Читать книгу: «Касатка»

Начало

В этот день все сразу пошло не так. А для меня поверьте это означает, что все очень серьезно, что дальше только петля или гильотина. Это для мещан холеных, фраза «все пошло не так» может означать платный отказ на WB или слабый интернет, но для меня это и правда вышка. Хуже только стать плоскоземельщиком или спалиться с голой жопой на просмотре порно.

Во-первых, батя у которого прогрессирует острая деменция на фоне алкашки, пригвоздил моего китайца к двери. Причем сделал он это так мастерки, что на экране мобилы не было ни трещинки: гвоздь прошел сквозь стекло как сквозь желе. Я еле сдержался не вбить этот… Ну да ладно. Отец все-таки. Да и сестренку жалко. Она очень любит отца. Хотя он тот еще кровопийца. Чуть мать со свету не выжил своим житьём забулдыжным. Но малой хорошо, она с матерью ушла, а я не захотел жить с чужим мужиком. Короче с батей остался. Но это еще не все.  Продолжаем загибать пальцы. Во-вторых, меня вызвали на сверхурочные. И теперь я должен был тащить свои никчемные кости на лядскую каторгу, да еще в одну смену с Валькой, а этот стукач мне столько крови попил, что можно год на донорские не работать. Короче здравствуй «Магнит», касса и вечная очередь с кислыми рожами. Каторга и есть. Ну и в-третьих, в дрызг промокли мои новые кроссы. А я на них месяцев, хер знает сколько, откладывал. В последние дни даже сиги пришлось бросить. А теперь эти кроссы стали как ссаные тряпки, уныло причмокивающие на мозолистых культях. День еще только начинался, а жить уже не хотелось.

Но в тот никчемный зимний день не заладилось не у меня одного. Еще одно проклятое существо оказалось в дерьмовом положении. На кой-то ляд к нашим измученным берегам прибило самку атлантический касатки. Болтовни много было откуда эта рыбеха появилась в черном море. Были версии адекватные, были идиотские. Вроде той, что самка была шпионской и ее туша была нашпигована различными датчиками для приёма-передачи разведданных. Мне же больше всего нравилась версия, согласно которой, касатка сбежала из румынского дельфинария. Я сразу вспомнил старый фильмец «Спасите Вилли», в котором эта зубастая милашка перемахивала через барьер, под слащавое ликование доброжелателей.

Касатка в Черном море – событие экстраординарное. Эпохальное, можно сказать. А я мог и не узнать об этом. От дырявого китайфона проку мало. Но Валька-трепач сделал свое дело, и эксклюзивчик дошел до меня. Наверно это единственный раз в жизни, когда от Валькиного языка была какая-то польза. Хотя если честно я ему не сразу поверил. Валька часто поносил всякой дезинформацией, жадно смакуя ее бредовость. Да еще, когда очередная сенсация разлеталась в пух и прах, он на голубом глазу клялся, что ничего такого не доносил. При этом казалось, что жопоротый в этой в ситуации ты, а не он. Поэтому и в этот раз я ему не поверил. Но в цехе – так мы называли свой супермаркет – проскальзывало все больше подробностей об этом инциденте.

Тут надо сказать пару слов о цехе. Вообще, работая в «Магните», особенно на кассе, я стал верить в высшее возмездие, карму и прочее. Ну разве может человек без грешков попасть сюда?! А грешки должны быть серьезные. Для лиц женского рода – это особо тяжкие телесные или мокруха по неосторожности. А наш брат попадает сюда скорее всего за массовый геноцид, никак не меньше. Иначе мир несправедлив по-крупному. И надежды совсем нет. Вот конкретный пример в подтверждении моих слов. Летом в самый разгар сезона, заверещала одна кликуша. Кассиров ей видите ли было мало. Выбора не было, пришлось сесть. А я итак без настроения был: Светка, кассирша-старожилка, сказала, что я вечно воняю как собака. Не ей же батрачить на складе в июльской бане. Ну ладно. Сел я на кассу. Подходит кликуша. Я по взгляду ее вижу, что миром мы не разойдёмся. У нее желчь из ушей уже капала. Я пробиваю ее. И как назло: то пакет с ее гнилой картохой прохудится, то яйцо в смятку. А я что? Делаю свое дело. Сюсюкаться с чужим дерьмом на ленте я не привык. Мне главное скорость, а на ее снедь я чхал. Но та пыжилась, пыжилась. И чайник ее прорвало. Засвистела как паровой двигатель избыточными газами. Я думал еще чуть-чуть, и покрою ее такой очередью благородного мата, что и до инфаркта не далеко будет. Ладно Мишка схему прочухал, и разрядил накалившуюся обстановку. Мишка, у нас кстати самый добросовестный, а сердце у него и вовсе золотое. Я же после этой кликуши в очередной раз как обосанный домой шел. Как после такого простому народу не выходить в окно?!

