Читать книгу: «Модели культуры»

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»

Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников,

Б. Грант, Е.С. Данилко, Д.А. Трынкина, Э. Уигет, Е.И. Филиппова,

В.И. Харитонова

PATTERNS OF CULTURE

by Ruth Benedict

with introduction by Franz

Boas and A New Preface

by Margaret Mead

Mentor Books

New York, 1960

Перевод выполнен в рамках сотрудничества

с Переводческим факультетом Московского государственного лингвистического университета (ФГБОУ ВО МГЛУ)

О переводчике: Анастасия Константиновна Данильченко, выпускница магистратуры Переводческого факультета МГЛУ, преподаватель кафедры переводоведения и практики перевода английского языка ПФ МГЛУ

© Mentor Books, 1960

© Функ Д.А., предисл., 2022

© Фролов В.И., перевод вст. сл., 2022

© Кузнецов И.В., послесл., 2023

© Данильченко А.К., перевод с доп. и испр., 2023

© Оригинал-макет, оформление. Издательская группа «Альма Матер», 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие к первому русскому изданию

Имя Рут Бенедикт (Ruth Fulton Benedict, 1887–1948), одного из классиков культурной антропологии ХХ столетия, – вряд ли ошибусь – практически неизвестно не только широким кругам российских читателей, но и большинству выпускников наших профильных кафедр, ранее называвших себя этнографами, а сейчас этнологами или антропологами. В вузовском учебнике «Основы этнографии» или «Основы этнологии», в лучшем случае, одной-двумя фразами, в общем ряду книг тех, кого принято относить к направлению «культура и личность», упоминались две работы Бенедикт – «Модели культуры» и «Хризантема и меч». Чуть большее погружение учащихся в материал ожидалось на 3 курсе в рамках специализации, но и оно всецело зависело от начитанности лектора, а у большинства из них с чтением зарубежной литературы, надо признать, были значительные сложности: кроме статьи Р. Бенедикт в одной из антологий конца 1990‑х¹, ни одна из ее монографий до самого недавнего времени не была полностью переведена на русский язык². Первой оказалась книга, ставшая классикой в японистике: «Хризантема и меч». Она стала доступной русскоязычному читателю в 2004 году³. Как это часто бывает, мы порой получаем в руки книги, истоки появления которых сложно понять, не зная того, как именно, через какие иные труды, пробы и ошибки, какой именно путь и почему прошел этот автор к данной своей книге. Случай с книгой «Хризантема и меч», написанной без знания японского языка и без поездок в Японию, – из этого ряда. Это не первая большая работа Бенедикт. Ей предшествовали и двухтомная «Мифология зуни» (1935), и теоретически насыщенное исследование «Модели культуры» (1934). Последняя в течение всего лишь четверти столетия была переведена на 14 языков и стала одной из важнейших работ в списках обязательной литературы студентов-антропологов почти во всех (увы, не во всех) вузах мира.

Но и «Модели культуры», переводом которой мы можем сейчас насладиться, не есть ключ к пониманию всего того, что характеризовало в целом упомянутое выше направление «культура и личность», базировавшееся на ряде фрейдистских установок. Надеюсь, что когда-то у нас окажутся переводы не только книг Рут Бенедикт и гораздо более известной у нас Маргарет Мид (применительно к обеим коллегам мы сейчас можем говорить, что переводы их трудов в основном уже опубликованы), но и таких их коллег-антропологов, как Абрам Кардинер, Ральф Линтон и др. Начать углубленное знакомство с трудами этих выдающих исследователей можно было бы и иным путем – через чтение книг об их жизненном пути и их научном творчестве, но тут мы снова наталкиваемся на языковой барьер. Рут Бенедикт посвящено по меньшей мере полдюжины книг, написанных, например Маргарет Мид (1974), Дугласом Луммисом (1982), Маргарет Кэффри (1989) и Юдит Моделл (1983), десятки глав в авторских и коллективных монографиях Джорджа Стокинга (1986), Клиффорда Гирца (1988), Уильяма Адамса (2016), Элизабет Райхель (2021) и многих-многих других. И все это – книги, переводов которых с английского у нас до сих пор нет.

Тем значимее представляется выход книги Рут Бенедикт «Модели культуры» на русском языке.

Кто-то из скептиков наверняка заострит внимание на том, сколько в этой книге (напомню, она вышла почти 90 лет тому назад!) – с точки зрения сегодняшнего нашего знания – устаревшей лексики («менее развитые» или «первобытные народы», «менее развитые общества», «уровни развития культуры», «примитивные культуры» и т. п.), и на том, что вся книга есть во многом следствие увлечения того времени психоаналитическими построениями Зигмунда Фрейда, от (некритичного использования) которых антропология давно уже отказалась, и что даже само намерение Бенедикт понять «целостное устройство поведения… нескольких культур», «всесторонне осмыслить лишь несколько культур», отведя каждой из трех рассматриваемых ею культур по 20 страничек текста, – свидетельство ее особого, более мягко не сказать, представления и об устройстве этих культур, и о познавательных возможностях антропологии. Все эти и многие иные критические замечания могут показаться абсолютно верными.

Но столь же верно будет сказать, что в данном случае такого рода оценки совершенно неуместны. Книга эта писалась не здесь и сейчас, а там и тогда, в совершенно иных социальных, в том числе академических, условиях. Бенедикт пыталась (словно геолог, изучающий горную гряду) охватить доступные ее взгляду культуры целиком… как если бы это было возможно. Множество обобщений, тем не менее, оказываются наполненными смыслом вплоть до настоящего времени. Бенедикт писала: «В его (человека. – Д. Ф.) зародышевой клетке не содержится никакой информации о племенной организации, языке или местных верованиях», «у нас нет никаких оснований доверять наши духовные и культурные достижения каким-либо наследственным генам». А это именно то, понимания чего часто до сих пор не хватает тем, кто рассуждает об «этносах» и пытается приписывать людям этническую идентичность в качестве некоего «врожденного свойства» и, более того, связывать культурные модели с теми или иными генами. Есть в этой книге и то, что, пожалуй, следовало бы знать всем управленцам. Бенедикт, опираясь на наблюдения Расмуссена, указывала, что есть народы, для которых даже допущение вероятности войны невозможно. Эскимосам «чужда мысль о том, что одна эскимосская деревня может пойти войной на другую эскимосскую деревню, или одно племя – на другое, или что одна деревня может наброситься на другую из засады, как на легкую добычу». В первые годы после завершения Второй мировой войны размышления на эту тему были особо важны для читавших эту книгу. По-прежнему актуальными остаются мысли Бенедикт о важности повышения терпимости к многогранности культур. «Никто не может стать полноценной частью какой-либо культуры, – пишет она, – если он не был в ней воспитан и не жил в соответствии с ее порядками». И тут же добавляет: «…но он может признать, что для представителей другой культуры она имеет ту же значимость, что и его собственная – для него самого». Казалось бы, простые и понятные мысли, но и тогда, и сейчас – даже при том, что Бенедикт всякий раз, выводя свои рассуждения на уровень современности, обращается к иным культурам, – они во многом и для многих остаются либо неприемлемыми, либо по меньшей мере провокативными. Это хорошо почувствовал Клиффорд Гирц, специально анализировавший творчество Рут Бенедикт. Он писал: «риторическая стратегия», которой Бенедикт пользуется «снова и снова, от начала своей карьеры и до конца» – это «сопоставление слишком привычного и дико экзотического таким образом, что они меняются местами… Наши собственные формы жизни становятся странными обычаями чужого народа: те, что живут в какой-то далекой стране, реальной или воображаемой, становятся ожидаемым поведением при данных обстоятельствах. Там смущает Здесь. Не-мы (или не-США) нервируют нас»⁴. К этому можно добавить, пожалуй, лишь то, что хорошо знают нынешние антропологи: слишком близкое порой наделяется максимально уродливыми характеристиками… с той же целью: чтобы не казаться столь похожим и не смущать.

Все, о чем повествуется в «Моделях культуры», – более чем серьезно. И не случайно, наверное, для рассказа о значимых и серьезных материях Бенедикт выбрала стиль, который позже был обозначен не то сатирическим, не то комедийным, но который при этом позволял ей сохранять всю серьезность допускаемой ею иронии⁵.

С момента первого прочтения меня не оставлял вопрос о том, как и почему эта книга смогла завоевать умы и сердца миллионов читателей. Да, она маленькая по объему, компактная, я бы сказал. Да, она задействует для представления этнографического материала простейшую схему – триаду: в книге нарисованы «портреты» индейцев пуэбло юго-запада США, добуанцев – жителей южной части восточного побережья Новой Гвинеи, и квакиутлей северо-западного побережья Америки. Да, в книге, с опорой на ницшеанскую модель, все многообразие культур сводится к простейшему набору – «аполлоническому» и «дионисийскому» типам. Но есть что-то еще, что, как писала Бенедикт о культурах, не есть простая сумма неких характеристик («культуры суть нечто большее, нежели чем сумма присущих им черт»). И это, мне кажется, общая результанта всего сказанного, включая стиль письма. В итоге мы имеем не просто нужную книгу в нужное время (это, кстати, слова Гирца: «The right text at the right time»⁶), но книгу – на все времена. И не потому, что написанное в ней является – в научном плане – образцом для подражания современных исследователей, отнюдь нет, а потому что оно затрагивает важнейшие вопросы человеческого бытия, позволяя, глядя на «других», глубже постигать самих себя.

В набросках одного из текстов, изданных уже после смерти Бенедикт, она так высказалась о написанном и ненаписанном:

«Я ЛЮБЛЮ некоторые свои изданные книги столь же сильно, как и любой другой (свои). Но точно так же мое сердце всегда бьется чаще (при виде) книги с пустыми страницами, чем если бы это была книга со страницами, заполненными текстом.

Слышимые мелодии сладки, но те, что не слышны,

Слаще…»⁷

Страницы книги «Модели культуры», к счастью для всех нас, – не пустые (во всех смыслах этого слова), их наполненность текстом и смыслами такова, что заставляет чаще стучать сердца читателей вот уже почти девять десятилетий. Теперь и тех, кому удобнее читать и воспринимать написанное на русском языке.

Дмитрий Функ

4–6 ноября 2022 г.

Предисловие

На протяжении четверти века книга Рут Бенедикт «Модели культуры» остается изумительно точным и представляющим интерес введением в понимание науки антропологии. Переведенная на четырнадцать языков и изданная тиражом более 800 тыс. экземпляров только в издательстве «Ментор», эта книга связала воедино разные научные подходы во времена, когда они были друг от друга далеки.

Когда Рут Бенедикт начинала свою работу в области антропологии в 1921 году, термин «культура», который мы используем сегодня для обозначения организованной совокупности усвоенных форм поведения, передающихся от родителей к детям, в этом значении был частью словарного запаса небольшой и узкой группы профессиональных антропологов. То, что сегодня современный мир так легко относится к понятию культуры, что слова «в нашей культуре» слетают с уст образованных мужчин и женщин с беззаботной легкостью, в значительной степени заслуга данной книги.

«Модели культуры» были и остаются значимыми в нескольких отношениях. Во-первых, это лучшее введение в антропологию из тех, что у нас есть, для расширения горизонтов путем сравнительного изучения различных культур, благодаря которому мы можем увидеть наше собственное социально наследуемое обычное поведение рядом с поведением других, примечательно отличающихся от нас народов. Используя этот сравнительный метод, Рут Бенедикт выступала от имени всей развивающейся науки антропологии США, Англии и Франции. Ее отличие в том, что излагала свою мысль она предельно ясно.

Так, ей удалось внести свой особый вклад, высказать свой взгляд на человеческие культуры как на «выведенные крупным шрифтом личности». Она высветила необходимость рассматривать ту или иную культуру, независимо от того, насколько она мала и примитивна, ибо каждая культура избирает из неисчетного скопища человеческих возможностей определенные характеристики и затем развивает их с большей силой и интенсивностью, чем дано нам, отдельным личностям, за нашу скоротечную жизнь. В описанных ею культурах были проставлены характерологические акценты: аполлоническая, дионисийская, параноидальная. Но она не создавала типологию; она не считала, что ницшеанские или психиатрические штампы подходят для всех обществ. Она также не верила, что можно построить какую-либо замкнутую систему, в которую вписывались бы все человеческие общества, прошлые, настоящие и будущие. Скорее, она была привержена картине развития человеческих культур, для которых не может быть установлен предел, поскольку возможные комбинации разнообразны до неисчерпаемости. Но по мере того, как росли ее знания о различных культурах, ее первоначальное ощущение, что человек является творением культуры и поэтому не несет никакой ответственности за неловкость своего положения, если он рожден или случайно воспитан с отклонениями, сменилось детальным рассмотрением того, где и какими способами люди могут формировать свою культуру, приближаясь к высшему видению. Вера в то, что это возможно, должна была расти.

