Читать книгу: «1918-й год на Востоке России»

Name: 1918-й год на Востоке России
ISBN: 978-5-227-10077-1

Шрифт:

Предисловие

Шестнадцатый том серии «Белое движение в России» посвящен начальному этапу Белой борьбы на Востоке России. Хронологически он охватывает время с начала антибольшевистских восстаний до отхода белых армий от Волги к Уфе и вступления в верховное командование ими адмирала Колчака, то есть с мая до ноября 1918 г.

На Востоке белые формирования создавались в разных центрах на огромной территории с совершенно разными условиями и лишь к осени 1918 г. вполне консолидировались. На территории от Волги до Тихого океана отдаленность от столиц и основных центров большевизма делала положение противников советской власти сравнительно более благоприятным. Учитывая, что во всех крупных городах Поволжья, Урала и Сибири имелись офицерские организации, к моменту выступления в мае Чехословацкого корпуса (роль которого на первом этапе борьбы была тем более велика, что до 80 процентов красных войск в Сибири составляли ненавистные чехам бывшие пленные немцы и венгры) необходимые кадры для создания Белой армии имелись. В Чехословацком корпусе служило немало русских офицеров, которые сыграли не последнюю роль в решении чешских руководителей выступить против большевиков.

В Самаре еще с конца 1917 г. существовала подпольная офицерская организация подполковника Н.А. Галкина, которому, когда 8 июня 1918 г. в городе было создано правительство Комитета членов Учредительного собрания (Комуча), было предложено возглавить военное ведомство, а его организация, насчитывавшая 200–250 человек, послужила основой для развертывания так называемой Народной армии. Одной из первых частей была сформированная капитаном В.О. Вырыпаевым 1-я отдельная конно-артиллерийская батарея. С первых дней борьбы искусными и решительными действиями своего отряда прославился подполковник В.О. Каппель, имя которого стало впоследствии легендарным. Добровольцы Каппеля действовали у Самары и к северу от нее; южнее – части полковника Ф.Е. Махина (Особая Хвалынская группа).

Первоначально армия строилась по добровольному принципу, но в середине августа была объявлена мобилизация офицеров, которым к 1 августа не исполнилось 35 лет (а генералов и старших офицеров независимо от возраста). По мере очищения от большевиков территорий в армию переходило немало проживавших там или служивших в красных учреждениях офицеров. В освобождаемых населенных пунктах организовывались роты, затем сводившиеся в батальоны. В конце июня были развернуты восемь пехотных полков (в июле переименованы в стрелковые). Отряд Каппеля в июле развернулся в Отдельную стрелковую бригаду, а остальные части в середине августа сведены в три стрелковые дивизии. К сентябрю были сформированы еще три стрелковые дивизии, а число кавалерийских полков доведено до пяти.

В Сибири, как и в Поволжье, существовали с конца 1917 г. сильные офицерские организации. Общая численность военных организаций на всей территории Сибири к западу от Байкала к маю достигла 7 тысяч человек. Самой сильной была омская П.П. Иванова-Ринова (до 3 тысяч человек), за ней по численности следовали организации в Томске, Иркутске и Новониколаевске.

Одновременно с выступлением чехословаков в ряде городов Сибири офицерские организации свергли большевистскую власть и приступили к формированию частей. Первым таким городом стал Петропавловск. При приближении повстанцев к Омску там 6–7 июня выступила поддержанная союзом группа солдат-фронтовиков во главе с полковником Ивановым-Риновым, который и вступил в должность начальника гарнизона и фактически управлял всей очищенной от большевиков территорией. В ночь с 13 на 14 июня в Иркутске выступила местная офицерская организация во главе с полковником А.В. Эллерц-Усовым, но большинство участников восстания погибло или было расстреляно. Однако организация сохранилась и сыграла важную роль при взятии Иркутска 10 июля. Позже там была сформирована из местных добровольцев 3-я Иркутская дивизия. Офицерские организации выступили также в районе Тары, в Акмолинске, Барнауле, Камне-на-Оби, Семипалатинске, Зайсане, Павлодаре, Усть-Каменогорске, Томске, Тобольске, Чите и других местах.

В Омске образовалось Сибирское правительство, во главе вооруженных сил которого встал А.Н. Гришин-Алмазов. Сибирским временным правительством начала формироваться Сибирская армия, ядром которой стал Степной Сибирский корпус (генерал-майор П.П. Иванов-Ринов). Видную роль сыграл случайно попавший в Сибирь штабс-капитан Н.Н. Казагранди, уже в первый день освобождения Омска приступивший к формированию Первого партизанского офицерского отряда, через день выступившего с ним на фронт. Еще один такой же отряд был создан в Омске полковником И.С. Смолиным. Эти два отряда наряду со Степными полками и составили главные силы Сибирской армии.

В начале июня численность войск Западно-Сибирской (с 27 июня – Сибирской) отдельной армии достигла 4 тысяч человек, что позволило в середине июня образовать Средне-Сибирский (А.Н. Пепеляев) и Степной Сибирский (П.П. Иванов-Ринов) корпуса, которые в августе получили номера 1-й и 2-й. Позже был создан Уральский корпус (генерал-лейтенант М.В. Ханжин). К 18 июня армия насчитывала 6047 человек (в том числе 4332 штыка, 1215 сабель и 500 невооруженных). Вместе с чехами и казаками она сражалась с красными войсками по всей Сибири. На 26 августа, после реорганизации, армия состояла из трех корпусов (Средне-Сибирский, Степной и Уральский) по 2–3 дивизии четырехполкового состава каждый.

Формирование частей и в Поволжье, и в Сибири происходило сходным образом: сначала из офицеров, проживавших в данном городе, формировался офицерский батальон, который потом разворачивался в часть. Даже в начале сентября в качестве солдат сражалось более 4500 офицеров, то есть половина всех имевшихся, и в некоторых частях их было больше, чем солдат. Средне-Сибирский корпус состоял сплошь из добровольцев, в основе – членов подпольных офицерских организаций, и в этом смысле не отличался от «именных» полков Добровольческой армии, на 2 сентября там из 5261 человека с винтовками офицерами были 2929. Степной корпус (где было много казаков) состоял из офицеров примерно на четверть (к 31 июля – 2384 офицера на 7992 добровольца, в том числе 1314 на 4502 на передовой), причем в ряде полков и во всех батареях офицеров было свыше половины. В общей сложности к 31 июля в армии было 6970 офицеров и 28 229 добровольцев¹. После очищения Сибири армия сражалась с большевиками вместе с Народной армией.

На Урале очагом Белой борьбы стали Ижевский и Воткинский заводы, восставшие 8 и 17 августа. Вслед за заводами восстала вся южная часть Вятской губернии. Во главе восставших крестьян Елабужского уезда встал подполковник В.М. Молчанов. При помощи имевшихся в районе заводов 80 офицеров руководители восстания совершили поистине чудеса: мобилизовали до 25 тысяч человек, сформировали из них части и сражались в окружении 100 дней (с 7 августа по 17 ноября 1918 г.). В конце ноября ижевцы и воткинцы соединились с Народной армией и впоследствии были сведены в Ижевскую и Воткинскую дивизию.

Таким образом, летом – осенью 1918 г. в состав белых сил на Востоке входили действующие самостоятельно Народная (Комуча) и Сибирская (Временного Сибирского правительства) армии, формирования восставших казаков, а также разного рода добровольческие отряды. До ноября 1918 г. военные формирования, действующие против большевиков на Востоке, формально подчинялись назначенному Уфимской директорией Верховному главнокомандующему всеми сухопутными и морскими силами России генерал-лейтенанту В.Г. Болдыреву.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах белых добровольческих формирований в основном в Поволжье и Сибири. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. Эти воспоминания никогда в России не публиковались.

Содержание тома разбито на три раздела. В 1-м разделе публикуются воспоминания участников борьбы на Волге и Каме, во 2-м – материалы о борьбе в Сибири и на Урале, и в 3-м собраны воспоминания об Ижевске-Воткинском восстании и последующих боях ижевцев и воткинцев.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью (некоторые сокращения сделаны только за счет невоенной тематики). Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

Раздел 1

П. Петров²
Борьба на Волге³

Перед выступлением чехов

К маю 1918 года, когда началось выступление чехов, советские вооруженные силы в средней России не представляли действительной опоры власти, способной бороться с организованными войсками; это были жалкие отряды без дисциплины и порядка, страшные только для обывателя. Новый план формирований в прифронтовой полосе и в военных округах еще не дал результатов.

Старая Русская армия развалилась еще в 1917 году. Окончательно добил ее после Октябрьского переворота Крыленко, его сотрудники в Ставке и «Положение о демократизации». Армия самодемобилизова-лась с чудовищной быстротой, вопреки всем теоретическим расчетам. «На место постоянной Армии, всегда в основе своей реакционной и проникнутой милитаристическим духом, мы создадим добровольческую армию. Красную, временную, сорганизованную из сознательных товарищей. Армию, по типу совсем близкую к народной милиции, но более совершенную и прочную, более сознательную» – так говорил в январе 1918 года Троцкий, выступая с докладом в Ц.И.К. Совета С. и Р. депутатов.

К моменту перехода в наступление немцев, после перемирия, в начале февраля 1918 года, на фронте оставались штабы, расстроенные хозяйственные части, многочисленные управления, заведения, комитеты от армейского до ротных включительно, комиссары с управлениями и зачатки красных отрядов из добровольцев, которые начали формироваться в начале 1918 года согласно особому положению о формировании, о котором, видимо, и говорил Троцкий.

Остатки армии не оказали немцам никакого сопротивления; почти не оказали сопротивления и красные отряды из сознательных товарищей. В Пскове мне пришлось быть свидетелем поистине комического геройства местного Совета и красных отрядов из рабочих, матросов и пр. Эти отряды не смогли выполнить задач даже по порче железной дороги, когда выяснилось, что немцы из-под Двинска двигаются по железной дороге.

Главный инспектор по формированию красных отрядов в 1-й армии товарищ Сенотрусов (такие в каждой армии назначались армейским комитетом), малоразвитый и полуграмотный большевик, сформировавший за свое инспекторство всего около двух рот, в Пскове с горечью заявил мне про свои войска: «Все сволочи, не хотят драться. Представляете, когда я пригрозил неповинующимся револьвером, то получил в ответ: сам получишь в морду. Придется отступать». Так же работали и везде красные отряды, сорганизованные из сознательных товарищей с выборными командирами и комитетами. Полная несостоятельность их в борьбе против немцев, ослушание, безобразное поведение в городах заставили советскую власть или, вернее, Троцкого признать, что намеченный порядок формирования никуда не годится. Началась проверка записавшихся добровольцев, началось приглашение на командные должности офицеров старой армии и пр.

Наконец, решено было выработать общий план организации новых вооруженных сил на территории России с привлечением для руководства формированиями опытных военных со штабами. Добровольческий принцип формирований еще оставался, но было подробно разработано положение о службе в Красной армии. Старая армия умерла окончательно; оставались различные штабы, ликвидационные комиссии, демобилизационные отделы, которые к этому времени заканчивали демобилизацию или, вернее, кормились остатками и держались вместе по привычке.

В Москву Троцким был вызван целый ряд военных, занимавших в армии ранее ответственные должности (генерал Парский, Бонч-Бруевич, Егорьев, Болховитинов, Пневский и пр.). Очень быстро был намечен план организации, выработаны новые положения, штаты; по положению определены нормы довольствия, жалованья, ограничено право выборности.

Для создания армии вся Россия разделена на военные округа и прифронтовые районы. Во главе округов и районов должны стоять военные руководители – специалисты-военные со штабами; при них по два комиссара с комиссариатами.

В прифронтовых районах военные руководители с комиссарами должны сформировать по дивизии из трех бригад (в каждой бригаде три полка, из коих один запасный). В округах даны задания в зависимости от величины округов. Для проведения работы на местах должны быть организованы управления губернских, уездных, волостных военных руководителей и комиссариатов с большими штатами.

Вместо прежних незначительных управлений воинских начальников формировались громоздкие с большими задачами: пропаганда, вербовка, обучение населения.

В общем, по этому плану вся страна должна превратиться в военный лагерь. Принцип формирования оставлен добровольческий, но зато население должно обучаться военному делу почти поголовно под руководством военных руководителей.

Было обращено внимание и на подготовку командного состава: военные училища переименованы в инструкторские школы для подготовки красных офицеров. Однако Троцкий скоро понял, что эти школы хороших инструкторов в достаточном количестве не дадут и что необходимо привлекать прежних офицеров, обезвреживая их комиссарами и комитетами.

Была создана особая военная инспекция с Подвойским во главе и помощниками из специалистов для проверки подготовки частей и отрядов. План широкий; советская власть как бы серьезно начала интересоваться созданием армии, но к маю месяцу, повторяю, советские силы были и немногочисленны, и в самом плачевном состоянии. По новому плану к июню сорганизовался центр в Москве, частью назначены и частью намечены военные руководители в прифронтовые районы (главковерх Каменев – военный руководитель Невельского района) вместе с комиссарами; во всех районах и некоторых округах начались работы с весьма слабыми результатами.

Причин к этому было много:

1. Местные Советы не особенно слушались указаний центра и относились к работам новой организации большею частью отрицательно, как к контрреволюционной, отнимавшей у них власть над отрядами; были случаи противодействия, отказов в отводе помещений и проч.

2. Новая организация не везде понимала свои задачи; военные руководители и штабы смотрели, что будут делать комиссары, а те не знали, как приняться за дело.

3. Принцип оставался добровольческий; в армию пошли безработные, приток которых оказался большим только в некоторых голодных районах. Эти добровольцы шли из-за куска хлеба и воевать не хотели.

4. Офицерство всячески воздерживалось от поступления на службу; заполнялись только штабы и комиссариаты, да и то очень осторожно, с различными оговорками, которые тогда были еще возможны.

Здесь, для ясности обстановки, нужно коснуться тех настроений, мыслей, отношений, которыми жило весной 1918 года русское офицерство, как продолжавшее «прокармливаться» в различных ликвидационных комиссиях, демобилизационных отделах и пр., так и демобилизовавшееся. Следует отчасти коснуться и настроений вернувшихся домой солдат, обывателей, населения.

Для большинства русского офицерства советская власть считалась лишь временным злом, которое должно скоро исчезнуть. В это верили все; с этой верой часть офицерства пробиралась на Дон и на юг – в Добровольческую армию; шла в подполье для работы против большевиков; значительная часть выжидала, стараясь прокормиться различным трудом, и часть продолжала кормиться остатками различных армейских запасов, растягивая всячески демобилизационную и ликвидационную работу при полном содействии в этом большинства армейских и иных комитетов, которые не совсем-то охотно демобилизовались. Когда произойдет избавление от зла и что будет после, кто станет у власти, – об этом думали мало, но вера в кратковременное царство большевиков была у всех.

Советская власть, на первых шагах своих формирований, держалась принципа добровольчества, офицеров служить насильно не заставляла; наоборот, скорее довольно подозрительно относилась к желающим служить незнакомым военным. В первые добровольческие формирования никто из сколько-нибудь приличных военных не шел.

Когда в Москве под председательством Троцкого при участии видных военных, еще недавно занимавших в армии высокие командные и штабные посты, началась разработка плана создания вооруженной силы, офицерский мир заволновался, обсуждая со всех сторон, как отнестись к этому. Было над чем задуматься и от чего заволноваться; действительно:

1. Старая Русская армия прикончена, и основа ее – командный состав – разбросан, загнан.

2. Пока формировались какие-то «красные отряды» различных наименований различными инспекторами из товарищей и комитетами, можно было смотреть на это иронически, как на несерьезное дело; теперь же начиналась новая работа по созданию Красной армии, по плану, выработанному для всей территории России при участии бывших командиров корпусов, командующих армиями, их начальников штабов и прочих видных специалистов военного дела. План есть, принцип формирования добровольческий, но если добровольчество не даст достаточного количества? Надо ожидать мобилизации и призыва офицерства.

3. На юге действует Добровольческая армия и борьбу возглавляют Алексеев⁴, Корнилов⁵, Деникин⁶ – лица с большим авторитетом для всех офицеров.

4. Кто же прав: та ли группа, что начала сотрудничать с советской властью, или же другая – борющаяся?

Нужно иметь при этом все время в виду, что хозяйничанье большевиков считалось временным, что Германский фронт, несмотря на Брестский мир, существовал или считался в мыслях офицеров подлежащим восстановлению.

И вот офицерство разделилось. Одни в ненависти своей к большевикам считали всякую работу с ними предательством по отношению к прежней Русской армии и формируемой Добровольческой армии, другие считали возможным принять участие в работе с условием, что новые части создаются только для выполнения задач на внешнем фронте; третьи считали возможным работу без всяких условий, полагая, что нужно создать хорошие части, прекратить хаос, забрать в руки военный аппарат, с тем чтобы использовать его по обстановке; наконец, четвертые просто искали работы. Только небольшая часть шла в Красную армию охотно, и то большею частью в различные комиссариаты.

Никто еще не отдавал себе отчета, что советская власть потребует службы от всех военных без всяких рассуждений и условий, а это случилось скоро.

Насколько советская власть тогда чувствовала себя шатко, не крепко, видно из того, что штаб Поволжского фронта перед приездом в Самару заявил Троцкому письменно, что начнет работать в округе при условии, если не будет привлекаться к работе на внутреннем фронте; по приезде в Самару военный руководитель издал свой первый приказ, скрепленный подписями двух комиссаров при нем, о том, что отряды Красной армии в округе, предназначенные для борьбы на внутреннем фронте, ему не подчиняются и части округа будут формироваться только для борьбы с внешними врагами.

После разработки плана новых формирований, в мае месяце, на съезде в Москве военных комиссаров и военных руководителей прифронтовых районов, когда выяснились причины жалкого состояния новой армии и намечались пути для переформирования ее, один из военных руководителей, старый опытный командир корпуса в Германскую войну, просил точно указать задачи своих формирований, заявляя, что он не может работать, если не будет точно знать, для чего части формируются.

И вот здесь, впервые кажется, было заявлено Троцким во всеуслышание, что советская власть заставит всех исполнять те задачи, которые она считает нужным поставить, без всяких оговорок и исключений. То же самое в Самаре заявил и Подвойский, сделав выговор окружному комиссару, защищавшему заявление начальника штаба округа о том, что офицеры штаба вправе отказываться от работы на разных внутренних фронтах.

Когда началась работа в округах и районах по выполнению заданий Москвы, то управления военных руководителей, хоть и не всех, начали заполняться желающими; но формирование частей почти не двигалось за незначительностью притока добровольцев. В общем, чувствовалось, что без принуждения прежних офицеров к службе и без мобилизации населения задания по формированиям не могут быть выполнены. На первое советская власть скоро решилась, начав регистрации, а на второе еще не решилась – толчок был дан первыми успехами чехов и белых на Волге.

Таким образом, перед выступлением чехов для офицеров всех родов войск, и в особенности для так называемых специалистов, стояли для разрешения вопросы:

1. Гражданская война разгорается.

2. Власть заставит вас делать всякую работу, пошлет на какой угодно фронт.

3. Пока вы не призваны, но это может быть в любую минуту; остаться посторонним зрителем происходящего не удастся.

4. Раз вас призовут, можете ли вы быть активным работником на пользу советской власти, можете ли поддерживать идеологию Гражданской войны? Если не можете, то что делать? Обстановка припирала к стене; нужно было решаться. Симпатии были, конечно, определенными, но как уйти и куда уйти от воздействия советской власти? Где тот центр, который может сплотить всех и выдержать удары большевиков? Одна Добровольческая армия, но сведения о ней были скудными.

Весной 1918 года, когда пришла весть о смерти Корнилова, многие считали движение на юге окончательно задушенным. Считали, что эта борющаяся группа обречена. Правильной же, серьезной ориентировки у нас не было.

Появились слухи о выступлении чехов, но из-за большевистской шумихи большинство не понимало характера его. Однако это выступление на Волге помогло многим принять решение.

С подходом чехов к Самаре там готовилась к активному выступлению вместе с чехами небольшая офицерская организация; группа эта была очень немногочисленна и слаба во всех смыслах. Остальное офицерство выжидало. Настроение населения в городах вообще, а в Самаре в частности, к приходу чехов складывалось не в пользу большевиков; всякими безобразиями, бесчинством, поборами они насолили всем, не говоря уже о зажиточных классах.

Но все же ожидать большого наплыва добровольцев для борьбы с большевиками было нельзя, так как часть жителей выжидала, а рабочая среда оставалась как бы нейтральной. Сельское население, особенно состоятельная часть, ждало прихода чехов в надежде получить помощь против деревенской голытьбы, игравшей в это время большую роль в деревне, но само выступало осторожно: оно могло дать людей при уверенности в успехе борьбы. Впоследствии, когда выступление было сделано, часто можно было слышать от депутаций: «Добровольцами идти страшно, пусть лучше мобилизация, тогда все пойдут». Но и здесь вера в прочность нового порядка была основой: пока все шло хорошо на фронте, замечалось сочувствие и было содействие. Начинались неуспехи – начиналось уклонение.

Вернувшиеся из армии солдаты жили еще настроениями разложившегося, взбаламученного фронта; только отдельные лица, испытавшие на своих хозяйствах бесчинства хулиганствующих, начинали иногда противиться и даже бороться. Значительной части сельского населения советская власть принесла как будто еще только выгоды, не требуя ничего: вернулись домой солдаты, отняли землю у помещиков, разграбили инвентарь, нет ни податей, ни насильственного набора и проч. Такова была в общих чертах обстановка в советской России, а на Волге в частности, перед созданием Поволжского фронта против большевиков с приходом чехов из-под Пензы.

Истинный характер выступления чехов был неясен не только для многих русских, но для некоторых и чешских групп: кто видел только желание пробиться на восток, кто видел борьбу против советской власти для создания фронта против немцев. В Самаре перед приходом чехов кто-то из членов инспекции Подвойского предупреждал, что это не просто продвижение на восток и что возможно выступление местных организаций вместе с чехами с целью переворота. Большинство не верило в переворот, тем более что совершенно не представляло, кто же из русских может взять в руки власть. Никаких политических групп не было видно, ни одна группа не могла рассчитывать на поддержку населением – все еще было не готово. Могли выступить только мелкие активные группы без серьезной поддержки широких слоев населения.

В Самаре (8 июня – 6 октября 1918 года)

После боев на участке Сызрань – Самара, совершенно расстроивших красные отряды, 8 июня 1918 года на рассвете чехи, не встретив серьезного сопротивления, вступили в Самару и быстро очистили ее от красноармейцев и комиссаров. Вошли они в город без сложных маневров, а прямо по железнодорожному мосту через Самарку, воспользовавшись сумятицей в рядах распущенной, недисциплинированной охраны моста. Сумятицу же внесло нападение с тыла небольшой самарской организации. Артиллерия, которую красные командиры держали для обстрела доступов на мост, бездействовала. Красные отряды бежали в разные стороны. Комиссары на пароходах ушли вверх по Волге.

К полудню стало известно, что власть в городе взяла в руки группа членов Учредительного собрания 1918 года, находившаяся налицо в Самаре, все эсеры (Брушвит, Вольский, Климушкин, Фортунатов⁷, Боголюбов⁸ и др.) как Комитет Учредительного собрания.

В городе к полудню уже тихо, были случаи выдачи прятавшихся комиссаров, настроение в общем праздничное. Немедленно сняли доски с заколоченного памятника Александру II.

Вечером собрание офицеров в гарнизонном собрании. Его организовали и на нем прежде всего выступили с речами участники, бывшие в военной организации; обвиняли офицеров, начавших работу в штабе округа вместе с большевиками, и вообще всех выжидающих. Были выступления с разбором положения, пессимистическими взглядами на обстановку и на условия работы новой власти, но успеха не имели. Требовалась работа, не обращая внимания, кто взял власть. Эсеровская группа была ничтожной.

Выяснилось, что военная организация не имеет вовсе ничего подготовленного для дальнейшей работы. Нет непосредственного аппарата, и создать его не из чего; нет во главе авторитетного военного лица – самый авторитетный подполковник Галкин; нет плана работы хотя бы на первые часы или дни (основы формирований, службы и пр.), самое сумбурное представление об организации военного командования. Выпущено за подписью штаба Народной армии объявление, что желающие записаться добровольцами должны являться в бывший штаб Поволжского фронта.

Не ясны истинные намерения чехов – только ли пройдут через Самару или задержатся. Если задержатся – то насколько. Во главе чехов, молодой поручик Чечек⁹ заявляет, что временно будет держать в районе Самары некоторую часть своих сил, а с остальными будет двигаться на восток.

8 июня было праздником, когда новая власть и самарцы, довольные изгнанием большевиков, мало задумывались над обстановкой, не сулившей успеха. С 9 июня начались будни, начались дни, когда требовалась громадная работа, чтобы хоть сколько-нибудь сносно справиться с трудными задачами. Для каждого совершенно ясно было, что главнейшая задача для новой власти – это срочная организация надежной опоры в борьбе с советской властью, которой объявлялась война. И каждый задавал себе вопросы: долго ли останутся чехи, дадут ли время собраться с силами? можно ли рассчитывать на успех борьбы без чехов?

Мелкие факты из самарского периода напряженной работы по борьбе с большевиками изглажены в памяти, но главные, основные забыть трудно. В 1919 году под Красноярском пропали ценные документы, рисующие день за днем историю этой борьбы, главным образом телеграфные распоряжения и разговоры с Сызранью, Хвалынском, Вольском, Симбирском, Казанью, Чистополем и Уфой, Оренбургом; часть из них, вероятно, вывезена чехами.

Отлично помнятся все бесконечные разговоры, надежды, опасения в первые дни. Ответ на первый вопрос был неопределенный, а потому главным вопросом был второй. Все отвечали: без чехов ничего не выйдет. И это, как уже упоминалось выше, независимо от того, кто становится у власти. Последняя могла дать, конечно, известный плюс или минус, но вообще обстановка для создания фронта была неблагоприятной:

1. Выступившая военная организация – всего 150–200 человек; при первых формированиях пойдет для замещения командных должностей и пр., распылится.

2. Чисто эсеровские силы (дружины) ничтожны, – для внутренней охраны.

3. Город дает добровольцев, но не так много. Действительно, сразу же очень быстро сформировались две роты, эскадрон и конная батарея. Состав – большей частью бывшие офицеры и воспитанники высших и средних учебных заведений из местной буржуазии. Рабочие и вообще горожане дали ничтожное количество добровольцев, главным образом из безработных.

4. Сельское население было, во-первых, еще не в состоянии дать что-либо, так как деревни были не очищены от большевиков, даже самые ближайшие. Да и в дальнейшем нечего было особенно рассчитывать на добровольцев из деревни, как уже говорилось раньше.

5. Значительная часть офицерства все еще выжидала, надеясь, что удастся избежать участия в Гражданской войне.

6. Городская интеллигенция, особенно эсдековского оттенка, присматривалась к обстановке и не хотела влиять на рабочих в сторону активной работы против большевиков.

В общем, надежды на создание своей силы были слабые. Новая власть могла помочь делу только немедленным же привлечением симпатии добровольцев, отнюдь не одних эсеров. Эти добровольцы, рискуя своей жизнью, при неблагоприятной обстановке все же решили вступить в открытую борьбу, несмотря на то что не питали к новой власти никакого доверия. С первых же шагов новой власти стало ясно, что в вопросе создания военной силы она стоит на ложном пути. Боится контрреволюции, раздражает добровольцев и офицеров из буржуазных семей открытыми выпадами против буржуазии, в организации военного командования придерживается форм, принятых в советской России. Члены комитета как будто не задумывались над такими противоречиями: власть эсеровская, партийная, непримиримая даже с кадетами, а воинская сила в большинстве из правых элементов, враждебных эсерам. Надо было как-то сглаживать противоречия.

Совершенно не чувствовалось сознания, что нужно энергично создать силу, привлечь возможно широкие круги к борьбе, пожертвовать интересами партии для одной цели – успеха на фронте. Первоначальные успехи, против сбежавших в панике красных, поднимали дух, открывали перспективы, кружили головы, но не заставляли взяться за дело всеми силами; в первое время в тревожные дни члены комитета иногда просиживали часы ночью в ожидании известий с фронта, а потом, после успехов или при успокоительных вестях, только требовали сводок о положении на фронте. Положение на фронте! А что в тылу, что делается, что мешает, как устранить помехи – как будто это должно делаться само собой!

