Читать книгу: «Идеология и субъект»

ПАРАДОКСЫ ОЧЕВИДНОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ

Проникнутый тщеславием, он обладал сверх

того еще особенной гордостью, которая

побуждает признаваться с одинаковым

равнодушием в своих как добрых, так и дурных

поступках, – следствие чувства превосходства,

быть может мнимого.

А.Пушкин

Я начал жить, а не дышать.

В.Дмитриев

Нынче трудно говорить об идеологии. И куда труднее утверждать ее необходимость. Значительно проще разоблачать, развенчивать и бороться против всякой идеологии, стыдливо умалчивая, что и это тоже идеология.

Ничто не может оправдать подобную политическую моду. То, что большинство «объелось» идеологией, то, что оно устало от нее, лишь отчасти объясняет избранный элитой курс на изъятие из сознания этого большинства какой-либо идеологии. Однако в попытке найти новые и наиболее эффективные приемы управления большинством элита, в конечном итоге, натолкнется на неожиданное для нее самой идеологическое сопротивление большинства, сопротивление, к которому элита не будет готова и которое непременно приведет к смене этой самой элиты.

Совесть (устаревшее) – это …

из новых словарей

Идеология субъекта …

«Я» – это мое осознание самого себя. Т.е. постоянный процесс трансформации результатов восприятия в образы этого воспринимаемого. Образы, становящиеся и продуктом, и предметом моего сознания.

П.Сэлфинг

Основной вопрос современности: «Ну и что?»

Основной ответ: «Ничего».

П.Сэлфинг

С рождения каждый погружается в мир предлагаемых идей. Это невозможно избежать. Когда-то эти идеи могут стать собственностью субъекта, который лишь иногда задумывается: что же такое

1. … идеология?

Идеология – идея – идеал – идол…

Нет ничего нелепее философствующего раба.

П.Сэлфинг

Надо признать – все мы «плаваем» в «идеологическом бульоне», который, якобы более научно, иногда называют «идеологическое пространство, пространство идей». Можно и как то по-иному обозначить все те идеи, которые всем нам постоянно предлагаются, а чаще навязываются, в неимоверном количестве. Эти идеи могут быть закамуфлированы под традиции, правила и нормы поведения. Но «витают в воздухе» и совершенно невероятные предложения, претендующие на то, чтобы стать ответами на вопросы о том, что есть смысл жизни, как жить и т.п.

Впрочем, большинство уверено – все это никакая не идеология. А идеология это нечто такое, что «указует и направляет», регламентирует то, что хорошо, а что плохо, то, к чему следует стремиться, каким образом нужно оценивать происходящее и т.п. И потому всякая идеология воспринимается большинством как нечто внешнее, то, что выдвигается государством, партией, некой организацией или какими-то там философами в качестве объяснения и, одновременно, как программа действий. В результате такого «понимания», идеология восприниматься как то, что ограничивает так называемую личную свободу, реализацию желаний и неизбывное стремление к комфортному существованию.

Комфорт (для большинства) – максимальная

определенность, достоверность и безопасность.

из словарей

Впрочем, большинство в очередной раз ошибается. Оно принимает предлагаемую совокупность, а при определенном развитии и систему, идей-представлений за идеологию. В то время, как это всего лишь одна из многих возможных идеологических моделей-концепций. И куда важнее всех этих идеологических концепций идеи самого субъекта, т.к. только они объясняют ему его существование, обосновывая-оправдывая и «сообщая» ему «смысл его жизни», в повседневности становясь добровольно-принудительными регуляторами его поведения, мышления и деятельности. Именно его собственные идеи-представления и являются подлинной идеологией.

Не считая себя носителем какой-то там идеологии, субъект в действительности пронизан ею, хотя все его идеи являются всего лишь представлениями, т.е. общими, порой не ясными, скорее мнениями о том, как и что надо делать, как относится к тому или иному явлению и т.п. Все это не имело бы никакого значения, если бы не одна важная деталь. Идея и идеология управляют субъектом даже тогда, когда и идеи, и идеология, и управление скрыты от него.