Первоначально она изучала литературу и надеялась «найти действительно важную, доселе неоткрытую страну». Позже она пришла к мнению, что всякая первобытная культура представляет собою нечто сравнимое с великим произведением искусства или литературы, и что именно так следует сравнивать современные произведения искусства с примитивной культурой, а не путем сравнения нацарапанных узоров на краю горшка с потолком Сикстинской капеллы или песен сборщиков ягод с Шекспиром. Если сравнивать только отдельные виды искусства, то первобытные культуры мало что могут противопоставить; но если взять эти культуры целиком – религию, мифологию, повседневный образ жизни мужчин и женщин, – то внутренняя последовательность и замысловатость доставляют потенциальному исследователю сравнимое эстетическое удовлетворение.

На другом уровне «Модели культуры» затрагивают проблему, которая была основной в жизни самой Рут Бенедикт – проблему взаимоотношения между отдельным человеком с определенными наследственными задатками и конкретной историей жизни и культурой, в которой он живет. В своих собственных поисках идентичности она постоянно задавалась вопросом, вписалась ли бы она в другую эпоху или другую культуру лучше, чем в современную ей Америку. Ее особенно волновало то, в какой степени одна культура находит место для крайних форм поведения – мистика, провидца, художника, – которые другая культура клеймит как ненормальные или непригодные. И здесь ее не волновал вопрос о нормальном и ненормальном поведении, поскольку эти проблемы волнуют тех, кто изучает психическое здоровье. Поскольку она, задав вопрос об отношениях между культурами и ненормальностью, открыла путь для тех, кто интересуется различиями между психическими заболеваниями в разных культурах. Но ее саму больше интересовало, как узкие определения нормального поведения ущемляют или способствуют определенным врожденным способностям и как расширение определений культуры способно обогатить нашу собственную культуру и облегчить груз неприятия, под которым сейчас вынужден существовать человек с отклонениями от нормы. В ее отношениях с коллегами и студентами именно необычный талант или личная судьба, редкое сочетание качеств, бесценная неповторимость вызывали ее деятельную заботу и участие.

И, наконец, я считаю, что «Модели культуры» появились благодаря ее твердому убеждению в том, что знание того, как устроена культура, наделяет человека большей властью над собственным будущим. Для читателя, впервые осознавшего силу культурной ткани, оказывается неожиданностью, что эта самая сила в конце концов возвращается в контекст человечества, поумневшего благодаря знанию той самой культурной ткани, в которую он сначала попал. Эта вера укреплялась с годами по мере того, как Рут Бенедикт брала на себя все большую ответственность за отношение к расе, за образование, за победу в войне и за победу в мире.

В 1939 году, когда нацистский режим угрожал свободе повсюду, она посвятила свой единственный свободный семестр написанию книги «Раса: научные и политические вопросы». Во время войны она использовала свой талант культурного анализа, работая с живыми информантами, для изучения культур, ставших недоступными из-за условий военного времени (Румынии, Германии, Нидерландов, Таиланда и, наконец, Японии). В конце войны она написала книгу «Хризантема и меч» в надежде, что понимание японской культуры сделает американцев мудрее в их послевоенных отношениях с этой страной. Это была крепкая вера, питаемая годами совмещения исследований и политических решений. Но в «Моделях культуры» надежда на то, что антропология может быть использована людьми для достижения выбранных ими целей, была еще свежа и молода, и эта свежесть, как роса, лежит на ее словах, и ее ощущает каждый читатель, впервые столкнувшийся с таким взглядом на мир.

Маргарет Мид

Нью-Йорк, октябрь 1958 г.

(пер. В.И. Фролова)

Вступительное слово

В ХХ веке появилось много новых подходов к проблемам социальной антропологии. Старый метод построения истории человеческой культуры на основании крупиц свидетельств, вырванных из их естественных связей, контекста и собранных во все времена и во всех частях света, в значительной степени свою силу утратил. За ним последовал период кропотливых попыток реконструкции исторических связей, основанных на изучении закономерностей распространения отдельных культурных особенностей и дополненных археологическими данными. Все больше территорий рассматривалось с этой точки зрения. Были предприняты попытки установить прочные связи между различными культурными особенностями, которые использовались для установления более широких исторических связей. Возможность независимого развития аналогичных культурных особенностей, которая является постулатом общей истории культуры, отрицалась или, по крайней мере, ей отводилась несущественная роль. И эволюционный метод, и анализ независимых локальных культур были посвящены разгадке последовательности культурных форм. Если с помощью первого метода надеялись построить единую картину истории культуры и цивилизации, то приверженцы второго – по крайней мере среди его более консервативных адептов – рассматривали каждую культуру как отдельную единицу и как индивидуальную историческую проблему.

Под влиянием интенсивного анализа культур необходимый сбор фактов, относящихся к культурным формам, получил мощный стимул. Собранный таким образом материал давал нам информацию о социальной жизни, как будто она состояла из строго разделенных категорий, таких как экономическая жизнь, технология, искусство, социальная организация, религия, и объединяющую связь было трудно найти. Позиция антрополога казалась похожей на ту, что устами Мефистофеля высмеивал Гёте:

 
Wer will was Lebendig’s erkennen und beschreiben,
Sucht erst den Geist herauszutreiben,
Dann hat er die Teile in seiner Hand,
Fehlt leider! nur das geistige Band⁸.
 

Работа с живыми культурами вызвала повышенный интерес к целостности каждой культуры. Все больше и больше ощущается, что ни одна черта культуры не может быть понята в отрыве от общей картины. Попытка представить себе всю культуру как управляемую одним набором условий не решила проблемы. Чисто антропо-географический, экономический или, иначе говоря, формалистический подход, казалось, давал искаженные картины.

Желание постичь смысл культуры в целом обязывает нас рассматривать описания стандартизированного поведения лишь как ступеньку, ведущую к другим вопросам. Мы должны понять человека как живущего в своей культуре, а культуру – как живущую в индивидах. Интерес к этим социально-психологическим проблемам ни в коей мере не противостоит историческому подходу. Напротив, он выявляет динамические процессы, активно протекавшие в культурных изменениях, и позволяет оценить данные, полученные в результате детального сравнения родственных культур.

В силу характера материала проблема культурной жизни часто предстает как проблема взаимосвязи между различными аспектами культуры. В некоторых случаях такое исследование позволяет лучше оценить интенсивность или отсутствие интеграции культуры. Оно четко выявляет формы интеграции в различных типах культуры, которые доказывают, что отношения между различными аспектами культуры следуют самым разнообразным моделям и не поддаются обобщениям. Однако она редко и лишь косвенно приводит к пониманию отношений между личностью и культурой.

Для этого необходимо глубокое проникновение в гений культуры, знание установок, управляющих индивидуальным и групповым поведением. Д-р Бенедикт называет этос культуры ее конфигурацией. В настоящем томе автор поставила перед нами эту проблему и проиллюстрировала ее на примере трех культур, каждая из которых пронизана одной господствующей идеей. Подход этот отличается от так называемого функционального подхода к социальным явлениям, поскольку он скорее направлен на выявление фундаментальных установок, чем на описание функциональных отношений между культурными единицами. Он не может быть назван историческим лишь постольку, поскольку общая конфигурация, пока она сохраняется, ограничивает направления изменений, которые остаются ей подвластными. По сравнению с изменениями содержания культуры конфигурация часто обладает удивительным постоянством.

Как отмечает автор, не всякая культура отличается господствующим характером, но представляется вероятным, что чем глубже мы узнаем культурные импульсы, которые приводят в действие поведение индивида, тем больше мы обнаружим, что преобладают определенные регуляторы эмоций, определенные идеалы поведения, которые объясняют то, что кажется нам ненормальным, если смотреть с точки зрения традиций нашей цивилизации. Относительность того, что считается социальным или асоциальным, нормальным или ненормальным, предстает в новом свете.

Исключительные случаи, выбранные автором, проясняют важность проблемы.

Франц Боас

(пер. В.И. Фролова)

Благодарности

Три первобытных народа, описанные в этом томе, были выбраны, потому что знания об этих племенах сравнительно полны и удовлетворительны, и поскольку мне удалось пополнить опубликованные описания после многочисленных дискуссий с этнологами-полевиками, которые жили в тесном контакте с этими народами и подготовили авторитетные описания рассматриваемых племен. Несколько летних сезонов я сама прожила в пуэбло Зуни и среди некоторых соседних племен, которые использовались мною, дабы подчеркнуть контраст с культурой пуэбло. Я в большом долгу перед доктором Рут Л. Банзл, которая выучила язык зуни и чьи описания зуни и сборники текстов являются лучшими из всех доступных исследований пуэбло. Описанием Добу я обязана бесценной монографии доктора Рео Ф. Форчуна «Колдуны Добу», как и многим восхитительным беседам с ним. По Северо-западному побережью Америки я использовала не только публикации текстов и детальные компиляции, рисующие жизнь квакиутль, принадлежащие профессору Францу Боасу, но и его до сих пор неопубликованные материалы, а также его проницательные комментарии к результатам собственного опыта пребывания на Северо-западном побережье, длившегося более сорока лет.

Ответственность за представленное здесь несу я одна, и, возможно, некоторые интерпретации продвинуты мною дальше, чем это сделал бы тот или иной из полевых исследователей. Но главы, как и факты, были прочитаны и верифицированы этими авторитетами в области изучения указанных племен, а для тех, кто пожелает ознакомиться с полными отчетами, даны ссылки на детальные исследования этих авторов.

Хотелось бы выразить признательность оригинальным издателям за разрешение перепечатать определенные абзацы из следующих статей: «Наука об обычае» в журнале “The Century Magazine”; «Конфигурации культуры в Северной Америке», в “American Anthropologist”; и «Антропология и ненормальное» в “Journal of General Psychology”.

Благодарю также E.P. Dutton & Co. – издателей «Колдунов Добу».

Колумбийский университет, Нью-Йорк

Рут Бенедикт

Глава I
Наука об обычаях

Антропология изучает человека как существо общественное. Внимание ее сосредоточено на том, каким образом физические характеристики, технологии производства, обычаи и ценности одной общности отличают ее от другой традиции.

Отличие антропологии от прочих общественных наук в том, что в ней основательно изучаются чужие общества. Для нее в равной степени значимы любые общественные механизмы брака и воспроизводства – даже если речь о народе даяков, которые исторически никоим образом не могут быть связаны с нашей цивилизацией. Как в наших традициях, так и в традициях народов Новой Гвинеи антрополог видит равноценные общественные механизмы, призванные решать схожие задачи. И покуда он остается антропологом, ему следует воздерживаться от всяких попыток предпочесть одно другому. Для него интерес представляет не только то, как поведение человека формируется в рамках одной лишь нашей традиции, но и формирование оного в принципе. Для него интерес представляет весь широкий спектр обычаев самых разнообразных культур. Его цель – понять, как эти культуры меняются и чем различаются, какие они используют способы самовыражения и какую роль играют обычаи народа в жизни отдельных его представителей.

Итак, изучение обычая не считалось делом большой важности. Представляется, будто бы безусловно достойны самого тщательного изучения внутренние процессы нашего мозга, в то время как в обычае мы привыкли видеть лишь поведение в самом заурядном его проявлении. В действительности же все ровно наоборот. Во всем мире традиционные обычаи – это масса тщательно продуманных моделей поведения, гораздо более поразительных, чем действия даже самого «отличного от нормы» человека, которые он совершает в одиночку. Впрочем, это довольно поверхностный взгляд на вещи. Первостепенную важность представляет тот факт, что обычай обладает господствующим влиянием на формирование жизненного опыта и убеждений человека и может выражать то многообразие явлений, в котором находит проявление.

Невозможно смотреть на мир взглядом первозданным и девственным: он всегда огранен множеством обычаев, устоев и способов мышления. Выйти за рамки этих стереотипов человек не способен даже в философских изысканиях. Само его представление о том, что правильно, а что неправильно, так или иначе определяется традицией и обычаями. Джон Дьюи со всей серьезностью заявлял, что влияние обычаев на формирование поведения индивида и влияние индивида на формирование обычая соотносятся так же, как словарный состав родного языка человека с детскими словечками, вошедшими в обиход в его семье. Такое соотношение абсолютно верно и отражает действительность, и это тем более явно при глубоком изучении общественных порядков, которым случилось сформироваться в изоляции. История жизни человека – это прежде всего история его приспособления к моделям и стандартам поведения, которые передаются в его окружении из поколения в поколение. Обычаи, среди которых человек рождается, обуславливают его дальнейший жизненный опыт и поведение с самого момента его рождения. Когда он начинает говорить, он уже есть творение своей культуры, а по достижении возраста, в котором он начинает принимать участие в ее жизни, ее устои становятся его устоями, ее убеждения – его убеждениями, ее запреты – его запретами. Он разделит эту культуру с каждым рожденным в его группе, рожденный же на противоположной стороне земного шара не сможет впитать в себя и одной тысячной ее части. Среди всех общественных проблем мы больше всего обязаны изучить именно роль обычая. Пока мы не поймем суть его законов и многообразия, большая часть того, что усложняет жизнь человечества, также останется за границами нашего понимания.

