней подходит молодая женщина, вероятно аспирантка, подрабатывающая в библиотеке.

Работа по уик-эндам не пользуется популярностью у штатных сотрудников.

– Да. Я ищу литературу о «Титанике».

– Неужели? – Удивление девушки ощущается буквально на физическом уровне, она улыбается. – Извините… Просто мне показалось, что я узнала вас по… – Она называет исследовательский проект, в котором участвовала Эмма, работая в университете.

Эмма сама толком не знает, радоваться этому или нет. Она определенно гордится своим вкладом в проект… хотя, возможно, настолько приметной ее сделала внешность?

– Мой парень сейчас в докторантуре. Он работает с вашей командой. Всегда высоко о вас отзывался и ужасно расстроился, когда вы уволились. Он сожалеет по поводу… – Девушка не заканчивает фразу.

Впрочем, Эмма этого и не ждет. Тем не менее очень приятно, что у бывших коллег нашлась пара теплых слов в ее адрес. Она чувствует себя виноватой, так как всегда считала того докторанта форменным болваном. Хочется надеяться, что он достоин стоящей перед ней улыбчивой и дружелюбной девушки.

– Да, о «Титанике». Все, что у вас на эту тему имеется.

Оказывается, литературы на эту тему более чем достаточно, и вскоре Эмма уже сидит за длинным деревянным столом, обложившись открытыми книгами. Будучи настоящим ученым, она решает использовать метод первого принципа. Ночью ее сбили с толку мысли о флористке, она даже начала думать о ней как о той самой Флористке, особенной личности, которую и следует искать. Подумать только, как местоимение способно все изменить: «та самая» означает конкретную личность, а вовсе не любого другого человека! Но может, для начала не мешало бы установить, были ли вообще на судне цветы?

Она провела множество изысканий в Интернете, сидя за кухонным столом. Но потом поняла, что у нее когнитивный диссонанс, а значит, нужно сменить место действия на хорошую библиотеку.

Время от времени помощница библиотекаря приносит новые книги и втягивает Эмму в непринужденную беседу, что вызывает чувство огромной благодарности. Приятно вспомнить, что она способна болтать и общаться совсем как в старые добрые времена. Она ведь общается с покупателями в цветочном павильоне. Ну ладно, пусть это нельзя назвать непринужденной беседой, тем не менее она, Эмма, справляется.

Нарушив ход мыслей Эммы, к столу снова подходит улыбчивая девушка:

– Ну как, нашли что-нибудь еще? – Похоже, она тоже увлеклась темой цветов на «Титанике».

– Кое-какие новые ссылки. – Эмма заглядывает в свои записи. – Когда одну из пассажирок попросили поделиться воспоминаниями, она назвала «Титаник» «судном, полным цветов». Но какие именно там были цветы, не совсем ясно. Я обнаружила упоминания о розах, нарциссах, гвоздиках и маргаритках. – Эмма придвигает к себе другую книгу. – А вот списки всего того, что было погружено на борт в Саутгемптоне. Здесь упоминается о доставке на судно пятисот ваз.

– Потрясающе! – восторгается девушка. – Итак, а над чем конкретно прямо сейчас вы ломаете голову?

Эмма разворачивает книги, чтобы девушке было удобнее, и показывает немногочисленные фотографии интерьера «Титаника», повторяющиеся в разных изданиях.

– Вот, посмотрите. Ни одного цветочка в пределах видимости.

– Я понимаю, о чем вы. Но тогда зачем столько ваз? – внимательно изучив фотографии, спрашивает девушка.

– На первый взгляд кажется совершенно бессмысленным, – соглашается Эмма.

У нее по-прежнему остается вопрос: а был ли вообще флорист на борту «Титаника»?

Когда Эмма отвечает на звонок Гая поSkype, то впервые за долгое время почти улыбается. Она снова сидит на кухне у себя дома, забытая тарелка с недоеденным ужином стоит рядом с открытым ноутбуком.

– Почему у тебя такой довольный вид? – интересуется Гай.

Эмма чувствует облегчение в его голосе. Разговоры с братом не всегда проходили гладко. Разъединенные вызовы. Желание Гая помочь сестре. Эмма не сомневается, что он ее любит, и благодарна брату за это, но не может излить ему душу.

– Я только что нашла цветочные склады на «Титанике».

– Ты – что?

– То, где они хранили цветы. Прости, это звучит немного бессвязно, но я провожу кое-какое исследование относительно цветов на «Титанике». Я как раз изучала планы палуб, и на палубе B, рядом с кафе «Паризьен», нашла цветочный склад, а потом еще один на палубе G. Ты знал, что «Титаник» был «судном, полным цветов»? – В голосе Эммы слышатся победные нотки.

– Нельзя сказать, чтобы я был в курсе, – смеется Гай, потягивая вино и устраиваясь поудобнее в кресле. – Ты ведь меня знаешь… Я интересуюсь историей исключительно в той области, что касается искусства. – (Гай управляет очень успешной галереей в Сингапуре. Искусством он заболел еще в детстве, когда увлекся художниками, иллюстрировавшими комиксы.) – А с чего вдруг тебя заинтересовали цветы на «Титанике»? Это как-то связано с твоим занятием флористикой?

Гай не совсем понимает, почему сестра решила бросить науку и устроиться на новую работу, но, когда она сообщила ему об этом, постарался отнестись к ее идее с энтузиазмом, поскольку хорошо помнил, сколько времени она проводила вместе с отцом в саду. Он даже сказал тогда: «Что ж, полагаю, ты всегда любила цветы».

Прежде чем Эмма успевает ответить на вопрос о «Титанике», Гай добавляет:

– Уилл ведь всегда интересовался подобными историческими вещами, так?

И хотя их разделяет экран компьютера, Эмма чувствует, что брат уже жалеет о своих словах, и даже слышит где-то за спиной у Гая резкое неодобрительное «тсс!».

Что сразу отвлекает ее внимание.

– Скажи, Мэй Лин рядом?

Гай не отвечает, но разворачивает ноутбук так, чтобы в поле зрения Эммы попала его жена, склонившаяся над своим ноутбуком на другом конце стола. Мэй Лин – управляющая хедж-фондом, и Эмма постоянно видит ее приклеенной к компьютеру или к телефону. Мэй Лин приветственно поднимает руку и бросает выразительный взгляд на мужа, укоряя его за бестактность, после чего опускает голову, и ее пальцы снова начинают порхать над клавиатурой.

Гай возвращает экран в изначальное положение:

– Итак, продолжай. Что там за история с «Титаником»?

Эмма объясняет, что именно она исследует, хотя и не говорит почему. Ведь она даже себе не способна этого объяснить.

– Однако на всех фотографиях интерьера «Титаника» нет никаких цветов, – заключает она, объясняя наличие явного противоречия в ее теории.

На секунду Гай задумывается и наконец спрашивает:

– Когда это было? В тысяча девятьсот… каком?

– В тысяча девятьсот двенадцатом.

После очередной паузы Гай продолжает:

– О’кей, а как насчет такой версии? Ты говоришь о самом начале двадцатого века. Фотография тогда применялась на так часто. Реклама и распространение информации были ориентированы на иллюстрации, так? Зачастую очень детальные. Это не моя специализация, но я знаю дилеров, которые собирают подобные вещи начала двадцатого века. Кроме того, фотография тогда еще только развивалась, поэтому использовалась не так широко, как сейчас…

Эмма перебивает брата:

– Мне известно, что они не пустили прессу на борт «Титаника».

– Ну вот, тогда все верно! Спорим, фотографии, которые у тебя имеются, были сделаны за несколько недель до отправления «Титаника». Быть может, когда судно было полностью готово и оснащено на верфи.

– Гениально! – Эмма чувствует прилив любви к брату. – Получается, там и не могло быть цветов.

Гай пристально смотрит на сестру:

– Действительно очень интересно, сестренка. И несколько меняет мои представления о том, как судно выглядело изнутри. Я, конечно, знал, что «Титаник» был роскошным лайнером, но «судно, полное цветов» – это, должно быть, нечто! Один только аромат… – Внезапно Гай поворачивает голову туда, где сидит его жена. – Что? – (Эмма слышит голос Мэй Лин, но не может разобрать слов.) – Хорошая идея. – Гай снова устремляет взгляд на сестру. – Босс советует найти поставщика цветов.

Эмма всегда знала, что Гай женился на очень умной женщине, о чем с удовольствием ему и напоминает, а затем, сменив тему разговора, интересуется, как у него дела.