«Странность» идеологии субъекта в том, что идеи, ее образующие, суммируясь, постепенно становятся для него некой довлеющей над ним объективностью. Если желания, интересы, потребности для субъекта всегда его собственные и только его собственные, то идеи, одновременно, и его и не его, и у него и у других. Идеология субъекта как бы отстраняется от него, приобретает особое качество – субъект начинает считать, что его идеология и есть та самая, что ни на есть, объективная реальность, обладающая свойством абсолютной истины.

В конечном итоге, чтобы там ни говорили об идеологии, признает ее субъект или нет, она выступает для него единственной реальной оппозицией бессмысленности и смерти, ибо только идеология отвечает субъекту на его вопросы – «Кто виноват?, Что делать?, Зачем?». Задав эти вопросы и ответив на них, субъект претендует на то, чтобы считать себя человеком, а, может быть, даже личностью, до конца не осознавая, что этим он включается в бесконечный поиск все новых ответов на те же самые вопросы.

Всякий ответ оборачивается ложью.

Д. Эмерсон

Итак, идеология субъекта это совокупность его представлений, взглядов, идей, отношений к самому себе и окружающим, к тому, как и зачем он существует.

ТОЛЬКО

поставив перед собой вопросы и найдя на них ответы, субъект, пусть и на миг, ощущает себя человеком, правда

так и остается в неведении о том, что же такое

2. … идеологическая концепция?

Все великие схемы разума…внедрились в

массы …лишь в искаженном виде, ценой их

крайней деформации.

Ж.Бодрийяр

Человек не может существовать без

самовнушения, самозапугивания и самоуправления.

П.Сэлфинг

И совсем иное дело – идеологическая концепция, т.е. кем-то и когда-то разработанная совокупность (система) идей, предлагаемая каждому в качестве, так сказать, руководства к действию. Впрочем, никто не готов к тому, чтобы такие, казалось бы, обоснованно изложенные концепции полностью принять как некое наставление – как надо жить, что следует – что не следует делать, как поступать, что хорошо – что плохо и т.п. В лучшем случае, субъект что-то запомнит на некоторое время, но, скорее всего, пройдет мимо, удивившись лишь на миг.

И в этом основное отличие идеологической концепции от идеологии субъекта – идеологическая концепция всегда внешняя, чужая, чаще чуждая. И потому не способная руководить совокупность идей-представлений.

«бок о бок с письменным кодексом существует живая традиция, обладающая силой толковать письменный кодекс, добавлять к нему и даже временами изменять его или игнорировать (если это необходимо в изменившихся обстоятельствах) делая это с властью».

Мишна

Всякая, возникнувшая, как реакция на формирующуюся ситуацию, нарождающаяся идеологическая концепция для большинства еще не актуальна. Она пока не отвечает на будничные вопросы этого большинства. Но развитие ситуации, пусть и с опозданием, сопровождает и развитие идеологической концепции, объяснительные возможности которой неизменно возрастают. И когда-то она оказывается способной предлагать свои ответы на вопросы: «Кто виноват?», а потом, несколько позже, – «Что делать?», которые субъект, весьма охотно, включает в свою идеологию.

Правда, это не делает идеологию субъекта идентичной идеологической концепции. Если и есть их единство, то оно в … наличии одних и тех же вопросов. Это принципиально отличает знание от идеологии. Знание пытается определить: «Что?», «Почему?», «Как?», а идеология субъекта и идеологическая концепция – «Кто виноват?, Что делать?, Зачем?». И потому знание дает, пусть и на какое-то время, единые для большинства ответы, а идеология – ответы, которые каждый трансформирует для самого себя, что и отличает его от всех остальных.

Какие бы знания не лежали в основании идеологической концепции, какие бы ответы она не предлагала субъекту, эта концепция сможет стать лишь частью его идеологии, и то, только после, так сказать, «личного освидетельствования», когда субъект соотносит предлагаемые ответы со своими представлениями, жизненным опытом и т.п. Тот, кто разрабатывает идеологическую концепцию, вовсе не стремится осчастливливать всех остальных. Он отличается от других своей способностью эти вопросы задавать и находить ответы, которые, доведенные до уровня системы, предлагаются всем. А свойство любой идеологической концепции, какой бы «дикой» она не казалась, состоит в том, что она обязательно находит своих сторонников, которые «несут ее в массы».