При этих условиях работа по созданию вооруженной силы пошла изолированно, само собой, без всякого видимого участия комитета. Работа напряженная, но направленная в одну сторону – использовать наличные силы для успеха на фронте и создать хоть какие-нибудь пополнения и резервы. Другая сторона – привлечение добровольцев из сельских местностей, пропаганда среди призываемых – была не по силам военным организациям.

Первые же дни очень быстро создались ячейки первых самарских частей, которые долго потом прочно держались во всех перипетиях борьбы с советской властью от Волги до Тихого океана. И в первые же дни стали перед глазами боевые задачи, потребовавшие громадного напряжения от молодых, еще зачаточных частей.

9-го числа начал работать штаб Народной армии в стенах бывшего штаба Поволжского округа. Начальником штаба – глава местной военной организации подполковник Галкин¹⁰. Работниками штаба стала небольшая группа молодых офицеров Генштаба, среди которых был и В.О. Каппель¹¹, в первые же дни выступивший временно из штаба на фронт, но затем так и продолжавший работу на фронте.

На мою долю выпала работа начальника оперативного отдела (генерал-квартирмейстера). Перед тем как начать работу, мы пробовали привлечь к работе начальника штаба Поволжского округа генерала П.; пришли к нему всей группой и заявили: «Знаем, что шансы на успех слабы, но начинаем борьбу открыто. Хотели бы, чтобы вы были с нами». Определенного ответа не получили, а на другой день узнали, что генерал П. выехал в сторону Саратова.

Чисто военная обстановка к этому времени была такова:

1. Чехи, заняв Самару, оставили в ней и западнее всего около батальона и направились на Кинель, чтобы оттуда двигаться на Уфу, обеспечивая себя со стороны Бузулука.

2. Красные отряды были в районе моста через Волгу у Батраков и несколько восточнее; бежавшие из Самары красноармейские отряды собрались частью близ Ставрополя, частью к югу от Самары близ Николаевска. Бузулук занимался советскими войсками, которые базировались на Оренбург. После первых дней растерянности эти отряды начали шевелиться, тем более что в самой Самаре осталось много большевистских деятелей. Прямо против Самары, в деревнях на другом берегу Волги, нашла себе пристанище часть большевиков, бежавших из Самары. Из Ставрополя, где у большевиков были пароходы, можно было угрожать Самаре нападением.

3. Уральские казаки сравнительно успешно, без посторонней помощи боролись с большевиками на Саратовском направлении; фронт их был примерно на линии Ершов – Новоузенск. Частью сил уральцы угрожали Бузулуку, что впоследствии и было использовано при наступлении чехов на Бузулук.

Таким образом, Самара, в которой создавались правительственные учреждения, была в кольце разбежавшихся из нее красных отрядов. Тыла не было; в случае ухода чехов и успеха большевиков единственный путь отхода был на Уральск.

Нужно было немедленно же:

1. Обеспечить Самару от внезапных нападений, очистить ближайшие к ней пункты.

2. Иметь силы для активных действий, чтобы расширить район, занимаемый поднявшими восстание.

3. Иметь резервы на всякие случайности и для пополнения рядов.

Как уже упоминалось выше, Самара в первые же дни дала две роты, эскадрон и конную батарею из добровольцев; позже эти формирования увеличились, но незначительно. И вот эти-то силы и должны были выполнить в первые дни все задачи вместе с чехами, которых в Самаре оставалось всего около батальона. Усиление чехов в Самаре произошло только в первых числах июля, когда они продвинулись через Уфу и смогли вернуть часть сил, когда вообще было решено оставить чехов в России.

Июнь месяц и первая половина июля в Самаре для первых частей Народной армии – это ряд выдающихся действий маленьких отрядов под начальством полковника В.О. Каппеля, совместно с речным флотом, против большевистских отрядов, иногда довольно крупных: очищение левого берега Волги от Ставрополя до Самары, занятие Ставрополя, действия на правом берегу Волги близ Новодевичьего, действия у Ставрополя против сильной группы красных, угрожавших Самаре со стороны Мелекеса, два боя за Сызрань, из них последний 10 июля при участии чехов, занятие Хвалынска. Одни и те же маленькие силы при содействии нескольких вооруженных пароходов перебрасывались из одного пункта в другой и в большинстве, широко маневрируя, били красных и гнали их до полного рассеяния.

Полууспехов, неуспехов не было. Красные отряды совершенно не выдерживали ударов этих небольших сил. Но зато бывали моменты, когда в Самаре трудно было найти взвод пехоты для выполнения мелких задач.

Но советская власть уже забила тревогу. На Волгу перебрасывали отовсюду отряды, командировались ответственные работники.

В Самаре же в это время, кроме чисто боевой работы наличных сил, решался вопрос вообще об устройстве вооруженной силы, ибо ясно стало, что наличными силами из добровольцев в дальнейшем не справиться со всеми задачами. Надо было прибегать к мобилизации.

Район влияния Самары расширился: сначала был занят чехами Бузулук, затем занята Уфа. Атаман Дутов¹² занял Оренбург, и большевистские силы этого района отошли частью по дороге в Туркестан, частью на север. За Уралом, после выступления чехов в Челябинске, создался фронт на Екатеринбургском направлении. Уральские казаки продолжали свою борьбу на Саратовском направлении, прислав в Самару две сотни казаков.

В вопросе устройства вооруженной силы авторитет тех лиц, которые стали во главе военного управления, имеет, конечно, первостепенную важность; в первые дни устройства вооруженной силы это возглавление, на наш взгляд, было каким-то совершенно непонятным, но казалось временным; к сожалению, никчемная, непривычная организация продержалась до конца.

Во главе военных сил был поставлен «штаб Народной армии» из трех членов, подчиненных Комитету членов Учредительного собрания. Члены штаба были Галкин, Фортунатов, Боголюбов, последний заменен был В.И. Лебедевым¹³. Это была замаскированная советская система: военный руководитель – Галкин и два комиссара.

Почему сразу не был назначен один ответственный командующий силами, сказать трудно. Вероятнее всего, что боялись засилья военного командования. Когда мы узнавали у полковника Галкина, кто же является распорядителем вооруженных сил и ответственным за создание их, он отвечал: «Штаб из трех лиц», из коих он – начальник штаба, а остальные двое члены. Распоряжался же большей частью единолично он, но и остальные члены могли появляться и в штабы, и в войска и требовать исполнения их указаний. Из разговоров можно было уяснить какие-то сумбурные планы насчет дальнейшего: «Когда Народная армия разовьется, тогда будет назначен командующий армией».

Можно с уверенностью сказать, что этот «штаб из трех лиц» не сумел бы даже начать работу, если бы группа молодых офицеров Генерального штаба не явилась к полковнику Галкину 9 июня и не предложила свои услуги, ибо сам он не был подготовлен к работе и не имел в своем распоряжении подготовленного состава. Единственный опытный, старый военный, генерал Т., не подходил для спешной, нервной, требующей исключительной энергии работы.

Этот «штаб из трех лиц» довольно долго стоял во главе дела. Распоряжался всем полковник Галкин; Боголюбов и заменивший его В.И. Лебедев работали больше по политической части; последний участвовал и в операциях под Сызранью и Казанью и выступал довольно часто на митингах. Третий член, Фортунатов, почти не вмешивался в работу по устройству армии и большей частью участвовал в операциях как рядовой боец с винтовкой в руках. В самарский период борьбы он был дважды ранен.

Главнейшее значение приобретала работа начальника штаба, полковника Галкина. Он отдавал работе, особенно на первых порах, всего себя, но по неопытности из тысячи повседневных забот не мог отбросить лишнее и заняться главным. Многочисленные просители, прожектеры, политика отнимали массу времени, выматывали энергию, не давали заняться практическим разрешением целого ряда вопросов, связанных с формированиями. Он не сумел освободить себя для дела.

Подчиненный начальнику штаба оперативный отдел и отдел формирований делали свое ежедневное дело как считали нужным, но, конечно, не могли дать той работы, какую может дать авторитетный командующий войсками. Оперативный отдел еще пользовался вниманием начальника штаба, ибо там ежедневно днем и ночью била ключом жизнь, требующая иногда исключительных распоряжений. А отдел формирований был предоставлен самому себе. Иногда этот отдел настойчиво добивался внимания к своей работе, ставил на разрешение важнейшие принципиальные вопросы, но для него… было мало времени. Получались резолюции или делались представления в комитет, а между тем жизнь требовала иногда сейчас же перевернуть все вверх дном, но добиться необходимых результатов.

Для примера приведу несколько случаев:

1. В Самаре формируются пехотный полк и артиллерийские батареи. Две роты полка при сформировании выброшены на фронт, а остальные еще в периоде формирования в зависимости от поступления добровольцев, наличия снаряжения, вооружения и проч. Мы настояли, чтобы почти ежедневно все назначенные начальники частей в известный час собирались в штаб со своими нуждами. К этому времени собирались и те члены штаба, от которых зависело снабжение. Командир батальона или полка заявляет, что людей у него прибыло до батальона, но он не имеет винтовок, лошадей, денег. Выясняется, что заведующий оружием выдал винтовки кому-то по своему усмотрению, что интендант не в курсе формирований и нужд. На первых порах путем таких собраний достигалось многое, а затем члены штаба не могли уделять им времени.

2. Уже позже, когда при наших успехах захватывалось имущество, необходимое для новых формирований, ни разу не было сделано энергичного шага для того, чтобы немедленно же взять его в свои руки для использования в общих интересах, а не в интересах захвативших, иногда вовсе не нуждающихся. В результате часто возвещалось о захвате значительного имущества, а для формируемых частей нельзя ничего было вытянуть. Требований штаба для урегулирования таких вопросов было недостаточно; нужна была настойчивость со стороны начальника. А он в потоке ежедневных дел не мог уделить этому своего внимания.

3. На первых же порах возник вопрос об основаниях для службы добровольцев, так как нельзя же было ограничиваться объявлением, что добровольцы записываются там-то. Нужно было принципиальное решение целого ряда вопросов: кто принимается, содержание, служба, внутренний порядок, права начальников по наложению дисциплинарных взысканий и проч. С большим трудом удалось добиться основных положений, составленных в ультрадемократическом духе 1917 года, во избежание длинных разговоров в комитете. Правда, это не имело большого влияния на действующие части Народной армии, так как они были сильны желанием бить большевиков, были сплочены и в большинстве жили не по этим правилам, а по традициям и положениям прежней Русской армии.

С объявлением же мобилизации нужно было решение вообще о дальнейшем направлении службы, о переходе к другим порядкам, в большинстве к прежним уставам. Правда, это мало помогло, так как дело было не в уставах, а в тех настроениях, с которыми пришли на службу мобилизованные офицеры, солдаты и добровольцы. Предположения, что добровольцев будет недостаточно для выполнения всех задач, скоро оправдались. Отдел формирований и оперативный начали усиленно добиваться решения вопроса о мобилизации, так как время не ждало, нужно было торопиться с созданием частей и пополнений и вообще с решением вопроса, какие требования надо предъявлять жителям каждого освобождаемого от большевиков района для собственной обороны. Комитет Учредительного собрания неохотно шел на объявление мобилизации, ибо знал, что в населении она не вызовет сочувствия.

Советская власть приблизительно в это же время уже отказалась от добровольческой системы комплектования. Выступление на Волге дало окончательный толчок к переустройству Советской армии не на утопических основаниях, а на обычных началах; правильно организованную, с твердой внутренней дисциплиной. Правда, работа эта не так скоро наладилась, но все же все внимание советской власти, как центральной, так и местной, было обращено на создание вооруженной силы. Троцкий чутко прислушивался ко всему трезвому и гнал дело со всей своей энергией. Июнь – июль месяцы 1918 года надо считать временем перелома в истории строительства Красной армии. Появился план формирования Красной армии на началах всеобщей воинской повинности. Начиная с июля объявляется одна мобилизация за другой, которая охватывает не только все слои населения, но требует под страхом наказания явки в ряды армии всех бывших генералов, офицеров, и, главным образом, специалистов и офицеров Генерального штаба. Население отнеслось к мобилизации отрицательно, появились зеленые, но все же советская власть смогла выставить на гражданские фронты большое число бойцов. Успехи Белого движения на Волге заставили советскую власть бросить формирования в прифронтовом районе и направить все скелеты «дивизий» из этих районов на Поволжский фронт.

Как ни нежелателен был принудительный призыв для самарской власти, но обстановка вынуждала к объявлению его, и он был решен. Сначала были призваны на службу офицеры и врачи, а затем два срока службы, молодые, не бывшие на Германском фронте. Вопрос о том, кого призвать в ряды Народной армии, был весьма важный и вызвал много мнений:

1. Лучше всего призвать фронтовиков, старых солдат, обученных. Но это элемент, только что вернувшийся с войны тем порядком, которым происходила демобилизация, то есть без всякого порядка, со скандалами, на крышах вагонов. Это элемент, который хорошо воспринял положение о демократизации армии и еще не успел излечиться от всех «завоеваний». Только единичные старые солдаты были определенными сторонниками прекращения безобразий, но и то неохотно расставались с домом.

2. Призыв людей, бывших в запасных батальонах, прошедших подготовку в них, был тоже невыгоден, так как подготовка была слабой, а запасные части наши являлись главным очагом всех безобразий.

3. Призыв самых молодых сроков давал совершенно неподготовленных, но зато менее испорченных.

После долгих обсуждений остановились на призыве самых молодых сроков. До известной степени повлияло на это заявление уральских представителей в Самаре о том, что у них лучшие части из молодых казаков. Можно было прибегнуть к другому способу призыва – прежнему рекрутскому: каждый населенный пункт или городской район дает такое-то количество солдат за своей ответственностью. Но для этого, конечно, требовалась громадная работа на местах.

Одновременно с вопросом о призыве возник вопрос вообще о плане формирований. Успехи Народной армии развивались, надежды на благополучный исход борьбы росли; нужно было решить, что должно формировать, и дать соответствующие задания на места.

Еще раньше, до решения этого вопроса, штаб разослал инструкции, как поступать при очищении того или другого пункта или района от большевиков. В этих инструкциях указывалось, что в каждом городе, вслед за изгнанием большевиков, формируется батальон пехоты, эскадрон конницы, а также местные дружины самоохраны из добровольцев. План формирований мог быть широкий, мог быть скромный, независимо от числа людей, которых даст мобилизация. Могло быть решено формирование известного числа бригад, дивизий; могло быть решено формирование запасных частей для пополнения действующих на фронте отрядов, где-нибудь в тылу.

По той обстановке, которая к этому времени сложилась в Поволжье, самым правильным было бы ограничиться призывом людей в действующие уже на фронте части и в запасные для пополнения каждого отряда.

Принятие широкого плана прежде всего связано с состоянием финансов и наличных запасов снаряжения, вооружения и проч. Неизвестно, принималось ли это во внимание, обсуждалось ли даже, но решено было формировать независимо от действующих отрядов дивизии: 1-ю в Самаре с уездом, 2-ю в Сызрани и Хвалынске, 3-ю в Симбирске и в Ставрополе, 4-ю в Уфе, 5-ю в Оренбурге и т. д.

Дивизии формировались и на фронте, и в тылу призывом по мобилизации людей из своих районов. Запасные части для действующих отрядов не формировались, так как предполагалось по мере формирования частей в тылу высылать их на фронт.

Во всех этих решениях безусловно сказалось отсутствие во главе военного дела опытного, проницательного, энергичного руководителя. Ни начальник штаба, ни члены его не задумывались особенно над этим, да и не были совершенно подготовлены к такой работе. Ни работавшие на фронте полковники Каппель и Махин¹⁴, ни чины штаба – большею частью молодежь – также не были достаточно опытны в разрешении этих вопросов, да кроме того, слишком далеко стояли от власти.

Члены штаба и не искали опытных руководителей; в дни успехов они чувствовали себя вполне подготовленными к руководству военным делом и держались «вершителями», как будто успехи создали они. Отделы штаба оперативный и формирования и письменно и словесно указывали на многие вопиющие несообразности в ходе работы, но все же это как-то растворялось в ежедневной суете. Так решены были в общем вопросы новых формирований.

Если бы обстановка дала больше времени, может быть, этот план и был бы выполнен. События же развивались быстро, времени было мало, и дальнейшее показало, что лучше было бы призвать немного и готовить просто пополнения для действующих отрядов, где-нибудь далеко в тылу. Кроме того, что времени для спокойной работы по формированию было недостаточно, были и другие неблагоприятные условия для создания частей:

1. Мобилизованные явились исправно, превысив в некоторых пунктах (Бугульма) ожидания, но с настроениями 1917 года.

2. Мобилизованное офицерство работало неохотно, иногда протестуя против Гражданской войны. Неуверенное в успехе, оно часто держалось как-то выжидательно. Нужны были исключительные по энергии и умению создавать части командиры частей; таких было мало.

3. Материальные ресурсы были ничтожны, и людей в некоторых частях не с чем было обучать.

4. Во всех районах продолжалась работа большевиков, иногда весьма активная, требовавшая сил для сохранения порядка.

5. Территориальная система формирований приводила к тому, что мобилизованные не отходили от интересов деревни и при первых же признаках слабости власти старались вернуться домой.

6. Население только местами (Хвалынск и Николаевский уезд) было определенно против большевиков и давало соответственное настроение людей.

Обстановка на фронте не давала спокойно заниматься формированием частей, как это было хотя бы в районе Челябинска; в Симбирске, Самаре, Сызрани, Хвалынске нужно было и драться, и готовить части. Обстановка требовала немедленного привлечения на фронт новых сил, ибо освобождаемые от большевиков села и города не смогли дать достаточных пополнений для собственного обеспечения, а советские силы росли и количественно и качественно.

К половине июля положение на фронте в общих чертах было таково:

1. Занятый было большевиками в первых числах июля на несколько дней город Сызрань был взят полковником Каппелем с частями Народной армии и прибывшим обратно в Самару 4-м чешским полком. Большевики широким маневром были настолько потрепаны, что паника распространилась от Пензы до Хвалынска. Последний скоро был очищен от большевиков, и там организовался отряд, стойко и искусно оборонявший район без чехов, почти весь период борьбы, под руководством полковника Махина.

2. В Самару, после прочистки дороги на Уфу и взятия Уфы, прибыл назначенный начальником чешской дивизии полковник Чечек с частью сил, действовавших в районе Уфы. Часть сил этой дивизии от Чишмы была направлена на Симбирск и продвигалась по железной дороге довольно успешно. Положение Самары упрочивалось – и прибытием новых сил чехов с определенными намерениями, и возможностями расширения района борьбы.

3. Берега Волги были очищены от большевиков к северу от Самары почти до Сенгилея, где располагался сильный советский отряд Гая, выдвинувший охранение к югу по берегу Волги и на дорогу Симбирск – Сызрань. Мелекесский отряд красных, потрепанный в первых числах июля у Ставрополя, оборонял Симбирск от чехов, выдвинувшихся к Бугульме.

4. Появилась новая группа противника, действовавшая от Николаевска в направлении Иващенковского завода и Самары; группа эта была слаба, но подвижна. Получены были сведения, что в Николаевске формируются два полка пехоты и конница. Значение эта группа приобретала потому, что могла действовать как против Самары непосредственно, так и на сообщения наши с Сызранью. Надо было немедленно же уничтожить эту группу, но для этого нужна была конница, которой не хватало; пришлось ограничиться выставлением заслона южнее Иващенкова у Марьина из чехов и оренбургских казаков, полк которых прислал в Самару атаман Дутов по освобождении Оренбурга.

5. Уральские казаки продолжали прежнюю борьбу с незначительными переменами и ожидали наших действий на юг, чтобы прогнать красных до Саратова.

6. Уфа формировала части и одновременно очищала свой район от красных. Между Уфой и Оренбургом оставались еще части красных, действовавших ранее в Оренбургской губернии; красные отряды, кроме того, были на Белой и Каме.

7. Командование частями на фронте скоро было объединено в руках полковника Чечека, как командующего Поволжским фронтом. Попытка расширить его работу в смысле заботы о снабжении и подготовке пополнений встретила противодействие со стороны полковника Галкина и В.И. Лебедева.

Между тем это было бы чрезвычайно полезно, так как, несомненно, полковник Чечек искренно желал русскому делу успеха и мог с присущей ему энергией способствовать, чтобы к нам попала часть имущества, отнятая у большевиков. Впрочем, он это делал позже и сам, считаясь с обстановкой на фронте и желая всячески помочь нашим частям.

В общем, середина июля была весьма благоприятной для самарской власти, и она старалась расширить свое влияние на восток. К половине июля относятся первые попытки сговориться с Сибирским правительством об объединении власти или объединении военного командования. Как известно, эти попытки ни к чему не привели, так как Сибирское правительство и Самарское по своей природе были совершенно разные. Подробности этих переговоров для широкой публики были неизвестны, но, судя по тону самарских газет с выпадами против «буржуазного» правительства, было ясно, что сговориться трудно. Комуч задрался с Сибирским правительством. Здесь нужно отметить, что Сибирское правительство если не в Самаре, то в Уфе пользовалось большой популярностью и тяготение Уфы и Челябинска к Сибири было явное.

В Самару в это время прибывали все новые и новые члены Учредительного собрания 1918 года. Прибыл и В.М. Чернов¹⁵ – «Хозяин Земли Русской», как кто-то величал его на одном банкете и даже в театре. Хотя он как будто и не принимал участия в работе власти, но прибытие его произвело скверное впечатление на войска Народной армии. Скверное впечатление усугублялось тем, что официоз комитета поносил не только Сибирское правительство, но вообще буржуазию, по-видимому почувствовав поддержку с возвращением чехов. Затем, если существуют у офицеров разные мнения о Керенском, то к Чернову они относятся единодушно – с ненавистью и гадливостью. Ленина и Троцкого ненавидят, пожалуй, меньше. Таково было положение перед занятием Симбирска. К походу на Симбирск полковник Каппель начал готовиться сразу же по занятии Сызрани.

К 15 июля отряд для этого был совершенно готов: два батальона пехоты, два эскадрона, батарея легкая, батарея гаубичная и конная. По тем временам это был грозный отряд, особенно в руках полковника Каппеля, уже популярного в частях. Сызрань решено было оставить на чехов и формируемые части 2-й дивизии. Время выступления зависело от успеха продвижения чехов от Бугульмы к Симбирску. Желательно было или подойти к Симбирску одновременно с чехами, но с разных сторон, или несколько предупредить удар чехов.

Когда успех продвижения чехов от Бугульмы к Симбирску определился, приказано было начать движение 17 июля. Для привлечения внимания отряда Гая (около 2000 человек с сильной артиллерией) было приказано гарнизону Ставрополя двигаться вверх по Волге при содействии речной флотилии¹⁶, представлявшей тогда уже внушительную силу, так как красные ничего еще не могли противопоставить ей, кроме береговой обороны.

Полковник Каппель с отрядом выступил 17-го; прошел в 4 дня около 140 верст и, не обращая внимания на угрозу со стороны Сенгилея своему левому флангу и тылу, рано утром 21 июля сбил оборонявших город красноармейцев и вступил в город в то время, когда чехи подошли к левому берегу Волги. Красные были ошеломлены внезапностью и смелостью удара. Маневр был блестящим. Отряд Гая едва выбрался на запад, так как по занятии Симбирска было немедленно организовано преследование его.

Появление чехов на Волге с востока, успехи самостоятельных действий белых, взятие Симбирска в особенности, произвели громадное впечатление в Самаре и в советской России. Перехваченные радио говорили, что Троцкий объявил революцию в опасности, что все силы должны были сосредоточиться на Поволжском фронте; для этого снималось с Германского фронта все – до последней заставы. Нужно было ожидать усиления советских сил, но паника наличных была столь велика, что можно было рассчитывать на дальнейшие успехи при быстрых ударах наших слабых количественно, но сильных духом и умением частей. Нужна лишь быстрота и решительность; в успехах не сомневались. Боялись одного: не пришлось бы где обороняться, ибо стратегически оборона на Поволжском фронте равнялась смерти.

Разбитые под Симбирском красные отряды бежали частью на север, частью на запад, собираясь у ст. Инза, куда отступил из-под Сенгилея и сильный отряд Гая, проспавший подход Каппеля к Симбирску. Этот отряд Гая скоро положил основание формированию советской дивизии с громким названием «железной» (за бои по обратному овладению Симбирском). Комиссары бежали в Казань, распространяя панику. Там был Вацетис, назначенный командующим войсками против восставших на Волге. У него были латышские части.

Симбирск не дал ожидаемого от него во всех отношениях усиления Народной армии. Добровольцев из офицеров, интеллигенции и буржуазии оказалось меньше, чем в Самаре; своего второго Каппеля в Симбирске не оказалось, и работа по созданию силы для самостоятельного обеспечения освобожденного района и по боевой деятельности оказалась в руках весьма посредственных руководителей из Самары; призыв населения при условии близости красных отрядов не мог дать хороших результатов, ибо и времени для обучения было мало, и обстановка была нервная; из материальных запасов оказались значительными только интендантские; захвачено много винтовок, но среди них большая часть берданок; получен патронный завод, но надо было заставить рабочих не уклоняться от работы.

Тыловой район – Мелекес, Бугульма – был все время под ударами красных шаек с севера, со стороны Мензелинска, Елабуги, где были значительные силы красных, с которыми позже задрались ижевцы и воткинцы. Отсюда Симбирск требовал все время подкреплений в своем районе и части чехов и части Народной армии из самарских формирований.

При ударе на Симбирск, для обеспечения его с запада, полковником Каппелем был выслан отряд для разрушения железной дороги в районе ст. Охотничья-Майна, что он и сделал. Однако попытки в ближайшие дни после занятия Симбирска прочистить железную дорогу возможно глубже не удались. Впрочем, эти попытки были произведены без особой энергии. После занятия Симбирска нужно было обеспечить его с запада и с севера, со стороны Казани, где красными были собраны значительные плавучие средства и куда могли прибыть подкрепления. Необходимо было держать в своих руках по крайней мере устье Камы, для чего нужно было занять Богородское и организовать там береговую оборону. В этом направлении и были даны указания симбирскому командованию Самарой.

Но Казань, по совершенно достоверным сведениям, была в панике; почти ежедневно приходили оттуда сведения о полной растерянности среди большевиков и в войсках; Казань – средоточие больших военных запасов и хранилище золотого запаса; взятие Казани ставило в опасное положение большевиков по Каме и против Ижевского завода. Казань, по заявлениям прибывающих, имеет значительные военные организации и может удержаться собственными силами; прибывшие через Симбирск в Самару какие-то французы утверждали о скором появлении союзных войск с севера к Котласу. И совершенно естественно, что в Симбирске победители загорелись желанием не только обеспечить себя заслоном близ устья Камы, но ударить по Казани. В успехе удара не сомневались и начали усиливать речную флотилию, которая к этому времени уже имела несколько вооруженных пароходов, успешно работавших на Волге от Симбирска до Хвалынска. В несколько дней устроили две баржи с тяжелыми орудиями и приготовили плавучие средства для переправки войск.

Силы в Симбирске для похода на Казань были небольшие, но зато с отличным духом и верившие в успех. При самом большом напряжении можно было выделить для Казани около двух батальонов Каппеля и двух батальонов чехов с сильной артиллерией. В Самаре и полковник Чечек, и полковник Галкин, и штаб имели ясное представление об обстановке в Казани, о возможности использовать для удара паническое настроение, но не верили в то, что Казань сумеет после занятия обеспечить себя и удержаться собственными силами; считали, что удар в чувствительное место заставит советскую власть напрячь все усилия для обратного овладения и что потому туда потребуются большие подкрепления, которых не было в запасе.

Обстановка же в районе Самары требовала большого внимания к Николаевской группе противника, которая все усиливалась и все время нажимала от Николаевска на Иващенковский завод. В конце июля наш заслон против этой группы находился в районе деревни Марьино, почти ежедневно ведя маневренные бои с весьма подвижным противником. Требовалось ликвидировать эту группу, так как она угрожала центру движения – Самаре.

Все попытки этой ликвидации не удавались, так как противник ускользал от ударов, применяя партизанский образ действий, появляясь даже под Хвалынском против Махина. Для успеха необходимы были действия по обоим берегам Волги, причем по левому восточному по крайней мере двумя колоннами или же удар по центру красных – Саратову через Вольск.