Ночью Эмме снится, будто она идет по палубе «Титаника» и в руках у нее ваза с белыми фрезиями. Когда она оказывается в ресторане первого класса, столы уже накрыты: накрахмаленные скатерти, серебряные столовые приборы и бокалы с выгравированным на них развевающимся флагом «Уайт стар лайн». В центре каждого стола композиция из весенних цветов, их головки тихо покачиваются в такт вибрации судовых двигателей.

А потом прямо перед ней возникает та самая Флористка.

Глава 12
Вайолет
Фрезии

Они улыбаются друг другу поверх головы Вайолет, даже когда задают вопросы. Затем каждый из них по очереди смотрит на нее, доктор проверяет состояние здоровья, сестра устраивает больную поудобнее. Иногда ей хочется, чтобы удобство не достигалось ценой боли.

И только однажды они оба посмотрели на нее одновременно. Медсестра с веселыми глазами спрашивает с серьезным видом:

– А она умеет хранить секреты?

Доктор отворачивается и устремляет взгляд в сад, где до прошлой недели стояла кровать Вайолет. Теперь больная лежит уже на веранде: и не в саду, и не внутри, словно никто точно не знает, остается она или уходит.

Веселые Глаза продолжает смотреть на девочку. Может, она позволит спрятать письмо для ее друга-доктора в ящике прикроватной тумбочки? Он заберет письмо во время обхода и оставит ответ на том же месте. Это будет чем-то вроде игры…

Слова медсестры затихают.

Вайолет смотрит на Веселые Глаза и думает о серой медсестре с похожими на скрученную шерсть волосами, которая по ночам шарит в ящиках и шкафчиках.

– Можно поиграть в подушечную почту. – Вайолет не хочет, чтобы серая медсестра копалась в их секретах и портила им игру.

Веселые Глаза выглядит озадаченной, брови нахмурены.

Может, она, Вайолет, говорила не по-испански, а по-английски? Иногда она путает слова, теряя ориентацию и не понимая, с кем в данный момент находится. Дома или с отцом, среди овец, она говорит по-английски. Учитель Вайолет пытался устранить путаницу в языке и определить, на каком она свете. Родиной ее родителей была Ирландия, там они говорили на языке соседей: по-английски. Теперь они живут в другой стране, где совсем другой язык. Во дворе, где она вместе с другими детьми, слова летают, словно мячики, туда-сюда, вверх, все выше и выше, а затем резко пикируют вниз. Испанские слова, говорит учитель. Единственный способ принять участие в игре – научиться играть со словами.

В конце концов она объясняет, что такое подушечная почта, на всякий случай по-испански и по-английски, и Веселые Глаза с улыбкой кивает.

Когда доктор, осмотрев сад, поворачивается, они с медсестрой снова смотрят на Вайолет.

– Тебе нравится здесь, среди цветов? – спрашивает он, и Вайолет замечает, что его взгляд устремлен на медсестру.

– Конечно ей нравится. Она сама прелестная, как цветочек, – отвечает Веселые Глаза, вот только глаза ее уже совсем не веселые: они почему-то полны слез.

Когда боль становится невыносимой, Вайолет хочется провести пальцем по краю конверта под подушкой, но для отяжелевшей руки это слишком далекий путь, совсем как путешествие на повозке и поезде от дома до больницы.

Иногда она просыпается и обнаруживает, что конверт исчез. Остается только запах хлопка, смешанный с легким ароматом фрезий.

Глава 13
Эмма
Каприфоль

Сегодня на Бетти зеленовато-голубая толстовка с резвящимися выдрами, очки сдвинуты на затылок. Мурлыча себе под нос, она пересаживает в горшки жимолость. Эмме нравится, что Бетти и Лес используют старомодные названия растений: «любовь в тумане» вместо нигеллы, каприфоль, а не жимолость вьющаяся. Впрочем, ей кажется, что жимолость тоже хорошее название. Она находит название растения на испанском – madreselva – и улыбается.

Она снова смотрит на Бетти. На лице Бетти выражение сосредоточенного удовлетворения, что придает Эмме уверенность. Следуя совету Мэй Лин, Эмма провела два последних вечера в поисках онлайн поставщика цветов на «Титаник» и спустя какое-то время с чувством глубокого удовлетворения (и молчаливой благодарности своей невестке) обнаружила его: компания «Ф. Дж. Билинг и сын», у которой в 1912 году был питомник в Саутгемптоне. Эмме удалось найти о них кое-какую информацию через музей в Саутгемптоне, но на этом все следы компании обрывались.

Эмма знает, что ей нужна помощь.

– Бетти, ты когда-нибудь слышала о поставщике цветов или питомнике «Ф. Дж. Билинг и сын»?

Бетти удивленно поднимает голову:

– Что-то не припоминаю такой фамилии. Ты говоришь, Билинг? Можно спросить Тамаса, когда он приедет. А почему тебя это интересует?

Эмма занимается пересадкой в компост белых колокольчиков.

– Я читала информацию о «Титанике». Была некая компания, поставлявшая туда цветы, но я не знаю, существует ли она до сих пор.

Она набирается смелости поднять глаза и видит, что Бетти как-то странно смотрит на нее. Если бы Лес был здесь, они с Бетти наверняка озадаченно переглянулись бы у Эммы за спиной.

– Ну… это что-то новенькое для меня, дорогая. – После паузы Бетти неуверенно продолжает: – «Титаник», говоришь?

Эмма чувствует повисший в воздухе невысказанный вопрос: если тебя интересует «Титаник», то почему, ради всего святого, ты не пришла послушать доклад Леса?

– Я просто провожу кое-какое исследование. Впрочем, я сама толком не знаю, что именно надеюсь найти. – Эта ложь снова заставляет ее чувствовать себя кругом виноватой, и она добавляет: – Мне очень жаль, что я не смогла прийти в тот вечер. Может, Лес что-то знает о Билингах?

Бетти поджимает губы, очки съезжают со лба и оказываются на носу. Пристально посмотрев на Эмму, она говорит:

– Это, собственно, не совсем в компетенции Леса, но мы сможем спросить его позже. Утром он поехал встретиться с новым поставщиком садовой мебели.

Судя по ее тону, Бетти явно что-то беспокоит. Может, она все еще не доверяет Эмме после того, как та пренебрегла собранием исторического общества, а возможно, дело вообще не в этом. Эмма не раз слышала, как Бетти с Лесом обсуждают спад в бизнесе.

– Впрочем, фильм был чудесный, – внезапно повеселев, произносит Бетти. – Я о «Титанике». Лес сказал, три часа слишком долго, но, когда фильм закончился, я могла бы начать смотреть с самого начала. В итоге я смотрела фильм шесть или семь раз. Самое то для дождливого дня.

Разговор переходит на любимые фильмы Бетти, и вскоре она вспоминает все киноленты с участием Сандры Буллок. Бетти ценит Тома Хэнкса так же высоко, как и Дензела Вашингтона. Эмма немного расслабляется.

Пока Бетти говорит, Эмма думает о том, есть ли у них с Лесом дети. Бетти наверняка была бы хорошей мамой. Она, должно быть, чуть моложе матери Эммы – возможно, шестьдесят с хвостиком? Но контраст поразительный. Эмма пытается представить мать в толстовке с выдрами и опускает голову, чтобы скрыть улыбку. Не хочется, чтобы Бетти решила, будто над ней смеются. Тамас прав: у нее, Эммы, нет щиколоток. Щиколотки ее матери словно изваяны из алебастра.

Эмма собирается спросить Бетти о семье, но ее останавливает скрип медленно открывающейся двери. Дверь чуть-чуть подается вперед, затем, раскачавшись на петлях, распахивается.

– Дамы, я пытаюсь вас удивить! Я вижу вас в окно и думаю: «они не ожидают, что Тамас войдет тихо как мышка». – Он топает ногой по деревянным доскам пола, коробки с цветами по-прежнему балансируют у него на плече. – Но я как слон. Моя жена Берта говорит, что в один прекрасный день отведет меня в цирк, да там и оставит. А в другие дни она говорит, что сама убежит с цирком, лишь бы ей больше не пришлось слышать моего топанья. Ха-ха-ха! – С этими словами он скидывает коробки с плеча и ставит их в угол павильона.

Эмма смотрит на Бетти с озадаченной улыбкой, но Бетти не улыбается; она бросает на Тамаса озабоченный взгляд, словно волнуясь за него. А может, она волнуется за эту неизвестную Берту.