Изучение обычая станет плодотворным лишь тогда, когда предварительно некоторые тезисы будут приняты, а некоторые – безжалостно отвергнуты. Прежде всего для всякого научного исследования необходимо, чтобы не было никакого рода предвзятости в оценке того или иного изучаемого явления. Во всех менее противоречивых областях знания, таких как, например, изучение кактусов, термитов или природы туманностей, применяется следующий научный метод: соответствующий материал разбивается на группы, и производится опись всех возможных вариантов форм и состояний объектов. Так мы обрели все имеющиеся знания о законах астрономии или, скажем, об общественных насекомых. И только в учении о самом человеке большинство общественных наук подменило это разнообразие изучением лишь одной разновидности – западной цивилизации.

Антропология была невозможна по определению, покуда в умах людей царила идея о дихотомии «Мы – Они» в отношении времени: делении мира на нас и первобытных людей, нас и варваров, нас и язычников. Для начала необходимо было дойти до той степени осознанности, когда мы перестали ставить наши собственные верования выше суеверий наших соседей. Необходимо было признать, что общественные институты, имеющие под собой одну основу, скажем, сверхъестественную, следует рассматривать совокупно, не отделяя наши собственные от всех остальных.

В первой половине XIX века этот, казалось бы, простейший постулат антропологии не приходил в голову даже самому просвещенному представителю западной цивилизации. На протяжении всей истории отстоять свою исключительность было для человека делом чести. Во времена Коперника стремление доказать собственное превосходство было таким всеобъемлющим, что оно охватило саму нашу планету: в XIV веке рьяно отрицали, что она подчинена законам Солнечной системы. Ко времени Дарвина, отдав Солнечную систему врагу, человек направил все имевшееся в его распоряжении оружие на защиту исключительности его души – непостижимого дара Божьего, который опровергал происхождение человека из царства животных. Теория эволюции унизила саму идею исключительности человека, и вокруг нее поднялась настоящая шумиха. Людей ничто не могло вразумить – ни отсутствие весомых аргументов, ни спорное происхождение этой самой «души», ни тот факт, что общество XIX столетия даже не пыталось отстоять свое общество с любого рода чужаками.

Оба сражения по праву можно считать выигранными; по крайней мере, победа ждет нас если не сейчас, то в ближайшем будущем. Однако боевые действия развернулись на другом фронте. Теперь мы вполне признаем, что вращение Земли вокруг Солнца или происхождение человека от животных едва ли как-то обесценивает человеческие достижения. Раз из мириад солнечных систем лишь мы населяем одну случайную планету, слава наша тем прочнее. И если все разнородные человеческие расы связаны между собой происхождением от общего животного предка, явственнее становятся фактические различия между нами, а исключительность общественных институтов особенно примечательной. Однако лишь наши достижения и наши институты исключительны для нашей культуры; они совсем иного порядка, чем достижения и общественные институты низших рас, оттого их нужно оберегать любой ценой. Поэтому сегодня, независимо от того, связано ли это с империализмом, или расовыми предрассудками, или сравнением христианства и язычества, мы по-прежнему озабочены вопросом исключительности, но не институтов всего человечества в целом, которые и так никого никогда не волновали, а наших собственных институтов и достижений, нашей собственной цивилизации.

Благодаря удачному стечению исторических обстоятельств западная цивилизация распространилась шире, чем любая известная поныне иная. Она стала нормой, стандартом едва ли не на всем земном шаре, и нам не осталось ничего, кроме как принять веру в единообразие человеческого поведения, которого при любых других обстоятельствах не сложилось бы. Даже самые примитивные народы порой гораздо лучше нас осознают роль культурных особенностей, и это неспроста. Они напрямую ощутили на себе воздействие разных культур. Они видели, как их религия, их хозяйственный строй, их брачные законы отступают перед лицом традиций белого человека. Они отбросили в сторону одно и приняли другое, порой даже неосознанно, однако им было очевидно, что у жизненного уклада существуют различные варианты. Порой они приписывают основные черты белого человека его способам торговли или ведения войны: что ж, очень в духе антропологов.

У белого же человека все складывалось иначе. Ему никогда не доводилось сталкиваться с чужаками, разве что они уже были европеизированы. Во время путешествий по миру едва ли он выбирался за пределы своего многонационального, но «культурно стандартизированного» отеля. Ему почти ничего не известно о чьем-либо укладе жизни, кроме своего собственного. Окружающее его единообразие обычаев и мироощущений не вызывает у него никаких подозрений и скрывает от него тот факт, что это, в конце концов, историческая случайность. Безо всяких раздумий он ставит знак равенства между человеческой природой и собственными культурными нормами.

Впрочем, история показывает, что не одна только цивилизация белого человека распространилась так широко. Сравнительно недавно полинезийские народы расселились на территории, простирающейся от острова Онтонг-Джава до острова Пасхи, от Гавайских островов до Новой Зеландии, а народности банту заселили просторы от Сахары до Южной Африки. Но в обоих случаях мы видим в этих народах не более чем местное объединение, которому довелось расширить свои границы. Такое распространение западной цивилизации поддерживалось при помощи транспортных изобретений и широко распростершейся сети торговых соглашений, и, с точки зрения истории, понять истоки такого положения дел совсем не трудно.

Материальные последствия распространения культуры белого человека по всему миру не идут ни в какое сравнение с последствиями психологическими. Оно оградило нас, как никого ранее, от необходимости всерьез воспринимать цивилизации иных народов. Оно придало нашей культуре монолитную универсальность, в которой мы уже давно видим не исторически сложившиеся обстоятельства, а нечто непреложное и неизбежное. Зависимость нашей цивилизации от экономической конкуренции мы трактуем как доказательство того, что она есть первостепенная движущая сила человеческой природы. А поведение маленьких детей, сложившееся в рамках нашей цивилизации и регистрируемое в наших детских поликлиниках, мы называем психологией ребенка, то есть такова норма поведения человеческого «детеныша». И неважно, идет ли речь о наших нравственных ценностях или устройстве семьи. Мы отстаиваем убеждение, что неизбежны привычные именно нам устремления, и норовим отождествить нашу манеру поведения с поведением как таковым, наш общественный уклад – с природой человека.

Данный тезис занял центральное место в образе мышления и фактическом поведении современного человека, однако корни его уходят глубоко в прошлое, туда, где произошло самое первое, судя по повсеместному его присутствию в примитивных обществах, разделение людей на «своих» и «чужих». Все первобытные племена схожи в том, что они выделяют эту категорию чужаков, которые не только находятся вне рамок нравственных норм «своего» народа, но и попросту не могут претендовать на то, чтобы занимать место среди людей. Значительное количество общепринятых названий племен – зуни, дене, кайова и многие другие – это самоназвания, которые на родном языке племени означают не что иное, как «люди», то есть сами представители этого народа. За пределами этой закрытой общности людей нет. И это невзирая на то, что объективно любое племя живет в окружении других народов, с которыми у него происходит обмен искусством, предметами материальной культуры и сложными практиками, возникшими благодаря заимствованию друг у друга моделей поведения.

Никогда первобытный человек не смотрел на «род людской» как на общность, не чувствовал единения с собственным видом. С самого начала он был подобен селянину, возводившему высокие ограды. Был ли то вопрос выбора жены или же избрания вожака, первым и важнейшим показателем для него служило различие между собственной группой и теми, кто находился за ее пределами. Именно его группа и свойственные ей модели поведения исключительны.

Таким образом, когда современный человек разделяет мир на избранных «своих» и опасных чужаков – группы в рамках одной цивилизации, которые генетически и культурно связаны между собой, как племена австралийской пустоши – он находит подтверждение своей позиции в длительной истории преемственности. Подобным аргументом пользуются пигмеи. Едва ли нам удастся с легкостью избавиться от такой базовой человеческой черты, однако в наших силах, по крайней мере, научиться понимать ее историю и ее проявления.

Характерным примером такого проявления является господствующая долгие века в западной цивилизации система взглядов, которую считают обусловленной скорее религиозными переживаниями, чем всеобщим невежеством. На языке религии разделение на любую закрытую группу и чужаков становится разделением на правоверных и иноверцев. На протяжении тысячелетий между этими двумя категориями не существовало точек соприкосновения. Никакие убеждения или обычаи, свойственные одним, не признавались другими. Напротив, обычаи, относящиеся к разным религиям, противопоставлялись друг другу, даже если между этими верованиями не было существенной разницы. С одной стороны – божественная истина и истинная вера, откровение и сам Бог. С другой – смертный грех, ложь, падшие и демоны. Не могло быть и речи о том, чтобы относиться к взглядам двух противостоящих групп, как к равным, и стало быть, не могло быть и речи о том, чтобы путем непредвзятого их изучения понять природу неотъемлемой черты человека – религии.

Когда мы читаем описания подобного рода религиозности, мы ощущаем вполне обоснованное чувство собственного превосходства. Мы по крайней мере отбросили в сторону эти нелепые противоречия и признали такую область знания, как сравнительное религиоведение. Но если учесть, какой размах имела схожая религиозность в нашей цивилизации, выражаясь, например, в расовых предрассудках, не помешало бы проявить некоторый скептицизм в вопросе о том, чем обусловлена наша зрелость в отношении религии – тем, что мы выросли из детской наивности, или же тем, что религия попросту не служит больше плацдармом, на котором вершатся судьбы нашей современности. Когда речь заходит о по-настоящему важных для нашей цивилизации проблемах, нам явно не хватает той беспристрастности, которой нам в значительной степени удалось достичь по отношению к религии.

Есть еще одно обстоятельство, из-за которого серьезное изучение обычая сформировалось так поздно и часто проводилось не вполне научно, и эту трудность преодолеть будет еще сложнее, чем рассмотренные выше. Обычай не привлекал внимания представителей общественных наук, потому что сам составлял ядро их мышления: он служил линзой, без которой они вообще ничего не могли видеть. Насколько глубинным и неотъемлемым он был, настолько же далеко находился он за пределами нашего осознанного внимания. В этой слепоте нет никакой загадки. Когда какой-нибудь студент собирает обширные данные для исследования международных кредитов, или процесса обучения, или нарциссизма как показателя неврозов, будучи экономистом, психологом или психиатром, он действует в рамках именно данного конкретного информационного поля. Он не принимает во внимание существование иных общественных систем, в которых все данные, может статься, представлены иначе. Иными словами, он не принимает во внимание условия культурной среды. В изучаемом явлении он видит нечто общеизвестное и непреложное и принимает его за абсолют, поскольку с этими данными ему и предстоит работать. Он приравнивает свойственные одной культуре установки (скажем, 30‑х годов) к самой человеческой природе, а их описание – к экономике или психологии как таковым.

В действительности это часто не имеет значения. Наши дети должны обучаться по законам нашей педагогической традиции, а изучение образовательного процесса в наших школах есть дело первостепенной важности. Подобным образом объясняется и тот факт, что на всякое обсуждение других экономических систем мы пожимаем плечами. В конце концов, нам нужно жить в рамках представлений «мое-твое», сформированных нашей собственной культурой.

Это действительно так, и тот факт, что все многообразие культур лучше всего изучать в том виде, в каком они существуют в пространстве, отчасти оправдывает наше равнодушие. Но именно ограниченность исторического материала не позволяет извлечь примеры из преемственности культур во времени. Мы не могли бы избежать этой преемственности, даже если бы захотели. Стоит оглянуться лишь на одно поколение назад и становится ясно, насколько сильно изменились даже самые глубинные наши модели поведения. До сих пор эти изменения происходили вслепую, по стечению обстоятельств, которые мы можем обрисовать лишь ретроспективно. Если отмести наше нежелание принимать культурные изменения до тех пор, пока их нам не навяжут, мы вполне сможем занять более осмысленную и ясно очерченную позицию. Такое сопротивление проистекает во многом из непонимания культурных обычаев и в особенности из чрезмерного возвышения обычаев, свойственных нашему народу и нашему поколению. Даже самое поверхностное знакомство с чужими обычаями и осознание их многообразия придало бы значительно больше благоразумия общественному порядку.

Изучение различных культур имеет еще одно важное значения для работы с нынешними моделями мышления и поведения. В наши дни многие цивилизации оказались в тесном взаимодействии друг с другом, и в настоящий момент это вылилось в такие радикальные реакции, как национализм и расовая ненависть. Впервые в истории наша цивилизация так остро нуждается в людях, которые доподлинно понимают культуру и смотрят на общественно обусловленное поведение других народов непредвзято, без страха и упрека.