Пройдя через сознание большинства, овладев им, идеологическая концепция способна стать основой унифицированных моделей поведения для этого большинства. И только в этом качестве такая идеологическая концепция становится идеологией социума. И, несмотря на ее персонификацию, когда она имеет своего автора, а каждый, разделяющий те или иные ее положения, превращается в ее соавтора, такая идеология существует вполне автономно. Мало того, она начинает сама искать свои «жертвы».

Это только звучит странно. Однако, в действительности, в содержание каждой идеологии встроены элементы, способные захватить внимание кого-то из большинства. Такими элементами выступают готовые ответы. И каждый такой ответ указывает: кто виноват, что следует делать, и зачем это надо делать.

Итак, каждый вступая в жизнь, встречается с многочисленными идеологическими концепциями, идеологиями других, которые предлагают ему свое «понимание» существования.

ТАК,

разработанная кем-то ради удовлетворения собственного любопытства идеологическая концепция может стать частью идеологии субъекта, чтобы затем превратиться в идеологию социума, только потому, что она отвечает на вопросы большинства – зачем?, кто виноват? и что делать?

Впрочем, можно ли понять полную бессмысленность этих вопросов и предлагаемых ответов, если увидеть их

3. … постоянство?

Субъект овладевает идеей только после того,

как она уже обладает им.

П.Сэлфинг

Удивительно, но никакая идеологическая концепция так и не смогла дать однозначный, всех устраивающий ответ на какой-либо из ее вопросов. Может быть поэтому, большинство так и не знает, зачем оно существует. Каждая идеологическая концепция дает свои ответы, которые «крутятся» в каком-то замкнутом, не нами созданном, но нам завещанном, пространстве одних и тех же идей-ценностей – добро-зло, справедливость, честь, достоинство и т.п. При этом всякое изменение ситуации существования вызывает к жизни новую концепцию, которая всего лишь предлагает свои новые ответы. Правда, они не доказывают собственной необходимости.

Ни одна идея не доказала собственной необходимости.

П.Сэлфинг

Любая идеологическая концепция, как бы долго она не доминировала, остается всего лишь гипотезой. Правда, в начале своего доминирования большинству кажется, что наконец-то найдены окончательные ответы на «вечные вопросы». На этом этапе большинство эти ответы принимает «как руководство к действию», чтобы затем … отказаться от них в поисках иных рецептов. Именно в этот момент, большинство «прозревает», задаваясь вопросом – «Зачем вообще нужна какая-то идеология?», а сами идеи кажутся лишь «игрой ума», некой абстракцией, которые существуют ради самоудовлетворения любопытства тех, кто когда-то задумался о смысле своего существования. И тогда эти самоудовлетворяющиеся оказываются виновными во всем, и в том числе в накатившем на большинство разочаровании.

Итак, идеология субъекта не есть что-то абсолютно постоянное и неизменное. Она способна изменяться, приспосабливаясь к меняющимся условиям существования.

И ПОТОМУ

субъект либо сам ищет ответы на свои вопросы, либо цепляется за те рецепты, которые у него уже есть, либо опирается на то, что ему предлагают.

А может быть в результате и определяются

4. … содержание его идеологии?

Сократ … различал между тем, что он

понимал и тем, чего он не понимал.

И.Г.Гаманн

Интересно, когда и почему возникает

«бесплодье умственного тупика»?

В.Шекспир

Видимо, многие когда-то оказывались в ситуации, когда не понимаешь, что происходит, что следует делать и как относиться к своему существованию. «Распадается» связь между, казалось бы, непреложными истинами, утрачивается определенность и ориентиры поведения. Ориентиры, которые, только что являлись непреложной истиной, критериями оценки и всего происходящего, и самого себя, определяя поведение.

Наличие таких идеологических ориентиров поведения делает идеологию субъекта странным, мерцающим явлением, когда она кажется совершенно понятной, но уже в следующий момент вдруг куда-то исчезает, разрушаясь от неожиданно изменившихся условий. Может показаться, что у большинства вообще нет никакой идеологии, а есть некий, весьма аморфный, набор, произвольно и хаотично, сиюминутно изменяемого, доминирования тех или иных идей.