Короче дерьма здесь хватает, но вернёмся к нашей рыбехе. Все никак не выходила она у меня из башки. Думки всякие прокручивал, в разговоры вслушивался. Мало ли, кто что скажет. Тут слышу, треплются. Две клуши салотряски. Мол, видели касатку у вокзала нашего. Я слушаю и представляю, как это ластоногое по перрону шляется. «На Краснодар, – это какой путь, не подскажите?» – спрашивает она по-рыбьи…

Я конечно загорелся. От нас до вокзала минут десять быстрым пёхом. Вот не знаю, что так свербело во мне. Но страсть как хотелось увидеть гада этого морского. Может ничего достойного и не выпадет больше на мою долю. Кто знает на самом деле. Надо было действовать. Оставалось только отпроситься у шефа. Она хоть баба строгая, но на жалость падкая. Я и развернул схему про кроссы мокрые. «Вот, – говорю, – надо обувку сменить, иначе слягу с пневмонией, а там не дай Бог и до реанимации недалеко. Кхе-кхе, говорю, кругом эпидемия народ косит!» Директриса в итоге растаяла и отпустила с миром.

Середина

У вокзала, как это было всегда и везде, сторожевыми псами толкались бомбилы. Народец они особый, наверно у них что-то на генном уровне прошито. Сто пудов еще во времена сада эдемского они уже были. Стояли у самых райских врат, бомбили на колесницах. И никто с ними ничего не мог поделать, даже сам семикрылый Михаил не сдюжил. А что? Вот и порешали они с царем небесным, мол, пусть стоят, раз такие ушлые. Главное, чтобы границы свои знали. И дальше врат не проходили. Все они пережили, но Яндекс, навряд ли переживут. Этот прожора всех съест с потрохами. И мне их жалко. Должно быть в мире что-то неизбежно вечное, пусть это будут бомбилы. Помню один раз был такой жаркий день, что можно было с веником в тенек ходить и там вжаривать как в «Сандунах». Такое пекло лютое стояло.  Подхожу к вокзалу – мне в Туапсе надо было, к бабке. И, честно, холодок по телу пробежал. Ничего вроде не произошло, жара, туристы, толкотня. А мне жутко стало. Оборачиваюсь, вижу бомбила, стоит весь белый, качается. К нему сразу кореша подбежали, подхватили под ручища. А он тяжелый был, грузный такой, как локомотив. Он одного чуть тушей своей не придавил. У всех глаза на выкат, человек загибается. А я вот чуйкой чую, не жилец уже. И страшно стало. Первый раз на моих глазах человек приставлялся. Подхожу к нему. Кругом охи-ахи на разных языках. А я смотрю на него, шепчет что-то. По губам вижу. Я к нему ближе. А тот говорит: «пусть Гоша пассажира моего заберет. На тыще сошлись». Человек, можно сказать, на пороге смерти стоял, а все о деле думал да о товарищах переживал. И как за это не простить все грехи пред лицем Святым?

Путь к морю лежал через новый вокзал. Старое здание 1900 какого-то года находилось рядом. Глядя на него, страшно было представить, какой селедкой набивались бы туда теперешние бедолаги-туристы. Сейчас такой турпаток, что даже сортир с это здание будет маловат. А зассанцев во все времена и во всех народах хватает. В новом здании на сортирах слава Богу не поскупились.  Правда, в разгар сезона под этими высоченными сводами совершенно нечем дышать. Духота стоит монументальная. И как бы я не относился положительно к железной дороге, но находится внутри этого гиганта сущая пытка. Я сам не раз видел, как падали без чувств малахольные тушки. Хотя между самолетом и поездом я бы все равно выбрал поезд. Тем более в декабре, когда на вокзале так пусто. Кроме нескольких горнолыжников, самодовольно снующих в своих пижонских снарягах, одного бомжеватого дауншифтера и еще нескольких как я транзитников, в здании никого не было. Путь к морю был близок и не особо тернист.

С противоположной, морской, стороны вокзала была смотровая. С нее открывалась неплохая понорамка на море. Особенно если не приглядываться на чудеса местного зодчества. Ясное дело барокко тут и не пахнет. Но ничто неспособно испортит красоту моря. В каком бы уродском обрамлении оно не находилось. Сказал бы так любой заезжий любитель морских пейзажей, Айвазовский из средней полосы. Но только не я. Не то чтобы я прямо ненавистник нашей архитектурной самодеятельности. Просто я море не особо люблю. Я и плавать-то так и не научился. Посему и видок этот особого удовольствия не доставлял.