Пренебрежение в отношении чужаков – не единственная возможная реакция на столь тесный контакт разных рас и народов. Оно даже не может быть обосновано наукой. Исконная англосаксонская нетерпимость есть не более чем очередная культурная особенность, свойственная конкретному месту и времени. Даже столь близким по крови и духу испанцам она не свойственна, а расовые предрассудки в испаноязычных странах и странах, возглавляемых Англией или США, в корне различаются. Очевидно, что в этих странах нетерпимость проявляется не только к смешанным или фенотипически далеким от нас расам, поскольку в отдельных случаях ирландец-католик в Бостоне или итальянец в небольшом городке Новой Англии вызывали не меньшее волнение, чем представитель какой-нибудь восточной страны в Калифорнии. Это и есть древнее деление на группу своих и группу чужих, и если мы продолжим придерживаться этой первобытной традиции, оправданий у нас будет еще меньше, чем у диких племен. Мы повидали мир, мы гордимся своей просвещенностью. Но нам так и не удалось понять, что культурные особенности относительны, что, отказавшись от взаимоотношений с народами разных культур, мы лишаем себя значительной пользы и удовольствия и что с их стороны мы так и не заслужили доверия.

В наше время западной цивилизации просто необходимо признать, что в основе расовых предрассудков лежат особенности культуры. Мы дошли до того, что сами подпитываем расовые предрассудки против наших близких братьев-ирландцев, а норвежцы и шведы говорят о взаимной враждебности, словно у них разное происхождение. Так называемая граница между одной расой и другой позволяла в ходе войн между Францией и Германией разделить жителей Бадена и жителей Эльзаса, хотя физически и те и другие относятся к альпийской малой расе. В эпоху свободных перемещений и смешанных браков на генеалогическом древе самых почитаемых членов общества мы без капли смущения проповедуем чистоту расы.

На это антропология дает два ответа. Один исходит из природы культуры, другой – из природы наследственности. Ответ, исходящий из природы культуры, уводит нас назад в прошлое, к обществам, существовавшим до появления человека. Существуют общества, в которых природа с помощью биологических механизмов даже малейшие модели поведения сохраняет в неизменном виде, но это общества не человека, а общественных насекомых. Даже если изолировать муравьиную королеву в отдельном гнезде, она будет воспроизводить все признаки полового поведения, она воссоздаст гнездо до мельчайших подробностей. В общественных насекомых запечатлено намерение природы не рисковать. Модель всей общественной структуры она поместила в инстинктивное поведение муравья. У муравьев риск утратить способы ведения хозяйства или деление на социальные классы не больше, чем перестать воспроизводить строение своих усиков или брюшка.

Как бы там ни было, у человека все обстоит с точностью до наоборот. В его зародышевой клетке не содержится никакой информации о племенной организации, языке или местных верованиях. Когда в Европе в разные столетия по случайности находили брошенных детей, которые выросли в лесу вдали от всего человечества, они обнаруживали такое сходство между собой, что Карл Линней причислил их к отдельному виду, Homo ferus⁹, и выдвинул предположение, что они являлись некой разновидностью гномов, с которыми человеку изредка доводилось сталкиваться. Он не мог и помыслить, что эти полоумные дикари, эти безразличные ко всему существа с едва ли развитыми органами речи и слуха, раскачивающиеся взад-вперед, словно дикие животные в зоопарке, способные выдержать лютые морозы в одних лохмотьях и без затруднения выхватить картошку из кипящей воды – были рождены людьми. Вне всякого сомнения, этих детей бросили еще во младенчестве, и чего им не хватало, так это общества себе подобных, ведь только так формируются и оттачиваются человеческие умения.

В нашем цивилизованном обществе с одичавшими детьми нам сталкиваться не приходится¹⁰. Но мы можем наблюдать ту же самую ситуацию, когда ребенка усыновляют родители другой расы или культуры. Ребенок восточного происхождения, вскормленный западной семьей, учится говорить по-английски, относится к своим приемным родителям, как его сверстники, и выучивается тем же профессиям, что и они. Он познает все культурные особенности общества, которое его приняло, а особенности культуры его настоящих родителей не играют никакой роли. Те же процессы, но более широкого масштаба, происходят, когда за несколько поколений целые народы отрекаются от своей традиционной культуры и погружаются в обычаи чужой общности. В городах на севере Америки культуры чернокожих и белых теперь практически неотличимы. Несколько лет назад исследование, проводимое в Гарлеме, показало, что чернокожим было свойственно делать ставки на то, какими будут последние три цифры коэффициента оборота товарных запасов на складе на следующий день. По крайнем мере, это стоило не так дорого, как игра на бирже белых, но было столь же непредсказуемым и волнительным. Это явление иллюстрировало вариант модели поведения белых, впрочем, не сильно отличавшейся от нее. И по сей день многие особенности культуры чернокожих Гарлема схожи с особенностями культуры белых.

По всему миру с самого зарождения человечества мы находим свидетельства того, что разные народы способны перенять культуру народов иного происхождения. В биологическом устройстве человека нет ничего, что могло бы этому воспрепятствовать. Биологически за человеком не закреплено никакой конкретной разновидности поведения. Изначально человек устроен так, что великое множество различных культурных общественных устоев, касающихся, например, брачных отношений или торговли, имеют равное право на существование. Культура не наследуется биологически, но передается (или насаждается социально).

То, что природа не гарантировала нам безопасности, восполняется преимуществом бóльшей гибкости. Человек не отращивает себе шубу, подобно медведю, чтобы спустя многие поколения приспособиться к арктическим условиям. Он учится эту шубу шить и строит себе дом из снега. Из истории дочеловеческих времен и человеческих обществ мы знаем, что такая гибкость послужила почвой, в которой зародился и окреп прогресс человека. В эпоху мамонтов виды, не обладавшие подобной гибкостью, один за другим зарождались, скрещивались и вымирали, уничтоженные теми самыми качествами, которые они развили в себе для приспособления к окружающей среде. Хищники и, наконец, высшие приматы постепенно перестали полагаться на биологические механизмы приспособления, и, как следствие развития пластичности, мало-помалу стали закладываться основы для развития интеллекта. Многие предполагают, что, вероятно, развитый интеллект и уничтожит человека. Но никто не предложил способа, как нам возвратиться к биологическим механизмам общественных насекомых, так что у нас не осталось никакой альтернативы. Так или иначе, культурное наследие человека не передается биологически.

В любом случае, в современной политике стало то, что у нас нет никаких оснований доверять наши духовные и культурные достижения каким-либо наследственным генам. В западной цивилизации лидирующая роль в разные периоды последовательно переходила сначала от семитов к хамитам, затем к средиземноморской расе и, наконец, к народам Северной Европы. В культурной преемственности нашей цивилизации нет никаких сомнений, и неважно, кто был ее носителем в какой-то конкретный момент. Нам необходимо принять все смыслы нашего общечеловеческого наследия, и главные из них – незначительность моделей поведения, передаваемых биологически, и колоссальная роль культурных процессов в передаче традиций.

Второй довод антропологии в споре со сторонниками чистоты крови касается природы наследственности. Поборник чистоты крови стал жертвой мифа. Ведь что есть «расовая наследственность»? Мы примерно представляем, что такое наследственность, передающаяся от отца к сыну. Для рода значимость ее поистине велика. Но наследственность – и есть дело рода. За его пределами она превращается в миф. Внутри таких маленьких и закрытых общностей, как эскимосская деревня, «расовая» наследственность и наследование детей родителям – это фактически одно и то же, поэтому понятие расовой наследственности не лишено смысла. Но если применить эту теорию к народам, расселенным по обширной территории, например к скандинавам, она теряет всякую основу. Прежде всего во всех североевропейских народах можно найти наследственные признаки, представленные также среди альпийских и средиземноморских общностей. Всякий анализ физического строения европейского населения показывает, как черты перекрывают друг друга: темноглазый и темноволосый швед представляет семейные узы, которые концентрируются больше на юге, но его следует рассматривать в соответствии с тем, что мы знаем об этих последних группах. Его наследственность, насколько она вообще имеет под собой физическую реальность, – это вопрос его семейной линии, которая не ограничивается одной Швецией. Мы не знаем, как сильно физические типы могут различаться, если не будет смешения. Мы знаем, что близкородственное смешение влечет за собой появление локального типа. Но в нашей космополитической цивилизации белых людей такое положение дел едва ли возможно. И когда к понятию «расовой наследственности» прибегают с целью, как это обычно бывает, объединить в одну группу людей приблизительно одного экономического статуса, закончивших примерно одни и те же школы и читающих одни и те же еженедельники, эта группа представляет собой лишь очередную версию деления на своих и чужих, и с биологической однородностью она никак не связана.

Что в действительности объединяет людей, так это их культура – общие убеждения и общественные нормы. Если бы народ не делал из кровной наследственности символа и лозунга, а обратил свое внимание на объединяющую его культуру, подчеркивая ее главные достоинства и признавая различные ценности культуры других обществ, тогда мы бы заменили этот опасный в своей обманчивости символизм на здравый смысл.

Для общественной мысли знание культурных форм необходимо, и данной проблеме культуры посвящен настоящий труд. Как мы уже увидели, строение тела и раса не связаны с культурой и для наших целей могут быть отложены в сторону, разве что по какой-то причине их рассмотрение не станет для нас актуальным. Говоря о культуре, необходимо основываться на широкой выборке всевозможных культурных форм. Только так мы сумеем отличить установки общепринятые и, насколько можно судить, неотъемлемые для человека от установок, обусловленных культурой. Наблюдая только за одной общностью – своей или чужой – мы не сможем выявить, какое поведение можно считать «инстинктивным», или естественным. Чтобы отнести какое-либо поведение к разряду «инстинктов» мало просто доказать, что оно происходит непроизвольно. Обусловленная реакция столь же непроизвольна, как и естественная, а наибольшую часть нашего огромного арсенала естественного поведения составляют реакции, обусловленные культурой.

Поэтому наиболее показательный материал для изучения разновидностей культуры и культурных процессов содержится в обществах, исторически наименее связанных с нами и друг с другом. Благодаря обширной сети исторических контактов крупные цивилизации распространились по огромной площади, и поэтому культуры примитивных обществ остаются нашим единственным источником. Они словно лаборатория, в которой у нас есть возможность изучать все многообразие традиций человека. В силу относительной изоляции во многих примитивных обществах на протяжении веков формировались особые неповторимые культурные черты. Такие общества преподносят нам необходимую информацию о многочисленных возможных разновидностях общественных механизмов, и для понимания всякого культурного процесса необходимо тщательное их изучение. Это единственная доступная нам лаборатория по исследованию общественных порядков.

У такой лаборатории есть и другое преимущество. Вопросы ставятся более простым языком, чем в крупных западных цивилизациях. Облегчение способов передвижения, международная теле- и радиосвязь, широкое распространение печатных изданий, появление соперничающих между собой профессиональных организаций, религиозных культов и целых классов, ставших во всем мире одинаковыми, придали современной цивилизации излишнюю запутанность, так что приемлемый ее анализ возможен лишь в том случае, если намеренно разбить исследование на искусственно созданные части. Но такой анализ по частям неприемлем, поскольку невозможно управлять стольким количеством внешних факторов. Исследование любой группы предполагает также исследование людей из противоположных разнородных групп с самыми разными принципами, общественными устремлениями, формами семейных отношений и нравственностью. Взаимосвязь между этими общностями так многогранна, что всецело оценить ее не представляется возможным. В первобытном обществе культурная традиция достаточно проста для того, чтобы уместиться в знаниях взрослых ее представителей, а способы поведения и нравственность подчинены одной явно выраженной общей схеме. В такой простой среде мы можем оценить взаимосвязь этих характерных черт так, как это невозможно было бы сделать в спутанном клубке нашей цивилизации.

Призывы заострить внимание на примитивных культурах не имеют ничего общего с тем, как этот материал использовался традиционно – для воссоздания истории нашего развития. Антропологи прошлого пытались расположить все многообразные культурные особенности в порядке становления: от самых ранних форм к высшей точке развития в рамках западной цивилизации. Между тем у нас нет никаких оснований полагать, что, если вместо нашей собственной религии изучать местные австралийские верования, мы обнаружим первобытные культы, или что изучение общественного строя ирокезов даст нам представление о брачных традициях наших далеких предков.