Но, в действительности, идеология субъекта всегда содержит базовые и вторичные элементы. Правда, в обычной, так сказать, рядовой ситуации трудно определить, что для субъекта является базовым, а что вторичным. Более того, всегда возможно изменение, переоценка субъектом всех своих идей, когда он на том или ином этапе своего существования пересматривает содержание своей идеологии и доминирование в ней тех или иных ценностей.

Принято считать базовыми элементами все то, что имеет, так сказать, «природное» происхождение, т.е. связано с оценкой субъектом самого себя – совесть, честь, достоинство, справедливость, ответственность и т.п. В то время, как вторичные элементы идеологии субъекта это отношение к окружающим и той действительности, в которой он существует. Это понимание субъектом честности, верности данному слову, порядочности, надежности и т.п.

Первое впечатление слишком озадачило меня, а

размышление еще не вступило в свои права.

С.Кьеркегор

И все же следует признать, такое подразделение весьма относительно и на практике реально не работает. Содержание идеологии субъекта всегда и только ситуативно. Но и здесь надо сделать оговорку. Это не объективная, а субъективная ситуативность, когда содержание идеологии, доминирование в ней тех или иных идей определяется той оценкой, которую ей дает сам субъект. Например, он может считать ситуацию опасной и при такой оценке могут доминировать одни его идеи-ценности, а может расценивать ее как вполне «нормальную», и тогда включаются другие идеи-ценности. В первом случае субъект будет убегать, а во втором продолжать «нормально» существовать. И то, и другое поведение вполне укладывается в рамки его идеологии. А уж объяснение-оправдание своего поведения субъект всегда сможет подобрать из той же своей идеологии.

Рефлексия – способность мышления субъекта познавать самого себя…

из словарей

Итак, идеология субъекта не есть просто механическая совокупность его представлений, взглядов, убеждений и т.п., а набор его идей-ценностей, т.е. тех идей, которые он не просто не хочет утратить, но которыми он дорожит как ценностью, тем, что для него многое значит.

ПОЭТОМУ ТОЛЬКО

базовыми элементами идеологии субъекта не определяется его поведение. Ибо оно ситуативно и обусловлено оценками субъекта сложившейся ситуации.

Может быть, идеология субъекта и есть совокупность его

5. … идей-ценностей?

Примирение с самим собой – восстановление

веры в то, что все, что ты делаешь и как

делаешь тождественно тебе самому, есть

твое, и в этом ты сам.

П. Сэлфинг

Было бы ошибкой считать, что все идеи для субъекта одинаково значимы. Несомненно, что какие-то из них значимы всегда или, по крайней мере, достаточно длительный срок, другие приобретают значимость, чтобы через некоторое время ее утратить, а третьи всего лишь некий информационный шум и практически никак не учитываются субъектом, …несмотря на то, что он их декларирует именно как «свои ценности». Но есть и идеи, которые не утрачивают своей значимости, не пересматриваются, и они-то и составляют своеобразную идеологическую капсулу в идеологии субъекта. Их и можно назвать базовыми идеями субъекта.

Ценность – значимость, важность… связана с – возмездие, месть, наказание…; порицать, каяться…; раскаяние, покаяние …; беречь…

из словарей

Впрочем, стоит оговориться. Эти базовые идеи могут быть «спящими» и «бодрствующими», т.к. и их влияние на поведение субъекта определяется конкретными условиями ситуации, что вовсе не отрицает их значимости. Правда сам субъект чаще всего даже не догадывается о каких-то там базовых идеях-ценностях, содержание которых он не способен раскрыть. Мало того, чаще всего субъект готов декларировать некие «свои» идеи, которым он, так сказать, «служит», хотя он всего лишь повторяет то, что в данный момент наиболее популярно или же внушено ему социумом. Именно их он называет своими главными идеями, в действительности руководствуясь совсем иными ценностями.