Саратов имел для нас громадное значение не только потому, что был центром, откуда направлялись удары через Николаевск, а еще и потому, что на Саратовском направлении дрались с большевиками уральские казаки и часть крестьян Новоузенского уезда. Силы уральского войска были небольшие, но испытанные в долгой борьбе. Удар на Саратов давал возможность уральцам выйти на Волгу и освободить часть сил для активных действий вместе с самарцами. Кроме того, население побережья Волги относилось к большевикам более враждебно, чем в других местах. Рассчитывать на то, что Саратов после освобождения справится с большевиками своими силами, было трудно, но зато освобождались на своем фронте уральцы. Удар на Саратов при успехе сулил отвлечь внимание большевиков от севера. По всем этим причинам в Самаре склонялись к тому, что Симбирск необходимо обеспечить занятием района устья Камы и демонстрацией в сторону Казани, а все, что возможно было двинуть на судах по Волге вниз для овладения сначала Вольском, а затем Саратовом. Эти взгляды были переданы в Симбирск в разговоре по прямому проводу.

Как известно, ко всякой демонстрации нужно готовиться так, как будто это не демонстрация; так готовились и в Симбирске, почему и в Казани, и в Симбирске говорили о походе на Казань как о деле решенном. В Симбирске в это время были члены штаба В.И. Лебедев и Б. Фортунатов. Командование – русское в лице полковника Каппеля и чешское в лице капитана Степанова¹⁷ – горело желанием ударить по Казани серьезно и при возможности развить удар вверх по Волге; самарские опасения за дальнейшую судьбу Казани и Самары оно не разделяло, так как надеялось, что Казань найдет у себя силы для собственной защиты, а Самаре угроза не столь сильна. Лебедев и Фортунатов стали на сторону симбирского командования, и потому начались разговоры по прямому проводу с настойчивыми докладами о необходимости разрешить удар. В Самаре на это не соглашались (полковник Чечек и полковник Галкин), считая, что для Казани нужно подождать еще чешских сил.

В первых числах августа (3-го или 4-го), когда все было готово для демонстрации, между Самарой и Симбирском происходил длинный разговор. В Симбирске у аппарата были Лебедев, Фортунатов, Каппель и Степанов, в Самаре сначала я, как начальник оперативного отдела, а затем полковник Чечек. Разговор был длинный, подробности забылись, но суть я отчетливо помню. Из Симбирска по очереди приводились резоны взятия Казани. Из Самары обрисовывалась обстановка под Самарой, отсутствие самого маленького резерва для предупреждения случайностей и, наконец, невозможность выделить для удержания Казани сколько-нибудь серьезные силы. В.И. Лебедев говорил, что успех под Казанью может сокрушить советскую власть, а обстановка под Самарой – это пустяки. Наконец, полковник Чечек категорически заявил, что разрешает только демонстрацию, и поставил капитану Степанову непременным условием вернуть в Симбирск чехов не позже как через неделю, если бы Казань удалось захватить. Капитану Степанову было сказано в дополнение, что если демонстрация кончится овладением Казани, то на резервы сколько-нибудь значительные он скоро рассчитывать не может. Таким образом, Самара настаивала на демонстрации, но из разговора получилось впечатление, что исполнители пойдут против указаний Самары. Так и случилось.

7 августа Казань была взята, захвачен золотой запас, громадное военное имущество, военная академия. Победителей не судят. Они прислали телеграмму с просьбой о предании суду, но, конечно, никто никого не стал судить. Слишком большой был успех, и слишком большая добыча попала в руки Народной армии. Значение взятия Казани было, конечно, громадным и по результатам, и по впечатлению в России. Благодаря успеху удалось восстание на Ижевском и Воткинском заводах, ушли из Камы по реке Вятке красные, оперировавшие на участке Мензелинск – Елабуга; советская Россия лишилась камского хлеба. Но конечно, удар в самое больное место, потеря золота, запасов заставили большевиков напрячь всю энергию, чтобы организовать контрудар. Против Казани сосредоточилось все, что было можно, и сам Троцкий явился вдохновлять войска к спасению революции и социалистического отечества.

По плану, одновременно с захватом города должен был быть захвачен мост через Волгу, но это не удалось. Для дальнейшего обеспечения города это было бы громадным минусом, так как красные владели обоими берегами Волги. Казань сразу дала значительные формирования артиллерии, два офицерских батальона, но, конечно, на эти силы оставить оборону было нельзя. Обстановка заставляла капитана Степанова задержать в Казани чехов и присоединившийся к Народной армии при взятии Казани сербский отряд майора Благотича. Скоро начались просьбы о подкреплениях, ибо взявшие Казань не имели сил для активных операций и принуждены были обороняться на широком фронте, охватывавшем Казань с севера и запада. Часть красных заняла правый берег Волги, стремясь перерезать сообщения Казани и Симбирска.

Формирование частей, даже при успехе, не могло идти так скоро, как требовала обстановка. Между тем уже около 10 августа, то есть через три дня после взятия Казани, Симбирск начал переживать тревожные дни, ибо значительные силы красных начали методическое наступление на Симбирск. Полковнику Каппелю было приказано вернуться с частями Народной армии в Симбирск и разбить противника, наступающего к Симбирску; из Сызрани должны были повести демонстративное наступление на Инзу.

14 —16 августа произошло под Симбирском длительное сражение, закончившееся 17 августа поражением красных, но без особо решительных результатов. До этого времени бои с красными были кратковременными – наступление на фронте и удар небольшой маневренной группы в глубокий тыл обыкновенно заставляли красных сразу же бежать. На этот раз быстрых результатов не было.

Полковник Каппель рассказывал мне при встрече, что во время этих боев он впервые почувствовал перед собой хоть еще слабо организованную силу, но все же такую, которая выполняет директивы командования. «Мы ожидали, что покончим скоро, а разыгралось целое сражение, причем мы старались нанести удар своим правым флангом, а красные своим правым. И уже прежней уверенности в успехе не было. Выручил энергичный удар самарцев в центре. Мы обеспечены от нового удара не более как на две недели». Такова была оценка действий красных Каппеля, и с ней нужно было считаться.

Действительно, середину августа надо считать временем, когда успех в боевых действиях стал склоняться на сторону красных, в Казани мы оборонялись, и сил для успешной обороны было мало, под Симбирском противника лишь отогнали и потрепали, но не разбили, Сызрань и Хвалынск оборонялись, в Николаевском районе красные усиливались.

Наши новые формирования в Самарском районе из всего намеченного приготовили лишь небольшие части (роты, батальоны), остальные призванные даже не имели оружия. Казань дала много в смысле вооружения, но не столько, сколько ожидалось; во всяком случае, винтовок не хватало и на половину призванных. Ни одной целой части не было готово для фронта, и потому обстановка принуждала вытаскивать батальоны из намеченных формирований.

Власть в Самаре, упоенная успехом под Казанью, по-видимому, не особенно задумывалась над дальнейшим. Она не видела грозных призраков и была поглощена другой борьбой – борьбой за власть с Сибирским правительством, ибо к середине августа относится начало работы уфимского совещания по избранию всероссийской власти, а перед этим шел спор, где лучше собраться.

Вопрос об избрании всероссийского правительства не особенно волновал дравшихся с большевиками на Поволжском фронте русских, но политика Комуча, особенно после прибытия Чернова, когда в печати начались разговоры о сибирской реакции, живо обсуждалась и критиковалась. Даже Каппель, старавшийся всячески не вникать в политику, принужден был заявить председателю комитета, что комитет опирается на офицеров из буржуев, вовсе не сторонников комитета, и их же ругает в печати. Практической пользы от создания такого правительства, когда фронту начала угрожать опасность, видно не было, тем более что между сговаривавшимися лежала пропасть и разговоры затягивались. Зато считалось необходимым немедленное объединение власти, хотя бы в вопросе вооруженной борьбы в объединении командования.

Только в конце августа командование было объединено Сыровым¹⁸, но в его распоряжении были только чехи; русские же подчинялись только в оперативном отношении. Польза от такого объединения была лишь та, что Сыровой мог перебрасывать на тот или другой фронт чехов. Нужно же было принятие общего плана борьбы и распределения в соответствии с ним всех сил.

Что делалось в Сибири, на Урале, что мы могли ожидать и когда, было неизвестно. Уфимское совещание тянулось бесконечно долго, несмотря на явный перелом в борьбе на Волге в пользу красных. Самарская власть, стоявшая на передаче власти Комитету Учредительного собрания, едва ли уступила бы, не будь этого перелома. Избрали Директорию, назначен был главнокомандующий, но это, конечно, не могло уже повлиять на положение на Волге. К избранию Директории Народная армия отнеслась совершенно равнодушно. Была лишь надежда, что новой власти удастся в будущем добиться помощи союзников, ибо в это время фронт переживал тяжелые дни и уже чувствовалось, что раз начались неудачи, то на Волге не удержаться.

Положение в последних числах августа на Волге было уже грозное. Советская власть мобилизовала все свои готовые силы, и армейские, и чисто большевистские, начала пополнение частей по мобилизации. А главное, начала энергично водворять дисциплину и порядок в частях, всеми мерами повышать авторитет командного состава и устранять сумбур в управлении действующими частями, царивший доселе. Конечно, все это была еще слабая сила, ибо, несмотря на газетный шум, на агитацию, на окрики Троцкого и его энергию, не так легко было все это скоро переделать. Но зачатки порядка уже имелись, численность превосходила восставших в несколько раз.

Опасения полковника Каппеля после боев под Симбирском скоро начали сбываться. Отогнанные от Симбирска силы красных энергично приводились в порядок и начали осторожно давить на Симбирск. Под Казанью в это же время шли бои с переменным успехом; становилось ясно, что долго Казань не продержится, если не будет принято исключительных мер, не будет нанесен удар красным. Надежд на присылку свежих частей чехов с Урала не было, а действующие чешские части начали ослабевать, выдыхались в ежедневном сидении в окопах, а не в вагонах.

В других участках фронта, под Сызранью, Хвалынском, Николаевском, шли бои с переменным успехом, причем с этих участков не только нельзя было ничего снять, а наоборот, требовались постоянно пополнения. Красные везде, хотя и слабо, проявляли активность, после неудач скоро оправлялись и снова продвигались вперед. И здесь (под Сызранью и Николаевском) чешские части заметно начали сдавать: не проявляли прежней активности, обороняться было труднее.

Здесь нужно отметить, что при действиях в районе железной дороги чехи жили в вагонах, из которых выходили для действий, оборона же требовала иногда ночлега в поле, в плохую погоду, долгого лежания в окопах и проч. Все это действовало скверно на людей, ранее быстро добивавшихся успехов. Под Казанью чехи действовали в это время на левом берегу Волги; там был один из лучших чешских полков под командованием лучшего командира полковника Швеца. Красные получали жестокие удары при встрече с чехами, но люди начали выматываться. Начались просьбы о смене и отводе в резерв.

В это время начала сказываться и работа Национального комитета, представителем которого в Самаре был доктор Влассак. В чешской печати начали появляться заметки о неуспехах в формировании Народной армии, а затем скоро последовало официальное заявление об этом в Комитете Учредительного собрания. Все это, конечно, отражалось на настроении чешских войск.

Итак, обстановка требовала решительных мер. Посылать в Казань подкрепления батальонами было бесполезно, ибо даже несколькими батальонами трудно было улучшить положение, а этих батальонов было мало. Единственное средство – это маневр. Так было раньше под Сызранью, так было в половине августа под Симбирском. Для маневра нужен кулак, подвижный, обученный и верящий в своего начальника. После боев под Симбирском полковник Каппель сразу же занялся собиранием такого кулака. Один или два батальона из мобилизованных дали из Самары, около двух батальонов выделили из симбирских формирований, и это вместе с добровольцами прежнего отряда Каппеля составило маневренную группу.

План был в общем такой: Каппель перебрасывается из Симбирска к Казани, высаживается в районе Нижнего У слона и затем наступает глубоко в тыл противника на правом берегу Волги, стремясь захватить железнодорожный мост через реку в тылу красных. Обороняющие Казань части, а также чехи на правом берегу должны проявлять наибольшую активность. Маневр не дал тех результатов, которые нужны были, чтобы выручить Казань.

По рассказам Каппеля после боев, батальоны мобилизованных шли хорошо, но, совершенно необстрелянные, попав под огонь, смешались и внесли беспорядок в колонну, чем отняли много времени. В дальнейшем, ввиду сложной обстановки при действиях в тылу противника, ему пришлось положиться лишь на свои обученные, испытанные части, которые имели успех, но оказались слишком слабыми, чтобы развить его. Была внесена сумятица в тылу красных, подорвана железная дорога, захвачена добыча, но все это было слишком кратковременно, далеко от фронта и могло отразиться на войсках фронта красных только при сильном ударе и на фронте. Такого удара не было.

По рассказам после, Казань не имела достаточно сил для удара, а чехи только продвинулись вперед и затем вернулись в исходное положение: в их рядах, несших бессменно службу с первых чисел августа, сказалась утомленность. На обратный путь, чтобы вывести людей из тыла красных благополучно, потребовались два дня. Люди вышли утомленными и с подорванной верой в дальнейшие успехи. Полковник Каппель был всегда сторонник глубоких ударов в тыл, но здесь увидел, что красные уже не столь панически настроены, чтобы бежать при одной угрозе, а потому считал, что такого глубокого обхода делать не следовало. Лучше было ударить при содействии чехов на ближайший тыл правобережной группы красных и развивать успех до моста. Казань была обречена. Оттуда взывали о поддержке, которую Самара дать не могла. Не могли ее спасти и призывы населения к обороне. Местное командование не имело мужества заблаговременно объявить об этом населению. 8 сентября ночью Казань была оставлена. Войска и бежавшее население двинулись по левому берегу к Лаишеву.

Участь Казани срезу же нависла над Симбирском, ибо в конце августа оборона его была ослаблена выделением для удара сил под Казань, которые вернулись с Каппелем слишком поздно. Красные в первых числах сентября приблизились к Симбирску и, ободренные затем успехом под Казанью, начали наступать. Кроме того, на Волге появилась флотилия красных, которая стремилась проникнуть к Симбирску с севера.

Полковник Каппель спешил из-под Казани, чтобы выручить Симбирск теми силами, что были у него после маневра, но опоздал. Прибыв в Симбирск, он увидел, что положение его безнадежно и что нужно выводить войска на левый берег Волги и там организовать оборону. 11 сентября был очищен Симбирск. Нужно было задерживаться возможно дольше против него, чтобы дать возможность казанским частям выйти благополучно на Бугульминскую дорогу. Эта задача и была выполнена полковником Каппелем, несмотря на тяжелую обстановку: скверная погода, упадок духа, несогласие с чехами, неналаженность снабжения продовольствием.

Потеря Казани и Симбирска была совершенно определенным указанием на печальный исход дальнейшей борьбы, а в это время власть и военный министр в Уфе спорили о выборе всероссийской власти. Совершенно ясно было, что раз, после того как мы были принуждены к обороне, красные начали наносить поспешные удары, весь фронт – на волоске. Стоит лишь ткнуть в наиболее уязвимом месте – и все посыплется. Единственное спасение – собрать опять хоть небольшую группу для удара и маневрировать. Но где ее можно собрать?

Полковник Каппель привязан к Бугульминской дороге и не может уже перебрасывать отряды по Волге, резервов нет, чехи, прибывшие из-под Казани, неохотно соглашались на маневры, да кроме того, в районе Самары тучи сгущаются: в Николаевском районе красные активны, Иващенковский завод неспокоен, потеря Симбирска открыла доступ красным на судах – надо опять усиливать хотя бы Ставрополь, чтобы обеспечить Самару с севера. Еле-еле нашлись силы, чтобы на время организовать оборону Ставрополя.

Оперативный отдел ежедневно просил военного министра дать хоть два-три батальона для маневра. Предполагалось держать их в Ставрополе и оттуда действовать на сообщения красных под Сызранью. С большим трудом собрали один батальон, но он был слаб и по духу, и по организации. На южном участке Хвалынская группа Народной армии на фоне уже начавшихся неудач имела кратковременную удачу под Вольском, но эта удача скоро была ликвидирована, и отступление от Вольска было столь быстрым, что группа не смогла удержаться и под Хвалынском. Руководивший боевой работой хвалынских частей полковник Махин был вторично ранен в шею, и это сильно ослабило группу.

После оставления Хвалынска, с одной стороны, ухудшалось положение Сызрани, с другой – части красных с Саратовского направления получали свободу действий на левом берегу Волги. И это скоро сказалось на общем положении: красные повели наступление по левому берегу двумя группами – одной непосредственно по берегу наперерез железной дороги недалеко от Сызрани, другой от Николаевска на Иващенковский завод и Самару. Пришлось снимать части 4-го чешского полка из Сызрани и обеспечивать тыл сызранских войск и мост. В это время как раз произошло выступление иващенковских рабочих, кончившееся для них печально.

После оставления Симбирска, с прибытием в Самару 1-го чешского полка, начальник чешской дивизии генерал Чечек, обеспокоенный несогласиями своих частей с русскими в районе Бугульминской дороги и расстроенный вообще положением, выехал в район Бугульмы, передав временно командование дивизией и фронтом полковнику Швецу. В Самару он уже не вернулся, а встретил отходящие части уже в Кинеле. Полковник Швец горячо принимал к сердцу все, что делалось на фронте, и всю свою энергию вкладывал, чтобы возродить моральную силу чехов. Многое ему удавалось, но изменить положение он не мог. Представитель Национального комитета, совместно с некоторыми членами Комитета Учредительного собрания, старался улучшить обстановку по-своему: предлагали создать особый совет обороны при полковнике Швеце. Из этого, впрочем, ничего не вышло.

К концу сентября настойчивость красных на левом берегу Волги и против Сызрани все увеличивалась. На Николаевском направлении мы еще имели успехи, но затем начались неудачи, так как посланные для совместной работы с чехами новые самарские формирования оказались нестойкими. Начала создаваться угроза сызранскому гарнизону; охрана сообщений требовала больших расходов войск. Было решено очистить Сызрань, повредить мост и затем свою линию обороны перенести ближе к Самаре. Операция очищения Сызрани и переброска войск к Самаре была весьма трудной, так как нужно было держать мост через Волгу недосягаемым для обстрела, а в дальнейшем нужно было иметь в виду, что красные угрожали выходам на железную дорогу около Иващенкова.

Все это было выполнено в первых числах октября, но создать крепкую линию обороны близ Самары не удалось. Мост через Сызрань был разрушен больше, чем полагалось по заданию, ибо на нем загорелся подвижной состав со снарядами. Как всегда при отступлении, а в Гражданскую войну в особенности, дух бойцов был таков, что опасность мнилась там, где ее не было. Будь наступление красных энергичнее, они, конечно, не дали бы уйти из Самары сравнительно благополучно громадной ленте эшелонов и заняли ее по крайней мере 5 октября. Но действия Николаевской группы были весьма нерешительными, и красные вступили в Самару 7 или 8 октября.

Серьезных боев за Самару у города не было. Было сильное опасение, что красные не торопятся потому, что будут стремиться отрезать эшелоны у Кинеля, но разведка не подтвердила этих опасений. В Кинеле был страшный затор, и 7 и 8 октября потребовалась громадная энергия чешского командования, чтобы отправить эшелоны частью на Уфу, частью на Оренбург, в зависимости от направления войск. В Кинеле 7 октября было совершенно точно выяснено, что красные из Николаевского района двигались и двигаются на Самару без всякого заслона в сторону Кинеля (которого опасались). Будь в распоряжении командования хоть небольшая часть с деятельным начальником во главе, можно было бы еще раз нанести хороший удар наступавшим. Я пробовал подтолкнуть в этом направлении полковника Швеца, но тот только согласился, что это хорошо. Энергия у всех упала, и об ударе можно было только поговорить. Полковник Швец был страшно расстроен поведением части чехов в последние дни.

С отдачей Самары открывалось направление на Оренбург, который дал на Поволжский фронт всего один полк, ссылаясь на то, что едва справляется с Туркестанским фронтом. Этот полк и был направлен на Оренбург вместе с 2-й Сызранской дивизией¹⁹ (полковник Бакич²⁰), которая была слаба пехотой, но сильна артиллерией.

Все остальное двинулось на Уфу; среди этого всего остального было мало войск, а все больше эшелоны с бежавшими жителями и имуществом. Крепкие самарские части с Каппелем были между Симбирском и Бугульмой, а мобилизованные почти полностью растаяли. Направление Уфа – Самара должны были прикрывать чехи, остановившиеся у Бугуруслана. Надежд на будущее было мало, так как уже ясно стало, что мы собственными силами не справимся с советской властью, чехи уйдут, а вопрос о союзниках, их появление – миф.

О союзниках ведь говорили почти с первых дней восстания. Говорил называвший себя в Самаре консулом какой-то француз, приезжал какой-то французский офицер; с возвращением части чехов из-под Уфы в Самару прибытию союзников начали даже верить, но затем, когда дорога на восток была открыта, получены были неутешительные сведения. Часто говорили: «Хоть бы для видимости прибыли, тогда население поверит в прочность новой власти и его можно будет использовать». Но и этой видимости не было.

Самара продержалась всего четыре месяца; первые три месяца были временем успехов и больших надежд; последний – временем агонии фронта. В истории всего Белого движения на Востоке России эти четыре месяца имеют, конечно, большое значение. Поволжский фронт прикрывал работу Сибири и Урала, дал значительную материальную часть для борьбы уральцам, Оренбургу, Уфе; наконец, дал золотой запас в 650 000 000 рублей.

Для нас, участников борьбы на Волге в рядах так называемой Народной армии, самарские дни, когда мы были «детями Учредилки», как пелось в «Самарском шарабане», несмотря на печальный конец, являлись самыми отрадными воспоминаниями в течение последующих лет борьбы. Это было время юности движения, со всеми радостями, надеждами и огорчениями; время, когда мы вовсе не вникали в политику, а работали как умели, лишь бы иметь успех на фронте.

Фактическую сторону событий четырех самарских месяцев я излагал в общих чертах, как она осталась в памяти, и, несмотря на отсутствие сейчас документов, считаю, что в этом не грешу. Ибо факты, разговоры переживались и хорошо врезались в память. Некоторые телеграфные разговоры до сих пор помнятся даже с мелкими подробностями. В суждениях же, выводах, конечно, не могли не отразиться последующие годы, ибо о многом в Самаре за повседневной напряженной работой не думалось.

И теперь, после четырех лет испытаний вместе с белыми войсками, когда мысли возвращаются к самарскому периоду, а все случившееся обобщается, думается:

1. Мы не ошибались в оценке обстановки для начала борьбы, в учете своих сил. Мы ошибались в другом – в направлении работы власти. Мы не задавали себе вопроса, почему эсеры, а не кто другой, взяли власть и даже почему они оставили своим флагом красную тряпку. Верилось, что, кто бы ни взял власть, должен поставить своей первейшей задачей успешную вооруженную борьбу с большевиками, так как эта задача казалась единственной, главной. Мы верили, что здравый смысл заставит бросить партийную борьбу, борьбу за партийную власть и объединить всех, кто против большевиков. На деле вышло иначе; Комитет членов Учредительного собрания не дал того, что мог и должен был дать, рубил тот сук, на котором сидел, даже в Самарском районе. Только в одном Хвалынске и представитель гражданской власти, и верховное командование работали вместе и работа была удачной. Стремление поглотить Сибирское правительство и все его разветвления, боязнь Дутова, как контрреволюционера, боязнь всякого нового влияния, очевидно, господствовали над сознанием, что надо прежде всего думать об успехах на фронте.

2. Даже при полном единодушии и при направлении всех усилий к одной цели – созданию сил для успешной борьбы – нельзя было ожидать благополучного исхода, так как восстание не было подготовлено. Но оно, конечно, могло иметь большие результаты; в июне и июле большевики были слабы, панически настроены, и удары в различных направлениях, хотя бы и незначительными силами, но решительные, могли внести еще большее расстройство. Ведь еще в июне, после первого занятия Сызрани, броневики Народной армии, наскоро устроенные, доходили почти до ст. Инза, а в Пензе большевики готовы были к бегству; после взятия Симбирска Троцкий истерично вопил о спасении. Власти нужно было с огнем искать человека способного, авторитетного, могущего взять в свои руки все военное дело и людей, вроде полковника Каппеля, не боясь контрреволюции. Она предпочла вручить управление людям знакомым и партийным. Власти нужно было всеми силами привлекать людей к общей работе и уметь вытаскивать их на фронт. На самом деле борьба восставших в Самаре вместе с чехами шла сама по себе, подготовка новых сил и пополнений из мобилизованных сама по себе, и борьба в разных других районах (Уфа, Оренбург, Уральск) сама по себе. Скрепить, объединить работу полковнику Галкину было не по плечу.

3. Несомненно, что многое, в чем упрекают Комитет Учредительного собрания и «штаб из трех лиц», совершенно не справедливо, а многое просто искажено или выдумано противниками «Учредилки», тоже людьми партийными. Часто упрекают, что Народная армия была слаба потому, что Самара ввела в нее порядки времен Керенского. Да, Положение о службе в Народной армии, выработанное наспех в тонах 1917 года лишь для того, чтобы не испугать левые элементы и не затягивать решения, конечно, не отвечало принципам вполне здорового устройства армии. Но ведь это был 1918 год на Волге, где революционный угар еще далеко не прошел и где крутое писаное возвращение к обычным старым порядкам могло возбудить разговоры и рознь. Один вопрос о погонах сыграл бы большую роль, как сыграл, по-моему, вообще в дальнейшей борьбе. «Погоны, золотопогонники» – это было сильным агитационным средством большевиков в низах. Для добровольцев же, сразу устремившихся в дело, это Положение не имело никакого значения, ибо эти части сразу же, без всяких писаных приказов, ввели свою неписаную дисциплину – смесь прежней и своей добровольческой. С этой дисциплиной части дрались с большевиками четыре года и жили еще недавно в Приморье; она была основана на взаимном доверии и понимании. По объявлении мобилизации и с формированием новых частей Положение было изменено и введены большею частью прежние уставы, но разве это помогло делу, когда начались трудные дни на фронте? От введения прежних уставов дисциплина в новых частях Народной армии не поднялась, ибо в них были и офицеры, и солдаты призванными и мобилизованными. И те и другие помнили еще 1917 год, помнили все перемены власти; первые поэтому держались осторожно – выжидательно, а вторые вообще не склонны были воевать. Нужны были талантливые подготовленные командиры, чтобы взять в руки и тех и других, а таких командиров не отыскали; времени же на подготовку командного состава не хватило, да кроме того, фронт требовал все лучшее себе.

Раздаются голоса, что распоряжалась на фронте молодежь, а старые опытные военные игнорировались. Это неправда. Были пробы назначения заслуженных военных и на боевые участки, и для работы по подготовке войск. Ничего не вышло. Люди совсем не могли работать в необычной обстановке и поневоле устранялись. После взятия Казани в Самару прибыл весь состав академии со слушателями. Мы возлагали на него большие надежды, но для фронта получили очень мало – и то слушателей.

Власть обвиняется в том, что создавала гвардию из эсеров в виде «батальона Учредительного собрания» только для охраны. Тут не все правильно. Эсеровская дружина в первые дни Самары часто выполняла задания штаба – боевые и ответственные. Правда, что охрана комитета была из своих, правда, что у дверей Чернова в гостинице стоял часовой, но правда и то, что зачатки батальона Учредительного собрания прикрывали отход из Самары и позже, когда чехи ушли, стойко дрались на фронте. Был один момент, когда они одни оставались на направлении Уфа – Самара. Раздаются упреки в излишней свободе печати в Самаре; это совсем не мешало, пока было благополучно на фронте, а когда стало неблагополучно, то не спасли и особые меры по охране внутреннего порядка, и работа различных контрразведок.

4. Без чехов выступления бы не было. Чехов обвиняют как бы в вовлечении в невыгодное дело русских. Но почему же так везде единодушно приветствовали появление чехов и изгнание большевиков? Ведь в первый момент даже неизвестно было, на сколько времени они останутся. Выходит, что мы сами бросались в опасность очертя голову и сами ухватились за первую возможность выступления. Не будь этого выступления, многие бы еще долго решали, как лучше, то есть открыто задраться или же стараться быть зрителями происходящего; в конечном результате оказались бы в руках большевиков. Чехов обвиняют в плохой работе на фронте в последнее время, а затем в уходе совсем. Кто виноват в этом уходе, сказать трудно, но мы знаем, что чешское командование на Волжском фронте жило всецело интересами фронта, болело неудачами и вкладывало в работу всю свою энергию и умение. Имена Чечека, Швеца, Воженилека всегда будут произноситься с уважением теми, кто вместе работал с ними на Волге, кто видел их и в дни успеха, и в дни неудач. А сколько легло неизвестных нам чехов у Самары, Сызрани, Казани, Симбирска, Николаевска, Марьина. Ведь действия против большевиков, особенно в последнее время, вовсе не были безопасными.