Из-за навязанной нам убежденности в том, что все человеческие расы – это один вид, мы думаем, что у всех людей на Земле за плечами одинаково продолжительная история. Вероятно, в некоторых примитивных племенах модели поведения более приближены к первобытным, нежели в цивилизованном обществе, однако все относительно, и наши догадки могут оказаться как верными, так и ошибочными. Нет никаких оснований приравнивать какой-нибудь современный примитивный обычай к первобытным моделям поведения. Методологически получить приблизительные знания об истоках мы можем лишь одним способом: изучить, как распространялись те немногочисленные культурные особенности, которые представлены в человечестве повсеместно или почти повсеместно. Некоторые из них хорошо известны: в любом обществе можно найти анимизм и экзогамию. Столь разнообразные представления о душе и загробной жизни вызывают еще больше вопросов. Представленные практически повсеместно, подобные верования мы обоснованно можем считать изобретениями глубокой древности. Это не значит, что их стоит принимать за биологически обусловленные черты, поскольку люди изобрели их чрезвычайно рано, в «колыбели» человечества, и эти черты заложили основу для всего человеческого мышления. В конечном счете, они могут быть в той же степени общественно обусловлены, как и любой местный обычай. Но они уже давно проявляются в поведении человека подсознательно. Они старинны и распространены повсеместно. Но все же это не значит, что наблюдаемые сегодня модели поведения суть исконные модели поведения первобытных времен. Равно как это не значит, что посредством их изучения мы сможем воссоздать первоначальные культурные формы. Можно попытаться выделить неизменное ядро верования и отделить от него местные его разновидности. Однако вполне вероятно, что та или иная особенность восходит к какой-нибудь ярко выраженной местной культурной форме, а не к первоначальному, менее распространенному усредненному значению всех изучаемых черт.

Поэтому использование примитивных обычаев с целью обнаружить, каким был первоисточник, есть отвлеченное теоретизирование. Так можно обосновать происхождение от каких угодно истоков, как взаимоисключающих, так и взаимодополняющих. Из всех возможных способов применения антропологического материала, в данном способе одно отвлеченное умозаключение сменяло другое быстрее всего, и по сути своей ни в одном случае невозможно привести никаких доказательств.

Также довод использовать примитивные общества с целью изучить виды общественного строя не подразумевает под собой возвращение к идеализации первобытности. Мы не предлагаем поэтизировать менее развитые народы. В эпоху неоднородности норм и сбивающего с толка шума механизмов культура того или иного народа кажется нам привлекательной по многим причинам. Но наше общество не сможет излечиться от своих недугов, вернувшись к идеалам, которые первобытные народы сберегли для нас. Для этнологического исследования тянущийся к простодушной первобытности мечтательный утопизм одинаково часто оказывается и помощью, и помехой.

В наши дни тщательное изучение первобытных обществ представляет важность скорее потому, что, как уже было отмечено, они дают нам материал для исследования культурных форм и процессов. Они помогают нам понять разницу между реакциями, характерными для местных культурных традиций, и реакциями общечеловеческими. Помимо этого, они помогают оценить и понять колоссальную важность роли культурно обусловленного поведения. Культуру, со всеми составляющими ее процессами и функциями, необходимо осветить как можно подробнее, и плодотворнее всего будет искать ответы в культуре дописьменных обществ.

Глава 2
Разнообразие культур

I

Вождь индейцев-диггеров¹¹, как их называют в Калифорнии, много рассказывал мне о том, как жил его народ в былые времена. Он был христианином и среди своего народа считался главным по выращиванию на орошаемых землях персиков и абрикосов. Когда он рассказывал о шаманах, которые на его глазах во время медвежьего танца перевоплотились в медведей, его руки тряслись, а голос дрожал от волнения. В далекие времена могущество его народа не имело себе равных. Больше всего ему нравилось говорить о пище, которую они добывали в пустыне. Каждое выкорчеванное растение он нес в руках с любовью и неизменным осознанием его важности. В те времена его народ питался, по его словам, «здоровьем пустыни» и ничего не ведал о содержимом консервных банок или ассортименте мясной лавки. Именно из-за таких новшеств его народ в наши дни и выродился.

Как-то раз, без какой-либо преамбулы, Рамон принялся описывать процесс перемалывания мескита и приготовления супа из желудей. «В начале, – сказал он, – Бог дал каждому народу по чаше, глиняной чаше, и из этой чаши они испивали свою жизнь». Я не знаю, встречался ли этот образ в каком-то традиционном обряде его народа или же был выдуман им самим. Трудно себе представить, что он услышал нечто подобное от белых, с которыми был знаком в Баннинге. Они не были склонны к обсуждению нравов разных народов. Во всяком случае, в сознании этого скромного индейца такая метафора была ясной и обладала глубинным смыслом. «Все они черпнули воды, – продолжил он, – но чаши их были разными. Наша чаша теперь разбита. Ее больше нет».

Наша чаша разбита. То, что придавало значимость жизни его народа – домашние ритуалы принятия пищи, обязательства в хозяйственной системе, передача из поколения в поколение обрядов деревни, одержимость в медвежьем танце, представления о том, что правильно, а что нет – все это сгинуло, а вместе с ним и облик и смысл жизни его народа. Этот пожилой мужчина был еще полон сил и во взаимоотношениях с белыми выступал вожаком. Он говорил не о том, что его народ каким-либо образом может исчезнуть. Но он имел в виду утрату чего-то столь же ценного, как сама жизнь – всю совокупность норм и верований его народа. Остались другие чаши жизни, может, в них даже была та же вода, но утрата была безвозвратна. О том, чтобы что-то подточить или приладить там и тут, не могло быть и речи. Этот образец был основой всего, единым целым. Он принадлежал лишь им.

Рамон самолично испытал то, о чем говорил. Он оказался на стыке двух культур, чьи ценности и образ мыслей были несопоставимы. Это тяжелая участь. У нас, в нашей западной цивилизации, все обстоит иначе. Мы воспитаны в духе единой многонациональной культуры, и наши общественные науки, психология и теология неизменно пренебрегают той истиной, что была явлена в метафоре Рамона.

Течение жизни и давление среды, не говоря уже о богатстве людского воображения, предлагают нам бесчисленное множество возможных ориентиров, и нам представляется, что общество может следовать любому из них. Формы собственности с социальной иерархией, которая может зависеть от имущества; предметы материальной культуры и технология их изготовления; многочисленные грани половой жизни, заботы о ребенке и того, что за этим следует; объединения и культы, которые могут формировать устройство общества; товарный обмен; божества и кара небесная. Все это и еще многое другое часто сопровождается детальной проработанностью культурных паттернов и обрядов, что забирает на себя всю энергию культуры, оставив совсем немного для формирования каких-то других черт. Стороны жизни, которые нам кажутся наиболее важными, другие народы вниманием обходят, хотя культура их, развернутая в другом направлении, отнюдь не бедна. Или, напротив, общая для наших культур черта может быть настолько сильно развита, что нам она покажется причудливой, гипертрофировано фантастической.

В культурной жизни так же, как и в речи: крайне необходимо выбрать ограниченный набор элементов. Количество звуков, которые мы можем воспроизвести при помощи наших голосовых связок, ротовой и носовой полостей, практически безгранично. Три-четыре десятка звуков, свойственных английскому языку – это ограниченный набор, который не совпадает с набором даже таких близкородственных языков, как немецкий и французский. Общее число звуков, используемых в различных языках мира, никто даже не осмелится подсчитать. Но каждому языку необходимо иметь свой набор звуков и придерживаться его, ведь иначе есть риск, что он никому не будет понятен. Язык, пользующийся даже несколькими сотнями возможных и реально засвидетельствованных звуков, не может употребляться для общения. С другой стороны, непонимание языков, далеких от родного, во многом проистекает из попыток соотнести чужую фонетическую систему с нашей и использовать это соотношение в качестве ориентира. Мы распознаем лишь один звук «к». Если у другого народа существует пять разных звуков «к», воспроизводимых в разных точках гортани и рта, зависящие от этих различий особенности синтаксиса и лексики будут недоступны нам, пока мы их не освоим. У нас есть звуки «д» и «н». Между ними может иметь место промежуточный звук, и, если нам не удастся распознать его, мы будем писать то «д», то «н», создавая различия, которых не существует. Осознание такой многочисленности возможных звуков в наборе каждого конкретного языка есть первичное предварительное условие для всякого лингвистического анализа.

Так же и в культуре: нам надо представить себе большую дугу, на которой расположены явления, потенциально представляющие важность и обусловленные либо жизненным циклом человека, либо окружающей средой, либо различными видами его деятельности. Культура, в которой присутствует хотя бы значительная доля этих представляющих важность явлений, столь же невразумительна, как и язык, который использует все щелкающие, смычные, гортанные, губные, зубные, шипящие и горловые звуки от глухих до звонких и от ротовых до носовых. Культурное самосознание зависит от набора некоего количества отрезков этой дуги. Любое человеческое общество обладает подобным набором культурных институтов. Со стороны всегда кажется, что всякое чужое общество пренебрегает основами и сосредотачивается на чем-то несущественном. В одной культуре денежные ценности почти не признаются, в другой они составляют основу любого поведения. В одном обществе технологиями пренебрегают даже в тех сторонах жизни, которые, казалось бы, обеспечивают его выживание. В другом обществе, столь же простом, технологические достижения имеют сложную структуру и с высокой точностью соответствуют ситуации. Одно общество возводит внушительную культурную надстройку на представлении о переходном возрасте, другое – о смерти, третье – о загробной жизни.

Особый интерес представляет отношение к переходному возрасту, ведь и наша цивилизация уделяет ему особо пристальное внимание, и мы также обладаем обширными познаниями о других культурах. Наличие в нашей цивилизации целой библиотеки психологических исследований подчеркивает неизбежность волнения, свойственного наступлению половой зрелости. В нашей традиции она воспринимается как психологическое состояние, которому внутренние вспышки и бунтарство свойственны так же, как брюшному тифу – жар. Эти факты не подлежат сомнению. Для Америки они естественны. Вопрос скорее в их неизбежности.

Даже самое поверхностное исследование того, как различные общества смотрят на переходный возраст, показывает неминуемость одного факта: даже в тех культурах, в которых это явление занимает центральное место, возраст, которому они уделяют особое внимание, может быть самым разным. Так, с самого начала становится ясно, что нормы, регулирующие вступление в возраст половой зрелости – неподходящее название, если мы говорим о биологической половой зрелости. Они признают половую зрелость именно в социальном ее значении, а церемонии посвящения суть признание, тем или иным образом, нового положения ребенка – он становится взрослым. Данные процессы наделения человека новыми работами и обязанностями столь же разнообразны и культурно обусловлены, как и сами эти работы и обязанности. Если единственным почетным долгом мужчины считаются военные подвиги, посвящение в воины будет проходить позднее и не так, как в обществе, в котором положение взрослого главным образом предоставляет право танцевать, изображая божества в масках. Для того чтобы понять эти нормы вступления в возраст половой зрелости, нам необходимо не столько проанализировать сущность обрядов перехода, сколько выяснить, с чем разные культуры связывают начало взросления и каким образом они признают новое положение человека. Церемония посвящения обусловлена не биологическим созреванием, а тем, что для данной культуры означает быть взрослым.

В центральной части Северной Америки зрелость подразумевает участие в войне. Обретение славы на войне есть цель всякого мужчины. Неизменное возвращение к теме взросления юношей, равно как и подготовка к тому, чтобы в любом возрасте ступить на тропу войны, представляет собой магический ритуал для обретения успеха на войне. Они пытают не друг друга, а самих себя: срезают с рук и ног полоски кожи, отрубают себе пальцы, таскают тяжелые грузы, прикрепленные к мышцам груди или ног. Наградой им служит особая доблесть на поле брани.

В то же время в Австралии положение взрослого означает становление частью исключительно мужского культа, главной особенностью которого является недопущение к нему женщин. Всякая женщина, услышавшая во время церемонии звуки сакральной гуделки, должна быть предана смерти, и даже знать об этих обрядах ей не положено. Обряды посвящения подростков представляют собой детальный и символический разрыв уз, связывающих их с женщинами. Он символизирует становление мужчины независимым и в полной мере ответственным членом общества. Для достижения этой цели они проводят жестокие сексуальные обряды и наделяют себя таким образом сверхъестественной защитой.

Таким образом, физиологические проявления переходного возраста, даже если на них и обращают внимание, в первую очередь, осмысляются с социальной точки зрения. Однако при исследовании норм, регулирующих вступление в возраст половой зрелости, становится очевидно: физиологически, наступление половой зрелости у мужчин и женщин – это разные вещи. Если бы в культуре акценты расставлялись так же, как в физиологии, церемонии посвящения у девочек были бы более примечательными, чем у мальчиков. Однако же это не так. Данные церемонии подчеркивают социальный аспект явления: во всех культурах полномочия, приобретаемые со взрослением, у мужчин гораздо шире, чем у женщин, и как следствие, что видно из вышеприведенных примеров, обществам больше свойственно отмечать этот период у мальчиков, а не у девочек.

Впрочем, половое созревание у девочек и мальчиков в одном племени может отмечаться одинаково. Например, во внутренних районах Британской Колумбии, где обряды посвящения подростков служат магической подготовкой для любого рода деятельности, девочки вовлечены в них наравне с мальчиками. Мальчики скатывают с гор камни и пытаются обогнать их на пути к подножию, чтобы продемонстрировать свое проворство, или же кидают игральные палочки, чтобы преуспеть в этой игре. Девочки же таскают воду из далеких источников или роняют камни под полами платья, символизируя таким образом, что их дети родятся с той же легкостью, с какой камешки падают на землю.