И все же базовые элементы идеологии субъекта «работают» постоянно. Именно они являются критериями тех оценок, которые субъект, помимо своей воли, дает всему, что как-то связано с его существованием. Чаще всего это те самые оценки «хорошо-плохо», «добро-зло» и т.п., на базе которых принимается решение или делается выбор.

И еще. Базовые идеи-ценности становятся основой всех моделей его поведения, причем каждая модель основывается на взаимосвязи этих идей-ценностей, которые отражают его причинно-следственные отношения с действительностью. Крайне редко встречаются ситуации, когда только одна из базовых идей определяет поведение субъекта. И даже тогда, когда субъект вычленяет какую-либо идею, которой он якобы руководствовался совершая тот или иной поступок, то, скорее всего, он либо искренне заблуждается, либо пытается «понятно» объяснить свое поведение.

Нельзя служить только одной идее.

П.Сэлфинг

Впрочем, ничего странного в этом нет, если учесть, что субъект в привычной ситуации никогда не воспринимает и не относится к своим идеям, как к идеям. Точно также он не рассматривает их как некие ценности. Субъект просто живет в их пространстве, не обращая на них никакого внимания и не придавая им особого значения. Они настолько его собственность, настолько часть его существования, что становятся привычным и ничего не значащим элементом принятия решения.

Мало того, он никогда не воспринимает свои идеи-ценности как результат восприятия, оценки и понимания действительности. А если и обращается к ним, то считает их данностью, к которой он не имеет никакого отношения. И потому субъект не видит в своих идеях-ценностях самого себя.

Это кажется странным. Казалось бы, это вообще не возможно, т.к. идеология субъекта, а ее идеи-ценности тем более, сформированы им самим. Ведь он «пропустил» их через себя, т.е. выразил себя в этих идеях-ценностях. И субъект вроде бы об этом знает. Но происходит удивительная метаморфоза – как только субъект «овладел» идеей, он перестает ее «видеть» и тем более ассоциировать ее с самим собой. И лишь иногда эта идея может трансформироваться в некую идею-идеал.

Однако это не означает, что идеи-ценности субъекта куда-то исчезают. Они работают, позволяя субъекту, через каждую из его идей-ценностей, «видеть», а, на самом деле, просто оценивать реалии окружающего мира. Именно эти оценки субъект обычно и называет «пониманием» мира.

Впрочем, ничего иного большинство и не желает. Большинству необходима определенность и уверенность – оно «знает» почему и зачем оно что-то делает, а «зная» это, убеждает себя в истинности того, что творит. И все это становится для большинства объективной реальностью, делая идеологию жизненно необходимой составляющей существования.

Твоя свобода это безразличие к тебе всех остальных.

П.Сэлфинг

Итак, идеологией субъекта становятся только те идеи-ценности, которые превратились для него в критерии оценки самого себя, окружающих и условий существования, после чего они превращаются в ориентиры его поведения.

ТАК

идея-ценность, своим содержанием отражая действительность, становится критерием оценки этой действительности.

Но, может быть, идеи-ценности определяют поведение субъекта только тогда, когда становятся

6. … идеологической матрицей?

Мировоззрение – средство и результат

индивидуальной интерпретации смыслов.

П.Сэлфинг

Матрица – карта поведения, а смысл -

главное направление движения по этой карте.

П. Сэлфинг

Каждая ситуация предлагает некий набор вариантов поведения. Так, находясь на морском пляже, можно купаться, а можно просто загорать или заниматься чем-то иным, как бы запрограммированным самим пребыванием в этом месте. И даже в этом существует некая идеология поведения – идеология отдыха на берегу моря. Большинству ничего и не надо определять – просто принять эту идеологию и вести себя в соответствии с тем или иным поведенческим стереотипом.

Всякий поведенческий стереотип соответствует своей идеологии, образуя идеологическую матрицу поведения, в основе которой лежит набор базовых идей-ценностей, которые предлагаются субъекту самой ситуацией. Причем субъект может принять эту матрицу только вместе с заложенными в ней идеями-ценностями, которым он должен неукоснительно следовать. Это только кажется, что идеологическая матрица поведения есть всего лишь набор правил, «правила игры». В действительности, идеологическая матрица поведения целиком и полностью идеология, которой приходится следовать даже тогда, когда видишь и другие возможные варианты поведения в данной ситуации. Но большинство все же выбирает именно такую матрицу, т.к. именно она чаще всего и соответствует его идеям-ценностям.