В. Вырыпаев²¹
Каппелевцы²²

Вместо предисловия

Многим приходилось слышать о каппелевцах, многие знают, что каппелевцы в конце 1919-го и в начале 1920 года совершили небывалый в истории Аедяной поход, в страшную стужу преодолевая снежные ураганы и метели, поливая своею кровью и усеивая трупами всю дорогу, начиная от Волги, по необъятным просторам приуральских степей, через горы Урала, прокладывая себе дорогу в глубоких снегах непроходимой сибирской тайги, через трескучий лед сурового Байкала и через неприветливое зимой Забайкалье.

Уйдя в Приморье и, наконец, не выдержав напора во много раз превосходившего их численностью врага, каппелевцы покинули пределы Родины, рассеявшись по всему земному шару, разбитые, но не побежденные, потому что они верили в свое правое дело, и ни одной минуты не сомневаются, что пройдут годы и, может быть, десятки лет, – русский кошмар кончится и Россия снова будет процветать, заняв надлежащее место среди других стран. Своими воспоминаниями я хочу, насколько смогу, осветить сущность каппелевской борьбы и ту глубокую веру в Россию, вложенную в сердца каппелевцев их вождем, которая выражена в простых словах несложной русской солдатской песенки:

Когда наш Каппель умирал,
Любить Россию он завещал.

Эти скромные воспоминания посвящаются его незабвенной памяти.

Наш знаменитый профессор-историк генерал Н.Н. Головин незадолго перед смертью Великого князя Николая Николаевича спросил его: «А как писать о России?» Великий князь ответил: «Россия может освободиться только тогда, когда мы о ней будем говорить правду, одну лишь правду!» Как рядовой участник Белой борьбы, в своих кратких воспоминаниях я буду точно держаться этого завета – буду писать правду, как бы горька она подчас ни была.

В Самаре до прихода чехословаков

В начале 1918 года в Самаре было самое неопределенное положение. Благодаря умеренности председателя революционного трибунала (Куйбышева) большевики держали себя довольно скромно, если не считать некоторых реквизиций и того, что наиболее видные представители самарской буржуазии за невнесение возложенной на них денежной контрибуции попали в тюрьму. Правда, посидели они недолго, неделю с небольшим, потом, поторговавшись до сходной суммы, уплатили ее и были выпущены до следующего заключения и следующей контрибуции.

Этот факт взыскания контрибуции был, конечно, неприятен, но затрагивал лишь незначительный круг населения. Однако на митингах ультралевыми ораторами произносились уже довольно смелые выкрики о всемирной революции, о пожертвовании всей страной ради 3-го Интернационала, о классовой борьбе и т. п.

А одна наиболее ретивая большевичка, товарищ Коган, настойчиво рекомендовала сейчас же начать классовую войну. Для этого она предлагала сорганизовать небольшие, хорошо вооруженные отряды по 12–15 красногвардейцев. Эти отряды, наметив себе буржуазные дома, должны были делать ночные налеты и истреблять всех живущих в этих домах, включительно до грудных младенцев. По ее глубокому убеждению, ребенка буржуазных родителей перевоспитать невозможно: все равно, рано или поздно, а буржуазная кровь скажется.

Председатель революционного трибунала товарищ Куйбышев, тот самый, чьим именем теперь город Самара называется, возразил ей:

– Хорошо, сегодня в ночь мы истребим таким образом жителей в 10–15 домах, а завтра тысячи таких домов восстанут против нас…

От подобных угрожающих выкриков, как Коган, а также от доносившихся отовсюду слухов о большевистских бесчинствах и произволе большинство жителей в Самаре как-то притихли и попрятались по своим норам. Многие избегали посещать такие митинги.

Но, как было всегда и раньше, при всяких правительствах и во все времена, ко всему чуткая, особенно к справедливости, и мыслящая молодежь не могла остаться безучастной, она готова была пожертвовать своими жизнями за правду. Эта молодежь, хотя и продолжала посещать митинги, но на большевиков стала смотреть недоверчиво, а потом и враждебно. Отвернувшись от них, молодежь стала собираться в группы. Эти группы, правда, сначала очень осторожно, в своем кругу, начали критиковать действия большевиков и потом ушли «в подполье».

За несколько дней перед новым 1918 годом я приехал с Германского фронта в свой очередной отпуск, да так и задержался. Устав от фронтовой жизни и еще не войдя в жизненную колею тыла, я старался держаться в стороне от политики. Занятый своими личными хлопотами, я мало с кем из молодежи виделся первое время. Но примерно в феврале месяце меня однажды пригласили к себе ученики последнего класса коммерческого училища, в котором я учился семь лет тому назад. Они мне объяснили, что в городе существует противобольшевистская организация, состоящая в большинстве из учащейся молодежи, а также из прапорщиков и подпоручиков (военного времени). Во главе организации стоит подполковник артиллерии Галкин. Они просили и меня вступить в организацию и помочь им. Галкину обо мне они уже говорили, и он будет рад меня видеть.

Занятый волокитой в Совете народного хозяйства, я не спешил увидеться с Галкиным. Но узнал, что в Самаре в это время было около 5000 офицеров и в эту организацию почти никто из них не входил. Из рассказов близко стоявших к Галкину членов организации можно было понять, что, кроме учащейся молодежи, насчитывающей более сотни человек, в эту же организацию входят эсеровские дружины и что общая цель, поставленная организацией после свержения большевиков, – созыв Всероссийского Учредительного собрания.

Было заметно, что, несмотря на малочисленность организации, участники ее полны были резким недовольством и ненавистью к большевикам. Но все же силы в организации еще не чувствовалось. У организации имелись довольно точные сведения о местонахождении оружия у большевиков и о числе красногвардейцев. Налицо же у них пока было всего десятка полтора револьверов, наивно спрятанных за висевшими на стенах картинами в яхт-клубе; часть оружия хранилась кое у кого на руках. Между прочим, у меня было четыре нагана, залитые растопленным салом и зарытые в землю под парниками на даче. Над ними великолепно выращивались зимой огурцы.

Эсеры имели довольно приличную связь с чехами, шедшими эшелонами через Пензу на Сызрань. И вот на чехов-то и была возложена вся надежда, ибо каждый знал, что самостоятельно выступить против большевиков организация не могла. Чехи радовали: они уже проходили Сызрань, и скоро начались бои под Самарой. Пришедший ходок сообщил, что чехи 6 июня решили атаковать Самару.

В ночь на 6 июня, группами по 15–20 человек, имея связь между собою, организация была собрана в нескольких пунктах города. Тянулась томительная ночь ожидания, а чехи не приходили. Высланные из Самары отряды красногвардейцев в 10 верстах на подступах к городу понесли большие потери, вернее – полное поражение. Побросав все с себя, включая и оружие, красногвардейцы, не дожидаясь перевоза, переправились через реку Самарку и разбежались по городу. И все же чехов еще не было… Отданное Галкиным накануне распоряжение быть готовым, но до прихода чехов ничем себя не обнаруживать было, к счастью, выполнено; большевиками, которым было не до организации, она не была замечена.

Противобольшевистская организация в Самаре была сконструирована по системе десятков, то есть знали друг друга только в своем десятке. Десятники знали других десятников, но часто не знали рядовых из состава не своего десятка и так далее. Старших и опытных офицеров в организации почти совсем не было, поэтому полковнику Галкину нужно было быть особенно осторожным и предусмотреть многое. Общих собраний даже для всех десятников не бывало: собирались небольшими группами в разных местах, десятники сами ходили к Галкину или же посылали своего представителя в штаб-квартиру за получением директив.

Места для встреч десятников каждый раз менялись из предосторожности. Излюбленными местами для сбора десятников и членов организации были: самарский яхт-клуб, две (в разных местах) студенческие чайные, сад кафедрального собора и др. В этих местах по вечерам собирались студенты и учащаяся молодежь петь песни. Там же незаметно собиравшиеся участники противобольшевистской организации обменивались новостями и разной информацией.

Как бы общим паролем для всех членов организации была популярная в то время игривая песенка «Шарабан». И когда появлялся какой-нибудь новый человек среди членов организации, то не знавшие его спрашивали своих людей: «Кто?» И если получали ответ: «Он – шарабанщик», это значило: «свой». Песенка «Шарабан» впоследствии играла большую роль в жизни Народной армии и охотно распевалась во всяких случаях жизни бойцов. Распевая «Шарабан», наша пехота часто шла в атаку на красных, во главе с Борисом Бузковым, который был ранен в Гражданскую войну шесть раз. Под деревней Беклемишево (под Казанью), ведя свою пехоту под звуки «Шарабана» в атаку на красных, Бузков был ранен в правую руку навылет и, перехватив револьвер левой рукой, он под тот же «Шарабан» продолжал идти на красных. Ближайший солдат на ходу сделал ему перевязку. Скоро другая пуля пробила ему плечо. Бузкова положили на носилки, перевязали и, истекающего кровью, понесли в тыл. Но он не переставая вполголоса продолжал напевать все тот же «Шарабан».

Вследствие малочисленности и неопытности участников организации о самостоятельном выступлении до прихода чехов думать не приходилось. Слухи же об успехах чехов все крепли и крепли. Уже слышалась отдаленная орудийная стрельба между ними и красногвардейцами под Самарой у станции Липяги (17 верст на запад от Самары). Большевики отправляли навстречу чехам эшелон за эшелоном.

Состоявший в противобольшевистской организации видный эсер Б.К. Фортунатов, член Учредительного собрания (впоследствии – член военного штаба от Самарского правительства), закладывал под полотно железной дороги, близ моста через реку Самарку, фугасы с простым аккумулятором, соединенным стосаженным проводом (из ближайшей ямы), с демоническим хладнокровием взорвал фугасы под поездом с красногвардейцами, шедшим из Самары против чехов. При этом, после взрыва, Фортунатов совершенно спокойно, чуть ли не по самому проводу, подходил к месту взрыва.

Чехи под Самарой

7 июня пришедший ходок от чехов сообщил Галкину, что они действительно намеревались овладеть городом 6 июня, но вынуждены изменить свой план и оттянуть часть своих войск на запад за Сызрань против наседавших на них арьергардов красных, оставив на Самарском направлении небольшие заставы. Положение оказалось очень неопределенным, и штаб-квартира Галкина сообщила: ввиду неясности положения, противобольшевистской организации быть готовой к выступлению. А к вечеру 7 июня почувствовалось как будто оживление со стороны чехов. Хлебную площадь и набережную реки Самарки чехи начали обстреливать из трехдюймового орудия.

В это время я должен был по своим личным делам явиться в Совет народного хозяйства за получением денег за реквизированные машины с кирпичных заводов моего отца. Дожидаясь ассигновки, я от скуки разговаривал с разными чиновниками. Волокита тянулась довольно долго, и многие из служащих отдела меня уже знали. После первых чешских орудийных выстрелов (около 3 часов дня) среди комиссаров и служащих поднялась паника. Но так как стрельба велась одиночными выстрелами и снаряды рвались в расстоянии двух верст на другом конце города, то через некоторое время паника утихла и некоторые остались (для вида) за своими столами.

Из соседней комнаты вышел комиссар внутренних дел – фамилии его теперь не помню (вроде Фогель). Мы с ним были знакомы, и за несколько недель перед этим он уговаривал меня принять должность инструктора артиллерии и заниматься четыре часа в неделю с красногвардейцами, на очень выгодных условиях. Тогда же он наедине доказывал, что я был не прав, отказываясь от этого предложения, «даже, как белый», добавил он. Он отлично знал, что коммунистам я никак не мог сочувствовать. Но он настаивал, говоря:

– У нас, у большевиков, нет работников на ответственных должностях. Мы часто ставим или людей, не знающих своего дела, или же преступников. И если бы вы, белые, пошли к нам, то, очень возможно, большевики, среди которых 90 процентов неинтеллигентных, растворились бы в опыте и знании белой интеллигенции. Но вы отвернулись от нас и предоставили нас самим себе.

Встревоженный обстрелом города, он прямо задал мне такой вопрос:

– Вы, как специалист, скажите, пожалуйста, с какого расстояния стреляют чехи?

Я ответил, что это трудно определить, но надо полагать, что не более как с 5 – 6-верстной дистанции. Слышавшие за ближайшими столами наш разговор сразу насторожились, а потом поспешно начали складывать свои бумаги и исчезать.

Меня вскоре пригласили в кабинет Куйбышева. Не глядя на меня, он подал мне только что подписанную им ассигновку и сказал:

– Предъявите кассиру, и он выдаст вам причитающуюся сумму!

Не веря своим глазам, я отправился к кассиру, но тот уже уехал. Я позвонил ему по телефону на дом; ответили, что он только что вышел неизвестно куда. Я вернулся к Куйбышеву. Он нервно объяснил мне, что сейчас сделать ничего нельзя:

– Придите завтра в 9 часов утра.

Чехи в Самаре

В эту ночь (на 8 июня) у большевиков началась истеричная паника. По улицам во всех направлениях, без всякого освещения сновали грузовики с каким-то имуществом, большая часть уходила на север, часть грузилась на стоявшие под парами пароходы, которые, не задерживаясь, шли вверх по Волге.

После небольшой перестрелки на железнодорожном мосту через реку Самарку чехи внезапно появились в городе на рассвете 8 июня 1918 года. Красные почти не оказывали сопротивления: убегали по улицам или прятались по дворам. Жители, высыпавшие из домов, выволакивали красных и передавали чехам с разными пояснениями. Некоторых чехи тут же пристреливали, предварительно приказав: «Беги!»

Десятка полтора чекистов во второй полицейской части на Саратовской улице оказали чехам упорное сопротивление. Чекисты, укрывшись в кирпичном здании, отлично отстреливались от чехов, атакующих их с улицы Льва Толстого и Предтеченской. На углу улиц Л. Толстого и Саратовской, около цирка «Олимп», чекистами были убиты два чеха. Ведя отчаянную стрельбу из ружей и одного пулемета, красные продержались около часа; потом, бросив оружие, хотели бежать через задние ворота на Дворянскую улицу, но обошедшие их чехи всех их перестреляли.

Работа организации

Членами противобольшевистской организации были вскоре заняты наиболее важные пункты в городе. Я с частью своих людей занял артиллерийские склады. У орудий не было замков. Случайно где-то нашелся один замок к 3-дюймовому орудию. Со мной было 11 человек (моего десятка). С помощью обывателей, общими усилиями, мы выкатили на всякий случай это одно орудие на Сапекинское шоссе. Вокруг собралась толпа обывателей. Вид у большинства их был празднично-ликующий и все-таки немного тревожный, так как кто-то пустил слух, что большевики на бронированных автомобилях идут обратно на Самару.

Чтобы успокоить взволнованных людей, я навел орудие на ближайшую возвышенность шоссе, до которой было полторы-две версты. Своим молодым артиллеристам я объяснил, кому и как нужно было действовать во время стрельбы. Зарядный ящик, полный снарядов, был при помощи обывателей подтянут к орудию.

Было очень рано, но часам к семи утра ко мне начали прибывать и другие члены моей группы, которых я направил занять (верстах в двух) казармы бывшего 5-го конно-артиллерийского дивизиона, что около трубочного завода. В казармах у красных было отделение Совета народного хозяйства с забытыми в конюшнях лошадьми, более сотни.

Высланным в штаб-квартиру за директивами Галкин ничего определенного не мог сказать, кроме того, что «сейчас формируется правительство». Вскоре я перебрался со своим орудием с Сапекинского шоссе в конно-артиллерийские казармы. Разослал, куда можно, своих людей для направления желающих вступить в наши отряды.

Случайно мои артиллеристы нашли еще одно орудие и склады с амуницией, сбруей и обмундированием, так что после лихорадочно спешной пригонки у нас уже были готовы два орудия с зарядными ящиками, полный комплект орудийной прислуги и небольшая команда разведчиков.

Новое правительство

Часов в 10 утра я поехал в город разыскивать Галкина. По дороге заехал к бывшему в начале войны начальником 5-го конно-артиллерийского дивизиона генералу Миловичу²³, который перед революцией уже командовал кавалерийской дивизией. Я служил прежде под его начальством. Я просил Миловича помочь нам своим знанием и опытом в такой важный момент. Он оказался совсем не в курсе событий и по поводу происходящего высказал самое пессимистическое мнение, ответив мне:

– Из вашей затеи ничего не выйдет!

В женской гимназии (Межак) уже прошло совещание правительства (без участия отцов города), состоявшего из находившихся в Самаре членов Всероссийского Учредительного собрания (Богомолова, Брушвита, Фортунатова, Чернова, Вольского, Климушкина и других). Для заведования военной частью был составлен штаб во главе с подполковником Галкиным, которого в шутку называли военным министром. К штабу, как бы для контроля, были приданы два члена Учредительного собрания. Но все члены правительства были совершенно не в курсе существующей обстановки.

И все-таки к 12 часам дня (8 июня) повсюду уже расклеивались воззвания нового правительства с приглашением записываться добровольцами в Народную армию; в здании женской гимназии (Межак) были объявления по отделам и родам оружия. Коридоры гимназии были заполнены молодежью. Пройдя к заведующему артиллерией генерал-майору Клоченко²⁴, я нашел некоторых знакомых, среди которых были соратники по минувшей войне.

Генерал Клоченко объявил меня командиром 1-й отдельной конноартиллерийской батареи Народной армии и просмотрел список моих ста добровольцев, из которых конно-артиллеристов было пять. Остальные же из записавшихся принадлежали ко всем родам оружия в бывшей Российской армии: были авиаторы, моряки, саперы и др., а больше – зеленая учащаяся молодежь. Но было несколько человек чинами старше меня, отчего я чувствовал себя до некоторой степени неловко.

Не задерживаясь, я уехал в казармы. Назначил командный состав, и было приступлено к разбивке орудийной прислуги, оказавшейся в большинстве из учащейся молодежи, не имеющей понятия об артиллерии. Была выделена команда разведчиков в 25 человек, состоявшая главным образом из студентов и прапорщиков военного времени. Об этом по телефону я доложил генералу Клоченко, который приказал мне как можно скорее прибыть в город, к штабу Народной армии.

Пришлось немного повозиться с необъезженными в групповой запряжке конями, часть которых недавно была реквизирована большевиками у местной буржуазии. И в 5 часов два орудия и два зарядных ящика с полным количеством номеров (артиллерийская прислуга) и с усиленной командой разведчиков стройно шли по главным улицам города.

Конечно, опытный глаз не мог бы не заметить множества недостатков, которые были в конно-артиллерийском взводе, подошедшем к штабу Народной армии. Но тогда мало кто о недостатках думал. Вышедший на улицу генерал Клоченко и многие чины штаба армии буквально ликовали при виде войсковой части новой Русской армии. Ликовала, как мне тогда показалось, и толпа, и все отдельные люди, шедшие навстречу идущей батарее, песенники которой стройно пели:

Вспоили вы нас и вскормили,
Отчизны родные поля.
И мы беззаветно любили
Тебя, святой Руси земля…

Нам приветливо кланялись, махали платками, дружелюбно улыбались совершенно незнакомые люди. Эти приветствия, восторженные улыбки и дружелюбные взгляды тогда в нас, молодых и неопытных, укрепляли веру в наше правое дело, и все мы не задумывались отдать свои жизни за спасение Родины.

Вечером того же дня было назначено общее собрание, которое ничего определенного не выяснило, за неимением каких-нибудь приблизительных данных. Все собравшиеся, может быть помимо воли и желания, стали перед актом свержения советской власти и сознавали, что теперь, угодно или не угодно, нужно было действовать. А часть не в меру энергичных людей, охваченных паникой, подались в Сибирь. И были такие, которые направились в сторону Саратова.

У чехов было очень непрочно в арьергарде. Красные энергично их преследовали. Самарское (новое) правительство просило их задержаться в Самаре. Чехи обещали и на это потребовали немедленно выслать помощь их арьергардам в сторону Сызрани (о том, как было исполнено это требование, я писал в «Русской Жизни» 14 декабря 1961 года в статье «Владимир Оскарович Каппель»).

В тот же вечер состоялось собрание офицеров Генерального штаба, на котором обсуждался вопрос, кому возглавить добровольческие воинские части. Желающих не находилось. Решено было бросить жребий. Тогда попросил слова скромный на вид и мало кому известный, недавно прибывший в Самару в составе штаба Поволжского фронта офицер.

– Раз нет желающих, то временно, пока не найдется старший, разрешите мне повести части против большевиков.

Это был подполковник Владимир Оскарович Каппель.

Владимир Оскарович Каппель происходил из семьи героев. Его отец Оскар Павлович был награжден орденом Святого Георгия за подвиг во время взятия Геок-Тепе в отряде генерала Скобелева. Его дед со стороны матери – севастопольский герой и тоже георгиевский кавалер. Владимир Оскарович родился в 1881 году в городе Белеве Тульской губернии. По окончании второго кадетского корпуса в Санкт-Петербурге и Николаевского кавалерийского училища в 1900 году В.О. Каппель вышел в 16-й уланский Ново-Миргородский полк. По окончании Николаевской военной академии Германскую войну В.О. Каппель начал в чине капитана Генерального штаба, старшим адъютантом штаба 37-й пехотной дивизии. Во время развала Германского фронта Владимир Оскарович в чине подполковника был заброшен судьбой в Самару за несколько недель до свержения большевиков. С этого времени начинается боевая слава Каппеля как бесстрашного героя, мудрого стратега и любимого солдатскими массами вождя.

Сызрань

Не доходя 14 верст до Сызрани, на станции Батраки, отряд под командой Каппеля вынужден был выгрузиться, так как чехи только что оставили город. Каппель созвал начальников отдельных частей на совещание. Обрисовал обстановку и общую задачу и точно, до мельчайших подробностей, каждому начальнику отдельной части объяснил предположительно ситуацию у красных и состояние их тылов.

По плану Каппеля, завтра в 5 часов утра главные силы, около 250 штыков, атакуют город в лоб. Выделенной конной группе, то есть мне с двумя орудиями под прикрытием Стафиевского (45 сабель), сделать глубокий обход города с севера, с таким расчетом, чтобы завтра ровно в 5 часов утра обстрелять возможно энергичнее эшелоны красных, по чешской разведке находившиеся на станции Заборовка, в 18 верстах западнее Сызрани. И, не задерживаясь, направиться по шоссе, вдоль линии железной дороги, на Сызрань. По пути взорвать в двух-трех местах железнодорожное полотно.

Задача, полученная мною, на первых порах показалась трудной, почти невыполнимой. Но когда Каппель намечал маршрут для меня, возможные встречи на моем пути и что приблизительно мы должны делать в том или ином случае – эта же задача оказалась простой и легкой, так как стало совершенно понятно, что у красных там ничего не было, так же как и у нас. И для нас этот глубокий обход не представлял большого риска, то есть был точным математическим расчетом нашего начальника.

Недолго думая мы направились в обход, так как день близился к вечеру. Пройдя ускоренным аллюром это расстояние, в 4 часа утра мы были в деревушке в двух верстах от станции Заборовка, сделав небольшой привал.

Станция Заборовка

Немногие проснувшиеся жители деревни с большим недоумением смотрели на нас, как будто мы свалились с неба. И конечно, они никак не могли догадаться, кто мы такие. Все одетые в защитный цвет, мы не имели никаких погон и никаких отличий, кроме небольшой белой повязки на левой руке.

Вернувшиеся от станции Заборовка разведчики доложили, что там стоят два классных эшелона и три товарных, груженные красногвардейцами.

Ровно в 5 часов утра станция Заборовка была, как приказал Каппель, обстреляна семью десятками снарядов (шрапнелью и гранатами) с предельной скоростью, после чего, взяв орудия на передки, мы спокойно, манежной рысью направились по шоссе вдоль железнодорожного полотна на город Сызрань. Сзади нас над станцией Заборовка стоял черный дым от пожара – наши снаряды подожгли цистерны с нефтью или керосином.

Примерно через два часа мы входили в город Сызрань. Нашим глазам представилась картина только что оконченного уличного боя. На улицах валялись убитые красногвардейцы, разбитые повозки, сломанные полевые кухни и другое разбросанное военное имущество. Около одного дома под сложенным строевым лесом нашли спрятавшегося раненного в бедро мадьяра. Их оказалось среди красных немало.

Как мы узнали позже, утром красные очень упорно защищали город, но, когда к ним пришли сведения об обстреле их тыла – станции Заборовка, они поспешно очистили город, проклиная своих комиссаров. В панике они бежали в сторону Пензы, бросив свои позиции с орудиями, пулеметами и другим военным добром, оставив в городе нетронутыми военные склады. Поспешно из товарных платформ и вагонов был организован броневик, который преследовал бежавших красных до города Кузнецка.

В 12 часов дня в городе был произведен парад Народной армии. Население, заполнившее улицы города, по которым двигались войска, при общем дружном ликовании угощало своих освободителей разными прохладительными напитками, сластями и буквально засыпало их цветами. Позднее все чины Народной армии были приглашены сыз-ранцами на обед, на котором радушные хозяева не поскупились в своем хлебосольстве.

Эта первая операция молодого отряда под командой Каппеля была головокружительной по своему успеху и прошла с пунктуальной точностью даже в самых мелочах, согласно распоряжениям Каппеля. За всю операцию было потеряно убитыми лишь четыре человека, тогда как потери красных были громадны. Эта победа дала как бы толчок для дальнейших действий и вселила в бойцов не только глубокое доверие к их начальнику, но и преклонение перед его знанием военного дела и ясным пониманием атмосферы и духа Гражданской войны.

В отряд стали поступать новые добровольцы. А захваченное военное имущество дало возможность формировать новые и пополнять существующие части. Тогда я получил новые орудия и все, что нужно для четырехорудийной батареи. Свои два старых орудия я потом подарил симбирцам.

Мне тогда рассказывали, что, когда я отправился в обход Сызрани, оттуда пришел лет 13 подросток в бойскаутской форме. Он подробно рассказал, как красные заняли город, разгромив винный склад, перепились и группами разгуливали по городу, расстреливая не понравившихся им обывателей тут же на улице, и вообще бесчинствовали. Эти сведения очень помогли главным силам при занятии города.

После однодневного отдыха, согласно требованию из Самары, мы готовы были к отправке. Родители привели к нам бойскаута (о котором рассказано выше), прося взять его с собой, так как они не были уверены, что местные формирования смогут справиться с наступлением красных после нашего ухода. И конечно, когда они придут, то его расстреляют, потому что соседи видели и знают, как он нам помогал. Потом Каппель предложил мне взять этого юношу. Я был бы рад его взять, но ему нечего было делать у меня в батарее, так как он самостоятельно не смог бы седлать коня и даже поднять седло. Потом решили прикомандировать его к бронепоезду, с которым он провел всю Гражданскую войну, а теперь благополучно проживает среди нас в Сан-Франциско…

Вверх по Волге

Прибыв из Сызрани в Самару, отряд Каппеля прямо из вагонов был погружен на товаро-пассажирский пароход «Мефодий» и немедленно отправился вверх по Волге, в район города Ставрополя. Этот город и близлежащие деревни были заняты красными. По данным разведки, красные располагали большим количеством пулеметов и сильной артиллерией.

Не доходя верст пятнадцать до Ставрополя, пароход «Мефодий» пристал к крутому левому берегу, на который быстро были построены мостки, и по ним спешно выгружались бойцы, а орудия и зарядные ящики выкатывались на руках.

Из ближайшей деревни пригнали нужное количество крестьянских подвод для нашей пехоты, которая в это время на Волге никогда не ходила в пешем строю. Отнимая у крестьян подводы в жаркое рабочее время, мы согласно приказу Каппеля обязательно платили по 10–15 рублей за каждую (тогда это были приличные деньги). При таких условиях отряд мог передвигаться довольно быстро, не утомляясь.

Расспросив у первых попавшихся местных жителей о противнике, в его сторону направлялся разъезд нашей кавалерии. Приблизительно в одной версте следом за ним двигались главные силы. Наша пехота, расположившись по трое-четверо на телеге на душистом сене, обычно дремала или просто наслаждалась природой. Но лишь только слышались первые выстрелы по нашему разъезду, как будто под действием электрического тока, пригретая теплым летним солнцем, дремлющая пехота выпрыгивала из своих повозок и, еще не дождавшись команды и остановки, бежала с винтовками наперевес в сторону выстрелов.