– Эстония! – восклицает Эмма (в свое время она была знакома с некой Бертой из Эстонии).

Бетти подскакивает на месте. Тамас проворно поворачивается к Эмме. Он стоит, расставив ноги, слегка согнувшись, направив на Эмму ладони, совсем как ковбой с револьверами в обеих руках.

– Нет! – ревет он.

– Литва!

– Нет! – повторяет Тамас, сделав вид, будто стреляет в нее.

– Латвия?

– Нет. – Он делает вид, будто стреляет уже из другого револьвера, и дует на кончики пальцев.

Эмма смотрит на Бетти, которая с изумлением наблюдает за этим действом.

Бетти медленно качает головой, после чего, глядя на Тамаса, кивает на Эмму:

– Ну все, хватит! Эмма хочет узнать насчет питомника растений. Дорогая, как он называется?

– «Ф. Дж. Билинг и сын».

– Слышал о таких? – спрашивает Бетти.

– Билинг, говоришь? – Тамас чешет голову, тем самым чем-то напоминая Эмме мультяшного мыслителя из детских комиксов Гая, и, когда женщины дружно кивают, продолжает: – Я что-то не слышал такой фамилии, а я знаю многих. Думаю, их компания не слишком известная.

– Эмма говорит, они поставляли цветы на «Титаник».

Тамас поворачивается и ласково улыбается Эмме.

– Выходит, ты поговорила с Лесом. Спросила его о «Титанике» и докладе. Это хорошо. – Он хлопает Эмму по плечу, отчего она пулей летит вперед, прямо на мешок с компостом на скамье.

– Нет, еще нет, но мне действительно хочется…

Тамас не дает ей закончить. Он бьет себя в грудь здоровущим кулаком:

– Я узнаю. Раз уж вы обе просите… – Он переводит взгляд с Эммы на Бетти. – Я, Тамас, узнаю это для вас. – Он взваливает на плечо пустые коробки и выходит из павильона.

– Тамас, он… – пытается сказать Эмма.

– Да, он такой, – соглашается Бетти.

– Он очень… – И снова Эмме не удается закончить фразу.

– Что есть, то есть. Твое появление многое изменило. – Заметив, что Эмма растерянно качает головой, Бетти продолжает: – Ой, Тамас раньше постоянно твердил мне, что я совсем крошечная и ему хочется положить меня в карман. Как-то раз он даже попытался меня поднять и посадить себе на плечо. – Бетти заливается смехом. – А теперь, дорогая, он, похоже, не может устоять перед тобой. Как прекрасно, что ты выглядишь такой сильной и здоровой! Совсем как его корова.

На долю секунды Эмма не может понять, откуда этот странный звук. Она, кажется, когда-то уже слышала нечто подобное.

А потом до нее доходит, что звук этот исходит из ее груди: немного хриплый, немного похожий на лай, но голос определенно принадлежит ей.

Она смеется.

Глава 14
Вайолет
Жимолость

Приходят люди, чтобы проведать ее. Они бесшумно идут по траве в сторону веранды. Стоят возле кровати, разговаривают приглушенными голосами, и Вайолет хочется спросить: она уже умерла или нет? Она не всегда может точно сказать, кто есть кто, совсем как в карточной игре, когда на разные туловища насаживают разные головы.

Она уже давно не видела своего лечащего врача, а потому начинает гадать, не забыл ли он, что оставил ее здесь, совсем как тот карандаш или камешек, которые раньше оставлял в больничной палате. Но когда она спрашивает о нем седую медсестру с похожими на скрученную шерсть волосами, та отвечает, что и молодой доктор, и Веселые Глаза уволились из больницы.

Вайолет пытается представить все места, куда они могли бы поехать. Она воображает их обоих верхом на слоне, украшенном ленточками и драгоценными камнями, совсем как в книге, которую однажды видела. Она пытается узнать побольше у седой медсестры и шепотом говорит ей о нарядном слоне. Смех седой медсестры похож на скрежет граблей о камень. Она говорит, ОН наверняка будет работать в большой больнице, а вот что до НЕЕ… Она не заканчивает фразы, а просто приглаживает свои похожие на скрученную шерсть волосы.

После этого Вайолет больше не задает вопросов. Она просовывает руку под подушку, где когда-то лежали конверты, предназначенные для медсестры с веселыми глазами и красивыми блестящими волосами, от которой пахло фрезиями.

Вайолет закрывает глаза. Она больше не видит цветов, но чувствует их аромат в теплом воздухе, ласкающем кожу. Жар больше не беспокоит ее, но на грудь давит невыносимый груз, отчего каждый вдох дается с огромным трудом. Однажды младшие братья сели на нее всем скопом, но тогда ощущение было совершенно другим. Тогда она извивалась, толкалась, лягалась и в результате освободилась. Но сейчас она не в состоянии освободиться. Может, сейчас на нее уселись еще и мама с папой. Она представляет, как наверху этой кучи-малы сидит маленькая птичка и поет.

По саду разносится какой-то звук и заглушает пение птички. Звук катится по траве прямо к Вайолет. Она скидывает воображаемую кучу-малу со своей груди и представляет, как братья и отец летят по воздуху. Остается только вес матери. И запах жимолости. Вайолет чувствует это благоухание, словно на ней одеяло из лепестков. Она представляет, как красные, натруженные руки матери укутывают ее одеялом, и думает о своей кукле. Вайолет не может улыбнуться, хотя ей очень хочется.

Но она может открыть глаза.

Начиная с этого дня мать постоянно твердит, что это жимолость спасла Вайолет. Если у матери есть аудитория, она говорит:

– Разве ты не лежала в саду при больнице, закутанная в одеяло, на этой большой кровати? Ты была такой махонькой. Краше в гроб кладут. Они уверяли, что тебя невозможно спасти и инфекция в результате взяла верх. Но я склонилась над тобой с большим букетом жимолости. Я знала, что это твои любимые цветы, и полдня таскала их с собой, чтобы потом принести сюда. Доктора сделали все, что могли, – да благословит их Господь! – но разве не запах цветов воскресил мою девочку? Это было настоящее чудо.

Вайолет никогда не признается матери, что вовсе не любит жимолость.

Глава 15
Эмма
Дельфиниумы и люпины

У Эммы раскалывается голова, и она боится, что начинает заболевать. А возможно, все дело в пропущенном звонке от матери и сообщении с просьбой перезвонить.

Стоя на поле за коттеджем, Эмма оглядывает сельскую местность и медленно пьет свой первый утренний кофе. Утро серое, и мрачные небеса нависают над землей, вытягивая все краски из окружающего ландшафта. Бывают такие дни, когда леса и долины видны настолько отчетливо, что возникает ощущение, будто они находятся на расстоянии вытянутой руки, но иногда, совсем как сегодня, они ускользают, пятятся от нее, чтобы избежать не только прикосновения, но и взгляда. Она все понимает. Ведь, в конце концов, она с этим выросла.

Она думает о матери и пытается заглянуть за горизонт, всмотреться в разделяющее их расстояние. Она представляет спускающиеся к морю долины, пролив, полный лодок, открытые просторы Франции и вспоминает годы, прошедшие со времен ее детства. Всего этого наверняка хватит, чтобы она могла защититься от матери.

Эмма смотрит на сад внизу и думает о Лесе. Теперь он снабжает ее растениями для сада: дельфиниумами и люпинами. Он говорит, растения все равно повреждены, а потому годятся лишь на выброс, чему она не верит, и дает четкие инструкции, как их сажать и спасать от вредителей. Нужно спросить его, бывают ли такие сорняки, корни которых сидят так глубоко, что их практически невозможно выдрать.

Облегченно вздохнув, Эмма возвращается в дом, чтобы взять вещи для трудового дня в садовом центре. Матери она позвонит позже. Гораздо позже.

Когда она садится в машину, ее мысли возвращаются к Уиллу так же естественно, как вода стекает под действием притяжения земли. Из Уилла получился бы хороший садовник. Она в этом уверена. Он отличался методичностью и большой физической силой. Он наверняка был бы восхищен (и удивлен) ее интересом к «Титанику». Может, именно поэтому она неожиданно для себя так увлеклась своим расследованием? Ведь для нее это постоянное напоминание о человеке, которого она любила.