Учтиво, с ясностью холодной

Звал друга Ленский на дуэль.

Онегин с первого движенья,

…без лишних слов

Сказал, что он всегда готов.

А.С.Пушкин

Отличие идеологической матрицы в том, что она никак не связана с немедленной реализацией каких-то материальных, физиологический желаний и устремлений субъекта, которые в абсолютном большинстве случаев лишь кажутся регуляторами его поведения. Более того, большинство уверено – никакой идеологической матрица вовсе не существует. Но в действительности, так называемые правила поведения как раз и выступают наглядным проявлением тех самых идей-ценностей, которые и составляют идеологическую матрицу. То, как субъект работает, отдыхает, ведет себя дома или в общественных местах определяется не его потребностями или физиологическими соблазнами, а теми идеями-ценностями, которые он считает для себя значимыми и которые поэтому он не может не исполнять.

В этом особое свойство идеологической матрицы – она не просто определяет те или иные поступки в конкретной жизненной ситуации. Она предлагает субъекту смысл его существования – жить в соответствии со своей идеологией, воплощаясь через реализацию идеологической матрицы поведения. Только в этом случае большинство может уверенно заявлять – Я хорошо, я правильно живу!

При всей очевидной чудовищности уничтожения советских евреев на оккупированной территории, исполнители были убеждены в справедливости и обоснованности своих действий, не сомневаясь в их необходимости. Это были их идеи-ценности, которые были основой подобных идеологических матриц поведения.

Идеологические матрицы поведения всегда предлагаются теми идеологическими концепциями, которые в данный момент доминируют в социуме. Однако это не означает, что подобная матрица непременно станет матрицей субъекта. Иногда он вынужден механически ее исполнять, пытаясь не думать о том, что и почему делает. И тогда это превращается в поведенческий ритуал, когда, например, субъект встает при исполнении гимна страны, не испытывая ни к стране, ни к гимну никакого уважения.

Особенности идеологической матрицы предлагаемой идеологической концепцией.

1. Всякая идеологическая концепция непременно предлагает всем свои идеологические матрицы поведения, так сказать, на все случаи жизни.

2. Доминирующая идеологическая концепция требует обязательного исполнения поведения в рамках своих матриц.

3. Неподчинение этому требованию преследуется и наказывается в рамках от осуждения до лишения свободы и даже жизни.

4. При этом идеологическая матрица максимально освобождается от необходимости какого-либо обоснования, постепенно превращаясь в ритуал.

5. Но, в действительности, всякая идеологическая матрица всегда жестко и последовательно соответствует идеологической концепции.

6. Всякая новая идеологическая матрица в максимальной степени ориентирована на уже существующие и зарекомендовавшие себя ритуалы и правила поведения. Но главным требованием этой ориентации остается максимальная включенность субъекта в ее исполнение.

7. Любая идеологическая матрица связывает субъекта с группой (организацией, союзом, сообществом, партией и т.п.) благодаря коллективному ее исполнению, которое целенаправленно «обрабатывает» субъекта, доводя его до состояния «единения» с группой, унифицируя уже не только его поведение, но и образ мысли. Этому помогает то, что все собравшиеся ощущают себя равноправными, единомыслящими, нацеленными на достижение общей цели, открытыми, братски настроенными друг к другу. По крайней мере, им так кажется. Это еще более «убеждает» большинство в истинности идеологической матрицы.

8. Организованное коллективное исполнение идеологической матрицы поведения формирует ощущение защищенности, безопасности, уверенность в «своей правде», устраняет необходимость думать и принимать решение. Коллективное исполнение вынуждает субъекта отказаться от своей идеологической матрицы, обезличивает его и делает своей собственностью. Подчинившись, субъект уже следует этой «обобщенной» матрицы поведения, а группа, вольно или невольно, признается им в качестве единственного носителя подлинных идей-ценностей. Большинство неспособно противостоять коллективному исполнению идеологической матрицы поведения, покорно соглашаясь стать частью группы и ее идеологии. После этого, член группы утрачивает собственную идеологию, становясь субъектом ее идеологии.