Каппель на коне впереди главных сил обыкновенно кричал в сторону командира пехоты бежавшему впереди бойцов Бузкову: «Не рискуйте – берегите людей! Каждый боец дорог!» Бегущий мимо него Бузков брал под козырек и вполоборота отвечал: «Слушаюсь!»

Повозки останавливались. Я со своими орудиями съезжал с дороги вправо или влево, строил фронт, но с передков пока не снимался до приказания начальника. И когда минуты через две-три выяснялось, что противник заслуживал внимания, тогда начинался бой. Кавалерия частью оставалась прикрытием к орудиям, а часто уходила в обход врага. Двигаясь очень быстро и энергично атакуя врага, отряд Каппеля всегда появлялся неожиданно. Противнику трудно было точно определить силы Каппеля.

В районе города Ставрополя Каппель дал ряд изумительных боев, обращая в бегство в десятки раз превосходившего численностью противника. По словам местных жителей, красные группировались большими силами в 18 верстах от Ставрополя, в районе деревни Васильевки. Спускаясь по длинной, верст 5–6, дороге, отряд Каппеля был обстрелян с трех мест трехдюймовыми орудиями почти на предельной дистанции, но потерь мы не понесли. Пришлось немного проехать вперед и, не видя никаких укрытий, встать на открытую позицию.

Не слезая с коня, в бинокль на пятиверстной дистанции я хорошо увидел дым и пыль от орудийных выстрелов красных в трех разных местах в кустарнике, на окраине деревни Васильевки. Завязался настоящий бой. Но нужно сказать, что красные, хотя и с трех мест, но стреляли очень плохо: или перелетами, или очень высокими разрывами, не приносящими нам вреда, что дало возможность спокойно ликвидировать три артиллерийских взвода красных, бросивших свои орудия.

Наша пехота, сильно обстрелянная из большого количества пулеметов, понесла потери и вынуждена была залечь. Бой мог затянуться. Истратив много снарядов на красную артиллерию, я доложил Каппелю, что у меня осталось всего 25 шрапнелей. Каппель немедленно отдал распоряжение взять одно орудие на передки, забрать все снаряды, идти орудию вперед, насколько возможно, и обстрелять линию врага. А разведчиков и свободных артиллерийских номеров присоединить к кавалерии и конным разведчикам и широким аллюром пустить в обход правого фланга противника.

Орудие карьером пошло вперед, снялось с передков близ наших цепей и начало в упор расстреливать красные пулеметы. Через несколько минут мы овладели деревней Васильевкой, 28 пулеметами и четырьмя орудиями с большим количеством снарядов, наша пехота уселась на свежие подводы, и весь отряд стремительно преследовал красных, которые с разгона прошли мимо Ставрополя. Район был очищен от красных.

«Мефодий» стоял у пристани, но погрузить орудия было очень затруднительно, так как они перед пристанью сильно вязли в бездонно сыпучем песке, и даже чудные богатыри кони были не в силах их тянуть двойными запряжками. В конечном итоге почти на руках бойцов, с большим напряжением все было погружено на пароход, и отряд готов был вернуться в Самару.

Как было заведено, все чины отряда должны были иметь винтовки или карабины. Каппель в этом отношении был самым примерным. Он не расставался с винтовкой не только как начальник небольшого отряда, но даже и тогда, когда был впоследствии главнокомандующим армиями. Питался отряд из общих солдатских кухонь или консервами. В кавалерии ни у кого из офицеров долгое время не было офицерских седел. Были у всех солдатские седла, как более удобные для вьюка. Добровольцы отряда, видя своего начальника все время перед глазами, живущего с ними одной жизнью, с каждым днем все более и более привязывались к Каппелю. Переживая сообща радость и горе, они полюбили его и готовы были для него на все, не щадя своей жизни.

С отрядом Каппеля (Народной армией) всегда следовал член Учредительного собрания Б.К. Фортунатов. Официально он считался членом Самарского военного штаба, в то же время выполняя успешно обязанности рядового бойца-разведчика. Сравнительно молодой (лет тридцати), он был энергичный и совершенно бесстрашный человек. Ему как-то на моих глазах удалось захватить в овраге четырех красноармейцев. Спокойно сказал всегда следовавшему за ним черкесу: «Дуко»… (его имя). Тот, не задумываясь, моментально по очереди пристрелил этих четырех пленников. Случайно я все это видел и потом вечером, когда мы отдыхали, спросил его, почему он приказал Дуко пристрелить красногвардейцев. Приказ – пленных не расстреливать. Он равнодушно ответил: «Но ведь был бой!»

Однажды, вскоре после взятия Сызрани, Фортунатов просил меня выяснить вопрос о наградах и жалованье, которое хотели бы получать бойцы. Я со многими, если не со всеми, говорил на эту тему, и почти все сказали мне одно и то же: что выбранное после Учредительного собрания законное русское правительство сможет их вознаградить (предполагалось, что Гражданская война будет не долго); а пока они хотят иметь немного денег (рублей двадцать в месяц) на необходимые расходы и, конечно, казенное обмундирование и содержание (стол).

Эти ответы поразили меня своей скромностью. Но таковы были каппелевцы – кто-то метко назвал их «святыми безумцами». Они по своему личному почину, без всякого уговора или приказа, добровольно записались в боевые части, не считаясь с силами врага, как какие-то древние русские богатыри. Почти ничего не зная о 3-м Интернационале, они даже не вполне понимали, но инстинктивно чувствовали, что на Россию, на родину, надвигалось какое-то чудовище, готовое ради сумасбродной идеи мирового коммунизма взять всю страну за горло. Этого они не могли допустить и, не задумываясь о последствиях, пошли сражаться.

Конечно, таких каппелевцев в действительности оказалось уж не так много в сравнении с общей массой. Огромное большинство, не вдумываясь в окружающее, попряталось по своим норам, предоставив себя, в надежде на какое-то чудо, на волю волн. Многие из этих спрятавшихся погибли позже от рук красных, не зная, за что погибали. Многие как-то уцелели и ушли с общей беженской волной за границу. И уже за границей, в безопасных местах, объявили себя белыми бойцами против большевиков, принимая энергичное участие в эмигрантских организациях и склоках.

Почти перед концом погрузки отряда на пароход «Мефодий» на ставропольской пристани, чтобы вернуться согласно приказанию из Самары обратно, к Каппелю явилась крестьянская делегация с правого берега Волги, прося прогнать из их деревень красных насильников и грабителей. Каппель по прямому проводу сообщил об этом в Самару и наутро выгрузился в указанном крестьянами месте, в 10–12 верстах от деревни Климовки, занятой красными.

После непродолжительного боя красные оставили Климовку, уходя на запад бесчисленными повозками. Наша пехота вошла в Климовку. Б. К. Фортунатов просил не стрелять по отходящим красным и, взяв 6–7 человек разведчиков, ускакал оврагом, чтобы отрезать хвосты уходящей колонне красных. Мы наблюдали за ним, насколько нам позволяла пересеченная местность. Через полтора-два часа Фортунатов вернулся со своими разведчиками и привел четыре военные повозки с одним пулеметом и пулеметными лентами на каждой, а красногвардейцы убежали в кустарник.

Деревня Климовка

Красные поспешно оставили деревню Климовку после легкого обстрела с нашей стороны. Отряд Каппеля вошел в деревню, расположенную в полуверсте от Волги, скрываясь за небольшой возвышенностью, за которой была пароходная пристань.

Наша пехота и конница расположились по избам и дворам, а я со своими пушками, как всегда, в середине деревни, прямо на широкой улице, где разбивалась коновязь для коней; недалеко был постлан прямо на земле большой брезент, на котором расположились все мои артиллеристы. От пехоты было выставлено в стороне охранение, и на пристани оказалось двое 16-летних добровольцев.

Летние ночи на Волге коротки. Перед рассветом, в 2–3 часа утра, я услышал сначала редкие выстрелы. Крикнув дневального Растрепина, наблюдавшего за конями, я увидел двух всадников с винтовками на коленях, одетых в штатское, коротким галопом приближавшихся ко мне. Я спросил их, какой они части. Растрепин, не успевший мне ответить, выстрелом сбил одного всадника, упавшего с лошади к моим ногам. Второй всадник, моментально повернувшись, поскакал в сторону пристани; ему Растрепин послал вдогонку вторую пулю, свалившую его. По деревне началась беспорядочная ружейная стрельба.

Я с лихорадочной поспешностью начал будить своих добровольцев, приказывая: «Седлать, запрягать!» И в это время увидел, как на краю самой возвышенности, прикрывающей от нас пароходную пристань, красные устанавливают пулемет. Не дожидаясь конца запряжки, я приказал запряженному корню (паре коней, ближайших к орудию) вывезти орудие на ближайший огород и направить его на пулемет красных. Я скомандовал:

– С передков, прямой наводкой, по пулемету шрапнелью огонь!

Наводчик орудия доложил: «По пулемету не позволяет прицел». Я энергично повторил команду «огонь». Орудие рявкнуло, шрапнель, картечью ударившись в середину горы, подняла большой столб пыли, закрывшей красных и нас. Это дало возможность подрыть хобот и поднять дуло орудия так, что оно могло перебрасывать снаряды через верхушку горы, что я и стал делать, стараясь попасть в предполагаемую за горой пароходную пристань. Направленный же в нашу сторону пулемет был оставлен убежавшими красными на вершине горы.

Наша пехота обходила возвышенность, я подтянул пушки на пристань и стрелял по уходившим вверх по Волге двум пароходам красных, которые скоро скрылись за поворотом реки, забрав с собой бывших на пристани двух добровольцев-часовых – или уснувших, или принявших прибывшие красные пароходы за свои.

Село Новодевичье

После стычки с красными, прибывшими на помощь гарнизону Климовки из Сенгилея и по какой-то случайности не знавшими, что в Климовке были мы, отряд Каппеля сделал привал и двинулся на село Новодевичье, до которого было 18 верст. По словам пришедших оттуда крестьян, село Новодевичье было сильно укрепленным пунктом, с красной артиллерией.

В десять с половиной часов вечера отряд подошел к лесу верстах четырех-пяти от села Новодевичьего. Как рассказывали попавшиеся по дороге крестьяне, в селе было около 2000 красногвардейцев и какой-то особый матросский полк в 800 человек и 16 легких орудий (крестьяне зарядные ящики считали за орудия). По их словам, эти войска прибыли недавно из Симбирска на пароходах, стоящих у пристани.

Остановились. Ночь темная, темная при сильном ветре со стороны села. В ближайшем небольшом овражке Каппель собрал начальников отдельных частей: Б. Бузкова от пехоты – около 250 бойцов, Стафиевского – кавалерия, 45 сабель, Юдина – сотня оренбургских казаков, только перед походом на Ставрополь присланных атаманом Дутовым, Янушко – конные разведчики, 40–45 всадников, и я с двумя орудиями. При свете жалкого огарка свечи, которая все время тухла, стали рассматривать карту. Встретившийся крестьянин из Новодевичьего рассказал, что у красных почти никакого охранения нет. Орудия стоят у самой околицы, красные – по избам.

Каппель приказал свернуть с главного тракта, по которому мы шли, на проселочную дорогу, шедшую ближе к Волге, подойдя на три версты от села, там на перекрестной проселочной дороге (со слов встречных) повернуть влево и таким образом обойти село с юго-запада и атаковать с рассветом. Как всегда, Каппель предложил по этому поводу высказаться.

Стафиевский сильно заволновался и, отойдя немного в сторону с Юдиным, стал ему нервно и тихо доказывать: «Это авантюра, нас отрежут… Нас опрокинут в Волгу!..» и т. д. Совсем молодой Юдин как будто начал с ним соглашаться. Каппель не мог этого не слышать и, обратившись к Бузкову, спросил его мнения. Тот ответил, что намеченный план считает вполне правильным. «Ну а ваше мнение, командир батареи?» – обратился Каппель ко мне. Я ответил, что чем глубже обход, тем больше шансов на успех. Обратившись к Стафиевскому и Юдину, стоявшим немного в стороне, Каппель сказал им:

– Вы, кажется, против. Если вообще вы не верите в наше дело, то я вас, как добровольцев, освобождаю. Вы можете сейчас же вернуться обратно, и мы, оставшиеся, уже без вас решим, что делать дальше.

Юдин тут же сказал, что против ничего не имеет и вполне согласен. Тогда Стафиевский пробормотал, что в принципе он тоже согласен.

Шум наших орудий, когда мы проходили почти под самым носом красных, взволновал их. Нам даже было слышно, как у красных хлопали дверки зарядных ящиков, из которых вынимались снаряды. Затем последовали вспышки с оглушительными выстрелами и визг пролетавших над нашими головами снарядов, рвавшихся далеко на главном тракте, по которому мы несколько минут назад прошли. Отсюда, обойдя село с юго-запада, Каппель просил меня поставить орудия на закрытой позиции, предупредив, что у врага сильная артиллерия.

Начинался рассвет. Я выбрал для орудий хорошую, закрытую со всех сторон лесом поляну, дал примерное направление орудиям. Разведчики провели телефон на опушку леса, откуда были видны крайние избы и голубые верхушки церкви; село располагалось на обратном скате к Волге. Саженях в 250–300 на возвышенности были хорошо видны красногвардейцы, устанавливающие пулеметы. Они спокойно рыли для себя и для пулеметов окопы; до меня доносились обрывки их разговора и звук лопат о каменистую почву.

Из села, направляясь в нашу сторону, медленно шло стадо, с пастухом впереди. Мы разговаривали шепотом. Я приказал разведчикам привести мне пастуха, как только он подойдет к нашей опушке. Острием шашки я осторожно открыл консервную коробку с мясом и, пользуясь сломанной веткой, приступил к завтраку.

В это время со стороны орудий пришел ко мне сам Каппель, а за ним Бузков. Я предупредил их, чтобы они говорили тише, и указал на красные пулеметы. Глаза Каппеля заблестели при виде мясной консервной банки в моей руке: «Какой вы счастливец!» Я дал ему часть сломанной ветки и предложил разделить мою еду. Тихо разговаривая, укрытые кустарником, мы дружно принялись за консервированное мясо. Потом выяснилось, что Каппель, погруженный в боевые операции, несколько дней ничего не ел. Он рассказал, что у нас на главном тракте оставлены всего два пулемета – остальные все здесь.

Разведчики привели пастуха. Мы отошли немного в глубь леса. Пастух рассказал, что у самого села близ телеграфных столбов стоят красные пушки, направленные вдоль главного тракта. Другие орудия стоят у самого берега Волги (их нам не было видно). Уговорились, что Бузков через 40 минут, обойдя ближайшие к нам пушки, атакует их с фланга. Мне было приказано обезвредить виденные нами пулеметы и действовать по обстановке. Бузков быстро ушел к нашим орудиям, где его ожидала пехота.

Перед походом на Сызрань военный штаб в Самаре предписал от батареи давать каждый день подседланного коня начальнику отряда, а вечером брать его обратно на общую батарейную коновязь. Вследствие того что в отряде все бойцы были добровольцы, вестовых у офицеров не было, даже у командного состава. Каждый боец, кто бы он ни был, должен был сам ухаживать за своей лошадью и кормить ее. Первое время особенно тяжело и трудно было с этим начальнику отряда. Но, уйдя с головой в свою боевую работу, Каппель не замечал трудностей.

Конечно, потом, и довольно скоро, все наладилось. Появились и вестовые, и денщики. А вскоре, перед походом на Симбирск, к Каппелю прибыл офицер Генерального штаба Мокей Мартынович Максимов, который был отважным стрелком и доблестным помощником начальника отряда и в то же время заключал в себе самый большой боевой штаб со всевозможными отделами. Энергии он был невероятной, доброты и заботливости необычайной. Впоследствии, уже будучи командиром пехотного полка, М.М. погиб смертью храбрых, ведя свой полк в атаку на красных на реке Белой…

Быстро покончив с завтраком, мы тихо и мирно беседовали, укрытые от красных густой опушкой леса. Я успел сходить еще раз на батарею, чтобы дать более точное направление орудиям на красные пулеметы. Мы уже видели, как цепи Бузкова поднимались из оврага по спелой ржи к орудиям красных, до которых от цепей было менее полуверсты.

Сорок томительных минут, назначенных Бузковым, кончились. Я открыл огонь по пулеметам. После удачных разрывов нашей шрапнели красные оставили свои пулеметы без выстрела. Батарея красных сделала несколько беспорядочных больших перелетов в нашу сторону. Пыль от их выстрелов нам была ясно видна. Цепи Бузкова уже приближались к орудиям красных, которые молчали. Я перенес огонь по пристаням с пароходами, которые, по рассказу пастуха, должны были быть немного левее и дальше церкви, кресты которой блестели на солнце.

Стрельба по своим

В это время прискакал с левого фланга конный разведчик и доложил, что Бузкова обходит красный матросский полк. В бинокль было ясно видно, что вслед за первой цепью Бузкова на небольшом расстоянии идет вторая цепь по высокой ржи – хорошо видные нам человек десять – двенадцать. Находившийся случайно при Каппеле Б. К. Фортунатов забеспокоился и, как член военного штаба, доказывал, что видимую цепь матросов необходимо немедленно обстрелять, иначе пехота Бузкова окажется в тяжелом положении, – и так далее в этом же духе.

Обстреливая площадь, где, по предположениям, должны были быть пароходы красных, я посмотрел в бинокль на указанные цепи матросов. До них было более трех верст, и они шли довольно спокойно, хотя и быстро. Но все же я высказал подозрение, что это могут быть свои, так как они были близко от нашей первой цепи, подходившей к красной позиции. Фортунатов настаивал на обстреле этой цепи.

Каппель приказал мне дать несколько выстрелов. Нехотя я дал очередь, умышленно на высоких разрывах. Каппель это заметил и сделал мне замечание, приказав дать еще очередь. В бинокль я увидел, что «матросская» цепь лишь ускорила шаг, но шла спокойно. Не торопясь, я все же с поправкой дал вторую очередь и перенес огонь опять по пароходам, которые должны были быть немного дальше церкви.

Вскоре к нам прибежал с винтовкой со стороны нашей пехоты доброволец, потом оказавшийся моим приятелем по институту. Он еще издали кричал:

– Васька, ведь ты по своим стреляешь! Есть раненые!

Я слез с дуба, служившего мне наблюдательным пунктом, подошел к Каппелю и доложил:

– Господин начальник, как кончится бой, прошу откомандировать меня в Самару и назначить командиром батареи кого-нибудь другого. Мне невыносимо тяжело видеть нашу пехоту, среди которой есть и мои друзья и по которой я стрелял!

Каппель направился в деревню. Я вызвал одно орудие и пошел туда же. По главному тракту мы прошли мимо брошенной красной батареи, у которой мои гранаты выбили несколько спиц из колес зарядного ящика.

Около первых изб села меня встретил сам Каппель, сообщил, что село очищено от противника, и просил зайти в одну из изб. Я послал распоряжение всем моим артиллеристам направиться в село и передал командование своему заместителю.

Наш раненый нашей шрапнелью

Следуя за Каппелем, мы вошли в избу, и я увидел лежавшего на кровати с забинтованной ногой студента-добровольца. Он курил папиросу и приветливо улыбался. В шутливой форме раненый заговорил первый, обращаясь ко мне:

– Это вы меня ранили, но начальник отряда рассказал мне, как это было. Вы совершенно в этом не виноваты, это будут знать все наши. Мне даже приятно быть раненым… Мы будем знать, что, когда вы будете стрелять, вы будете попадать в красных.

Вошедший разведчик доложил, что наша пехота захватила пароходы. Село Новодевичье оказалось обширным. Когда я прибыл на пристань, там были пришвартованы пять больших пассажирских пароходов. Вверх по Волге уходил пароход, по которому я успел сделать несколько малоэффективных выстрелов; противник слабо отвечал на больших недолетах из трехдюймовых орудий и скоро скрылся.

Бузков рассказал, что он со своей пехотой совершенно врасплох с фланга и с тыла атаковал красную батарею, выпустившую несколько снарядов в другом направлении. По пятам бежавших красных артиллеристов, бросавших орудия, наша пехота пробежала более половины села, обратив в бегство красных бойцов, убегавших по берегу вверх по реке Волге на север, бросая на позиции орудия, пулеметы и полные военного добра пароходы. Наша кавалерия не могла их преследовать, так как в этих местах берега Волги овражисты и покрыты густым лесом.

Для красных появление нашего отряда было полной неожиданностью. Молниеносное наступление Бузкова окончательно сбило их с толку. Более трех тысяч красногвардейцев, в паническом ужасе, побросав все и не имея времени забежать на свои пароходы, обратились в бегство. Вторая их батарея, стоявшая на самом берегу Волги, была оставлена целиком, без единого выстрела. В пароходах стояло много коней и незапряженных военных повозок с пулеметами, патронами и провиантом.

Крестьяне села восторгались нашей победой. Отыскивали не успевших убежать спрятавшихся комиссаров и красногвардейцев.

Печальные вести

Тут же крестьяне рассказали, как вчера пришедшие из Климовки пароходы привезли двух наших добровольцев, бывших часовых на пристани, и как эти юноши были начальством отданы красным на самосуд. Красные водили их по улицам села, нещадно били, отрезали им уши и носы. Били палками, так что у одного мученика был выбит глаз и зубы. Наконец их умертвили и выбросили на ближайший островок. Привезенные нами после тела наших замученных добровольцев были обезображены до неузнаваемости.

Главнокомандующий Сенгилеевским фронтом комиссар Мельников

На следующее утро, совершенно случайно, наши конные разведчики наткнулись на командующего Сенгилеевским фронтом бывшего поручика Мельникова. На отличной верховой лошади он производил рекогносцировку позиций.

Каппель созвал всех начальников частей для полевого суда над Мельниковым, который уверял, что ехал он с целью убежать от большевиков. Но документы, захваченная при нем переписка, телеграфные ленты говорили, что он служил большевикам верой и правдой. Наши добровольцы, захваченные в Климовке, именно приказом Мельникова были отданы на самосуд красным. Мельников был отведен под арест. Некоторые начальники частей предлагали забить в общий гроб живого Мельникова и наших замученных добровольцев для отправки в Самару. Каппель категорически это отверг, сказав: «Он недостоин лежать в одном гробу с нашими добровольцами!»

Полевой суд приговорил Мельникова к расстрелу, и за селом на опушке леса он был расстрелян. Сельскому старосте было приказано назначить людей для уборки тела. Через час или полтора к Каппелю пришел крестьянин и, передавая 40 000 бумажных рублей, сказал: «Сапоги с убитого я взял себе, а деньги принес вам в казну».

Можно прожить долгую жизнь, пережить много потрясающих событий, но жуткая картина пыток, произведенных большевиками над нашими добровольцами, взятыми в Климовке, навсегда будет перед глазами, никогда не забудется… Я допускал, что после этого наши добровольцы могут потерять военный пыл. В действительности наши бойцы ушли в себя, крепче сплотились вокруг своего обожаемого начальника и с какой-то рыцарской доблестью гордо называли себя «каппелевцами», не знающими боевых преград…

Восемь орудий с зарядными ящиками, пулеметами и массой патронов были погружены на красные пароходы, и без того нагруженные разным военным имуществом, и пароходы были отправлены в Самару.

Согласно приказу Самарского военного штаба отряд Каппеля был погружен на свой товаро-пассажирский пароход «Мефодий» и направлен в город Сызрань, где местные формирования нуждались в помощи против наступавших большими силами красных. Энергичным ударом отряд Каппеля второй раз отогнал красных от Сызрани. И после дневки, не задерживаясь, отправился по главному тракту к Симбирску, усадив своих бойцов на подводы.

Симбирск

Слухи о действиях Народной армии и о начальнике ее Каппеле вогнали красное командование Симбирска в панику.

Высланные вниз по Волге, в сторону Сенгилея, Новодевичьего и Ставрополя, красные войска молниеносно были разбиты и уничтожены Каппелем. Это заставило красных в Симбирске с лихорадочной поспешностью превратить крутой берег Волги в неприступную крепость. Блестели жерла орудий, направленных с укрепленных возвышенностей на Волгу для встречи Каппеля…

Зорко смотрели высланные наблюдатели вниз по течению, ожидая прихода Народной армии и уже тогда легендарного Каппеля. Артиллеристы были готовы открыть огонь. Прожекторы тщательно и неустанно по ночам освещали Волгу в ожидании Каппеля. Но Каппель со своим отрядом, на свежих перекладных подводах, буквально протаранил 140 верст по главному тракту от Сызрани до Симбирска, быстрым натиском выбивая красных из попутных деревень, не обращая внимания ни вправо, ни влево. Попадавшиеся на пути красные отряды разлетались в сторону от Народной армии, как осколки стекла из-под удара молота.

И на четвертый день похода, 21 июня 1918 года, совершенно неожиданно для красного командования, каппелевский отряд вырос как из-под земли под Симбирском. Но только не на Волге, где его ожидали.

Главные силы Народной армии, обойдя город с юга и запада, вихрем ворвались в город с фланга и тыла и захватили позиции красных, убежавших через город, побросав орудия, пулеметы и много снарядов и патронов и даже не успев расстрелять арестованных офицеров.

Троцкий забил в набат: требовал подкреплений и всенародно объявил революцию в опасности. Большевистский штаб отдельным приказом назначил денежные премии: за голову Каппеля 50 000 рублей, а также за командиров частей: за капитана Хлебникова, командира гаубичной батареи, за командира полевой батареи капитана Попова и за меня по 18 000 рублей. Не помню, сколько за Бузкова, Янучина (конные разведчики), Стафиевского (кавалерия), Юдина (Оренбургская сотня); перед именем каждого стояла цена. Каппель, читая этот приказ, сказал, смеясь: «Я очень недоволен, – большевики нас дешево оценили… Ну, да скоро им придется увеличить назначенную за нас цену…»

В этот раз на Симбирск совместно с Народной армией, только с левого берега Волги, через железнодорожный мост одновременно должны были наступать и чехи под командованием русского капитана Степанова. Но по каким-то причинам чехи опоздали на 4 часа и победоносно вошли с оркестром в уже взятый Народной армией Симбирск, где она скромно заняла важнейшие пункты города и окрестностей. Население радостно цветами приветствовало чехов, как победителей и избавителей.

Появление Каппеля перед населением

В тот же день Каппель в первый раз появился перед населением. В переполненном до отказа городском театре, при гробовой тишине, вышел на сцену скромный, немного выше среднего роста военный, одетый в защитного цвета гимнастерку и уланские рейтузы, в офицерских кавалерийских сапогах, с револьвером и шашкой на поясе, без погон и лишь с белой повязкой на рукаве. Он как будто устало обратился с приветствием к собранию. Его речь была удивительно проста, но дышала искренностью и воодушевлением. В ней чувствовался порыв и воля. Во время его речи многие присутствующие плакали. Плакали и закаленные в боях офицеры, только что освобожденные из большевистских застенков. Да и немудрено: ведь он звал на борьбу за поруганную Родину, за народ, за свободу. Отечество, свобода и жизнь народа были в опасности…

Каппель говорил – и не было сомнения, что он глубоко любит народ, верит в него и что он первый готов отдать жизнь свою за Родину, за великое дело, которое он делал… Действие его слов на слушателей было колоссально, и, когда он кончил речь, она была покрыта не овациями, а каким-то сплошным ревом и громом, от которых дрожало все здание.

С этого дня отряд Каппеля стал быстро пополняться добровольцами. Все, кто верил в дело освобождения России и любил свое отечество, брали винтовки и становились в строй. Рядом стояли и офицер, и рабочий, и инженер, и мужик, и техник, и купец. Крепко они держали национальный флаг в руках, и их вождь объединил всех своей верой в идею, святую идею освобождения родной страны.

Среди добровольцев не было перевеса на стороне какого-нибудь отдельного класса. Мощно поднялась волна народного гнева, чтобы смести насильников с лица земли. И армия в это время справедливо называлась Народной. В составе ее были представители буквально всех политических партий, за исключением большевистской.

Самарское правительство, или, как его тогда называли, Комуч, имело большие недостатки, но это нисколько не отражалось на действующей Народной армии. Главной задачей у войск и у самого Каппеля было – победить большевиков и потом уже думать о правительстве. Да и действительно, Народной армии, живущей беспрерывно боевой и походной жизнью, было не до правительства.