В таком племени, как нанди, живущие на озерных территориях Восточной Африки, девочки и мальчики также проходят через равноправные обряды посвящения, но поскольку главенствующая роль в культуре принадлежит мужчине, периоду подготовки мальчиков уделено больше внимания. В этом племени обряды посвящения подростков представляют собой суровое испытание – те, кто уже признан взрослыми, испытывают тех, кого только предстоит признать таковыми. Подросткам предстоит стоически выдержать изощренные пытки, связанные с процедурой обрезания. Для мужчин и женщин обряды различаются, но происходят они по одной и той же схеме. В обоих случаях на церемонию надевают одежду своих возлюбленных. Во время проведения этих процедур внимательно следят за тем, чтобы лица испытуемых не содрогнулись от боли, а награду за мужество с великой радостью поднесут им их возлюбленные, бегущие навстречу, чтобы вернуть часть своего одеяния. И для мальчиков, и для девочек эти обряды знаменуют вхождение в новый статус, согласно их полу: мальчик становится воином и может взять свою возлюбленную, девочка же вступает в брачный возраст. Испытания подростков суть испытания перед браком, вознаграждение за которые даруется им их возлюбленными.

Бывает и так, что обряды посвящения подростков сосредоточены на половом созревании девочек, а на мальчиков распространяться не могут. Самый простой пример подобных обычаев – обряд откармливания девушек в специальных домах в Центральной Африке. В этой местности красота практически тождественна ожирению, поэтому во время полового созревания девочку изолируют, порой на годы, кормят сладкой и жирной пищей, запрещают много двигаться, а тело ее тщательно натирают маслами. За это время она учится своим будущим обязанностям, и ее заточение заканчивается всеобщим показом ее полноты, после которой следует свадьба с гордым женихом. Для мужчины достижение к свадьбе подобного рода привлекательности вовсе не обязательно.

Обычно представления, на которых строятся нормы вступления девочек в возраст полового созревания и которые едва ли способны распространяться на мальчиков, связаны с менструацией. Мысль о том, что во время менструации женщина становится нечистой, широко распространена, и в некоторых местах ядром всех связанных с этим представлений стала первая менструация. В таких случаях обряды посвящения девочек в корне отличаются от тех, что мы рассмотрели выше. Среди индейцев кэрриэр¹² в Британской Колумбии страх и ужас перед женским половым созреванием достиг своих пределов. Уединение девочки на три-четыре года называется «погребением заживо», все это время она живет одна в дикой среде, в шалаше из веток, вдали ото всех проторенных троп. Она таит в себе угрозу для любого, кто лишь мельком взглянет на нее, а ее шаг оскверняет дорогу или реку. Лицо и грудь ее покрывает большой головной убор из дубленой кожи, опускающийся сзади до самой земли. Ее ноги и руки перетянуты повязками из сухожилий, защищающими ее от заточенного в ней злого духа. Она сама в опасности и представляет опасность для всех остальных.

Церемонии посвящения девочек, связанные с представлениями о менструации, часто выглядят так, что с точки зрения конкретного человека кажутся прямой противоположностью. У священного всегда есть две стороны: оно может быть источником гибели или источником благословения. В некоторых племенах считается, что первая менструация у девочек – это могущественное благословение высших сил. Я наблюдала у апачей, как сами жрецы проползали на коленях перед чередой торжественно стоящих маленьких девочек, чтобы они благословили их своим прикосновением. К ним приводят стариков и приносят младенцев, чтобы избавить их от болезней. Девочек-подростков не изолируют, как какой-то источник угрозы – их холят, как истинный источник благословения высших сил. Поскольку, как у кэрриэр, так и у апачей, обряды посвящения девочек основываются на поверьях, связанных с менструацией, они не распространяются на мальчиков, так что посвящение мальчиков, напротив, проходит легко и включает в себя простые испытания и способы доказать то, что они стали мужчинами.

Поэтому даже у девочек поведение в подростковом возрасте диктуется не физиологическими его проявлениями как таковыми, а социально связанными с ними супружескими или магическими нормами. В одном племени эти убеждения делают подростковый возраст безмятежно одухотворенным и благодетельным, а в других – столь опасно оскверненным, что ребенку приходится предупредительно кричать, чтобы другие обходили его в лесу стороной. Как мы уже увидели, подростковый возраст у девочек также может быть явлением, которому культура не придает никаких обязательных норм. Даже там, где юношеству уделяется пристальное внимание, как, например, в большей части Австралии, обряды могут ознаменовать вступление в мир взрослых мужчин и мужское участие в жизни племени, а женский период полового созревания протекает без какого-либо формального признания.

Однако все эти явления не дают ответа на главный вопрос. Разве не во всех культурах людям приходится справляться с буйством этого естественного возрастного этапа, даже если они не выражают его в обрядах? Этот вопрос изучала на Самоа доктор Маргарет Мид. Там жизнь девушки разделена на четко обозначенные периоды. Первые годы ее жизни проходят в небольших соседских группках сверстников, в которые мальчиков строго-настрого не допускают. Уголок деревни, в котором она проживает, несет в себе особую важность, мальчики же для нее – исконные враги. У женщины лишь одна забота – уход за ребенком, но вместо того, чтобы приглядывать за ним дома, она берет малышку с собой, и в играх ее ничто не стесняет. За пару лет до переходного возраста, когда девочка уже достаточно сильна для выполнения более трудных задач и достаточно взрослая для освоения более искусных техник, группка девочек, с которыми ей доводилось играть и в которой она выросла, перестает существовать. Она облачается в одежду женщины и посвящает себя работе по дому. Этот период жизни для нее довольно скучен и не несет в себе никаких потрясений. Половое созревание не влечет за собой никаких перемен.

Спустя несколько лет после достижения зрелости в ее жизни начнутся приятные годы случайных и свободных любовных связей, и она постарается как можно сильнее продлить эту пору, пока ей не придет пора вступать в брак. Половое созревание как таковое не отмечено никаким признанием cо стороны общины, изменениями в отношении к ней или ожиданиях от нее. Предполагается, что ее девичья застенчивость сохранится на протяжении еще нескольких лет. Жизнь девочки на Самоа не затронута представлениями о психологическом аспекте половой зрелости, и половое созревание приходится на расслабленную и безмятежную пору, во время которой не проявляются никакие конфликты юности. Таким образом, переходный возраст обходят стороной не только в культурном плане, без каких-либо церемоний, но и на эмоциональную сторону жизни девочки и отношение к ней жителей деревни он никак не влияет.

Другим общественным явлением, которое культура может освещать, а может и игнорировать, является война. Там, где войны ведутся активно, у них могут быть самые разные цели, способы их ведения могут различаться в зависимости от государства, и законы у них могут быть самые разные. Как в случае с ацтеками, война может служить способом взятия пленников для религиозных жертвоприношений. Поскольку испанцы воевали на уничтожение, с точки зрения ацтеков они нарушали правила игры. Ацтеки в ужасе отступили, и Кортес вошел в столицу победителем.

В разных точках мира есть еще более причудливые взгляды на войну. Для наших целей достаточно будет отметить те места, в которых две общественные группы вообще не устраивают взаимного кровопролития. Лишь вследствие нашего близкого знакомства с понятием войны нам кажется очевидным, что в отношениях между двумя племенами состояние войны и состояние мира должны чередоваться. Разумеется, такие представления весьма распространены во всем мире. Но, с одной стороны, для некоторых народов допустить вероятность состояния мира невозможно, поскольку в их представлении это будет равносильно причислению своих врагов к разряду людей, которыми они по определению быть не могут, даже если отлученное племя принадлежит той же расе и культуре.

С другой стороны, для иных народов в равной степени невозможным будет допустить вероятность состояния войны. Расмуссен описывает, с каким замешательством эскимосы восприняли его рассказ о наших обычаях. Эскимосы прекрасно понимают, что значит убить человека. Если он стоит на твоем пути, ты взвешиваешь свои силы, и, если ты готов пойти на это, ты убиваешь его. Если ты силен, общественное наказание тебе не грозит. Но им чужда мысль о том, что одна эскимосская деревня может пойти войной на другую эскимосскую деревню, или одно племя – на другое, или что одна деревня может наброситься на другую из засады, как на легкую добычу. Ко всем убийствам относятся одинаково, и их не делят на категории, как у нас: те, которые можно оправдать, и те, которые караются смертью.

Я и сама пыталась поговорить о войне с индейцем, проживающим на территории испанских миссий в Калифорнии, однако это было невозможно. Их непонимание войны было глубинным. В их собственной культуре отсутствовал фундамент, на котором это понятие могло бы существовать, а их попытки разобраться в нем свели великие войны, которым мы готовы ревностно посвящать себя, к уровню уличных потасовок. Так сложилось, что у них отсутствовала культурная модель, которая бы провела границу между этими явлениями.

Даже несмотря на то, сколь много война значит для нашей цивилизации, мы вынуждены признать, что эта черта противообщественна. В хаосе, что разразился после мировой войны, все доводы военного времени, утверждавшие, что война воспитывает в человеке мужество, альтруизм и духовные ценности, приобрели оттенок фальши и чего-то оскорбительного. Война в нашей культуре служит столь же показательным примером того, до каких губительных пределов способна дойти черта, отобранная культурой. Если мы и оправдываем войну, то лишь потому, что народы всегда оправдывают присущие им черты, а не потому, что война обладает какими-то достойными признания заслугами.

Война – не единственный пример. По всему миру и на всех уровнях сложной конфигурации культуры мы можем увидеть образцы чрезмерного и, в конце концов, противообщественного развития той или иной культурной черты. Отчетливее всего такие примеры видны там, где устоявшиеся обычаи идут вразрез с биологическими стимулами. Общественная организация имеет в антропологии довольно узкое значение в силу того, с каким единодушием все общества, основываясь на типе взаимоотношений между людьми, выделяют группы, между членами которых брак воспрещен. Ни один народ не рассматривает в качестве возможных партнеров всех женщин. Это происходит не из стремления, как часто полагают, предотвратить близкородственные, в нашем понимании, связи, поскольку во многих уголках мира в жены предопределена двоюродная сестра, часто дочь брата матери. Категории родственников, на которых этот запрет распространяется, разные у разных народов, однако в наложении ограничений все общества схожи. Ни одна человеческая идея не обрела столь постоянной и детальной проработки, как идея о кровосмешении. Группы, в рамках которых половая связь будет считаться кровосмешением, часто выступают важнейшими действующими единицами племени, и обязанности каждого индивида в отношении других членов группы определяются типом их родcтвенных связей. Эти группы выступают единицами религиозных церемоний и экономического обмена, и невозможно преувеличить значимость той роли, которую они сыграли в истории общества.

На некоторых территориях отношение к табу на кровосмешение сдержанное. Несмотря на ограничения, значительное число женщин может выступать для мужчины-родственника в качестве возможной жены. У других группа, на брак с которой наложено табу, расширена при помощи общественного мифа и включает в себя великое множество людей, общего предка которых невозможно проследить, и выбор супруга, как следствие, становится крайне ограничен. Этот общественный миф ясно отражается в словах, используемых для обозначения взаимоотношений. Вместо разделения на прямое и боковое родство, как это происходит у нас, когда мы разграничиваем отца и дядю, брата и двоюродного брата, одно понятие буквально означает «мужчин из группы (родственной, территориальной и т. д.) и поколения моего отца». Не происходит разделения на прямое и боковое родство, зато производятся другие различия, нам чуждые. Некоторые племена восточной части Австралии пользуются крайней формой так называемой классификационной системы родства. Братьями и сестрами они называют всех членов общины своего поколения, с которыми они состоят в каких-либо отношениях. У них нет категорий двоюродного родства или чего-либо подобного; все родственники одного поколения приходятся друг другу братьями и сестрами.

Такой подход к пониманию родства довольно широко распространен по всему миру, но в Австралии к нему добавляются исключительный ужас перед женитьбой на сестре и исключительно строгие запреты на брак внутри рода. Так, курнаи с их крайней формой классификационной системы родства испытывают свойственный австралийским народам ужас перед половыми отношениями со своими «сестрами», то есть женщинами своего поколения, которые состоят с ними в каком-либо родстве. Кроме того, курнаи придерживаются строгих правил относительно местности, из которой происходит их партнер. Иногда жители только двух из пятнадцати или шестнадцати территорий, на которых расположено племя, должны обмениваться женщинами, и они не могут вступать в брак с женщинами из любой другой. Иногда группа из двух-трех территорий может брать женщин из двух-трех других. Более того, пожилые мужчины по всей Австралии считаются привилегированным классом и обладают исключительным правом жениться на молодых и привлекательных девушках. Следствием этих правил стал, конечно же, тот факт, что во всей общине, которая непременно должна обеспечить юношу женой, не остается ни единой девушки, которая не попадала бы под одно из этих табу. Либо она одна из «сестер» по линии его матери, либо она уже выторгована старику, либо же по какой-то менее веской причине она ему запрещена.