9. Взамен получая возможность ощущать себя частью избранных.

10. Однако довольно скоро такая идеологическая матрица непременно превращается в формальность, вызывающую лишь скуку, затем усталость, апатию, безразличие, иронию, потом скрытый, а впоследствии откровенный саботаж и протест. Это отношение постепенно распространяется и на идеи-ценности, являющиеся основой идеологической матрицы. Ритуалом становится не только коллективное исполнение идеологической матрицы поведения, но и демонстрация приверженности к ее идеям-ценностям.

11. Парадоксально, но именно в этот период ритуализации идеологической матрицы, члены группы ощущают свое наибольшее могущество и независимость над ситуацией и обстоятельствами. Они убеждены в своей полной «защищенности» от чуждого идеологического воздействия, уверены в истинности того, что делают, фактически превращаясь в идеологических рабов доминирующей идеологической концепции.

12. Так исполнение идеологической матрицы поведения подменяет понимание идей-ценностей, когда только эта матрица и ее исполнение воспринимается субъектом в качестве его собственной идеологии. Парадоксально, но именно в этот момент только ритуал исполнения и предлагает все оценки – все, что в рамках ритуала, верно, хорошо и т.п. Все остальное ложно. Коллективное исполнение идеологической матрицы поведения заставляет субъекта забыть, что идеология не может быть обобществлена, а идеи-ценности могут быть только частной, индивидуальной собственностью, принадлежащей … сознанию субъекта.

13. Коллективное исполнение идеологической матрицы поведения вовсе не гарантирует готовность субъекта всегда действовать в соответствии с этими идеями-ценностями. Причем изменять им он может не только в экстремальных ситуациях. Вне коллективного исполнения субъект действует в … собственных интересах, при этом вполне осознавая, что изменяет неким идеям-ценностям. Просто ему это выгодно, в то время, как в рамках коллективного исполнения, он порой вынужден действовать вопреки своей выгоде, принуждаемый к демонстрации своей преданности. Его собственные идеи-ценности «ждут» своей реализации, что особенно наглядно проявляется в период разложения доминирующей идеологии.

Возникающее противоречие между вынужденным коллективным исполнением идеологической матрицы поведения и собственными, не демонстрируемыми идеями-ценностями, приводит к неизбежному разрушению смысла существования, что переживается субъектом болезненно и приводит его в конечном итоге к личностной деградации.

Смысл – то, ради чего стоит жить.

П.Сэлфинг

Итак,

ТАК

принятая к исполнению идеологическая матрица поведения лишает субъекта собственной идеологии. Но, может быть, взамен он получает

7. … идею-идеал; мечту-утопию?

Знание – не всегда понимание,

но понимание – всегда знание.

П.Сэлфинг

Тенденция к замкнутости (…)

присуща человеческой природе; в этом

смысле она есть судьба.

Л.Штраус

При определенном усилии субъект может идею превратить в идеал. Это звучит, по крайней мере, странно. Большинство никогда не согласиться с мыслью о том, что кто-то сознательно и целенаправленно прикладывает усилия для того, чтобы идею превратить в идеал, т.е. то, что чисто, светло, увлекательно, замечательно и т.п., но увы не достижимо. И все же это так.

Дело в том, что превращение идеи-ценности в идеал, во-первых, возможно, во-вторых, достаточно дешево, и, в-третьих, весьма рационально. А попросту выгодно. Причем, как для большинства, так и для тех, кто этим большинством пытается управлять. В отличие от идеи и особенно идеи-ценности, которая, регламентируя поведение субъекта, образует для него коридор возможного, идеал … можно игнорировать. Идеалом гордятся, любуются, к нему можно стремиться, о нем можно рассуждать и т.п. Но заранее зная о его недостижимости, большинство именно всем этим и ограничивается, как «светом далекой звезды». Большинство превращает идеал в виртуальную реальность, которая лишь украшает существование, причем не требуя каких-то особых усилий для своего воплощения.