Они познакомились в Лондоне через общих университетских друзей, когда Эмме было двадцать семь. Она помнит, как сидела за ужином, ощущая слабый аромат сандала и удивляясь необычности этого старомодного запаха. Она чувствовала себя измученной (у нее тогда были проблемы с написанием диссертации), загнанной в угол (она думала, что просто встречается с друзьями), подавленной и непривлекательной, когда с ужасом поняла, что у Уилла бедра гораздо у`же, чем у нее. Он излучал физическое здоровье и уверенность стайера, а в довершение всего работал, по его собственным словам, на известную юридическую фирму. Все ее комплексы вылезли наружу, и в результате она сдалась им на милость.

Но к концу вечера Эмма обнаружила три вещи: Уилл беззлобно и тонко поддразнивал свою собеседницу, тем самым вызвав ее безмерное восхищение и искренний смех; у Уилла был такой красивый голос, что она могла слушать его до бесконечности; и, кроме того, она поняла, что обожает запах сандала.

А еще было нечто особенное в том, как он смотрел на нее. Он смотрел на нее так, будто никогда в жизни не видел такой роскошной, эффектной женщины. К концу вечера Эмма уже сидела, выпрямившись на неудобном кухонном стуле, нимало не беспокоясь о том, что оказалась на целую голову выше Уилла.

В то время Уилл только начал карьеру в качестве старшего партнера юридической фирмы, однако все свободное время он проводил с Эммой. И каждый раз она ждала, что вместо восхищения в его глазах появится легкое недоумение: куда он смотрел и о чем только думал? Но в результате на смену восхищения пришло откровенное вожделение, которое постепенно – она больше не могла прятаться от этого чувства – переросло в любовь.

Оглядываясь в прошлое, Эмма не сомневается, что в течение всех тех лет выражение ее лица оставалось неизменным: на нем было написано неподдельное изумление. И любовь. Она полюбила Уилла в ту самую секунду, когда он заставил ее рассмеяться. Просто она не рассчитывала, что чувство будет ответным.

Когда она получила докторскую степень и должность научного сотрудника, они с Уиллом переехали в Оксфорд. Новая молодая семья, новый город, а для Эммы еще и новый старт. Но потом, когда ребенок, о котором они мечтали, так и не появился, оба были морально опустошены. Сейчас она редко позволяет себе думать о том времени; вспоминать о нем – все равно что сыпать соль на незаживающую рану. Когда они окончательно убедились, что не могут иметь детей – под конец не оставалось никаких сомнений, что вина лежит на Эмме, – Уилл несколько дней ходил непривычно притихший. Они обсудили вариант приемного ребенка, но, судя по опыту друзей, это было сложным решением проблемы. А потом в один из самых плохих дней, выдавшихся за несколько тяжелых месяцев, Уилл сел на свой дорожный велосипед и проехал сто километров по меловым холмам.

Вернувшись, он ясно дал понять, что в сложившейся ситуации никто не виноват; для него вполне достаточно только ее, их, их двоих. Эмма не могла не оценить, чего это ему стоило.

К тому времени как она добирается до цветочного павильона, начинается дождь. Бетти с Лесом укрылись в павильоне, чтобы выпить утренний кофе.

– Тамас поспрашивал на рынке о Билингах, – начинает Бетти. – Он пока особо не продвинулся, но обещал продолжить поиски. – Эмма кивает, и Бетти как бы между прочим говорит Лесу: – Эмма проводит кое-какое исследование, касающееся «Титаника». Лес, ей наверняка хотелось бы кое-что узнать о докладе, который ты делал тем вечером.

– «Титаник», говоришь? – как по сигналу, отвечает Лес.

Эмма ни на секунду не верит, что Лес слышит об этом впервые. Она поспешно делает шаг назад, чтобы они перестали переглядываться у нее за спиной.

– Да. Я… пишу книгу.

Эта новость застает Леса врасплох. Эмма не удивлена, для нее это тоже новость. Что на нее нашло?

– О «Титанике»? – Нахмурившись, Лес смотрит на жену, и Эмма слышит его мысли так отчетливо, как если бы он их озвучил: «Ты мне об этом не сообщила. Ну и что мне теперь ей сказать?»

– Книгу, говоришь? – спрашивает Лес, поглаживая бороду.

Первой приходит в себя Бетти.

– Значит, книгу… Надо же, как интересно! – ахает она, настойчиво предлагая мужу шоколадное печенье из пакета.

– А-а-а… Книга о «Титанике»? – неуверенно повторяет Лес, адресуя свой вопрос Эмме, но не сводя глаз с жены.

– Ой, я не знаю. Просто у меня возникла такая идея… Может, это ничем и не кончится.

Смущение Леса оказывается заразным. Флористки пока нет. Тамас не может найти питомник, поставлявший растения на «Титаник». И о чем она только думала? Ипочему книга?

В павильоне становится тихо. Эмма смущенно опускает голову, затем поспешно поднимает глаза. Ей лишь нужно взять себя в руки. Она не ребенок.

– Лес, хотелось бы узнать побольше о твоем докладе. Сожалею, что не пришла в тот вечер. Меня иногда пугает скопление людей. – Она пожимает плечами и медленно оглядывает себя, словно признавая, что, если учесть ее рост, в это трудно поверить.

До нее вдруг доходит, что, похоже, эти три предложения – самая длинная речь, с которой она обращалась к Бетти и Лесу за один раз.

Лес смотрит на жену, и Эмма не может расшифровать его взгляд. Удовлетворение? Выигранное пари?

– Ты знаешь, «Титаник» – очень увлекательная тема. – Лес, забыв о кофе, прислоняется спиной к прилавку. – А тебе известно, что на борту судна вспыхнул пожар, когда оно покинуло верфь «Харленд энд Вольф» в Белфасте? – Лес не делает паузы в ожидании ответа. – Пожар начался в угольном бункере рядом с котельной. Это был огромный бункер, занимавший по высоте три палубы. Огонь никто не смог потушить, а перенести отплытие оказалось невозможно. – Лес внимательно смотрит на жену, и Эмма вспоминает, как Бетти однажды говорила, что муж – большой любитель канала «Дискавери». – Но это, так сказать, только верхушка айсберга. Такой пожар не был чем-то из ряда вон выходящим, но огонь разгорелся слишком близко к корпусу судна. Ученые установили, что пламя повредило стальную обшивку «Титаника». Соломинка, сломавшая спину верблюда, если можно так выразиться. – Лес медленно кивает. – Как показали эксперименты, это уменьшило прочность корпуса почти на… ой… по-моему, на семьдесят пять процентов. Что в результате, должно быть, и привело к катастрофе, когда судно столкнулось с айсбергом.

Бетти начинает что-то говорить, но Лес еще не закончил. Он машет в воздухе коротким толстым пальцем.

– Глава компании «Уайт стар лайн» велел выжившим кочегарам не упоминать о пожаре во время расследования. Думаю, одно это уже говорит само за себя.

Лес делает большой глоток кофе, оглядывается по сторонам, его глаза на секунду округляются, словно он сам удивляется, что сумел так много сказать без своих записей.

Бетти вынимает очки из кармана кардигана с пчелками и начинает их протирать.

– Послушай, мы с Лесом были…

Однако супруг ее прерывает:

– Именно поэтому я назвал доклад «Секреты „Титаника“». Думаю, не многие понимают, что тот пожар и стал основной причиной катастрофы.

– Лес, все это действительно очень интересно. Мне хотелось бы знать… – начинает Эмма.

На сей раз ее прерывает Бетти, которая, похоже, порывается что-то ей сообщить.

– Эмма, мы с Лесом хотели тебе сказать, – говорит она и, переключившись на пакет с шоколадным печеньем, неторопливо достает одно. – Так вот, мы хотели сказать, дорогая, что мы… э-э-э… знаем о твоем муже и нам очень жаль. Мы понимаем, как тебе, должно быть, трудно. Наш бухгалтер узнал твою фамилию в платежной ведомости. Он посещал тот же клуб любителей бега, что и твой муж. Не подумай, будто мы суем нос не в свое дело… – Бетти выглядит совсем растерянной. – Если мы можем хоть как-то тебе помочь…

У Эммы начинает сосать под ложечкой. Она может продолжить за Бетти.Просто позвони нам. Просто попроси.

Но Бетти застает ее врасплох:

– С расследованием… или с книгой, или с чем-то еще, мы будем только рады. Лес, как ты знаешь, очень интересуется историей и в свое время тоже провел кое-какое исследование. А я… – Бетти не заканчивает и, слегка хмурясь, бросает взгляд на Эмму. – Короче, мы подумали, если тебе нужен отгул, если тебе нужно пойти куда-нибудь для продолжения изысканий… А может, тебе не помешал бы аванс? – Она умолкает, хмурясь еще сильнее.