Это не заставляет курнаи пересмотреть свои запреты на брак внутри рода. Они настаивают на них при любом намеке на их нарушение. Поэтому единственный способ для них заключить брак – это с силой броситься наперекор правилам. Они сбегают. Как только деревня узнает о побеге, отправляют погоню, и, если пара поймана, их убивают. И неважно, что преследователи сами вступили в брак, сбежав таким же образом. Моральное возмущение достигает предела. Однако есть остров, который традиционно считается безопасным пристанищем, и, если паре удастся добраться до него и остаться там до рождения ребенка, их принимают обратно, хоть и с побоями, но пара имеет право отбиваться. После того как они пройдут через это тяжкое испытание и будут избиты, они обретают в этом племени положение женатых людей.

Представители курнаи справляются со своей культурной дилеммой довольно типично. Они расширили и усложнили определенный аспект поведения, пока он не стал для общества в тягость. Его нужно либо преобразовать, либо прибегнуть к некоторым уловкам. И они выбирают уловки. Им удается избежать вымирания и отстоять свою этику без сознательного ее пересмотра. С развитием цивилизации такой способ обходить моральные устои стороной ничуть не исчерпал себя. В нашей цивилизации пожилое поколение точно так же отстаивало моногамию и одновременно поддерживало проституцию, а воспевающие моногамию никогда не защищали ее так яро, как во времена расцвета кварталов красных фонарей. Общества всегда оправдывают излюбленные традиционные формы. Когда некоторые из этих черт становятся неуправляемыми и возникает необходимость в какой-то дополнительной модели поведения, традиционные формы поддерживаются на словах с той же готовностью, как если бы дополнительная модель поведения не существовала вообще.

Такой краткий обзор форм культуры человека вносит ясность в ряд распространенных заблуждений. Во-первых, общественные институты, которые культура строит, руководствуясь подсказками окружающей среды или физическими потребностями человека, не так уж близки к естественным побуждениям, как мы привыкли полагать. В действительности же эти подсказки лишь грубые наброски, перечень голых фактов. Это крошечные возможности, разработка которых обусловлена многими посторонними соображениями. Война – это не проявление инстинктивной тяги к дракам. Тяга к дракам есть столь незначительная деталь человеческого арсенала, что, выражая отношения между племенами, она может никак себя не проявлять. Когда она становится общественным институтом, форма, которую она приобретает, следует иному направлению мысли, нежели то, которое диктовалось естественными побуждениями. Тяга к драке есть лишь прикосновение к обычаю, прикосновение, от которого можно и воздержаться.

Такой взгляд на культурные процессы требует пересмотра множества нынешних доводов в защиту наших общественных институтов. Данные доводы, как правило, основываются на том, что без этих традиционных форм человек не сможет существовать. Так, обосновываются даже такие своеобразные черты, как особая форма экономических устремлений, возникших в рамках нашей конкретной системы собственности. Это совершенно особое устремление, и есть свидетельства того, что даже в нашем поколении оно претерпевает существенные изменения. В любом случае, нам не следует усложнять эту проблему, обсуждая ее так, словно бы речь шла о биологических ценностях выживания. Самообеспечение – это стимул, который наша цивилизация выделила особо. Если структура нашей экономики изменится настолько, что данный стимул перестанет быть таким существенным, каким он был во времена Дикого Запада и развития индустриализма, есть еще множество иных стимулов, которые смогут соответствовать изменившемуся экономическому устройству. Всякая культура, всякая эпоха использует лишь малую толику великого множества возможных вариантов. Перемены могут вызывать тревогу и нести за собой великие потери, но это объясняется трудностью перемен как таковых, а не тем, что наш век и наша страна избрали единственно возможный мотив, которому жизнь человека может быть подчинена. Мы должны помнить, что перемены, со всеми их трудностями, неизбежны. Наши страхи даже перед самыми незначительными изменениями в обычаях часто излишни. Цивилизации могут меняться гораздо более радикально, чем какой бы то ни было влиятельный деятель имел воли или воображения их изменить, и при этом продолжать полноценно функционировать. Вызывающие столько осуждений незначительные изменения, такие как увеличение числа разводов, растущий в наших городах уровень секуляризации, распространение «ласковых» вечеринок¹³, и многое другое – все это можно было бы довольно легко принять, если слегка изменить нашу модель культуры. Превратившись в традиции, они обрели бы ту же богатую наполненность, ту же значимость и ценность, что имели старые модели для прошлых поколений.

Истина здесь заключается скорее в том, что возможные общественные институты и мотивы бесчисленны на всех плоскостях простоты или многогранности культуры и что мудрость заключена в существенном повышении терпимости к их разнообразию. Никто не может стать полноценной частью какой-либо культуры, если он не был в ней воспитан и не жил в соответствии с ее порядками, но он может признать, что для представителей другой культуры она имеет ту же значимость, что и его собственная – для него самого.

II

Многообразие культуры следует не столько из легкости, с которой общества развивают или отвергают возможные стороны жизни, сколько из хитросплетения культурных черт. Как уже было сказано, конечная форма любых традиционных норм выходит далеко за рамки исходных человеческих импульсов. В значительной степени эта конечная форма зависит от того, как происходит слияние одной культурной черты с другими чертами из различных областей жизненного познания.

У одного народа какая-нибудь распространенная черта может быть наполнена религиозными смыслами и функционировать в качестве важной составляющей его верований. У другого же она может быть всецело связана с экономикой и, следовательно, служить частью денежных отношений. Число возможных вариантов бесконечно, и формируются они порой причудливым образом. Природа черты в разных местах будет существенно отличаться в зависимости от тех элементов, с которыми она объединилась.

Нам самим важно ясно понимать этот процесс, иначе мы легко поддадимся искушению обобщить результаты слияния каких-то местных черт и превратить их в социологический закон или же принять их объединение за общечеловеческое явление. Эпоха расцвета европейского пластического искусства была обусловлена религией. Искусство изображало и делало всеобщим достоянием религиозные сцены и догмы, служившие основой мировоззрения того времени. Если бы средневековое искусство играло роль простого украшения и не имело ничего общего с религией, современная европейская эстетика была бы совсем иной.

Как мы видим из истории, великие творения искусства порой появлялись вполне независимо от устремлений и нужд религии. Искусство и религия могут держаться совершенно обособленно друг от друга, даже если они одинаково развиты. У пуэбло Юго-Запада США гончарное и текстильное искусство вызывает уважение мастеров из любой культуры, однако их священные чаши, выносимые жрецами и устанавливаемые на алтарях, примитивны, а украшения грубы и лишены стиля. Известно, что музеи выбрасывали религиозные предметы с Юго-Запада, поскольку те были существенно ниже традиционных стандартов качества. Зуни говорят: «Надо положить туда лягушку», имея в виду, что строгие требования религии сводят на нет всякую потребность в искусстве. Такое разграничение искусства и религии свойственно не одним только индейцам пуэбло. Племена Южной Африки и Сибири проводят схожую границу, хотя и объясняют ее иначе. Их мастерство в искусстве не служит религии. Поэтому вместо того, чтобы подобно некоторым искусствоведам прошлого искать истоки искусства в вопросе, имеющем важность для какой-то конкретной местности, то есть в религии, стоит исследовать скорее степень взаимопроникновения искусства и религии и последствия подобного слияния для них обоих.

Взаимопроникновение различных видов жизненного познания и последующие их изменения прослеживаются во всех сферах существования человека: экономике, половых отношениях, фольклоре, материальной культуре и религии. Примером такого процесса может стать одна широко распространенная особенность религии индейцев Северной Америки. По всему континенту, во всех культурах, за исключением пуэбло Юго-Запада, сверхъестественная сила обретается через сон либо видение. Согласно этим верованиям, успех в делах зависит от личного соприкосновения с потусторонними силами. Видение дарует каждому человеку силу на всю жизнь, а в некоторых племенах он вновь и вновь возобновляет личные отношения с духами в поисках новых видений. Чтобы он ни увидел, будь то животное или звезда, растение или потустороннее существо, человек обрел своего личного защитника, к которому он мог взывать в час нужды. У него был долг перед своим покровителем из видения, ему надо было подносить дары и выполнять разного рода обязательства. Взамен дух наделял его особыми силами, которые обещал в видении.

Во всех крупных регионах Америки этот образ духа-хранителя приобретал различные формы в зависимости от других культурных черт, наиболее тесно с ним связанных. На плоскогорьях Британской Колумбии он слился с церемониями посвящения подростков, о которых говорилось выше. Как мальчики, так и девочки этих племен в подростковом возрасте уходили в горы для магического обучения. Церемонии посвящения подростков широко распространены вдоль всего тихоокеанского побережья, и на большинстве территорий они не были связаны с верой в духа-хранителя. Однако в Британской Колумбии произошло слияние этих обычаев. Наивысшей точкой магического обучения юношей становилось обретение духа-хранителя, который своими дарами указывал на дело, которому тот посвятит свою жизнь. По указанию пришельца из потустороннего мира мальчик становился воином, шаманом, охотником или игроком. Девочки тоже обретали духа-хранителя, который олицетворял их домашние обязанности. Среди этих племен познание своего духа-хранителя столь тесно переплетено с церемониями посвящения подростков, что антропологи, изучающие эти регионы, принялись утверждать, что все представления индейцев Америки о видениях берут свое начало в обрядах посвящения. Однако происхождение у них разное. На данной территории между ними произошло слияние, и в этом слиянии обе эти черты обрели особые характерные признаки.

В других частях континента дух-хранитель является человеку не в подростковом возрасте и не всем юношам племени. Как следствие, в таких культурах данные представления никоим образом не связаны с обрядами посвящения, даже если таковые и существуют. На южных равнинах таинственное благословение получают именно взрослые мужчины. Представления о видениях слились с совершенно отличной от обрядов посвящения чертой. Оседжи организованы в родственные группы, происхождение в которых ведется по отцу, линия же матери не учитывается вовсе. Единое благословение свыше этими кланами наследуется. Легенда каждого клана повествует о том, как их предок искал видения и был благословлен животным, имя которого они унаследовали. Предок клана Моллюсков со слезами, скатывающимися по его лицу, искал сверхъестественного благословения семь раз. И наконец он встретил моллюска и обратился к нему со словами:

 
О, прародитель,
Малым детям не из чего сотворить тела свои.
 

Тогда моллюск ответил ему:

 
Ты говоришь, малым детям не из чего сотворить тела свои.
Пусть сотворят они из меня тела свои.
Когда малые дети сотворят из меня тела свои,
Будут жить они до старости.
Вот морщины на коже [раковине] моей,
Что созданы мной, дабы узреть наступление старости.
Когда малые дети сотворят из меня тела свои,
Будут жить они, покуда не узрят признаки старости на коже совей.
Семь изгибов реки [жизни]
Довелось мне пройти.
И в странствиях моих сами боги были бессильны узреть следы, мной оставленные.
Когда малые дети сотворят из меня тела свои,
Даже сами боги будут бессильны узреть следы, ими оставленные.
 

У этого народа наблюдаются все знакомые элементы поиска видений, однако получено оно было первым общим предком клана, а его благословения наследуются кровно-родственной группой.

Такое положение дел у оседжей наиболее полно отображает мир тотемизма, этого тесного смешения общественной организации и религиозного почитания предка. Описания тотемизма можно найти во всех частях света, и антропологи стали утверждать, что тотем клана произошел от «личного тотема», то есть духа-хранителя. Но это явление подобно тому, что мы наблюдаем на плоскогорьях Британской Колумбии, где поиск видения объединился с обрядами посвящения подростков, разве что тут он объединился с наследованием кланом особых привилегий. Эта новая связь столь сильна, что видение больше не дарует человеку силы безоговорочно. Благословение видения передается лишь наследованием, и оседжи сложили длинные песнопения, повествующие о столкновении с предком и подробно описывающие все благословения, на которые его потомки могут претендовать.

В обоих этих случаях не только представления о видениях приобретают различный характер на различных территориях, сливаясь либо с обрядами посвящения подростков, либо с клановой организацией. Церемонии посвящения и общественное устройство в равной степени меняются под влиянием обычая поиска видения. Происходит их взаимное влияние друг на друга. Представления о видениях, обряды посвящения, клановая организация и многие другие черты, также вступающие в эти взаимоотношения с видениями, суть нити, которые переплетаются в различных сочетаниях. Последствия таких разнообразных сочетаний переплетающихся черт невозможно преувеличить. На обеих вышеупомянутых территориях – и там, где религиозный опыт слился с обрядами посвящения подростков, и там, где он слился с клановой организацией – из связанных с ними практик естественным образом следует то, что все представители племени могут получить от видения силу, способствующую успеху в любом начинании. Достижения в любого рода деятельности объясняются тем, что человек взывает к явленному ему видению. Из него черпает свои силы как успешный игрок, так и успешный охотник или успешный шаман. Согласно их убеждениям, для того, кому не удалось обрести потустороннего покровителя, любые пути достижения успеха закрыты.