Бабка моя часто рассказывала про своего отца фронтовика. Вояка он был зачетный, даже в битвах за Новоросс участвовал. Там в 43-м и был тяжело ранен. Вся спина была от шрапнели как кольчуга. Так он еще одного румына фашистского задушил перед отключкой. Отважный был как спартанец. Правда и суеверный был не меньше. Цифры «девять» опасался, как черта. Прабабка моя тогда в госпитале Мориса Тореза работала, сама с рождения хромая, а раненных будто медведь тягала. На одном из дежурств и познакомилась она с прадедом. Полюбились они друг другу, два подранка. Да не долго их любовь цвела розой-мимозой. Осенью 9 октября, должны были новых раненых подвести на катерах боевых. А тут начался сущий ад, море как перед концом света заштормило. Катера из стороны в сторону будто щепки кидает, а один как бахнет. Оказалось, на мине подорвался. А там раненные вповалку. Все с берега на лодках и бросились спасать. И мой прадед, как не плевался из-за проклятого девятого числа, не смог смотреть на это. Двоих вытащил. А с третьим и пошел ко дну. Так бабка моя и родилась без отца. А мать ей потом такую легенду рассказывала: «жил-был храбрый солдатик, усы –усища, кулаки-кулачища, ничего не боялся – ни пули, ни бури. Нагадала ему вещунья, что восемь подвигов он на благо человеческое совершить, а девятое не переживет. Долго бродил по свету солдатик. И у османов был, и у французов был, и у немца был. Везде нес свою правду, зло сокрушая. Но пришло время с поля боя домой путь-дорогу держать. Восемь подвигов тогда было у него позади. Идет солдат и видит селенье рыбацкое прямо у моря стоит. Все дома ладные, лица селян сытые, довольные. Понравилось солдатику место тамошнее. И решил он погостить у рыбаков, о житье их разузнать. А в селенье том жила дева прекраснейшая, дочь старшины. Весь лад и удача рыбацкая на ней держались. Знал об этом отец, потому любил дочь пуще себя и оберегал как зеницу ока. Приглянулась дева солдатику, а тот ей. Благословил, вытирая слезу, старшина их союз. Зажили молодые дружно и весело. Через год у них дочь родилась и жить стало еще радостнее. Но и к ним беда пришла. Морской демон Ардо, замыслил злое. Позавидовал злодей удачи солдатика, пленённый красой его супруги. Как только та оказалась у воды, схватил ее демон и уволок в пучину морскую. Не долго горевал солдатик, собрал волю в кулак и пошел на подвиг, позабыв о предостережении вещуньи. Взял он камень потяжелее и канул в море, логово злодея искать. Глубоко тащил его камень. Тяжела была ноша морская над героем. Но терпел он ради супруги любимой, пока не увидел самого демона Ардо, злодейской рукой попирающего чужую честь. В ярости схватил его солдатик могучей рукой, отпустил тогда демон пленницу. Хотел герой за супругой поплыть, да не пускала его пучина. Крепко вцепился в него Ардо.  Много дней и месяцев прошло, отчего слились они в единой железной хватке – герой-солдатик и злой Ардо. Долго ждала мужа красавица, но все напрасно. Так и выросла дочь без отца. Лишь иногда видел герой сквозь толщу воды, как капали слезы его любимых, растворяясь в морской волне…»

Конец

Когда я спустился к морю, оно было спокойным и даже немного тягучим. Будто это и не вода вовсе, – а кисель сопливый. Вдоль берега лениво накручивали шаги редкие пенсионеры, вечно голодные чайки метались над головой, а на берегу на серых голышах сидела пара с суетной тявкой. Чудом морским тут даже и не пахло. Тоска, да и только. Оставалось уныло ждать у моря погоды. Либо рисковать. И ловить касатку на живца.

Слева от вокзала плотным рядком стояли двухэтажные эллинги. В одном из них, обретался отцовский собутыльник, горький пропойца и рыбак. Я часто приходил сюда после папашиного алкомарафона. К счастью у рыбака была лодка, латанная-перелатанная, но на воде держала. Они часто своей компанией уходили в море жрать горькую, пока глюки на них жути не наводили. То чудища морские им мерещились, то русалки печальноликие, – это кому как повезет. Один из пропойц чуть на дно не пошел вслед за морской красавицей. Да только везет алкашам. Рыбака дома не было, а лодка была на месте. Не пропил бедолага.