Эмма пристально смотрит на Бетти и Леса. Им явно ужасно неловко. И она вдруг понимает, что два почти чужих для нее человека, у которых сейчас и собственных проблем хватает, предлагают ей свою помощь. Она поспешно отворачивается, растроганная и пристыженная, отчаянно пытаясь скрыть свою скорбь, которую случайно выставила напоказ.

– Эмма, дорогая… – Бетти делает шаг ей навстречу.

Эмма оглядывается на нее, но почему-то думает лишь о том, что ей нравится, когда Бетти зовет ее «дорогая». Чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, Эмма поспешно начинает говорить:

– Я в порядке, честное слово. У нас были сбережения и страховка. И мне очень хорошо платили за научные исследования.

– Научные исследования? – переспрашивает Лес.

Эмма вспоминает, что на самом деле не рассказала им, чем занималась раньше, а только намекнула на работу в администрации университета. Ее академическая характеристика была на редкость краткой, с акцентом на знание языков.

– Ну да. По образованию я ученый. Моя докторская диссертация посвящена генетике ферментов и…

– Боже мой! Говоришь, доктор?! – восклицает Бетти.

Лес широко улыбается жене:

– Надо же, кто бы мог подумать!

– В сущности, это ерунда. Большинство людей, с которыми я работала, были гораздо более квалифицированными, чем я.

И это чистая правда. Эмма считала, что в своей области являлась лишь младшим членом очень престижной команды. И она редко пользовалась своим званием за пределами лаборатории: уж слишком часто люди начинали рассказывать ей о проблемах со спиной или c кишечником.

– И все-таки доктор, говоришь, – повторяет Бетти. – По-моему, это выдающееся достижение.

Бетти явно гордится Эммой, и та невольно расправляет плечи и смущенно улыбается.

– Ну и сколько времени прошло с тех пор? – меняет тактику Лес. на его лице появляется озабоченное выражение.

Эмма не совсем уверена, какое именно событие он имеет в виду.

– Я получила докторскую степень примерно двенадцать лет назад, а мой муж скончался чуть больше года назад.

– И тебе до сих пор так и не полегчало? – Лицо Леса становится еще более озабоченным.

– А если бы я умерла, тебе бы «полегчало»? – наградив мужа сердитым взглядом, язвительно спрашивает Бетти.

Лес напоминает сенбернара, которого кто-то провел, притворившись, будто бросает ему мяч. Он в полном замешательстве. В конце концов Бетти сменяет гнев на милость и поворачивается к Эмме:

– Значит, тебя интересует, кто поставлял цветы на «Титаник»?

– Да. И более того, мне кажется, на борту должен был быть флорист. Если хорошенько подумать, общественные помещения нуждались в декорировании, а каюты первого класса – в цветах. Букеты наверняка составлял тот, кто обладал необходимыми навыками. – Эмме так хочется убедить Бетти, что от волнения ее голос становится скрипучим.

– А сохранились ли какие-нибудь документы, где можно было бы это проверить? – спрашивает Бетти.

Эмма расслабляется. Она озвучила свою теорию, и ее не подняли на смех.

– Вас наверняка удивит объем информации, которую можно найти по данному вопросу. Есть даже список членов экипажа, но ни одного упоминания о флористе. Я нигде не смогла найти ее имени. Настоящая загадка. – Эмма невольно вновь представляет себе ту самую Флористку. Бетти одобрительно кивает, и Эмма увлеченно продолжает: – Я нашла упоминание о том, что одна из пассажирок назвала «Титаник» «судном, полным цветов». Лайнер отплыл в апреле, а значит, туда наверняка поставили весенние цветы. Ну и конечно, оранжерейные цветы, такие как розы. Ой, и на судне даже имелись специальные помещения для их хранения, поскольку во время плавания, вероятно, требовались цветы для корсажей, бутоньерок и просто букетов. Я почти уверена, что среди членов экипажа был флорист.

– Похоже, ты потратила кучу времени на размышления. – Бетти сдвигает очки на лоб.

Эмма не говорит, что вот уже несколько недель ни о чем другом и не думала.

– Ты все время говоришь «она». А может, это мужчина? – высказывает свои соображения Лес.

Эмма не отвечает и на это замечание; в ее представлении это всегда Флористка. Женского пола.

Вроде нее самой?

Она торопливо продолжает:

– Все началось, когда меня мучила бессонница, и в результате я стала смотреть передачу о «Титанике». Это произошло в тот вечер, когда я должна была… Лес, мне очень жаль, прости, пожалуйста, что я не пришла, что я не смогла… В общем, я продолжала думать о цветах, садовых гвоздиках, об их аромате, о сигарном дыме и о судьбе Флористки. – Эмма понимает, что болтает без умолку, раскованно и без тормозов. – Мне кажется, цветы в каком-то смысле много значат для нас. Мы украшаем ими дом… и океанские лайнеры, используем в качестве посланий, выращиваем и даже едим их. – Эмма обводит глазами вазы с розами, лилиями и дельфиниумами, выстроившиеся на полках цветочного павильона. – Когда мы вступаем в брак, то несем цветы. Когда мы умираем… – Эмма внезапно замолкает; она пытается сказать что-то еще, но слова застревают в горле.

– Дорогая, скажи, это как-то связано с твоей… хм… твоей утратой? – осторожно спрашивает Бетти.

Паника развязывает Эмме язык.

– Нет! – решительно заявляет она.

И все-таки имела место крошечная пауза, малюсенький разрыв – ошибка в ее безупречной аргументации. И действительно, связано ли это с ее утратой? Эмма не знает.

– Итак, – медленно произносит Бетти, словно обходя стороной опасную трещину в тротуаре, – как мы можем тебе помочь?

Эмма чувствует себя не в своей тарелке.

– Трудно сказать. Наверное, мне просто хотелось с кем-нибудь поделиться. Озвучить свои мысли. – Она не добавляет: «Мне больше не с кем поговорить» – и в результате предлагает Бетти только часть правды: – Думаю, я стала чуть-чуть одержима.

Наклонившись вперед, Бетти гладит ее по руке, после чего начинает собирать кофейные кружки.

– Что ж, я рада, что ты в кои-то веки разговорилась. Просто дай нам знать, чем мы можем тебе помочь.

Эмма не ожидала от себя столь эмоциональной реакции и тут же задается вопросом: что на нее нашло? Ведь она изо всех сил пыталась держать себя в руках и принимать участие хотя бы в коротких разговорах. Она провожает глазами Леса и начинает гадать, не затеяла ли она игру в обмен штампами или все было ровно наоборот.

Уже в дверях Лес останавливается, не скрывая своего беспокойства. Он шумно вздыхает, тряся бородой.

– Скажи, твоя книга будет о «Титанике» или о цветах?

Возможно, Эмма и сама не знает, откуда взялась идея с книгой, но в одном она твердо уверена:

– О поисках Флористки на борту «Титаника».

И о ее спасении. Вторую часть фразы Эмма не произносит вслух. Она и сама, в сущности, не понимает, что именно это значит. Просто мысль о спасении Флористки в последнюю минуту проскользнула в дверь и прочно обосновалась в мозгу.

Глава 16
Вайолет
Свинчатка

Она следит за матерью уголком глаза, наблюдая за ее движениями из-под полуприкрытых век. Тот факт, что мать перемещается по дому – складывает, носит, тащит, передвигает, бормочет себе под нос, – успокаивает. Вайолет цепляется за звуки ее присутствия, за ощущение материнских шагов, разносящихся по деревянному полу.

На ее долю тоже приходится часть этой работы, и даже больше, чем положено. В конце концов, она старший ребенок в семье, в свои шестнадцать – почти женщина. «Почти сеньорита», – шутил отец.

Сейчас шутки кончились, осталось только серьезное дело по упаковке домашнего скарба.

– Скатывай, а не складывай. Так больше поместится.

– Позови своих братьев. Они должны быть готовы, когда приедет повозка.

Игры закончились – и теперь она должна скатывать, и складывать, и упаковывать плечом к плечу с матерью. Вайолет при любой возможности старается быть рядом с ней. Отчасти это вызвано желанием удержать мать, удостовериться, что она их не бросит.

Вайолет не боится потерять своих четверых братьев, хотя они и умеют рассыпаться, как шарики по камню, и их потом точно так же трудно найти. Ведь она знает, что рано или поздно они в любом случае вернутся домой.