В то время каждый командир, в том числе и Каппель, был в то же самое время и рядовым бойцом. На Волге не раз Каппелю приходилось залегать в цепь вместе со своими добровольцами и вести стрельбу по красным. Может быть, потому он так тонко знал настроение и нужды своих солдат, что ему приходилось вести тогда жизнь рядового бойца. Бывало, где-нибудь на привале или на дневке он охотно делился своими впечатлениями о текущем моменте: «Мы, военные, оказались совершенно застигнутыми врасплох революцией. О ней мы почти ничего не знали, и сейчас нам приходится учиться тяжелыми уроками…»

«Гражданская война – это не то что война с внешним врагом. Там все гораздо проще. В Гражданской войне не все приемы и методы, о которых говорят военные учебники, хороши… Эту войну нужно вести особенно осторожно, ибо один ошибочный шаг если не погубит, то сильно повредит делу. Особенно осторожно нужно относиться к населению, ибо все население России активно или пассивно, но участвует в войне. В Гражданской войне победит тот, на чьей стороне будут симпатии населения…»

«Не нужно ни на одну минуту забывать, что революция совершилась, – это факт. Народ ждет от нее многого. И народу нужно что-то, какую-то часть дать, чтобы уцелеть самим…»

Указывая на добровольцев из крестьян, ведущих коней на водопой, Каппель говорил: «Победить легче тому, кто поймет, как революция отразилась на их психологии. И раз это будет понято, то будет и победа. Мы видим, как население сейчас идет нам навстречу, оно верит нам, и потому мы побеждаем… И кроме того, раз мы честно любим Родину, нам нужно забыть о том, кто из нас и кем был до революции. Конечно, я хотел бы, как и многие из нас, чтобы образом правления у нас была монархия; но в данный момент о монархии думать преждевременно. Мы сейчас видим, что наша Родина испытывает страдания, и наша задача – облегчить эти страдания…»

Казань

После Симбирской победы Каппель с присущей ему энергией погнал красных вверх по Волге, сообщив об этом в Самару полковнику Чечеку, стоявшему во главе чешских войск, и Галкину, председателю военного штаба. Оттуда пришло разрешение, чтобы обеспечить Симбирск, произвести только демонстрацию в сторону Казани. Не желая отпускать далеко от себя Каппеля, самарское правительство ограничило его движение вверх по Волге лишь до устья впадающей в Волгу реки Камы (до города Богородска).

Донеся о получении этого приказа, Каппель высказал намерение идти на Казань. Самарское командование категорически запретило ему подниматься выше, но не объяснило почему. В это же время из Казани противобольшевистская организация сообщила и настойчиво просила как можно скорее атаковать Казань; в противном случае организация может погибнуть.

На военном совещании, созванном Каппелем, присутствовали члены самарского военного штаба Б.К. Фортунатов, В.И. Лебедев, представитель чешских войск, командир батальона русский капитан Степанов и другие. На этом совещании Каппель доказал необходимость захвата Казани, в которой можно было получить много добровольцев и захватить российский государственный золотой запас. Все члены совещания разделяли взгляды Каппеля и охотно согласились взять все могущие быть последствия на себя, вопреки приказанию Самары.

После тяжелого, но непродолжительного ночного боя Народная армия овладела Казанью. Была взята масса пленных, в том числе весь 5-й латышский полк, много военного имущества и весь российский государственный золотой запас, брошенный большевиками в Государственном банке, находившемся в центре города, далеко от пароходных пристаней. Перевозочных средств не было, все было захвачено убегавшими красными. К вечеру Каппель отдал приказ подать к Государственному банку трамвайные вагоны и на них с помощью каппелевцев погрузить все золото для перегрузки на пароход «Фельдмаршал Суворов».

Добровольцы, как муравьи, поодиночке и группами переносили ящики из кладовых банка, где на полу было рассыпано много золотых монет: видимо, уже начали грабить большевики, да не успели… Добровольцы подбирали с пола монеты и передавали их Каппелю, кладя на стол, за которым он сидел. Тогда никому в голову не приходило взять закатившуюся золотую монету себе на память. Все подобранные монеты назначенная Каппелем комиссия аккуратно пересчитывала, снова укладывала и забивала в ящики и отправляла вместе с другими ящиками на пароход «Фельдмаршал Суворов».

Было погружено 650 000 000 золотых рублей в монетах, 100 миллионов рублей кредитными знаками, слитки золота, запас платины и другие ценности. Впоследствии это золото из Самары было перевезено в Омск, в распоряжение Верховного правителя адмирала А. В. Колчака.

В Казани были десятки тысяч рядовых офицеров и вся академия Генерального штаба с профессорами. На собрании офицеров Генерального штаба Каппель настаивал на дальнейшем движении на Москву. Но большинство решило, как учили учебники: «Сначала закрепить завоеванное, а потом двигаться дальше!» А через два дня самарское командование вынуждено было отозвать Народную армию обратно под Симбирск, так как к красным пришли большие пополнения во главе с Тухачевским.

Симбирск был в безвыходном положении, почти накануне сдачи. Но в последний момент Каппель, как орел, прилетел со своей Народной армией и – правда, не без труда – разбил красных, прогнав их в сторону Инзы.

Опять под Казань

Не докончив удачно начатой операции под Симбирском, Каппель вынужден был погрузить своих добровольцев на пароходы и баржи и идти под Казань, фронт которой затруднялись держать чехи, прибывшие в помощь к местным формированиям.

Опоздав под Казань, Каппель принужден был Народную армию выгрузить на правом берегу Волги в районе Нижнего У слона и дать несколько ожесточенных боев около города Свияжска с превосходящим в десять раз противником. Чтобы взять инициативу в свои руки, Каппель послал конную группу в глубокий обход Свияжска (слева) на станцию Тюрельма, так же как было при обходе Сызрани на станции Заборовка.

Борис В. Савинков

В это время только что бежал от большевиков знаменитый террорист Б. Савинков, который попросил разрешения принять участие в обходе Свияжска на ст. Тюрельма. Каппель приказал мне выделить для Савинкова коня. Савинков следовал все время с моей батареей. Помню, ему, не сидевшему на коне более двух лет, было очень тяжело сделать за первые сутки около девяноста верст.

Обстреляв ст. Тюрельма так же, как когда-то и станцию Заборовка, но только с дистанции 3 верст, я должен был не задерживаясь двигаться на Свияжск, имея у себя прикрытие всего 45 сабель конницы под командой ротмистра Фельдмана. Через полчаса пути нам навстречу показался шедший из Свияжска бронепоезд. Я быстро поставил батарею на позицию, укрытую небольшой горкой, недалеко от деревни. И с трехверстной дистанции начал энергично обстреливать бронепоезд, который скоро остановился, выпуская из паровоза облако пара. Красные как тараканы разбегались врассыпную из вагонов поезда, и почему-то большая часть их бежала в деревню – в нашу сторону.

Мне нужно было беречь снаряды, так как неизвестно было дальнейшее. Согласно общей диспозиции на город Свияжск с рассветом должны были наступать наши главные силы и к нашему приходу он должен был быть взят.

Я послал часть своих разведчиков для захвата бежавших с бронепоезда красных, а сам вместе с Савинковым сидел на больших камнях близ сельской бакалейной лавки, куда мне приводили пойманных красных. Я задавал им несколько обычных вопросов, и согласно приказу самарского военного штаба их отпускали на все четыре стороны, если они не хотели служить в наших рядах. Конечно, предварительно у них отбирали оружие. Расстреливать их тоже не полагалось. А комиссаров и командный состав мы должны были направлять в штаб Каппеля, а оттуда в Самару для допроса. Тогда мы это точно выполняли.

И вот, когда Савинков и я сидели около лавки, ко мне привели грязного 16-летнего красноармейца мои смеющиеся над ним добровольцы. Он от страха заливался горькими слезами. Среди приведших его был мой большой приятель и друг по коммерческому училищу Л. Ш., который сказал: «Господин командир (чинов у нас тогда не было, обращались по должности), разрешите этого парнишку отшлепать. Он убежал от матери и поступил в красные добровольцы». Я ему разрешил, так как хорошо знал, что доброволец Л. Ш. ничего страшного парнишке не сделает. Он скомандовал красному вояке снять штаны и лечь на бревно и дал ему несколько шлепков, приговаривая: «Не бегай от матери, не ходи в красные добровольцы!» И добавил: «Вставай и иди к своим и скажи, что мы никого не расстреливаем». Красный вояка, застегивая на ходу пуговицы штанов, быстро побежал к бронепоезду, крича: «Никому ничего не скажу!» – и скрылся за плетнями огородов.

Наблюдавший эту картину Савинков, обращаясь ко мне, сказал: «Эх, Василий Осипович, добрый вы человек – что вы с ними цацкаетесь? Расстрелять эту сволочь, да и дело с концом. Ведь попадись мы с вами к этим молодчикам, они ремнями содрали бы с нас кожу. Я только что бежал от них и видел, что они делали с пленными…»

Согласно диспозиции конной группе, то есть мне, нужно было после обстрела станции Тюрельма не задерживаясь двигаться на Свияжск, который, предполагалось, должен был быть очищенным от красных. Мы шли, держась сжатым кулаком, имея в полуверсте впереди себя дозорных, которые уже с окраинных улиц видели в центре площадь, заполненную повозками, кухнями и какими-то войсками.

Из-за угла ближайшего перекрестка прямо на дозорных шел автомобиль «Минерва», который сразу уткнулся в первые ворота. Из него вышли два человека и быстро скрылись в калитке ворот, пока дозорные, имевшие из предосторожности винтовки на коленях, разговаривали с шофером, приказав ему ехать ко мне. На глазах дозорных заполненная площадь как бы закипела. Все разбегались, кто куда мог.

Из расспросов шофера оказалось, что он вез Троцкого и его адъютанта, но нам в подробности входить было некогда. Положение конной группы (то есть нашей) было пикантным. Пришлось спешно повернуть в первую попавшуюся боковую улицу, на спокойной рыси выбраться на окраину города, проехать в поле и только там перевести коней в шаг, придерживаясь направления на юг к деревне, где должны были быть наши главные силы. К ним мы присоединились перед наступлением вечерней темноты, когда части втягивались в только что покинутую красными деревню.

Нас встретил Каппель, поблагодарил за отличную работу и рассказал, что наступление на Свияжск было отложено, так как некоторые наши наступающие части ошиблись в направлении. Выправить его взяло много времени, и пришлось ограничиться боем за это село. В конную группу, то есть ко мне, было послано три сообщения, которые не удалось нам доставить. Наши кони были сильно утомлены переходом, мы вели их в поводу, часто останавливаясь, втягиваясь в большое село.

В нашей группе начальников шли Каппель, Савинков, Фортунатов и я. Немного сзади нас шел тоже член самарского военного штаба В.И. Лебедев. Из ворот вышла старушка крестьянка и, подавая довольно увесистую краюху хлеба Лебедеву, сказала: «На-ка, родимый, чай, изголодались за день-то денской, покушай!..» Лебедев почти вырвал у нее хлеб и, догоняя нас, крикнул Савинкову: «Борис Викторович, смотри-ка, народ-то за нас»…

Савинков, не останавливаясь, резко ответил: «А ты думаешь, что баба разбирается, белый ты или красный?»…

Троцкий

От пленных и от захваченного в Свияжске шофера Троцкого узнали, что Троцкий недавно прибыл из Москвы с 200 матросами, отборными коммунистами, и теперь наводит порядок и дисциплину в красных войсках. За неделю он расстрелял более двадцати красных командиров, не пригодных к занимаемым ими должностям. Рядовых бойцов он тоже не щадил, вводя железную дисциплину. Из центра прибывали в большом количестве резервы.

Ночью из Нижнего У слона пришло донесение от сербов, что они не в силах выдерживать наступление красных и завтра принуждены будут отходить, отдав им Нижний У слон. Это могло оголить наш фланг и дать возможность красным оказаться в тылу Народной армии.

Каппель принужден был отказаться от Свияжска и идти на помощь сербам. В этом районе Каппель в течение четырех дней выдержал кровопролитный бой совместно с сербами и чехами. Но напрасно лилась кровь. Деревни по нескольку раз переходили из рук в руки. Троцкий вводил в бой всё новые части. Народная армия, чехи и сербы несли громадные потери, но позиций своих не сдавали. Командование приказало Каппелю бросить позиции, погрузиться на пароходы и баржи и спешно идти под Симбирск в третий раз.

Следуя вниз по Волге, Каппель, не доходя до Симбирска, был вынужден выгрузить свои войска в Тетюшах, на левом берегу Волги, с тем чтобы прикрыть отход войск из Симбирска.

Доброволец Рыжинский

Во время жесточайших боев у Свияжска Народная армия должна была атаковать деревню Николаевку. На рассвете все части собрались на сборном пункте. И как только батарея встала, со стороны расположения пехоты ко мне подбежал пехотинец-доброволец Рыжинский и в нервно-приподнятом тоне просил меня, уже не в первый раз, перевести его из пехоты в батарею, где у него было много приятелей-однокашников.

Недели две назад я обещал о нем поговорить с Бузковым, но как-то это не удавалось или я забывал. В это время неподалеку от нас шел к своей пехоте сам Бузков. Я остановил его и спросил о Рыжинском. Он сказал, что ничего не имеет против перехода Рыжинского в батарею хоть сейчас, а документы на довольствие Рыжинского пришлет потом.

Нужно сказать, что Рыжинский был отчаянным бойцом. Заподозрить его в том, что он, переходя в батарею, укрывается от опасности, не было никаких данных, и никому это не приходило в голову. По его возбужденному и нервному виду можно было, однако, заключить, что он как бы инстинктивно радовался, что избежал смерти: был какой-то особый оттенок во взоре его глаз. Друзья его тут же принялись ему объяснять, что он должен делать во время боев.

Начинался рассвет. Наша пехота потянулась в гору. Каппель послал приказ: батарее встать на правом фланге пехоты и возможно энергичнее поддерживать ее продвижение. За правым флангом пехоты должны быть сербы, но связи с ними еще не было.

Ускоренным аллюром я выехал на правый фланг нашей пехоты и, по указанию своих разведчиков, встал на закрытую кустарником позицию. Не успели наши передки отъехать от орудий, как справа мне во фланг, с той стороны, где должны были быть сербы, с недалекой дистанции раздался короткий ураганный огонь. Пока мои артиллеристы поворачивали на руках наши орудия в сторону стрелявших в нас, я услышал клекот орудийных колес уходящего противника, закрытого кустарником.

Снарядом было оторвано полголовы у добровольца Рыжинского и тяжело ранило еще двух моих добровольцев: Катанухина и Семенова. С того момента, как Рыжинский перевелся к нам из пехоты в батарею, прошло не более получаса. Не переведись он к нам – может быть, жил бы он и до сих пор…

Дальнейшее продвижение

От Тетюш в походном порядке Народная армия, насчитывавшая в своих рядах около 3000 бойцов, спустилась по левому берегу Волги до Симбирского железнодорожного моста, где и заняла позицию с расчетом прикрыть отходящих на левый берег симбирцев.

Мне было приказано обстреливать подступы с юго-западной стороны города. Батарея заняла хорошо закрытую позицию недалеко от берега Волги и моста, по которому беспрерывной лентой тянулись всевозможные беженские повозки и эшелоны, груженные военным имуществом.

На другой день к вечеру, когда по мосту проходили добровольческие симбирские части, Каппель отдал распоряжение саперам, когда пройдут наши арьергарды, мост взорвать с одной стороны пролета.

Симбирск был оставлен 12 сентября 1918 года. Мне было дано приказание на другой день встать на позицию верстах в трех от берега Волги, на случай, если красный командарм Тухачевский (ему было тогда 25 лет) вздумает переправлять свои войска на лодках или плотах для преследования симбирцев.

При наступлении сумерек я снялся с позиции и направился вслед за отходящими добровольческими частями в Часовню, где мы должны были ночевать по распоряжению Каппеля, который с двумя штабными офицерами направился к мосту, чтобы присутствовать при взрыве. И через каких-нибудь полчаса мы услышали страшный взрыв, от которого стало тяжко на душе…

Красная артиллерия энергично, большими недолетами, обстреливала только что пройденный нами путь, не нанося нам вреда. В этот день мы в последний раз видели нашу родную Волгу… Теперь перед Каппелем встала сложная и трудная задача. Мы должны отходить по Волго-Бугульминской железной дороге и дать возможность казанцам, оставившим свой город 10 сентября, через Лаишев присоединиться к нам. Кроме того, мы не должны спешить с отводом и всячески задерживать Тухачевского, имевшего намерение отрезать отход самарцев на Уфу.

В районе Мелекеса Каппель дал большой бой и задержал красных. Соединившись с казанцами и симбирцами, Народная армия стала называться Волжской группой под командованием Каппеля, который в районе Бугульмы получил от Омской ставки производство в генералы. Во время ночной остановки я поехал в штаб Волжской группы и поздравил Каппеля с производством. Он искренне ответил: «Я был бы более рад, если бы мне вместо производства прислали из резерва батальон пехоты!»

Отход от Волги

Пробивая дорогу на восток среди бушующего красного моря приуральских просторов, Волжская группа должна была отбиваться справа и слева, а также и от наседающих на арьергард красных. На протяжении 400 верст от Волги до Уфы Волжская группа свою тяжелую задачу выполнила блестяще, и на этом пространстве Каппель дал ряд кровопролитных и изумительных боев, разбивая наседающих красных и буквально протаранивая себе дорогу в страшную стужу, когда плохо одетые бойцы имели по сто человек и больше обмороженных в день, не имея ниоткуда никакой помощи.

Эта боевая работа Каппеля многими до сих пор не понята, не исследована и исторически не оценена. Трудность положения Каппеля еще заключалась в том, что во время боев на Волге Самарское правительство Комуч, боясь контрреволюции, Каппелю не доверяло и всячески тормозило его действия. Сибирское правительство тоже не доверяло Каппелю, как служившему эсеровскому правительству, то есть Комучу, и, как далее будет видно, при всяком удобном случае чинило Каппелю всевозможные препятствия, наговаривая на него Верховному правителю разные небылицы. А Каппель готов был сражаться с большевиками за Россию при любом правительстве. За Россию он и отдал свою жизнь…

Тыловые интриги сделали свое каиново дело. Каппелю вовремя не дали хода. Верховный правитель оценил Каппеля и назначил его главнокомандующим армиями, но это произошло, когда уже поздно было. Каппель скоро погиб на своем посту. И все армии стали называть себя каппелевцами, так же как и некоторые отдельные части, пройдя через всю Сибирь и Приморье, назывались каппелевскими.

Случай в предгорьях Урала

Когда Волжская группа пробивала себе дорогу на восток, красные энергично наседали на ее арьергарды. Задержку наседающих красных полчищ поручили оренбургскому есаулу Шеину, командовавшему двумя сотнями казаков, к которым для большего веса придали меня с четырьмя орудиями.

Отходя на восток, казаки и я с орудиями обошли большое, расположенное в лощине село, которое уже было занято красными. Взойдя на возвышенность и поставив батарею на хорошо закрытой позиции, щадя деревню, я хорошо обстрелял ее окраины, и в бинокль было видно, как красные поспешно убегали из деревни. Есаул Шеин послал в деревню взвод казаков, который скоро вернулся и доложил, что красных в деревне нет.

Казаки и батарея смело спустились в деревню, где зажиточные жители хорошо нас встретили и вскоре обильно нас покормили. Была зима.

Сумерки наступали быстро. Есаулу Шеину я сказал, что пойду на ночлег в следующую небольшую деревню, не обращая внимания на его приглашение остаться ночевать в этой деревне, где жители так любезно нас встретили. Я оставил Шеину для связи двух своих разведчиков: Бориса Г. и Александра Л. – и увел батарею из этой подозрительной низины в другую, совсем маленькую, домов в десять, деревушку в двух верстах по нашей дороге. Была абсолютная темнота.

Войдя в деревушку, мы не успели распрячь и расседлать коней, как услышали гром не менее десяти пулеметов, направленный на большую деревню, в которой находился есаул Шеин со своими оренбуржцами.

Менее чем через полчаса к батарее, уже готовой к движению, прибежал каким-то чудом уцелевший разведчик Александр Л., оставленный Шеину для связи. Конь его и конь другого разведчика были убиты, также были убиты лошади многих казаков огнем красных пулеметов, расположенных с трех сторон на возвышенностях, окружавших эту большую деревню. Там же вместе с убитыми и ранеными казаками пропал и мой второй хороший разведчик Борис Г.

При почти абсолютной зимней темноте я не мог ничем помочь Шеину, у которого в деревне было много убитых казаков и лошадей. Оттуда не мог выбраться и весь его казачий обоз, и там же с обозом осталась большая аптека с ценными лекарствами.

Отношение Омска к волжанам

За ноябрь месяц 1918 года, в страшные морозы в Приуралье, Волжская группа несла большие потери обмороженными. На неоднократные требования прислать теплые вещи из Омска не было ответа. Каппель предложил мне проехать в Омск и навести там справки о теплых вещах.

Прибыв в Омск вечером, я нашел все отделы снабжения закрытыми. Через своих приятелей я узнал о несметных количествах теплых вещей, сданных в интендантство. Это меня окрылило, и я с нетерпением приготовился ждать завтрашнего дня. А когда сумерки сменились ночью, Омск меня, отвыкшего от тыла, просто ошеломил каким-то исступленным разгулом и почти поголовным пьянством, похожим на пир во время чумы. От этого мне стало совсем не по себе.

Я спросил окружающих – может быть, сегодня какой-нибудь особенный день или праздник? Но получил в ответ, что это – обычная вечерняя жизнь тылового Омска. Тогда мне было не до критики, но перед глазами встали картины боев и замерзающих соратников.

Утром, окрыленный надеждой получения теплых вещей, забыв временно виденный мною вчера кошмар, я сначала отправился в главное интендантство. После долгой волокиты опросов и расспросов я наконец добился аудиенции у главного интенданта, который принял меня очень хорошо, но сказал, что выдать мне сейчас ничего не может, так как полученные вещи хотя и есть, но еще не распределены по частям. Волжской же группы у них на учете вообще не числится. Этот вопрос он выяснит в очередной визит к Верховному правителю, и мне придется подождать с недельку в Омске…

Меня начали душить слезы досады: как легко сказать «подождать», когда там, в Приуралье, замерзали лучшие сыны России, защищая спокойную жизнь тыла!

Я вышел из интендантского управления и бесцельно шел по улице. Вдруг ко мне подошел чех, любезно со мной поздоровался и стал расспрашивать о фронте и о Каппеле. Не сразу я вспомнил, что встречался с этим чехом под Казанью: он командовал чешской батареей. Он был полон воспоминаний о волжских боях, о Каппеле. Я отвечал ему, как мог, и рассказал о причине моего мрачного настроения.

Он охотно предложил мне помочь достать теплые вещи – полный комплект для моей батареи. Мы зашли в чешский штаб, и через несколько минут я имел требование на теплые вещи для «чешской батареи», которые главное интендантство мне немедленно отпустило. К вечеру все вещи были погружены в вагон-теплушку, а ночью прицеплены к отходящему на Урал поезду.

На третий день я был у Каппеля. К нему мне пришлось идти пешком по льду реки Ин, так как один пролет железнодорожного моста беспомощно лежал на дне замерзшей реки.

Починка моста через реку Ин

Перейдя через лед реки, я увидел, что из штаба Волжской группы мне навстречу шла целая комиссия во главе с генералом Каппелем: начальник артиллерии полковник Сущинский, инженер полковник Зигерн-Корн²⁵ и еще два-три офицера, которые, после утреннего осмотра, доказывали Каппелю, что на починку моста потребуется не менее двух недель. И теперь Каппель шел убедиться в этом. Я присоединился к ним и, между прочим, рассказал о своей поездке в Омск.

Около взорванной части моста, как муравьи, копошились чины наших бронепоездов, которые также несли обязанности железнодорожной бригады.

Каппель попросил позвать ведающего починкой моста. Через несколько минут прибежал запыхавшийся прапорщик Неретник, неуклюже поправляя серую косматую папаху на вспотевшей голове.

Каппель спросил его:

– Когда предполагается пустить эшелоны через мост? Мы имеем всего два-три дня.

Прапорщик Неретник как-то смущенно проговорил:

– Поезда едва ли смогут пройти ранее 12 часов завтрашнего дня.

Каппель протянул ему руку со словами:

– Идите, работайте; спасибо вам!

Возмущенные члены комиссии пытались высказать свое сомнение и недоверие, но генерал Каппель деликатно переменил тему разговора.

Вот тут в застенчивых словах прапорщика Неретника и в его работе и сказалась сила Каппеля: то, что для авторитетов считалось исполнимым лишь в две недели, для каппелевцев было двухдневной задачей.

Как они работали, описать трудно; это надо было видеть. С той и другой стороны взорванного моста были установлены какие-то чудовищные блоки, через блоки были протянуты и привязаны к упавшему пролету сильные тросы. Другие концы этих тросов были прицеплены с той и другой стороны к паровозам, тянувшим с быстротой минутной стрелки в ту и другую сторону, поднимая пролет. Первое время мертво лежавший пролет как бы сопротивлялся, не желал подниматься. Но тросы натянулись, и пролет еле заметно пошел вверх. Особыми свистками Неретник регулировал движение паровозов. Пролет в конце концов был поднят, а вслед за ним росли клетки из шпал и другого материала, заменившие быки (столбы).

Наутро, в 9 часов, поезда медленно, один за другим, проходили по мосту.

Такую работу обыкновенные люди и в обычных условиях в столь короткий промежуток времени не в состоянии выполнить. Кроме исключительного напряжения мускульной энергии, у людей должны быть сильны дух и идея, а главное – должно быть наличие такого вождя, каким был Каппель. Ради него и для него люди забывали себя.

Прапорщик Неретник также самоотверженно служил на наших бронепоездах, пройдя через всю Сибирь, и погиб доблестной смертью в 1921 году под Волочаевкой, вынося под пулями красных своего раненого товарища.

«Маленький Наполеон»

Так прозвала советская военная газета «Красная Звезда» генерала Каппеля за его операцию у Сергеевского посада зимой 1918 года.

Волжская группа медленно отходила вдоль Волго-Бугульминской железной дороги к Уфе. Со стороны Самары по Самаро-Златоустовской железной дороге отступали отряды чехов и остальные части Народной армии.

Отходили медленно, сражаясь за каждую пядь земли. Станция Кандры, деревня Арасланово, река Ин и так далее – все было обильно полито кровью каппелевцев.

Разведка штаба Волжской группы донесла генералу Каппелю, что в Сергеевском посаде, расположенном как бы в вилке между названными железными дорогами, накапливаются большие силы красных. Маневр их был легко разгадан Каппелем. Накопить кулак в Сергеевском посаде, затем ударить на станцию Чишмы, где соединялись обе железные дороги перед Уфой, и таким образом отрезать всю Волжскую группу от Уфы.

Надо было действовать быстро и энергично. И вот Каппель, оставив на Волго-Бугульминской железной дороге один лишь бронепоезд и небольшие заслоны, ночью со всей своей группой неожиданно напал на Сергеевский посад. Красные не ожидали каппелевцев и бежали, побросав свою артиллерию и обозы.

Красный кулак был обезврежен, но развить свой успех генерал Каппель не мог – не было никаких резервов, а главное направление – Волго-Бугульминская дорога – было обнажено. И если бы в это время красные поэнергичнее наступали, то в два-три дня они могли бы очутиться под Уфой, отрезав и Волжскую, и Самарскую группу белых. Но на следующий день после разгрома красных у Сергеевского посада Волжская группа генерала Каппеля была уже на своих старых позициях на Волго-Бугульминской железной дороге, продолжая медленный отход к Уфе.

Эта операция типична для Каппеля. Она и должна была бы подсказать всем Генеральным штабам в Омске и Уфе, как нужно воевать в Гражданскую войну и как бить противника. Но там генералы и генштабисты продолжали «воевать» по старым классическим учебникам тактики и стратегии, да еще используя опыт Первой мировой войны с Германией и Австрией. И все дружно с подозрением относились к «выскочке» Каппелю и «волжской вольнице» – добровольцам каппелевцам.

Каппель на митинге уральских рабочих

Наконец-то Волжскую группу у Уфы сменили уральские формирования. Частям Волжской группы пришлось еще долго продолжить свой путь походным порядком через горно-промышленные районы Урала. Чтобы пропустить части группы, штаб Каппеля (Волжской группы) остановился на заводе Аша-Балашовская. Горные рабочие этой местности были достаточно распропагандированы большевистскими агитаторами и в большинстве своем к проходившим войскам Волжской группы относились враждебно.