Я стащил лодку к берегу. Вид воды неприятно щекотал нервы своей декабрьской стынью. Я разулся, засучил штанины, и бросив кроссы в лодку, стал толкать ее к морю. Спустив корыто на воду, я надеялся резво перемахнуть через борт, чтобы не долго морозить свои кости. Но получилось не сразу и этого хватило, чтобы почувствовать неприятное жжение.  Грёб я по-дилетантски. Поэтому быстро уставал. А план у меня был гениальный: отплыть подальше от берега, и заняв выжидательную позицию, сидеть не стреме.  Что я не без труда и сделал, промучившись на веслах. Ждать было скучно. Тем более без мобилы. Единственным моим занятием было вычерпывать водицу, которая временами скапливалась в лодке. Воды собиралось совсем малость, но вид ее внутри лодки наводил тревогу. Главное не было дождя. Сквозь серые облака временами даже проглядывало солнышко. И становилось чуть веселее, несмотря на безнадёжность этой тупейшей затеи.

Я задремал, когда все случилось. В голове творилась всякая дичь несусветная. Мысли путались. Мерещилась то лодка с вусмерть напившимися отцовскими забулдыгами, которые дико ржали в окружении морских тварей; то прадед виделся, героически тонущий в беспокойных черных водах; то еще что-то. После мне вдруг отчётливо показалось, что лодка моя до кроев наполнилась водой и вот-вот пойдет ко дну. Ощущение было жуткое. В этот момент я почувствовал толчок. Очнувшись, я сразу же посмотрел за борт. Меня, как на первой свиданке, трясло от возбуждения. А вода была тиха и пуста. Сердце заходилось как у бешенной собаки. И тут что-то мелькнуло в воде, темное и огромное. Я быстро перескочил на другой борт. Но там ничего не было. Я еще больше наклонился, всматриваясь в пустые воды. Лодка слегка накренилась от моей тяжести. Потом вдруг что-то коснулось ее с другого борта. Хотел было посмотреть, что это было, но лодка еще раз качнулась, и я, потеряв равновесие, выпал за борт. Случилось самое страшное. Дурачок и море встретились под декабрьским небом. И кажется эта встреча будет последней. Как бы я не пытался судорожно грести, мои панические рукоплескания имели обратный эффект. Холод и страх сделали своё дело, и бедные кости мои пошли ко дну. Помню, подумалось мне тогда, что, как и прадед, сгину я в пучине морской; будто это семейное проклятие какое-то. Я даже пытался вспомнить сегодняшнею дату, наверняка это было девятое число. Правда вспомнить так и не смог. Жалко мне себя стало. Прадед героем тонул. Сколько сделал всего. Было, что рассказать потомкам. А обо мне что скажут? «Пошел на дно ради рыбехи диковинной», – и весь сказ. Мишка даже кого-то обрюхатить успел. А я так и уйду на тот свет, бездетным и безызвестным, на потеху праотцов. Потом были невесомость и необычайная легкость и пустота. Света не было, но было ощущение света, предчувствие что ли. И что-то несло меня туда, что-то большое и доброе, и непостижимое. А потом были голоса. Много голосов. Когда я открыл глаза, то обнаружил себя на берегу, мокрого насквозь, но живехонького. А где-то вдали с торжествующим звериным криком весело резвилась она, взмахивая исполинскими плавниками. Люди говорили что-то, тыкали пальцем в серый горизонт. А я смотрел на нее полуживой и чуть не плакал, – так она была хороша в своей этой дикой мощи.

****

Когда последние слова рассказчика стихли, на степь уж опустилась ночь. Где-то в дали привычными гулкими хлопками огрызалась артиллерия, и едкий запах пороха доносился до слушателей. В такие моменты, после недолгой паузы, кто-то обязательно обрушивался на рассказчика с сокрушительной критикой, обвиняя его то в неправдоподобности, то в излишней язвительности и цинизме, то еще в чем-то. В ответ на что рассказик лишь лукаво улыбался, тем самым еще больше подливая масла в огонь недоверия. Кто-то другой из братьев по оружие весело бил рассказчика по плечу, дивясь его южным бойким историям. А кто-то и вовсе устало молчал, всматриваясь задумчиво в тревожный малороссийский горизонт. Но все же, несмотря ни на что, все любили эти вечерние байки своего словоохотливого сослуживца. В них была далекая мирная жизнь, и слушателям становилось немного веселее на этой громыхающей боями чужбине. Возможно такие истории травили по вечерам и в других местах, но в Краснодарском добровольческом батальоне было именно так. А арта тем временем постепенно стихала. Ночь всегда старалась утихомирить своих шумливых детей, цыкая на них как сварливая бабка. Ведь ночью положено спать, в покое и мире. Даже солдатам, даже во время войны.

22.04.2024 г.