За сестру она тоже не переживает. Сестра – новое пополнение в их семье; она появилась сразу после того, как заболел отец. Луч света во тьме. Она с поразительной скоростью ковыляет по их маленькому дому на цыпочках и ходит за Вайолет хвостом, совсем как та – за их матерью.

Вайолет разрешает сестре пойти вместе с ней, чтобы попрощаться. Они рвут целую охапку диких цветов, и Вайолет перевязывает их старой желтой лентой, некогда украшавшей соломенную шляпку матери. Пока они идут в гору, Вайолет держит сестру за маленькую ручку, а когда сестра устает, тащит ее на себе. Прямо сейчас Вайолет не хочет находиться рядом с матерью: она боится, что материнская печаль может их всех захлестнуть и смыть темной волной.

Тяжелая утрата повлияла и на Вайолет тоже. И хотя она не может, фигурально выражаясь, ткнуть пальцем в болевую точку, но представляет, как находит пальцем ту самую точку и надавливает на нее, как в свое время надавливала пальцем на ленту, чтобы мать завязала бант. Но теперь Вайолет понимает, что может не выдержать боли. Поэтому она концентрируется на цветах, которые держит в руке.

Они кладут букет цветов на могилу возле изгороди на участке земли, отмеченном ползучей голубой свинчаткой, которую посадила мать; лепестки крошечные и нежные. Вайолет надеется, что свинчатка будет расти и цвести, с каждым годом становясь все сильнее. Быть может, она даст отростки и примет в свои объятия два камня, лежащие рядом с растением. Могилы, на которых никто не оставляет цветов.

Она знает: отец простит их за то, что они уезжают. Он заболел после операции и сразу понял, что у них крайне мало шансов сохранить дом. Ферму пришлось продать еще несколько лет назад, когда отец больше не мог позволить себе держать овец. А теперь уже нечего продавать.

Мать считала, что Господь управит, и сказала, что все обойдется. Но никто, даже священник, не верил матери. Отец знал, им понадобится помощь семьи, а семья находилась за океаном.

Поэтому сейчас они складывают свои пожитки на повозку и отправляются в путешествие. В Аргентине они оставляют лишь могилу на склоне холма, где посажена свинчатка.

Глава 17
Эмма
Бородатые ирисы

Вечер приносит с собой очередные дожди. Эмма выглядывает из окна кухни в сад и мысленно возвращается к разговору с Бетти и Лесом. От воспоминаний по телу разливается приятное тепло и появляется слабый проблеск чего-то еще… может, надежды? Она сказала, что пишет книгу, и, вероятно, именно так и сделает. Эмма понятия не имеет, какой будет книга, но чувствует, что она может стать началом чего-то.

Звонит телефон. Это ее мать. Эмма чувствует, как в виски начинает стучаться боль, однако ощущение тепла во всем теле дает ей силы ответить.

– Привет, мама. Как поживаешь?

– Ах, ты тут. Очень мило с твоей стороны, что перезвонила… – Мать оставляет фразу висеть в воздухе: первый признак того, что она претендует на все пространство между ними. – Я тут думала о своем дне рождения.

Эмма поспешно производит мысленный подсчет. Она не пропустила никакой важной даты. Матери шестьдесят семь лет.

– Но ведь твой день рождения только в октябре.

Из-за волнения Эмма выжимает из себя лишь сухое утверждение, оставив вопросы вертеться на языке.Я что-то упустила, что-то не так поняла?

Мать пропускает это замечание мимо ушей; слова дочери для нее – лишь ступеньки на подступах к тому, что она реально собирается сказать.

– Матиас хочет заранее знать число гостей. Мы все поедем в его шато на Луаре.

– Матиас?

– Ну ты знаешь, Матиас и Лина – друзья Пола и Селии. Я сто раз о них упоминала. Матиас настаивает на том, чтобы мы провели с ним неделю в шато.

Эмма понятия не имеет, кто это такие. Ее мать живет одна в Париже, но окружает себя постоянно меняющимся кругом «правильных» людей. Скорее, поправляет себя Эмма, правильныхмужчин. Мысленно возвращаясь к Матиасу, она невольно задает себе вопрос, что думает его жена Лина по поводу недели в шато «с ним», а не «с ними», как успевает заметить Эмма.

Между тем мать продолжает тарахтеть:

– Матиас держит больше ста садовников. У него есть липовая роща, садовый лабиринт с фигурно подстриженными кустами и пять тысяч восточных лилий.

Эмма снова поспешно прикидывает в уме: пятьдесят лилий на одного садовника. Похоже, Матиас не из тех, кто любит пачкать руки.

– Мама, я подумываю о том, чтобы написать книгу. – Она сама не знает, зачем это говорит. Вероятно, ей нужно за что-то зацепиться и перестать сползать в мир своей матери.

Мать пропускает и это мимо ушей. Может, Эмма вообще ничего не сказала?

– Мы собираемся туда на неделю, но я хочу, чтобы ты приехала на уик-энд. Матиас устраивает для меня вечеринку в субботу вечером. Ты можешь приурочить это к одной из своих конференций…

Отлично! Я попрошу научный мир назначить международный симпозиум на даты непосредственно до или после твоего дня рождения. и кстати, мама, я уволилась с работы.

Эмма снова мысленно перебирает слова, которые лишь резонируют у нее в голове. Она не сообщила матери о новой работе, а поскольку мать никогда не спрашивает ее о рабочих делах, проходят недели, проходят месяцы, а та по-прежнему пребывает в полном неведении относительно жизни дочери.

– В пятницу вечером мы поплывем вниз по реке на яхте Матиаса, но в нашу компанию я тебя не включила. Ты переночуешь в шато. Оно чудесное, оригинальное барокко. Мы не можем взять на яхту детей – это не совсем уместно… –(Каких детей?) – Но я обещала, что ты за ними присмотришь. – (Ага, теперь я бесплатная нянька.) – Ты ведь так хорошо ладишь с детьми. – Мать делает паузу, и Эмма слегка расслабляется. – Я всегда говорила, вам с Уиллом следовало создать полноценную семью.

Эмма задыхается, словно получила удар прямо под дых. Комплимент, чтобы обезоружить, а затем нанести мощный удар.

Она не стала рассказывать матери о том, что не может иметь детей, и теперь гадает, не могла ли та каким-то чудом узнать о бесплодии дочери.

– Мы хотели создать полноценную семью.

– Эмма, тебе следует говорить громче. Твоя привычка бормотать никуда не годится. Ты должна с этим разобраться. Тебе нужно больше стараться.

– Мама, я пишу книгу. – Она уже начинает потеть и судорожно пытается хоть что-то сказать о себе, о своей жизни – что угодно, лишь бы облегчить боль, возникшую в желудке и теперь распространявшуюся в область сердца.

– Неужели? Ты нашла издателя? – Мать прекрасно изображает скепсис.

– Книгу о цветах.

– Тогда тебе понравится шато. У Матиаса больше ста садовников.

– Ты говорила.

И мне наплевать. Никому не нужно столько садовников.

– Тебе понадобится агент. У Кэрри ушло больше шести лет на то, чтобы найти своего, и только тогда она смогла продать хотя бы одну книгу. Я эту книгу прочла и, положа руку на сердце, ничуть не удивлена. Кэрри следует винить только себя. Я всегда считала, мне следует написать книгу…

Пока мать рассказывает о том, сколько книг она могла бы написать и какой бешеный успех они имели бы, Эмма пытается напомнить себе о своих достижениях. Однако ее квалификация, знание языков, друзья и любимые – это вообще ничто, пыль на ветру. Она говорит себе, что в свои сорок лет должна быть нечувствительна к злобе матери. И что они вообще живут в разных странах. Но логике и здравому смыслу здесь не место. Остается только принять простую мысль: если твоя мать не способна тебя любить или хотя бы хорошо к тебе относиться, то надеяться не на что. Эмме хочется сформулировать свою мысль в виде вопроса, заронив малюсенькое зерно сомнения, но она не может его подобрать. Не может она найти и нужные инструменты, чтобы выкорчевать негативную мысль.

Уилл был единственным человеком, способным вырывать с корнем посеянные матерью слова, и вот теперь придется провести остаток жизни уже без него.

Эмма сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту. Внезапно до нее доходит, что кто-то настойчиво стучится в заднюю дверь. На пороге возникает чья-то крупная фигура, дождь капает с капюшона.

Лес.

Подскочив от неожиданности, Эмма натужно улыбается.