Контрразведка донесла Каппелю, что накануне ночью на митинге шахты № 2 рабочие постановили: чинить препятствия проходившим войскам, а определенной группе рабочих было поручено произвести покушение на самого генерала Каппеля. В эти дни рабочие беспрепятственно митинговали каждый по своим шахтам.

Каппель приказал коменданту штаба принять надлежащие меры, а сам, не предупредив никого, с одним добровольцем проводником ночью отправился на митинг рабочих шахты № 2. Одетый в английскую куртку и кавалерийскую фуражку, от времени походившую на кепку, он прошел вместе с рабочими незаметно вперед. И когда кончил речь предыдущий оратор, Каппель попросил слова (этого я сам не видел и узнал потом из рассказов рабочих).

Председательствовавший рабочий разрешил, не обратив внимания на просившего (в шахте было довольно темно). Обратившись к толпе в 250–300 человек, Каппель заявил:

– Здесь вчера было постановлено чинить проходящим войскам препятствия и произвести нападение на меня. Я – генерал Каппель и пришел поговорить с вами, как с русскими людьми…

Не успел он докончить эту фразу, как увидел, что чуть не вся толпа стала быстро разбегаться по темным проходам шахты. Остались очень немногие, возможно из тех, которые не расслышали, или же сочувствующие белым войскам. С большим трудом Каппелю удалось успокоить оставшихся, убеждая их в том, что им нет оснований его бояться, как и он не побоялся прийти к ним без охраны. Понемногу рабочие стали возвращаться.

В кратких словах Каппель обрисовал, что такое большевизм и что он с собой принесет, закончив свою речь словами:

– Я хочу, чтобы Россия процветала наравне с другими передовыми странами. Я хочу, чтобы все фабрики и заводы работали, и рабочие имели бы вполне приличное существование.

Рабочие пришли в восторг от его слов и покрыли его речь громким «Ура!». Потом вынесли Каппеля из шахты на руках и провожали до штаба. Это мне подтвердил сам генерал Каппель.

Наутро я, прибыв в штаб по своим делам, увидел в коридоре делегацию от рабочих, которые говорили:

– Вот это – так генерал!

Делегация выразила Каппелю свою готовность оказывать содействие проходившим войскам. И части Волжской группы без всяких недоразумений и препятствий благополучно прошли тот уральский рабочий район.

Ф. Мейбом²⁶
Тернистый путь²⁷

Наступил 1918 год. Город задыхался от зверств и ужасов Чека (чрезвычайной комиссии). Сотнями расстреливались невинные русские люди без суда и следствия и только потому, что они принадлежали к интеллигенции. Профессора, доктора, инженеры и т. п., то есть люди, не имевшие на руках мозолей, считались буржуями и гидрой контрреволюции. Пойманных офицеров расстреливали на месте. За что? Одному Господу Богу известно.

В Казань приехал главнокомандующий Красной армией, в прошлом капитан Муравьев. Он издал приказ, требовавший немедленной регистрации всех офицеров. За невыполнение такового – расстрел.

Я видел позорную картину, когда на протяжении 2–3 кварталов тянулась линия офицеров, ожидавших своей очереди быть зарегистрированными. На крышах домов вокруг стояли пулеметы, наведенные на господ офицеров. Они имели такой жалкий вид, и мне казалось – закричи Муравьев: «Становись на колени!» – они бы встали. Таких господ офицеров мы называли «шкурниками». Им было наплевать на все и всех, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Им не дорога была честь, а также и Родина.

Другая же часть офицерства осталась верной своему долгу, на регистрацию не пошла, а предпочла уйти в подполье, а также и в Жигулевские леса, в надежде, что скоро настанет время, и мы сумеем поднять наш русский народ и совместно с ним уничтожим этого изверга. У этих офицеров был один лозунг – борьба против большевиков. Создавались различные тайные организации, но все они быстро разоблачались, так как не было опыта в конспирации, да зачастую офицеры из первой группы – шкурники – продавали своих же братьев офицеров за какую-либо мзду.

Наконец, образовалась тайная офицерская организация, возглавленная генералом Поповым²⁸ (отец полковника Попова Бориса Ивановича²⁹, председателя Общества Ветеранов в Сан-Франциско). Наладили связь с Москвой и некоторыми городами на Волге. Это была уже вторая тайная организация, в которой я принимал активное участие. Мы думали, что мы на правильном пути, и надеялись, что нам удастся развернуть нашу работу как следует. К сожалению, получилось не так. генерал Попов был арестован и отправлен в Москву на суд, где и был расстрелян. Начались аресты и расстрелы на месте. Чека нашла списки членов организации при обыске квартиры генерала Попова. (Совершенно непонятно, как можно было хранить списки членов тайной организации на квартире возглавляющего эту организацию!)

Через несколько дней после этого инцидента брат³⁰ вернулся домой очень взволнованный и сказал мне, что идут повальные обыски и аресты офицеров и что лучше всего для меня в спешном порядке покинуть Казань. Я немедля пошел к моему другу гвардии капитану Пете Лескову, члену нашей пятерки. Он жил всего в двух кварталах от моего брата, но время было опасное, и не хотелось попасться в лапы «товарищей» раньше времени. Придя к нему, звоню; вижу – занавес немного приоткрылся, кто-то посмотрел, затем рывком открылась дверь. Петя тоже ожидал «гостей». Я объяснил ему, в чем дело, и мы решили связаться с нашим общим другом Сережей Якунавским – подполковником. Петя, оставив меня одного в своей квартире, пошел за Сережей, а я, как неприкаянный, стал бегать от одного окна к другому в ожидании его возвращения. Петя быстро вернулся в сопровождении Сережи. В Казани мы не могли оставаться, так как, рано или поздно, по списку, найденному на квартире генерала Попова, нас найдут. Мы трое были холостяками, не боялись за наших родных, которые могли пострадать из-за нас.

В конце концов после размышлений все согласились со мной. Я предложил, что поговорю с братом: он губернский агроном, следовательно, имеет много связей с хорошими людьми в близлежащих деревнях и, наверное, найдет местечко для нас переждать создавшееся положение. Позвонив Георгию, я просил его прийти в Дворянское собрание (в данный момент оно именовалось народным собранием). Около этого здания всегда была большая толпа народа, поэтому мы могли быть незамеченными. Петя и Сережа имели наганы, мой же остался в шинели в теплушке, когда я сбежал, спасаясь от «товарищей». Петя предложил мне свой наган, так как он имел автомат – бельгийский браунинг – и ручную гранату. Добрались мы до собрания благополучно. Народу была уйма, и мы стали пробираться к назначенному мною месту встречи с братом. Когда мы подошли туда, брат уже ожидал нас, он сказал нам, что хочет, чтобы мы с наступлением темноты пришли к рыбачьему поселку, недалеко от Казани, расположенному на берегу Волги. Я хорошо помнил этот поселок, так как много раз ловил там с братом больших жирных щук. Мы решили сразу же направиться туда, не заходя домой.

Закоулками, переулками мы покинули Казань, а затем лесною тропой добрались почти до самого места свидания. Там была небольшая пристань и маленькая сторожка, которая обычно служила рыболовам укрытием от дождя.

Теперь дело только за братом. С наступлением темноты явился брат с каким-то мужичком. Назвал он его Михеич и сказал, что он лесник в Жигулевских горах и большой его друг. Я попрощался с братом, поблагодарил его за все, мы расцеловались, мои друзья также попрощались с ним. Михеич приказал нам залезать в лодку, мы оттолкнулись от берега и поплыли навстречу неизвестности… Мое сердце сжалось от страха за брата, мамочку. Что, если Чека узнает, что брат помог мне и моим друзьям сбежать? Когда или, может быть, никогда мы уже не встретимся? Все от Господа Бога, все от Него, вся наша судьба!

Михеич сидел за рулем, а мы по очереди гребли изо всех наших сил. Лодка была небольшая, поэтому, приняв на борт нас четверых, сидела очень глубоко. Ночь была темная, но, на наше счастье, Волга была спокойная. Плыли мы долго, почти до самого утра. Михеич за всю дорогу не проронил ни слова. Наконец показались очертания Жигулевских гор, и Михеич направил лодку к берегу.

– Ну, вылезайте, чать голодны вы и холодны. Скоро согреемся и подхарчимся, чем Бог послал. Идите за мной, да не отставайте, тропа узкая, горная.

Мне казалось, что нет конца этой проклятой тропе, но наконец она стала спускаться вниз, стало легче идти, и вскорости Михеич сказал:

– Вот за этим бугром и моя хата.

Мы с трудом добрели до хаты. Она представляла из себя одну комнату с печкой. Михеич зажег керосиновую лампу, растопил печку. При свете лампы мы увидели в углу несколько икон с лампадкой под нами; на стене портрет Государя. Все это мне показалось таким чудесным, как в сказке.

На столе появился самогон, который Михеич гнал сам, сушеная вобла, которую, прежде чем кушать, нужно хорошо побить обо что-либо твердое, чудный утиный суп и, конечно, черный хлеб. С дороги мы наелись изрядно, даже пришлось распустить пояса. Утолив голод, начали разговаривать. Мы были удивлены философствованием Михеича, который начал:

– Я знаю Георгия Федоровича давно, хороший он человек, ваш брат, люблю его и уважаю, поэтому и согласился увезти вас от беды подальше. Я знаю, от кого вы ищете спасения. Эх, вы, молодежь, ведь народ сошел с ума… прет, сам не знает куда, разрушая все на своем пути, и, конечно, сметут и вас, и ваших сторонников, как песчинки…

Он замолчал, молчали и мы. Затем, прервав молчание, он продолжал:

– То, что я вам сейчас сказал, это не значит, что мы не должны противиться этой народной чуме, мы обязаны, и это наш тяжелый долг – бороться с этой чумой, хотя в конечном итоге мы будем сметены и погибнем. Ну, да довольно говорить, давайте ложиться спать – утро вечера мудренее.

Мы все улеглись, и через пару минут раздался тяжелый храп уставших людей. Я же, как ни старался, не мог уснуть. Тяжелые мысли тревожили меня и разгоняли сон. Что же мы должны делать? Нельзя же сидеть тут и ничего не делать, ждать, что откуда-то придут спасители, в то же время зная, что наших братьев офицеров ловят и расстреливают сотнями! С этими мыслями и я погрузился в тяжелый сон. Когда мы проснулись, то Михеича уже не было в хате. Он оставил записку, что поехал в Казань, повидает брата и вернется поздно ночью.

Я рассказал моим друзьям о моих ночных думах. Они согласились со мной, что нельзя сидеть у моря и ждать погоды. Решили, что по возвращении Михеича вернемся в Казань, там все же мы сможем сколотить хотя небольшую группу офицеров и как-то будем бороться против этой чумы.

Как много значит молодость, ее бурные порывы и дерзания! Да, мы были молоды и совсем не думали и не предполагали, сколько еще всяких испытаний готовит нам наша судьба.

Прав был Михеич, когда сказал, что народ очумел, но мы, молодежь, так разгорячились – хоть сейчас в бой! Мы сидели и мечтали, надеялись, что не всех же офицеров арестовали и мы сможем связаться с ними и начать борьбу. Мои друзья готовы были, не ожидая Михеича, ринуться в путь, но я им доказал, что он как бы пошел в разведку и мы должны дождаться его. Прошел день, настала ночь, Михеича нет. Наступил день и опять ушел, наступал вечер, Михеича не было. Мы решили, что что-то случилось и нам небезопасно оставаться в хате. Меня мучила мысль, что Михеич хотел повидать и брата. Неужели и с братом что-то случилось?

Мы перекочевали из хаты на лесной бугорок, с которого нам видна была тропинка, ведущая к хате, и залегли там. С наступлением темноты тучи комаров атаковали нас; они напоминали нам большевиков, которые также хотели испить нашей кровушки. Папиросы вышли, последнюю мы курили все вместе. Дым прекратился, атаки комаров усилились, разжечь же костер нельзя, можно этим выдать себя. Наконец и луна скрылась за тучами, и мы еле могли видеть очертания хаты. Значит – сиди, жди и наблюдай. Если появится огонек в окне, тогда можно проверить, кто там, так как пуганая ворона куста боится, а в особенности в такое неспокойное время. Предосторожность никогда не мешает. Комары же делали свое дело, и мы из-за этого еще больше нервничали.

Вдруг появился свет в окне хаты, и я вызвался пойти на разведку, но мои друзья запротестовали. Пошли все вместе. Решили обойти хату с трех сторон. Осторожно приблизились к хате, и я заглянул внутрь. Лампа была прикручена, освещение скверное, но все же я увидел Михеича, связанного, сидящего на полу с разбитым лицом, а вокруг стола толпились «товарищи», уничтожая самогон.

Я подал сигнал моим друзьям, и мы отошли на исходное положение, чтобы обсудить, как быть. Михеича нужно выручать. Я решаю еще раз проверить и узнать точно, сколько бандитов в хате. Добравшись опять с предосторожностями до хаты, мы увидели, что их пятеро и они уже хорошо выпили. Мы решили немного повременить, дать им возможность опьянеть сильнее, а тогда атаковать их. Решили атаковать их с двух сторон, двое с фронта, один сзади (сзади тоже была дверь). Мы отлично понимали, что ни один из них не должен уйти из хаты живым и огонь наших наганов должен быть точным и смертельным.

В хате продолжалось пиршество. Мы осторожно подошли вплотную к хате, рывком распахнули дверь и открыли огонь. Крики, стоны раненых, дым, кто-то падает; один пытался выскочить в заднюю дверь, но его уложил выстрелом Петя. Они по небрежности, когда начали пьянствовать, поставили свои винтовки на противоположной стороне стола, а кобуры наганов были застегнуты, и наше внезапное нападение увенчалось полным успехом.

Тела убитых выкинули через заднюю дверь наружу и бросились к Михеичу. Пыл короткого боя прошел, и мы пришли в себя. Михеич горько плакал и благодарил нас за чудное спасение. У него, бедняги, изверги вырвали ногти на левой руке и отрезали часть правого уха. Это были обычные методы пытки жертв «товарищами». Вид Михеича был ужаснейший. Мы нашли на убитых санитарные пакеты, перевязали Михеича, употребив его же самогон как дезинфектор, и уложили его отдыхать.

У убитых были вещевые мешки, и каждый из них имел наган, также были и гранаты. У нас патроны почти кончились. У Пети с его браунингом их уже не было, поэтому мы, найдя в вещевых мешках изрядный запас патронов как к наганам, так и к винтовкам, были очень обрадованы. Это были наши первые трофеи.

Мы понимали, что оставаться здесь в лесной сторожке долго нельзя, гости могут пожаловать опять. Но куда же идти? Без Михеича мы уйти не могли, нельзя оставлять человека в беде, тем более что он нас тоже уже выручил. Да, по-честному говоря, без Михеича мы не нашли бы нужного направления. Решили лечь отдохнуть, оставив одного дежурить снаружи хаты, чтобы нежданные гости не нагрянули невзначай. Утро вечера мудренее, проснется Михеич, обсудим наше положение и решим, что делать.

Спали мы очень тревожно и настороженно. При малейшем шорохе вскакивали и прислушивались. Единственной нашей радостью было то, что мы пополнили наше вооружение. Теперь каждый из нас был вооружен не одним, а двумя наганами, и мы имели достаточно патронов, также имели две винтовки и пять гранат. Мы считали себя уже небольшой боевой группой, готовой дать отпор любой красной банде.

Михеич проснулся рано и застонал. Мы подошли к нему, он опять поблагодарил нас за спасение и сказал нам:

– Молодцы же вы, так быстро разделались с этими бандитами! – И он снова заплакал.

Мы стояли смущенные, затем заговорили сразу:

– Михеич! Во-первых, что делать с большевистскими трупами? Второе – куда нам отсюда податься?

Он подумал с секунду и сказал:

– Трупы оттащите от хаты, бросьте в овраг в кусты. Как только мы отсюда уйдем, волки сделают что нужно – собаке собачья смерть!

Мы помогли Михеичу одеться, перевязали раны и опять спрашиваем, куда же мы пойдем. Он как-то сразу повеселел и успокоил нас, говоря, что он знает пещеру еще со времен Стеньки Разина и ходил туда охотиться на медведя.

Забрав все, что могли, из продуктов, мы двинулись в путь. Михеич был слаб, поэтому мы по очереди поддерживали его. Шли долго по горной тропе, извивавшейся вокруг горы. Наконец вышли на полянку, но вместо хорошей тропы пришлось продираться через кусты, затем снова полянка, тропа идет в трех разных направлениях. Михеич уверенно показывает на правую тропу, говорит: «Еще немного, и мы будем у пещеры» – и указывает на гору, где виднеется какая-то яма. Михеич сказал, что прежде, чем идти дальше, нам нужно отдохнуть, а затем осторожно подойти к пещере. Нам же издали эта пещера казалась просто какой-то ямой. Спрашиваем: «Почему осторожно?». Михеич рассказал нам, что в прошлом году дождь загнал его в пещеру. Он лег у самого входа в нее и заснул. Когда проснулся, то увидел огромного медведя, идущего прямо на него. «Мы, видно, проснулись с Мишкой в одно время, ну, я, конечно, дал тягу». Мы весело рассмеялись. Спустились в яму, затем по заросшей тропинке, как по туннелю, начали подниматься в гору и пришли в огромную пещеру. Вид из пещеры был изумительный, но, к сожалению, был только один вход. Вот это действительно неприступная крепость, с такой позиции можно с уверенностью сказать, что удержать батальон чекистов проще, чем плюнуть.

Солнце село, и наступил темный вечер, стало сыро и холодно. Развели костер в глубине пещеры, выпили самогону и съели все, что у нас было. Стало как-то уютно и на душе веселее и спокойнее. Обращаюсь к Михеичу:

– Ну, Михеич, расскажи нам теперь, как ты попал в руки красных и видел ли ты моего брата?

– Да, Федорович, видел твоего брата, слава Богу, жив и здоров, но не знаю, что было после того, как меня захватили. Он просил тебя и твоих друзей сидеть и сохранить себя для скорой боевой работы. Также я узнал, что красные очень беспокоятся – началось партизанское Белое движение. Отряды белых партизан налетают на главные пункты красных, уничтожают их и снова исчезают. Особенно славится отряд бывшего сельского учителя Ватягина, в военное время он был поручиком. Красные говорят, что он дьявол, то появится тут, то там, то на правом берегу Волги, то на левом, боя не принимает, а наскочит, перебьет «товарищей» и исчезнет. О вашем брате и семье ничего больше сказать не могу. Красные зацапали меня, когда я садился в лодку, чтобы ехать обратно к вам. Тут-то они и начали мучить меня – вези нас туда, куда ты отвез корниловцев. Замучили так, что уже больше не было терпежу, и я им сказал: «Везите меня, изверги, я покажу вам дорогу, но их там нет, а куда они ушли, не знаю». Они настаивали на своем, я им доказывал, что лодка мала, шесть человек не поднимет. Они же твердили свое. Я же молился Богу за вас, чтобы вы поняли, что раз я опаздываю, то что-то неладное. Слава Богу, когда мы стали подходить к хате и я увидел, что в ней нет света, подумал: поняли мое отсутствие правильно… Ну и молодцы же вы, предвидели все, и храбры тоже. Думал, когда вы ворвались в хату, что краснюки убьют меня, но они и рта не успели открыть.

Затем Михеич сказал нам, что у него есть большой друг рыбак-волжанин и что он пойдет к нему, все разузнает и достанет продуктов, а вы, мол, сидите тут и ждите меня. Мы запротестовали. Он же очень разумно заявил, что одного из нас он может взять с собой, но не более, так как, когда идет большая группа, легче попасть впросак. Мы все изъявили желание сопровождать его, но пришлось бросить жребий. Он достался мне.

Утром Михеич повел нас к горному ручью, мы умылись, напились чудесной холодной водицы, но, к сожалению, набрать воды, чтобы вскипятить чай, было не во что. Впопыхах покидая хату, мы не захватили с собой ни кастрюли, ни чайника. Михеич успокоил нас, сказав, что он займет у рыбака-друга и чайник, и кастрюлю, чтобы можно было варить и чай, и суп.

Попрощавшись с моими друзьями, мы с Михеичем отправились в дорогу. Путь был недалек, 3–4 версты. Пройдя это расстояние, я увидел красивый дом, огороженный белой изгородью; справа от него паслись корова и лошадь. Вид на Волгу был изумительный, также вдали были видны силуэты больших зданий города Казани. При виде последних у меня больно сжалось сердце в тревоге за мамочку, брата и его семью. Что с ними, живы ли? Что там теперь творится? Тут я пожалел, что мы прикончили всех бандитов. Ведь, оставив одного, мы могли бы получить от него много ценных и нужных сведений – хотя бы кто предал Михеича, а значит, и моего брата. К сожалению, после драки кулаками не машут!

Еще немного, и мы подошли довольно близко к дому. Михеич оставил меня и пошел один. Как только он подошел к дому, дверь открылась, и я мог видеть рослого мужчину (мы их обыкновенно называли богатырями) с большой бородой и красивыми усами. Увидя Михеича, он обнял его и увел в дом. Через несколько минут Михеич вышел и сделал мне знак идти к нему. Я познакомился с милейшим человеком – Василием Ивановичем (все его называли Васятка); по профессии он рыбак, но помимо этого он имел пасеку и хорошо зарабатывал продажей меда. Через некоторое время появилась его супруга и молодая, очень красивая дочка, а за ними и неизменный самовар и еда. Начались разговоры. Хозяин только что вернулся из Казани и говорит, что в городе очень неспокойно, большевики ждут восстания и носятся по городу, как угорелые, что Казань бурлит, как кипяток в котле. Ходят слухи, что генерал Корнилов и генерал Алексеев подняли восстание на юге. В Ярославле уже было восстание, но оно было жестоко подавлено. Возглавлял его какой-то полковник Перхуров³¹. Я подумал про себя, что это имя для меня очень хорошо знакомо – это мой спаситель, и я молил Бога, чтобы он вышел из беды целым и невредимым. В районе Казани тоже неспокойно, партизанские отряды бьют «товарищей», взрывают мосты, портят железную дорогу и исчезают, а «товарищи» никак не могут их поймать. Говорят, что какой-то Генерального штаба капитан Каппель ведет бой под Симбирском со своим довольно большим отрядом добровольцев, и думают, что Симбирск вскоре будет ими занят. Я слушал и глотал каждое его слово. Когда он умолк, я не выдержал и спросил его, откуда у него такие подробные сведения. Он улыбнулся и сказал: «Я живу здесь 36 лет, и за эти годы я сумел приобрести хороших друзей».

Эти новости ободрили меня, и мне хотелось как можно быстрее туда, в бой. Но как и где соединиться с нашими повстанцами? Скорее к моим друзьям, сообщить им хорошие новости. Васятка пообещал, что на днях сообщит нам более подробные новости, а пока снабдил нас провизией и котелком для варки чая. Мы поблагодарили гостеприимных хозяев и направились назад в свое логово. Васятка также снабдил Михеича перевязочным материалом, говоря: «Вот уж кровопийцы, вот проклятые… но погодите, придет время, мы с вами рассчитаемся! А у тебя, Михеич, все это заживет, только злоба на них останется». Мне было приятно слышать такие слова от простого мужика-рыболова. Васятка обещал доставить к нам сам новости, чтобы нам не выходить напрасно из нашего логова.

Поздно вечером мы возвратились в наше убежище. Устал я ужасно, но настроение было такое, что хотелось плясать. Долго разговаривали мы, все строили планы, хотелось поскорее в бой, наши мечты становились реальностью. Закипятили воду, бросили в нее немного чаю; сахару не было, но это не беда – и без сахара хорошо! Заснули поздно, улегшись вокруг Михеича, он для нас стал вместо отца. Это был человек особых качеств. Он глубоко религиозен, с большой, простой мужицкой смекалкой и с большим житейским опытом. Обычно то, что он нам предлагает, принимается безоговорочно, все его распоряжения выполняются быстро, по-военному, без вопросов: «Почему? отчего?» Теперь он наш заправила – атаман.

Прошло уже несколько дней, а о Васятке ни слуху ни духу. Михеич успокаивает нас, говоря, что Васятка не пропадет и скоро придет. Наверное, он хочет наладить для нас связь, поэтому его так долго и нет. Не помню, но, кажется, прошло более недели, а Васятки все нет и нет. Мы порывались пойти к нему сами, на что Михеич резонно сказал:

– Нет, если он не придет, значит, его зацапали и у него в доме вам делать нечего. Нашу пещеру никто, кроме меня и Васятки, не знает, имейте терпение! С вашим пылом и горячкой вы ничего не сделаете, только ни за что ни про что сложите свои буйные головы. Время придет, и мы найдем выход.

Ночами спали под охраной одного из нас. Михеич выучил нас кричать по-совиному, и тот, кто дежурил снаружи пещеры, при малейшем подозрительном шуме кричал совой.

В одну из ночей, когда дежурил Сережа, вдруг раздался совиный крик. Мы вскочили, схватились за наганы и гранаты и стали прислушиваться. К нашей радости, мы услышали спокойный разговор Сережи и… Васятки. Через минуту они оба вошли в пещеру. Мы подбросили хворосту в почти затухший костер. Васятка, войдя, перекрестился и приветствовал всех, Сережа – хорошо сложенный, высокий молодой человек – рядом с Васяткой казался карликом, поскольку, как я говорил ранее, это был наш русский богатырь. Он положил принесенное на пол, мы уселись вокруг костра, и он начал распаковывать припасы. Чего только там не было! Консервы (где он их раздобыл? Но пословица говорит: дареному коню в зубы не глядят!), зажаренные утки, буханки черного хлеба, сушеная вобла и т. д., и в конце концов он извлек из мешка четыре бутылки водки – красной головки. Взял одну бутылку, покрутил ее немного, ударил ладонью в донышко, и пробка вылетела, как пуля. Встал, разлил водку по кружкам и сказал:

– Ну, будет, все мы живы и здоровы, благодаря Господу Богу. За ваше здоровье, а особенно за здоровье Михеича.

Мы с удовольствием проглотили наш дивный русский напиток – водку – и принялись закусывать. Он степенно уселся и начал свой рассказ.

– Все мои новости из самых верных источников. Восстание против большевиков разрастается. Генерал Корнилов разбил Красную армию на юге, и большевики кричат: «Корниловцы посягают на завоевания революции!» и т. д. Это на юге. У нас же тут говорят, что вот-вот начнется восстание, но что-то пока ничего не видно. Вчера узнал, что капитан Каппель взял Симбирск и, по слухам, двигается на Казань пароходами с баржами, на которых установлены пушки, а другой, полковник Степанов, двигается по берегу с пехотой и конницей, так что вот-вот все взорвется. Слышал я также и далекую пушечную стрельбу, по-видимому, где-то идет бой. Вот и все, что я вам могу сообщить из военных новостей. А теперь, Федор Федорович, могу тебе сообщить хорошую для тебя новость. Твой брат жив и находится на прежнем месте вместе с семьей. Он был арестован, но его выпустили по просьбе его друга по университету, занявшего пост главного комиссара по агрономии у красных. Я видел твоего брата и сообщил ему, что вы все живы и здоровы. Он просил передать вам, чтобы вы пока сидели спокойно и не рвались в бой преждевременно.

Долго еще мы сидели и разговаривали, и разговор все время был о борьбе против красных. Уговорили Васятку остаться ночевать, так как днем идти лучше, чем ночью.

Через пару дней мы уже ясно могли слышать артиллерийскую стрельбу, значит, капитан Каппель с боями идет на Казань! Сидеть в этой дыре больше невозможно. Нужно пробираться в Казань. Михеич только головой качал, но он знал, что никакая сила не сможет удержать нас от этого шага. В эту же ночь мы решили перейти на другую сторону Волги. Михеич заявил, что он идет с нами, и все наши уговоры и доводы не привели ни к чему, он с улыбкой сказал:

– Ну, куда же вы годны без меня с вашей горячкой, переловят и передавят вас, как цыплят, и только – ведь надо дорогу знать, надо лодку достать. Лодку я могу достать у Васятки. Кроме того, я имею еще одного хорошего приятеля-рыбака на той стороне, у него-то мы и сможем остановиться. Осмотримся, затем подадимся в город, но не все сразу, а поодиночке. Там я тоже имею друга, он нас скроет до поры до времени.

Мы не могли ничего возразить этому разумному, смекалистому человеку.