В Калифорнии, однако, дар предвидения относится к профессиональным полномочиям шамана. Он отличает его от всех остальных. Поэтому именно здесь проживание этого опыта обрело наиболее странные черты. Видение – уже не легкая галлюцинация, сцену для которой можно подготовить голоданием, пытками или уединением. Это проживание состояния транса, который овладевает наименее уравновешенными членами общины, и в особенности – женщинами. У шаста принято считать, что такое благословение доступно только женщинам. Необходимо погрузиться в состояние полного оцепенения, которое настигало новопосвященную после предварительного сна. Неподвижная, она падала на землю без чувств. Когда она приходила в себя, из ее рта струилась кровь. В течение многих последующих лет она подтверждает свое призвание быть шаманом при помощи церемоний, которые вновь доказывают ее подверженность припадкам оцепенения и воспринимаются как исцеление, сохранившее ей жизнь. В таких племенах, как шаста, не только представления о видениях приобрели новые черты, превратившись в неистовый припадок, и стали отличать приверженцев этих верований от всех других, но и образ самих шаманов был всецело преобразован в силу природы этих трансовых состояний. Определенно, ими становились наименее уравновешенные члены общины. Тут состязания между шаманами заключались в танцевальном поединке – кто дольше всех сможет танцевать, противостоя припадку, который неизбежно их настигнет. Глубинные изменения, произошедшие в шаманизме и даре прорицания, объясняются их тесным взаимодействием. Слияние этих двух черт, равно как и слияние видений с обрядами посвящения или клановой организацией, в корне преобразило обе эти области моделей поведения.

Точно так же и в нашей цивилизации: с точки зрения истории ясно, что церковь и благословение на брак существовали раздельно, и все же на протяжении веков религиозное таинство брака определяло перемены как в половом поведении, так и в церкви. Особенности брака, наблюдаемые на протяжении этих веков, обусловлены слиянием двух, по сути, не связанных между собой культурных черт. С другой стороны, брак часто служил средством, при помощи которого традиционно из поколения в поколение передавалось наследство. В тех культурах, где это действительно так, тесная связь брака с передачей собственности полностью опровергает предположение, что брак есть в основе своей вопрос половых отношений и воспитания детей. В каждом отдельном случае к пониманию брака стоит подходить в зависимости от других черт, с которыми он слился, и нам не стоит впадать в заблуждение, что в двух разных случаях мы можем подойти к пониманию брака с одним и тем же набором представлений. Мы должны учитывать различные составляющие, вошедшие в образовавшуюся черту.

Нам необходимо научиться исследовать особенности нашего собственного культурного наследия, рассматривая его по частям. Наши рассуждения на тему общественного порядка обрели бы бóльшую ясность, если бы мы научились понимать таким образом сложность даже самого простого нашего поведения. Расовые различия и представления об особых привилегиях так тесно слились в сознании англосаксонских народов, что нам не удается увидеть разницу между биологическими расовыми особенностями и нашими наиболее общественно обусловленными предрассудками. Даже среди столь близких к англосаксам романоязычных народов подобные предрассудки приобретают иные формы, так что в колониях, испанских и британских, расовые различия обладают разной общественной значимостью. Схожим образом исторически переплетаются между собой такие черты, как христианство и положение женщин, и в разное время они взаимодействовали весьма по-разному. Высокое положение, которое теперь занимают женщины в христианских странах, проистекает из христианства в той же степени, что суждение Оригена о неразрывности связи женщины и смертных грехов. Подобные взаимопроникновения возникают и исчезают, а история культуры есть во многом история их природы, изменений и взаимосвязей. Но генетическая связь, которую мы с такой легкостью усматриваем в какой-нибудь многосоставной черте, и наш ужас перед всякого рода нарушениями этих взаимосвязей во многом обманчивы. Многообразие различных возможных сочетаний бесконечно, и приемлемые общественные порядки могут основываться на абсолютно любом из них.

Глава 3
Интеграция культуры

Разнообразию культур можно найти бесчисленное множество подтверждений. В некоторых обществах поведению человека придают так мало значения, что оно практически никак не регулируется. В некоторых случаях люди даже не представляют, что это может быть необходимо. А может быть так, что этим нормам подчинена организация всего общественного поведения, и даже самые чужеродные события проживаются в соответствии с ними. Черты, по сути не имеющие никакой связи и исторически друг от друга не зависящие, сливаются и становятся неразрывными, создавая модель поведения, которую нельзя встретить там, где таких установок нет. Как следствие, в разных культурах любые нормы поведения расположены между двумя полюсами – положительным и отрицательным. Можно было бы предположить, что все народы согласятся: лишение человека жизни заслуживает порицания. Напротив того, об убийстве можно судить по-разному: что в случае, если дипломатические отношения между двумя странами разорваны, оно оправдано; или что по обычаю можно убить двух своих первых детей; или что муж обладает правом на жизнь и смерть своей жены; или что долг ребенка – убить своих родителей, пока они не состарились. Бывает, убивают тех, кто украл курицу, или у кого первыми прорезались верхние зубы, или кто родился в среду. У некоторых народов непреднамеренное убийство наказывается мучительной карой, для других же это не имеет никакого значения. Так же и с самоубийством: оно может считаться обычным делом, к нему прибегает любой, потерпевший легкую неудачу, в племени это происходит постоянно. Оно может быть возвышенным и благородным деянием, которое способен свершить только мудрец. В то же время в другом обществе одно лишь упоминание о нем может вызвать недоверчивый смешок, и кажется невозможным, чтобы человек совершил такой поступок. Или же суицид может быть преступлением, преследуемым законом, или грехом, нарушением «божьей воли».

Впрочем, мы можем не только со стороны отмечать разнообразие обычаев по всему миру. Самоистязание – здесь, охота за головами – там, целомудрие до брака в одном племени, распущенность молодежи в другом – все это не просто перечень несвязанных фактов, которым следует удивляться в зависимости от того, в какой культуре они присутствуют, а где отсутствуют. Хотя запреты на убийство и самоубийство не сводятся к какому-то всеобщему стандарту, они тем не менее тоже не случайны. Культурно обусловленное поведение не теряет своей значимости после того, как мы ясно осознаем, что оно свойственно некой конкретной местности, создано человеком и крайне изменчиво. Оно также, как правило, составляет единое целое. Как и человек, культура есть более или менее связное переплетение мысли и действия. В рамках каждой культуры возникают цели, свойственные только ей, и другие общества вовсе не обязательно их разделяют. Повинуясь этим целям, каждый народ все больше и больше закрепляет свой опыт, и соразмерно настойчивости призыва этих стремлений разнородные единицы поведения обретают форму все более согласованную. Впитанные глубоко интегрированной культурой даже самые несочетаемые действия, порой путем самых невероятных метаморфоз, становятся характерными чертами ее своеобразных целей. Понять форму этих действий мы можем лишь определив сперва, что движет чувствами и разумом данного общества.

Такого рода структурированность культуры – отнюдь не пустяк. В самых разных областях современной науки утверждается, что целое есть не просто сумма всех его частей, но и результат их исключительного расположения и взаимосвязи, которые приводят к созданию новой единицы. Порох не исчерпывается суммой серы, угля и селитры, и никакие знания о каждом из трех этих элементов и их природных формах не объяснят природу пороха. В полученном соединении родились новые вероятности, которых не было в отдельных его элементах, и образ его поведения безгранично отличается от поведения его элементов в составе других соединений.

Точно так же и культуры суть нечто большее, нежели сумма присущих им черт. Мы можем знать все о распространенных в племени формах брака, ритуальных танцах и обрядах посвящения подростков, но не ведать ничего в целом о культуре, использующей настоящие элементы согласно своей цели. Цель эта отбирает из представленных в данной местности черт те, что она может использовать, и те, что не может. Иные черты она перерабатывает исходя из своих нужд. Вовсе не обязательно прослеживать этот процесс на всех этапах, однако не учитывать его при изучении формирования моделей поведения человека – значит отказаться от возможности здраво их истолковать.

В таком интегрировании культур нет ничего загадочного. Точно так же зарождается и утверждается стиль в искусстве. Вначале готическая архитектура была едва ли чем-то бóльшим, чем просто стремлением к высоте и освещенности, но благодаря действию некоторых развившихся внутри нее законов вкуса, она превратилась в исключительное и многогранное искусство XIII века. Неподходящие элементы она отбрасывала, другие подстраивала под свой замысел, а третьи – изобретала сама в соответствии со своим вкусом. Описывая этот процесс исторически, мы неизбежно олицетворяем его, словно бы рост этого великого явления искусства обладал волей выбора и умыслом. Впрочем, так происходит вследствие специфики наших языковых форм. Не было ни сознательного выбора, ни умысла. То, что изначально было всего лишь небольшим течением в местных образах и техниках, получало все более яркое выражение, объединялось во все более и более оформленные стандарты и в конце концов вылилось в готическое искусство.

Что происходило с великими стилями в искусстве, происходит и в культурах в целом. Все разнообразие поведения, направленного на добычу средств к существованию, заключение брака, ведение войн или поклонение богам, в соответствии с бессознательными предписаниями выбора, которые развиваются в рамках этой культуры, превращаются во внутренне непротиворечивые модели. Подобно некоторым периодам в истории искусства некоторые культуры не проходят через такое интегрирование, а о многих других нам известно слишком мало, чтобы понять, какие ими движут побуждения. Однако оно присуще культурам любого уровня развития, даже самым примитивным. Такие культуры являются более или менее удачным плодом интеграции специфических моделей поведения, и поразительно, как много существует вариантов форм.

Однако антропологические исследования гораздо чаще были посвящены анализу культурных черт, нежели изучению культур как единого целого. В значительной степени это объясняется природой ранних этнографических описаний. Классические антропологи писали о примитивных народах, получая данные не из первых рук. Они были кабинетными исследователями, которые располагали лишь рассказами путешественников и миссионеров и сухими и поверхностными отчетами первых этнографов. По этим деталям можно было проследить распространение обычая выбивать зубы или гадания по внутренностям, но невозможно разглядеть, как в разных племенах эти черты встроены в характерные целостные конфигурации, придающие этим практикам форму и смысл.

«Золотая ветвь» и другие типичные труды по сопоставительной этнографии представляют собой аналитические размышления о культурных чертах, аспекты же интеграции культуры в расчет нисколько не принимаются. Брачные и погребальные обряды показываются на маленьких обрывках знаний о поведении, без разбора отобранных из самых разных культур. Такие суждения создают своего рода механического Франкенштейна, у которого правый глаз с Фиджи, левый из Европы, одна нога с Огненной Земли, другая с Таити, и все пальцы из самых разных частей света. Такой образ не соответствует действительности ни в прошлом, ни в настоящем, и трудности в корне те же, что наблюдались бы, скажем, в психиатрии, если бы она обходилась указателем присущих психопатическим личностям признаков и не обращала бы внимания на изучение составленной из них модели симптоматического поведения – шизофрении, истерии или маниакально-депрессивного расстройства. Роль отдельно взятого симптома, характеристики болезни в поведении психопата, степень выраженности в личности в целом и связь со всеми остальными единицами восприятия могут сильно различаться. Если мы хотим узнать что-то о психических процессах, нам необходимо будет соотнести конкретный признак с общим устройством личности человека.

Изучать культуру подобным образом означает столь же сильно оторваться от действительности. Если мы хотим узнать что-то о культурных процессах, то понять значимость отобранной черты мы можем единственно на фоне закрепленных в данной культуре стремлений, чувств и ценностей. На сегодняшний день представляется, что для понимания образа мышления и функций общественных институтов культуры необходимо в первую очередь изучать культуру живую, ведь такого понимания невозможно достичь путем реконструкции при посмертном вскрытии.

Необходимость функционального подхода к изучению культуры не раз подчеркивались Б. Малиновским. Он обвиняет типичные исследования диффузионистов в том, что они занимаются посмертным вскрытием организмов, когда можно было бы изучать их действующую живую силу. Одну из лучших и первых полномасштабных картин примитивных обществ, сделавших современную этнографию возможной, стало обширное описание Малиновского жителей островов Тробриан в Меланезии. Впрочем, в своем этнографическом обобщении Малиновский довольствуется тем, что подчеркивает наличие у черт живого контекста и функций в культуре, которой они принадлежат. Затем, вместо того чтобы признать, что тробрианцы представляют собой лишь одну из многочисленных изучаемых типов целостных конфигураций, состоящих из особенностей хозяйства, верований и быта, он обобщает их черты – значимость взаимных обязательств, местные особенности магии, тробрианскую малую семью – словно их можно применить ко всему первобытно-общинному миру.

Однако необходимо прекратить изучать культурно обусловленное поведение, приравнивая определенные местные особенности к чертам, свойственным всем примитивным обществам. Антропологи переходят от изучения примитивной культуры к изучению примитивных культур, и последствия такого перехода от единственного числа к множественному только начинают проявлять себя.