Лес отряхивается на коврике, словно большой сенбернар, капли воды блестят в его бороде. Затем он протягивает Эмме мокрое длинное тонкое растение:

– Я тут проходил мимо. Это бородатый ирис. Сейчас он выглядит не ахти, но в следующем году будет очень хорош. Цветок просто красавец. Только учти, он долго не живет. – Спохватившись, Лес громко кашляет и добавляет: – Ладно, время покажет.

– Лес, спасибо тебе большое. Может, чашечку чая?

– Нет-нет. Мне еще нужно сделать доставку. Время не ждет. – Он смотрит себе под ноги, но продолжает топтаться на месте. – Эмма, нам просто интересно. Это, конечно, не имеет значения… но почему ты сразу не сказала, что… э-э-э… ты доктор и ученый? Мы с Бетти… Ну… Бетти просила меня узнать.

Похоже, Лес был не слишком рад этой миссии, возложенной на него женой.

– Ах, Лес, мне и правда очень жаль! Я боялась, вы с Бетти можете решить, что у меня слишком высокая квалификация, но в неподходящей области. Полагаю, я просто хотела перемен.

– Всегда полезно иметь козырь в рукаве, – явно повеселев, отвечает Лес.

– Мне тогда казалось, если я сделаю упор на знании языков, ты решишь, что мне будет легко запомнить названия растений.

– А вот это уже интересно, – кивает Лес. – Я вечно мучаюсь с латинскими названиями.

– Лес… – Голос Эммы звучит неуверенно, она понимает, что ей может не представиться другого такого случая выложить все как на духу. – Прости, если иногда я кажусь невежливой…

– Нет-нет, вовсе нет! – перебивает ее Лес.

Тем не менее Эмма настойчиво продолжает:

– Иногда у меня в голове возникает какая-то мысль, но, когда я пытаюсь ее выразить, получается совсем не то, что я имела в виду.

– Мина замедленного действия? – подсказывает Лес.

– Похоже, что да, – смеется Эмма. – Семь раз отмерь, а один раз отрежь.

Она надеется, это заставит его улыбнуться или ответить в том же духе, но Лес почему-то хмурится. Наконец он нарушает молчание:

– Мой первый босс знал несколько языков. Так вот, он сказал, самое главное – на каком языке ты думаешь. Сказал, от этого зависит манера говорить с другими людьми. Он даже немного знал японский. Сказал, что японцы – очень вежливый народ.

Осознание обрушивается на Эмму, словно мощный удар Тамаса по спине. Она кажется грубой лишь тогда, когда говорит по-английски. И тут же возникает вторая поразительная мысль: возможно, она не говорит по-японски, но что, если она будет думать на испанском (это ее любимый язык), а отвечать на английском? По крайней мере, это сэкономит ей время.

– Похоже, все эти языки… хорошая пища для размышлений, да? – Бросив прощальный взгляд на кухню, Лес поворачивается и уходит.

Закрыв за ним дверь, Эмма останавливается и оглядывает кухню, совсем как до этого ее гость.

На кухне действительно царит жуткий бардак. Хорошо еще, что Лес пришел без Бетти, – не хотелось бы, чтобы она увидела все это безобразие.

Эмма выкидывает из головы мысли о Лесе и неприятном разговоре с матерью. Прямо сейчас у нее есть более важные дела.

На уборку кухни у Эммы уходит почти весь вечер. Она начинает с кухонного стола, сортируя, утилизируя и выкидывая в помойку залежи, образовавшиеся за прошедшие месяцы. Когда завалы, по-прежнему остающиеся в углах кухни, начинают резать глаза, Эмма, засучив рукава, приступает к их ликвидации. Уже много месяцев у нее не было ни сил, ни желания заняться уборкой, но сейчас появляется новый стимул. Причем дело не только в том, что Эмме не хочется ударить в грязь лицом перед Бетти с Лесом, но и в том, что ей требуется больше места для работы.

Пока она занимается уборкой, в голову приходит новая идея. Ее исследовательская работа в университете была направлена в основном на установление связей. А разве не то же самое требуется от нее прямо сейчас?

К десяти вечера она снова сидит за письменным столом, перед ней ноутбук и принтер, к стулу прислонена пробковая доска. Время от времени Эмма прикрепляет к доске фото или записку. Она собирает фотографии женского состава экипажа. Некоторые снимки были сделаны прямо на палубе; некоторые оказались копиями фото из старых семейных альбомов. Женщины разного возраста, с разными внешними данными: у одних – честные, открытые лица, у других – лица мрачные, суровые, потрепанные жизнью. Эмме всего-навсего нужно продолжать двигаться вперед, используя логический научный подход и устанавливая необходимые связи. Имел ли кто-либо из них особый интерес к цветам? Или опыт во флористике?

И только один постулат остается для Эммы неизменным: ее убежденность в том, что флористом была женщина.

Глава 18
Вайолет
Нарисованные гвоздики

Она ожидала, что зима в Англии будет холодной… и дождливой. Пассажиры на борту судна постоянно обсуждали погоду. Сперва Вайолет решила, что они преувеличивают. Неужели этот дождь, который скорее накрапывал, чем лил, и есть пресловутый лондонский дождь, о котором все только и говорили?

Но спустя несколько недель, спустя несколько месяцев она поняла его безжалостную силу. Эта мелкая морось исподволь лишала все вокруг цвета, делало сырым и серым.

Единственное яркое пятно – реклама на стене дома в конце их улицы, мокрая кирпичная кладка проступает сквозь нарисованные красные и белые цветы:

МОЛОКО «КАРНЕЙШН МИЛК»^— МОЛОКО ОТ ДОВОЛЬНЫХ КОРОВ.

С момента приезда в Англию Вайолет не видела ни одной коровы или овцы, и у нее возникает вопрос: может, их тоже привозят сюда прямо в банках?

«Карнейшн милк» – лучше нет на земле,

Вот я сижу с банкой в руке.

Не нужно доить, не нужно сено корове давать,

Просто проделай дыру – и начинай, черт возьми, сосать.

Один из братьев – тот, кто подвернется под руку, – мог получить от матери затрещину, если мальчишки успевали спеть конечную строку, что отнюдь не мешает им распевать эту песенку на лестнице, ведущей в их крошечную квартирку на втором этаже. Братья на удивление быстро освоили лондонские песенки, выражения и акцент. Они научились носиться туда-сюда по улицам и переулкам и теперь радостно прыгают, оставляя фонтан брызг, по лужам. «Настоящие маленькие лондонцы», – говорит о них дядя.

Вайолет понятия не имеет, где они сейчас, но рада, что они с сестрой на кухне одни и им никто не мешает приводить мамину шляпку в божеский вид перед завтрашним собеседованием. Вайолет осторожно тянет за поля, расправляя заломы. Сестра сидит рядом и перебирает ленты в коробке, невероятно гордая тем, что умеет определять цвета.

Вайолет безразлично, какую ленту выберет сестра, лишь бы не желтую. Она вспоминает о желтой ленте, которой перевязаны полевые цветы на могиле отца. Может, лента эта, уже выцветшая до белизны, летает теперь над лугом вокруг церкви?

Сестра смотрит на Вайолет с беспокойством, и та понимает, что не ответила ей.

– Да. Синяя лента подойдет идеально. Маме понравится.

Дождь, вероятно, попытается лишить мамину шляпку формы, но Вайолет хочет бросить вызов сырости. Она знает, что мать должна выглядеть наилучшим образом, ведь им всем нужно, чтобы она получила эту работу. Вайолет подслушала, как мать говорила о работе с дядей и в результате переубедила этого здоровяка, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Она сказала, что знает, как много он сделал для нее и благодарна ему и всей семье. Ему не стоит волноваться. Она будет счастлива найти работу, а если для этого ей придется уехать, да будет так. Они справятся.

После его визита мать непривычно притихла и даже не стала шлепать братьев, когда они снова принялись распевать ту самую песенку, а просто смотрела на них и молчала.

В тот вечер к ним заходит священник. Он собирается поговорить с матерью насчет мальчиков, но этот разговор Вайолет не хочет подслушивать. Она сидит с сестрой на ступеньках и все же улавливает неразборчивый шепот матери.

Но если слова матери звучат неотчетливо, то речь священника разобрать намного проще. Ведь когда этот человек начинает говорить, слышно, как пролетает муха.

– Так будет лучше. Монахини позаботятся о них, – говорит священник.

Не желая слушать дальше, Вайолет ведет сестру в парк в конце дороги, чтобы покормить уток.

По крайней мере, им, похоже, начинает нравиться дождь.