Наступила ночь, Михеич пошел первым к Васятке, а мы, собрав все, что у нас было съестного, а также наши наганы, патроны и гранаты (винтовки мы отнесли в глубину пещеры и оставили там), последовали за Михеичем. Так как я знал дорогу к Васятке, то шел головным. Когда мы подошли почти к дому Васятки, Михеич уже ждал нас с лодкой. Мы благополучно переправились через Волгу. Высадились, как нам показалось, на каком-то островке, лодку вытащили на берег и спрятали в кустах. Михеич пошел на разведку к своему другу, а мы остались «кормить комаров». Ох и много же их, проклятущих! Михеич вернулся, и мы пошли к его другу-рыбаку, по имени Николай. Встретились, поздоровались. С первого взгляда он мне не понравился. Узкие, бегающие глаза, рябой, голос какой-то хриплый, неприятный. Мы быстро закусили, выпили по чарке водки и легли спать. Рыбачья хата Николая была меньше, чем у Михеича, но отличалась тем, что была очень грязной, в то время как у Михеича все было на своих местах и была идеальная чистота. Двоим из нас пришлось спать на кровати, а мне, по жребию, пришлось лечь на полу. Михеич же после того, как мы закусили, сразу пошел в город, чтобы узнать, можно ли нам туда пробраться незамеченными. Николай сказал, что он пойдет спать на сеновал, как обычно. Мы, как только улеглись, сразу заснули. Вскорости меня разбудили комары, и, как я ни старался укрыться, через секунду они находили где-то дырочку и опять начиналось их дурацкое жужжание, затем укус. Не вытерпев, я встал и решил пойти к Николаю на сеновал. Поднявшись туда, я не нашел Николая, он исчез. Не застав его, я заподозрил нехорошее. Немедля вернулся в хату и разбудил моих друзей, сказав им, что наш хозяин исчез и у меня какое-то предчувствие чего-то нехорошего: мне кажется, что он предаст нас.

Мы вышли на двор, забрав с собой все наше оружие, но, к сожалению, мы запоздали на несколько минут, так как прямо на нас бежали 5–6 человек с криком: «Вот они – белобандиты, лови их, бей их!» Недалеко от хаты был лес, я крикнул друзьям: «Бегите к лесу и ждите меня там!» – а сам нырнул в стог сена, стоявший почти у самой хаты, и залег там. Уже начинал брезжить рассвет, поэтому, лежа на земле, я ясно видел силуэты бегущих, орущих, стреляющих на ходу бандитов. Я выжидал, когда они подбегут ближе и будут больше в куче, и держал наготове гранату. Когда они были довольно близко от меня, я с силой бросил гранату и опрометью побежал вслед за моими друзьями. Граната сделала свое дело. Преследование прекратилось, оставшиеся в живых бежали в противоположном направлении, очевидно за помощью. Мы вошли в густой лес и стали забираться дальше в чащу, дабы не так легко было напасть на наши следы. Мы шли довольно долго. Выйдя на небольшую полянку, решили отдохнуть и обсудить создавшееся положение. Первая наша мысль была о Михеиче. Как сообщить ему, что произошло? Также мы не могли понять, кто был Николай и его «приятели», ведь Михеич знал его как хорошего человека.

Неожиданно с противоположной стороны поляны показались какие-то фигуры. Они направлялись в нашу сторону, но, благодаря тому что мы полулежали на земле, они нас еще не заметили. Оказалось, впереди всех шел Николай с винтовкой наперевес; мы больше узнали его по голосу, так как расстояние не позволяло точно видеть его лицо, причем он все время оборачивался и, ругаясь, подгонял отстающих. Теперь их было не 5–6, а сколько точно, мы не могли определить, но большая группа. Мы решили тихо отойти глубже в лес, не принимая боя, но Сережа не выдержал, узнав Николая. Он дважды выстрелил в него из нагана, и тот, как-то подпрыгнув, как бы стараясь ухватиться за куст, свалился на землю. Пули засвистали в нашем направлении. Я бросил гранату в наших преследователей, и мы побежали. Увы, и впереди нас мы услышали громкие разговоры. Пропали, мы окружены, но будем драться до последней пули, вернее, последняя пуля для себя, но живыми сдаваться не будем. Вдруг совсем близко кто-то закричал: «Если большевики, бросайте оружие, руки вверх! Если наши, бегите к нам!» Мы как оголтелые закричали: «Свои, свои…» – и побежали на голос. Кто они, эти свои? Не все ли равно, лишь бы не большевики! Подбежали к груде сваленных деревьев. Тот же голос скомандовал: «Ложись и не поднимай головы, поднимешься – убьем». Мы залегли, нас стало охватывать беспокойство. Свои, а лица своего не показывают! На всякий случай вытягиваю осторожно гранату. Мы видели, как через поваленные деревья кто-то перепрыгивает и все бегут в том направлении, откуда мы прибежали. Поднять головы боимся, чувствуем, что около нас есть охрана. Через некоторое время вдали раздалось «Ура!» – и все стихло. Один из наших охранников приказал: встать! Мы поднялись… на нас серьезно смотрел мальчик лет 15–16. Увидев его, мы еле сдерживали смех: взрослых, да еще и офицеров, мальчонка заставил лежать!! Он подошел к нам и очень вежливо извинился за такой грубый прием, но они не могли иначе поступить.

– Вы офицеры, в каких чинах?

Мы сказали, что поручик, капитан и подполковник.

– Это хорошо, наш отряд увеличится на трех человек.

Мальчик сказал, что он кадет Симбирского корпуса, а командир – Георгий Кузьмич Ватягин. Мы слышали от Михеича о грозе большевиков поручике Ватягине. Мальчик сказал, что командир вернется лишь тогда, когда последний из преследовавшей нас группы будет убит. Мы спросили мальчика, кто же они такие. Он с гордостью ответил:

– Мы члены повстанческого отряда поручика Ватягина и уже недели четыре бьем красных. На этих днях пойдем брать Казань, как только Каппель подойдет ближе к городу.

– Сколько же вас в отряде?

Мальчонок, почесав затылок, смущенно ответил:

– Если сегодня никого не убьют, человек тридцать.

Мы ему возразили, что с таким количеством в строю принять открытый бой с красными, которых в пятьдесят, а то и более раз больше… Мальчонка перебил нас, заявив, что они долго следили за карательным отрядом красных, которых было более ста человек, и командир перехитрил их. Напал на них ночью, и их так расчистили, что ни один не ушел живым. Забрали у них все оружие и даже два пулемета, но «максимы» такие тяжелые, что командир приказал испортить их и бросить в озеро. «Ведь мы ни одного дня не стоим на месте. Наш командир водит нас с места на место, он эту местность знает как свои пять пальцев, и в деревнях его знают и любят и помогают».

Мальчик предложил нам выпить чаю и закусить. Мы с радостью приняли его предложение.

Через некоторое время к нам подошел громадного роста мужчина с хорошей, большой черной бородой, протянул нам руки и сказал:

– Добро пожаловать! Я вас знаю, по разговорам, по вашей расправе с пятью чекистами в хате Михеича. Милости просим примкнуть к нам, я бывший учитель, а во время войны получил офицерский чин поручика. Большевики жестоким способом убили мою жену и двоих детишек, теперь я их ловлю и давлю как мух – большего они не заслуживают.

Ватягин сообщил нам, что он знал, что Николай изменник, но Михеич об этом не знал.

– Я шел к вам навстречу, так как моя цель была на вашем пути отступления и я решил помочь вам и рад, что моя помощь подоспела вовремя. Я хочу сообщить вам события настоящих дней. Капитан Каппель движется по Волге к Казани, а полковник Степанов идет берегом, уничтожая всякие препятствия красных, и уже почти подходит к Казани. Я имею сведения, что сербы, отряд которых стоит на переезде, помогут опрокинуть красных, но только тогда, когда наши части начнут бои за овладение Казанью. Я решил помочь полковнику Степанову: зная его направление, нам это сделать легко. Как только части полковника Степанова вступят в бой с красными, мы атакуем их с тыла. Большевистское настроение близко к панике, и взять город не потребует больших потерь с нашей стороны. Между прочим, давайте отрекомендуемся. Я уже сказал вам, кто я и мой чин, теперь очередь за вами.

Мы по очереди отрекомендовались. Он покачал головой и сказал:

– Вы все старше меня по чину…

Но мы перебили его и сказали, что считаем для себя честью вступить в его отряд под его команду и просим его не считаться с нашими чинами.

Поручик Ватягин приказал всему отряду строиться. Боже! Да это все только мальчики – кадеты, гимназисты, реалисты и юнкера Казанского военного училища, в среднем 16 – 17-летние. Спрашивается: где же их отцы? Где их старшие братья? Поручик Ватягин вместе с нами прошел по построенному отряду и сказал:

– Мы счастливы, что случайно наш отряд пополнился офицерами. – Он назвал наши чины и имена, затем сказал: – Знакомьтесь! Все эти мальчики уже получили боевое крещение, побывали во многих боях и испытали чувство гордости победы.

После того как мы познакомились, поручик Ватягин разбил свой отряд на три группы: 12–12—15 человек; их было всего 39 человек. Каждого из нас он поставил во главе группы, он же остался командиром всего отряда. По команде Ватягина мы построились по два и пошли следом за ним. Ватягин подробно объяснил нам, что он хочет предпринять. Его план состоял в том, чтобы пробраться красным в тыл и там засесть до тех пор, пока полковник Степанов не начнет боя с красными, тогда мы, в зависимости от обстановки, ударим красным в тыл. Задача не легкая и рискованная, а молодость риск любит, поэтому она нам пришлась по сердцу.

Шли долго, пришли к какому-то большому кирпичному зданию. Ватягин сообщил шепотом, что это сумасшедший дом, а по ту сторону от него, в версте, окопы красных. Ватягин вел нас уверенно, то лесом, то по какому-то ручью, то кустарником. Видно было, что он эту местность действительно знает как свои пять пальцев. Наконец он остановился и вызвал нас к себе. Указывая на холм недалеко от нас, он сказал:

– Вот за этим холмом в версте окопы красных, а с правой стороны от нас артиллерийские казармы и город Казань. Мы уже в тылу у красных. Когда полковник Степанов подойдет и вступит в бой, мы должны осторожно добраться до этого холма, залечь вон в том кустарнике и ждать удобного момента для атаки. Если полковник Степанов собьет красных с их позиции, то мы их возьмем на ура, а если полковнику Степанову будет тяжело, то мы ударим в тыл красных и тем поможем ему. Сегодня ночью мы должны занять исходное положение. Вы, господа офицеры, ведите свои отделения по очереди и занимайте позицию фронтом к противнику. Во время атаки два отделения пойдут в первой линии, третье в резерве. Я буду с 3-м отделением, и если что случится, то мой заместитель капитан Мейбом.

Я был польщен и в то же время смущен, так как среди нас троих был подполковник, но приказ есть приказ.

Со всевозможными предосторожностями мы добрались ночью до места, покрытого густым кустарником, и начали окапываться. Мы все горели нетерпением первый раз вступить в открытый бой с красной бандой, и чем скорее, тем лучше. Ясно слышны были артиллерийские выстрелы – это капитан Каппель продвигается к городу по Волге, но о полковнике Степанове еще ничего не слышно, кроме далекой ружейной стрельбы. Так продолжалось до рассвета, а с ним начался бой. За ночь отряд полковника Степанова пошел на сближение с красными, а на рассвете атаковал их.

Поручик Ватягин с несколькими добровольцами пошел на разведку. Вскоре он вернулся назад и, собрав нас, сообщил:

– Части полковника Степанова находятся под сильным пулеметным огнем, да и винтовки не молчат. Думаю, что нам надо помочь ему ударом с тыла.

Мы с радостью согласились. Он просил нас ждать его сигнала к атаке, а теперь – с Богом! Мы все, стараясь быть незамеченными, пошли на сближение с красными. Вот уже видны окопы красных, видны их лица, а поручик Ватягин нас сдерживает. Он всегда спокоен, рассудителен и тверд в решениях, он врожденный командир. Он сдерживает нас для того, чтобы мы могли подойти вплотную к красным. Красные видели нас хорошо, как и мы их, но они, по-видимому, думали, что к ним идет подкрепление, а тут… поручик Ватягин скомандовал: «В атаку… Ура!.. Ура!!» Мы как саранча налетели на красных, стреляли в упор, кололи штыками. Они, попав под удар с двух сторон, плюс и кавалерия полковника Степанова, заметались в панике, много поднятых рук: «Сдаемся, сдаемся!!» – но уже было поздно, в азарте боя, да еще после того, что они творили повсеместно, никому никакой пощады, все они были быстро ликвидированы. Бой окончен, и путь в город свободен!

Во время боя я и поручик Ватягин разъединились. Сейчас, когда все утихло, мне хотелось поздравить нашего командира с блестящей победой и пожать руку этого храброго, умного начальника. В этот момент ко мне подбежал один из наших мальчиков и сообщил, что поручик Ватягин тяжело ранен, и мы поспешили к нему. Он лежал без движения, бледный – у него было тяжелое ранение в живот. Распорядившись, чтобы послали немедленно за врачом в отряд полковника Степанова, я наклонился к поручику Ватягину и поздравил его с победой, а также сказал, что уже послал одного из мальчиков за доктором. Он слабо улыбнулся в ответ и сказал:

– Спасибо, пожалуйста, позаботьтесь о моих мальчиках, – и закрыл глаза.

В этот момент подъехал в автомобиле с национальным флагом полковник Степанов. Он был со своим начальником штаба. Выйдя из автомобиля, полковник Степанов поблагодарил нас за такую удачную операцию и спросил: «Где ваш командир?»

Взяв под козырек, я ответил, что наш командир тяжело ранен, указал на лежащего поручика Ватягина и сказал, что я его заместитель. Полковник Степанов подошел к Ватягину, наклонился над ним и сказал, что он много обязан ему за его успешную помощь.

– Я вас представлю к Георгиевскому кресту и к следующему чину.

Ватягин снова, открыв глаза, прошептал, что он георгиевский кавалер с Германской войны:

– Он у меня спрятан в коробочке, в заднем кармане брюк.

Мы все совершенно не знали, что имеем дело с таким доблестным человеком. Подошел доктор, и подъехала подвода с сеном, но полковник Степанов сказал, что он лично на автомобиле доставит его в госпиталь. Мы довольно удобно устроили поручика Ватягина, и я попросил полковника Степанова, чтобы он разрешил мальчикам-партизанам попрощаться со своим командиром. Каждый из них подходил, становился во фронт и отдавал честь, в то же время по их щекам текли слезы. Это была незабываемая картина. Ватягин, напрягая силы, поманил меня к себе и сказал:

– Прошу вас, разыщите моего брата и передайте ему эту коробочку с моим Георгиевским крестом, там же найдете его адрес.

– Кто у вас здесь остался за старшего офицера? – спросил полковник Степанов.

Взяв под козырек, я ответил, что я его первый заместитель.

– В таком случае сразу же ведите свой отряд в город, в Казанское военное училище. Бои идут в городе, красные бегут, Казань скоро будет в наших руках, сербы по приказанию их командира майора Благозе высадились с парохода и ударили в тыл красных. Капитан Каппель подошел на пароходе к Казани. Всем идти на Казань, и как можно скорее, каждый стрелок нам дорог. С Богом! – И автомобиль его медленно стал удаляться, а солдаты его отряда построились в походную колонну и последовали за ним.

Теперь уже «мои» мальчики просили меня перейти в отряд полковника Степанова, так как там много симбирцев, а среди них тоже 10–12 человек из Симбирска. Я сказал, что по прибытии в Казань они могут это сделать, но по дороге в Казань я получил приказ всех рядовых добровольцев передать в распоряжение капитана Каппеля, а господам офицерам идти в военное училище в распоряжение гвардии полковника Радзевича³².

Улицы города Казани были забиты народом, колокольный звон всех церквей извещал о нашей победе, нас забрасывали цветами, и ясно было слышно, как тысячные голоса поют «Христос Воскресе!». Также меня поразило огромное количество офицеров на улицах, в форме с орденами, и все торопились к военному училищу, но как я ошибся и как горько я был разочарован! Но об этом позднее…

Я, Петя и Сережа сразу же явились в военное училище. У входа стоял дежурный офицер – поручик, с белой повязкой на рукаве. Подозрительно посмотрел на нас, наш вид был из рук вон плох. Мы были грязные, небритые, волосатые, одеты в полувоенную одежду. На офицеров не походили никак, скорее нас можно было поставить в разряд «бродяг»! Все же он указал нам, куда пройти для регистрации. Вошли в первую комнату. Дежурный офицер зарегистрировал нас и спросил:

– Вы, господа, из Казани или других мест?

Мы сказали, что мы местные. Тогда он нам сказал, что по распоряжению гвардии полковника Радзевича мы можем навестить наших родственников и родителей, но должны вернуться сюда к 5 часам вечера. Мы быстро вышли из училища и разбежались в разные стороны, каждый к своим.

Я почти бежал, когда приблизился к дому брата. Дергаю звонок. Дверь быстро открывается, и я в объятиях брата, мамочки, жены брата и детишек. Все плачем от счастья, что Господь сохранил нас. Момент молчания прошел, и я сообщил, что отпущен на 2 часа, что в военном училище идет лихорадочная регистрация офицеров для создания офицерской дивизии для наступления на Москву. Также я им сказал, что думаю, что очень скоро опять увижусь с ними, поэтому слезы не нужны, а нужно радоваться, что город освобожден от красного дьявола.

Быстро принял ванну, побрился – короче, привел себя в порядок, достал из сундука мой защитный китель с Владимиром 4-й степени. Снова объятия, слезы прощания. Я форменным образом оторвался от моих родных и, выйдя, быстро зашагал к военному училищу. По дороге люди бросали нашему брату офицеру цветы, улыбались, кричали: «Да здравствуют добровольцы, наши освободители!» Некоторые гимназисточки даже подбегали и на ходу дарили поцелуй.

Наконец я добрался до военного училища. На сей раз дежурный при входе был капитан. Я сказал ему, что я прошел регистрацию и был отпущен на 2 часа для свидания с родными, теперь возвращаюсь обратно. Он направил меня к тому же столу, где я был ранее. За ним по-прежнему сидел дежурный офицер в чине подполковника. Он проверил по списку мое имя и чин и с удивлением посмотрел на меня:

– Ну, знаете, господин капитан, узнать вас совершенно невозможно – вы из «бродяги» превратились в статного офицера, совсем другой человек!

Мы оба дружно рассмеялись. Он указал мне на дверь кабинета, ранее принадлежавшего начальнику училища. На двери была вывеска: «Распределение г.г. офицеров по ротам». Вошел и встал в очередь десятым. Всего было три стола, и везде стояла очередь. Настала моя очередь, я подошел с рапортом к симпатичному пожилому полковнику. Он спросил меня, где я был и что делал за время оккупации Казани. Я ответил, что был в отряде поручика Ватягина и боролся против красных.

– О! Господин капитан, я много слышал об этом белом партизанском отряде. Где же теперь Ватягин?

Я сообщил ему, что под Казанью он был тяжело ранен и не знаю, жив ли он. «Я был бы очень благодарен, если бы вы, господин полковник, смогли узнать о его судьбе в госпитале».

Он пообещал узнать.

– Ну а теперь, господин капитан, идите и представьтесь гвардии полковнику Радзевичу на втором этаже, он ваш командир, я вас зачисляю в 1-ю офицерскую роту, которая сейчас формируется. Вот ваш билет.

Поднявшись наверх, я увидел нужную мне дверь. Она была открыта, я попросил разрешения войти. «Прошу», – раздался голос, и я вошел с рапортом к полковнику Радзевичу. Выслушав рапорт, он пригласил меня сесть. У полковника на груди Георгиевский орден 4-й степени и Владимир 4-й степени. Обращаясь ко мне, он говорит:

– Не думаю, что мне нужно вам объяснять, что вы вступаете рядовым бойцом-офицером в 1-ю роту, что мы все офицеры – рядовые бойцы до тех пор, пока не уничтожим эту гадину окончательно. Мне трудно сейчас назначать офицеров на командные должности, так как я никого не знаю, поэтому назначаю наугад – впоследствии увидим, кто на что способен, познакомимся ближе, тогда видно будет. Пока назначаю вас начальником 1-го отделения, явитесь к командиру взвода капитану Рухину, он окончил Одесское военное училище. Всего хорошего вам, господин капитан!

Иду в ротное помещение. Оно гудит, как пчелиный рой, ничего не разберешь. Один из офицеров провел меня к капитану Рухину. Подойдя, я официально отрапортовал, что прибыл в его распоряжение и по приказу полковника Радзевича должен принять от него первое отделение. Он как-то не особенно приветливо посмотрел на меня, вызвал поручика Яковлева и сказал ему сдать отделение мне. Поручик Яковлев крепко пожал мне руку и сказал, что очень рад, что передает отделение мне, так как слишком много в отделении офицеров выше его чином.

Мы подошли с ним к отделению, и поручик скомандовал: «Господа офицеры!» Я представился в отдельности каждому и поздоровался с каждым за руку. После представления потекла задушевная, дружеская беседа, но не надолго. Команда дежурного офицера – «стройся!» – прервала ее. Разобрав винтовки, мы вышли на плац и выстроились в две шеренги. Наш ротный фельдфебель в чине подполковника, георгиевский кавалер, встал на фронте роты и скомандовал: «Господа офицеры!» Все вздрогнули и замерли. Полковник Радзевич спокойно, но твердо подошел к роте, встал смирно и, приложив руку к козырьку, спокойным голосом сказал:

– Спасибо, господа офицеры, прошу стоять вольно.

Его речь была короткой. Он указал на то, что на нашу долю выпало счастье иметь возможность встать на защиту нашей родины, наших храмов, семейств от зверского хама – большевиков.

– Я приветствую вас, господа офицеры, как первых, откликнувшихся на зов нашей Родины, и считаю особой честью командовать вами. Мы, конечно, не будем заниматься построением, шагистикой и т. п. – это было бы смешно, но мы должны помнить, что каждый из нас является рядовым бойцом и все приказания командного состава должны исполняться немедленно, точно и без лишних разговоров. Отпуска запрещены, так как мы не знаем, когда и где понадобится наша помощь, а это может произойти в любую минуту. Благодарю вас, господа офицеры. Фельдфебель, ведите роту на вечерний, поздний обед.

Фельдфебель распустил нас и просил поставить винтовки на прежнее место, по отделениям. Мы все изрядно проголодались, поэтому обед был поглощен быстро и с аппетитом. Спать никто не мог, все горели желанием поскорее сразиться с ненавистным врагом, но молодость и усталость берут свое, и мы наконец все заснули крепким, богатырским сном.

Как долго я спал, не знаю, но мой сон нарушил командир взвода капитан Рухин:

– Господин капитан! Ваша очередь идти с отделением на заставу на Кремлевский Вал и сменить 2-е отделение. Пароль – «Москва».

Построив отделение и получив офицера-проводника, мы тронулись на смену. По пути я заглянул в помещение 2-й роты и был страшно удивлен, увидев, может быть, 60, в лучшем случае 100 офицеров. Смутное беспокойство охватило меня. Где же те 3000 офицеров, которые были зарегистрированы красными? Неужели они предали нас? С такими мрачными мыслями я привел отделение на Кремлевский Вал. Командир 2-го отделения, симпатичный штабс-капитан Васильев, не спеша сдал нам свой пост.

Расставив часовых на шести постах и оставив небольшое ядро в защиту отделения, я взял трех офицеров и с особой осторожностью переполз вал, и мы исчезли в густом тумане, идущем от Волги. Эту местность я знал хорошо – до самой Волги. Мы прошли довольно далеко и залегли в надежде что-либо услышать или увидеть, но везде царила мертвая тишина, и мы вернулись обратно. Подошло время смены, но смена запаздывала. Наконец явилось 3-е отделение, и мы сдали ему охрану поста.

Вернувшись в училище, мы прошли в спальню на отдых. Наш отдых был очень кратковременным. Подняли нас по тревоге и приказали строиться в полном вооружении. Наш фельдфебель – подполковник Васильев – грозно рычал и покрикивал: «Колбасой… не задерживайтесь!» Рота срочно построилась, команда: «Господа офицеры», и полковник Радзевич подошел к нам, скомандовав: «Прошу, господа офицеры», и мы встали вольно. Полковник сказал нам, что настало время для нас показать себя, мы идем в бой, – и тут грозное «Ура!» прокатилось по роте.

– Мы идем на помощь 1-му чешскому полку полковника Швеца, в направлении города Свияжска, где он находится в жестоком бою с латышской дивизией. Я очень доволен, что мы встретимся в первом нашем бою с самой стойкой латышской дивизией Вацетиса, и я уверен, что нас она не испугает…

(Смех роты.)

Полковник Радзевич скомандовал:

– Ряды вздвой! На плечо! Направо шагом марш!

380 человек в сдвоенном строю представляли грозную картину: штыки, как по линии, тяжелый, твердый шаг. Идем на посадку на пароход. Проходим темными улицами, иногда открывается окно, тускло освещенное, кто-то крестит нас, кто-то кричит нам вслед: «Храни вас Господь!»

Подошли к Волге, рота остановилась в ожидании приказаний. Мы подошли к маленькой пристани. Около нее стоял пришвартованным небольшой буксир, приказано грузиться, но буксир так мал, что не может вместить всех. Пришлось грузиться повзводно, и тогда буксир должен будет возвращаться четыре раза. Полковник Радзевич приказал, вопреки протестам капитана буксира, грузиться пополуротно. Мы погрузились и представляли собой картину, «как сельди в бочке». Кто-то из шутников предложил вообразить себе, что мы едем на веселую загородную прогулку. Поднялся смех. Настроение хорошее, всем не терпится поскорее добраться до латышей. Для нас непонятно, как это получилось, что латыши, со всем своим офицерским составом, оказались на стороне большевиков, и это после того, как царское правительство дало им средства для организации своей, латышской армии. Смех продолжался недолго, нам приказано не курить и соблюдать тишину.

Темно. Толкнувшись о какую-то баржу, получаем тихий приказ: «Высаживайся!» Быстро, но тихо выполняем приказ, и буксир уходит обратно за второй полуротой. Хотя я и хорошо знаю Казань, но не мог определить, где мы находимся.

Подошел командир роты полковник Радзевич и вызвал к себе командира взвода и всех начальников отделений. Капитан Рухин встал около командира роты, мы, отделенные, вокруг них. Полковник Радзевич разложил карту на земле, мы все склонились над ней. Он осветил карту фонариком и указал наше местонахождение. Только теперь я узнал местность – мы находились всего в версте от У слона.

Нашему взводу приказано обойти с южной стороны У слона и перерезать дорогу, идущую на ст. Свияжск. Взвод свернулся и пошел обходить У слон. Меня сразу покоробило, что командир взвода не выслал дозоров. Подойдя к капитану Рухину, я сказал ему:

– Господин капитан, нужно бы выслать дозоры!

Он ответил очень грубо, что не нуждается в советах. Меня это взорвало. Подойдя к нему вплотную, так чтобы идущие сзади не могли слышать, я очень тихо сказал ему, что в его подчинении находятся опытные боевые офицеры и что он может попасть в очень неприятное положение. На это мое замечание он ничего не ответил, а вызвал меня с моим отделением на охранение. Выслав дозоры с обоих флангов, мы быстро пошли вперед. Темно, поэтому приходится ориентироваться по карте, а это занимает время. Но наконец показались какие-то силуэты построек. Я задержал отделение для выяснения обстановки. В это же время раздался редкий ружейный огонь, и я получил донесение от дозора, что они натолкнулись на большевиков, засевших в крайней постройке, видневшейся вперед нас.

Подтянув дозоры, я развернул отделение в цепь и начал обход в тыл этого здания, а также донес командиру взвода, что наткнулся на заставу неприятеля и иду в наступление на них. Это первая наша стычка, в душе злорадство: «Подождите, будет вам жарко – как вы теперь, паршивая рвань, сумеете встретиться с нами в открытом и равном бою. Хватит ли у вас на это смелости?»

Я уже обошел здание и приказываю отделению окопаться и не стрелять без моего приказа. По выстрелам из здания сужу, что там не более взвода. Стреляют беспорядочно и «по воробьям», лишь бы стрелять. Значит, нервничают – это хорошо. Еще раз предупреждаю отделение не стрелять до моего приказа, ждать, когда они вылезут из здания. Отделение просит меня открыть огонь и перейти в атаку, я категорически запрещаю: «Не настало еще время». Послал донесение капитану Рухину и прошу его открыть огонь по зданию с фронта и дать мне возможность окончательно отрезать их отступление.

Бесплатный фрагмент закончился.