Глава 19
Эмма
Первоцветы и лютики

Сон упорно не идет к ней, и она снова просыпается в 2:23. Сдавшись на милость бессонницы, она встает с кровати, натягивает старый джемпер поверх пижамы и направляется на кухню. Включает чайник, садится на продавленную подушку кухонного стула, открывает ноутбук, щелкает на ссылку в списке членов экипажа женского пола.

А вот и она.

Фотография.

Узнавание приходит моментально.

Уставившись на экран, Эмма замирает. У нее возникает ощущение, будто она смотрит на себя со стороны и видит свой шок, свою оторопь.

Откуда, ради всего святого, она знает эту женщину?! Она не способна точно ее идентифицировать, но не может избавиться от мысли, что где-то уже видела это лицо. Эмма не в состоянии точно определить свои чувства и тем не менее признает, что это не просто знакомая женщина. Это связь.

Она внимательно вглядывается в лицо на экране. Женщине, похоже, года… двадцать три? Двадцать четыре? Волосы убраны под белую шапочку. Фото черно-белое. Какого цвета ее волосы? Каштановые? Или, может, рыжие? Один локон, кажется, выбивается из прически.

Эмма изо всех сил напрягает глаза, словно если присмотрится повнимательнее, то найдет ответы на мучающие ее вопросы. Ей хочется повернуться к кому-то и сказать: «Посмотри! Ты можешь в это поверить?»

Она трогает лицо на экране:

– Мы раньше никогда не встречались, ведь так? Но я тебя знаю.

А затем Эмма вспоминает документальный фильм о «Титанике» и белые лилии, брошенные в Атлантику как дань памяти погибшим. Впрочем, она отнюдь не уверена, что эта девушка любит лилии. Глядя на непослушный локон, выбившийся из-под шапочки, Эмма рисует в воображении нежный букет из первоцветов и лютиков. Быть может, девушка на фото в глубине души была простой сельской девчонкой.

Внезапно начавшийся ливень заставляет Эмму посмотреть в окно. Но теперь она уже разгорячилась, согрелась… надежно защищена от дождя. Но откуда столь сильная связь с той девушкой? Может, именно эту связь она, Эмма, и хочет найти?

– Ведь я не верю в подобные вещи, – громко произносит она в надежде, что это поможет.

Тишина действует угнетающе. Эмма закрывает глаза. И мысленно возвращается туда, куда всегда возвращалась. Она приоткрывает глаза, кухня едва-едва в фокусе. Края поля зрения размыты из-за усталости и ощущения пустоты в голове. Она вспоминает те времена, когда Уилл сидел в кресле возле кухонной плиты с кружкой в руках. Она не хочет видеть сорокатрехлетнего Уилла, мужа, скончавшегося у нее на руках. Это ее сломает. Она прикрывает глаза и рисует в воображении мужчину помоложе, представляя Уилла тридцатипятилетним. Стройным, почти худым из-за постоянных физических упражнений, с красивым лицом. С открытым родным лицом.

– Ты можешь в это поверить? – шепчет она.

Он отрывается от статьи, которую читает в своем телефоне:

– Поверить во что?

Ей хочется ответить: «Поверить, что ты есть», но она заставляет себя сформулировать новый вопрос:

– Посмотри на эту девушку. Я откуда-то знаю ее.

Уилл остается сидеть там, куда Эмма его усадила, и тем не менее она чувствует: он видит то же самое, что и она.

– И откуда ты ее знаешь?

Эмма почти смеется. Ей хочется сказать: «Если бы я знала ответ, то не вела бы сейчас разговоры с покойным мужем».

И когда он поднимает брови, насмешливо, иронично, она действительно произносит это вслух.

Уилл моментально разражается смехом, нечто среднее между лаем и фырканьем.

Она задерживает дыхание, как будто, замерев, сумеет продлить сладкую муку воспоминания, потом делает глубокий вдох и сквозь слезы выдавливает из себя следующий вопрос:

– Ты потратил чертову уйму времени на чтение литературы о «Титанике». Может, видел ее в какой-нибудь книге или онлайн?

Не дожидаясь ответа, Эмма качает головой. Она знает, что это не так. Она не в состоянии объяснить причину своей убежденности, но ее уверенность настолько твердая, что кажется почти осязаемой.

– И все-таки, откуда подобная одержимость «Титаником»? – Уилл откладывает телефон и, взяв кружку с чаем, бормочет: – Жаль, что тебя не интересовала история, когда я был жив. Невозможно было заставить тебя смотреть документальные фильмы.

– Может, я просто думала, что тебе это тоже будет интересно. – Она смотрит на пустое кресло, в котором нет Уилла. – А может, все дело в цветах.

– Ты всегда любила цветы, – вздыхает Уилл. – Белые пионы.

– Да. – Это все, что она может сказать, хотя ей хочется о многом спросить Уилла, о многом у него узнать.

– Так ты действительно считаешь, что она и есть та самая Флористка?

– Да… Нет… – Эмма рада, что заставила его сменить тему разговора.

– Ты ведь знаешь, что нет. – Уилл слегка улыбается и снова берет телефон.

– Откуда такая уверенность?

– Эмс, сама посмотри. Ты ведь ученый.

Она увеличивает изображение, и от шока разочарования внутри все обрывается. Ну конечно, она сразу должна была это заметить, но слишком сосредоточилась на лице девушки. На нагруднике белого передника большой крест. Это не Флористка. Это Медсестра. С какой стати Медсестре заниматься цветами?

Даже если она будет крепко держаться за тонкую ниточку надежды, Эмма знает, это пустой номер.

– А она выжила? – спрашивает Уилл.

– Что? – Разочарование делает Эмму рассеянной, но она продолжает смотреть на экран. – Да, ее спасли.

Ладно, уже кое-что.

– Тебе по-прежнему кажется, что ты ее знаешь? – Уилл словно читает мысли жены. – Что? Неужели давно потерянная родственница? – Он смеется, но Эмме не до смеха. – Ты действительно в это веришь?

Она пропускает вопрос мимо ушей и читает краткую информацию с немногочисленными подробностями. Она успела заметить, что сведения о женском составе экипажа, как правило, более скудные, чем о мужском. Быть может, общество тогда не было настолько заинтересовано в женщинах из рабочего класса?

В очередной раз Эмма пристально вглядывается в лицо на экране. А может, воспоминание, которое она пытается поймать, связано не с этим исследованием, а с ее прошлым? Может, она видела это лицо в старом семейном альбоме? Она проверяет детали. Семья Медсестры родом из Ирландии. В семье Эммы нет ирландцев, насколько ей известно. Родители отца родом из Севильи, а вот родственники матери? Эмма вспоминает, что они из Кента, а если копнуть поглубже, то выходцы из Франции. Медсестра определенно не похожа на нее, Эмму. Ладная, миниатюрная, с темными глазами. Впрочем, если на то пошло, Эмма тоже не слишком похожа на родителей или бабушек и дедушек.

Она отрывает глаза от экрана, чтобы спросить Уилла, что ей делать дальше, но он исчез. Она смотрит на пустое кресло до тех пор, пока у нее не начинает болеть голова; ей кажется, будто тугая повязка, которая сжимает лоб, вот-вот раздавит череп.

Тогда она садится на место Уилла, трет ручки кресла, медленно и методично.

– Уилл, что мне нужно сделать?

– Эмс, понятия не имею.

Уилл больше не возвращается, но она чувствует, что он внутри ее сердца, он часть ее существа. Столько лет вместе – столько любви! А иначе и быть не может.

– Я сожалею, ты же знаешь, – говорит он.

– Знаю, – шепчет Эмма, но внутри ее что-то коробится, и она, понимает, что эта изломанная и скрученная штука – злость.

Эмма встает и быстрым шагом обходит стол. Она все кружит и кружит; и только после четырех полных кругов по кухне душа перестает корчиться в судорогах.

На пятом круге Эмма останавливается возле задней двери и открывает ее. Смотрит на темные заросли сада, вдыхая аромат старых роз и розовых гвоздик.

Сейчас 3:56 утра в конце июля, птицы начинают суетиться, и Эмма думает, что она, возможно, наконец-то сходит с ума.

1.Глорихол – отверстие в стене для пениса, предусмотренное для совершения анонимных сексуальных контактов. – Здесь и далее примеч. перев.

2.Англичане называют турецкую гвоздику «сладкий уильям», а Уилл – это сокращенная форма имени Уильям.

Бесплатный фрагмент закончился.