Правда кажется непереносимой.

П.Сэлфинг

Возможность такой трансформации определяется тем, что представители большинства не понимают, а зачастую и вовсе не знают, ни своей идеологии, ни идей-ценностей, которыми они руководствуются. В лучшем случае у субъекта есть некое представление о каких-то там морально-этических ориентирах, о том, что такое хорошо-плохо, добро-зло и т.п. Мало того, истинность этого «понимания» мало кого волнует и сама эта «истинность» определяется соответствием «понимания» личному опыту и результатам наблюдений за другими.

Если об этом сказать субъекту, то, скорее всего, он отнесется к этому совершенно спокойно. Ведь он почти никогда не задает себе вопрос «Почему?» что-то произошло, «Почему?» получен такой, а не какой-то иной, результат. Обычно он ограничивается вопросами – «Кто виноват?», затем – «Что делать?», и потом, может быть – «Зачем?».

Идея комфорта любой ценой предлагается нам как

высшее благо, возвращая мышление в тупик крайнего рационализма.

П. Сэлфинг

Идея, превращаясь в идеал, утрачивает, причем безвозвратно, основные свои функции. Идеал уже не определяет поведение субъекта – ведь идеал не достижим, хотя и сохраняет некоторое влияние. Кроме того, идеал уже не рассматривается как истина или заблуждение. Для субъекта он просто есть или его просто нет. Если он есть, то субъект верит в него, а если нет, то, как минимум, не думает о нем. При этом для субъекта совершенно неважно насколько тот или иной идеал соответствует объективной реальности, как он соотносится с возможностями его воплощения. Субъект поглощен либо грандиозностью, либо красотой, либо перспективами, либо… созданного им идеала и он не хочет, а иногда и боится, думать о его реалистичности. Вполне достаточно переживать предвкушение от возможного обладания этим идеалом. И вот уже идеал оторвался от идеи, зажил собственной функциональной жизнью, наполнился фантазиями и созерцательностью.

Происходя из идеи, сохраняя почти все ее содержание, идеал становится мечтой. Вначале такой трансформации субъект никак не соглашается с недостижимостью идеала, утешаясь и наслаждаясь предвкушением от будущего обладания этим идеалом-мечтой. В этот период идеал не оставляет субъекта ни при каких условиях, даже под жестким прессингом объективной реальности, под давлением массы аргументов, которые сообщаются ему доброхотами-друзьями, которые не могут успокоиться, пока рядом с ними существует человек обладающей идеалом. Все это завершается либо определенным обесцениванием идеала, который становится все более далеким и недостижимым, либо переходом идеала в … ту идеологическую концепцию, которую разрабатывает субъект и для себя, и для других.

Второй вариант встречается достаточно редко и представляет любопытный сценарий формирования идеологической концепции. При этом субъект, обладая набором идей-идеалов соединенных единым устремлением ко «всеобщему благу», способен развить эти идеи-идеалы в собственную идеологическую концепцию. И если ему это удается, или кажется, что удается, субъект, почти непременно, захочет не просто поделиться ею с другими, а сделать этих других своими соратниками-единомышленниками. Зачастую, субъект буквально одержим этим. Более того, у него формируется уверенность – он обязан-должен отдать ее всем остальным, тем самым обогатив содержание их существования, как будто окружающие всю жизнь только и мечтали о таком подарке.

Спасибо, Пух, – сказал ослик Иа. – У меня уже есть один подарочек.

А.Милн

Устоять против вручения такого «подарочка» мало кто может. И вот уже субъект, движимый благими намерениями, предлагает всем свою идеологическую концепцию о том, как следует жить, кого считать врагами и для чего следует существовать. Кого-то все это убеждает, кого-то соблазняет, кого-то прельщает, но большинство так и остается безразличным.

То, примет ли социум новую идеологическую концепцию или нет, определяется степенью ее утопичности, т.е. тем, сочтет ли большинство предлагаемые идеи-идеалы для себя значимыми и насколько реальными для исполнения они ему покажутся. Утопичность идеи-идеала как раз и определяется соотношением ее значимости и реальности исполнения, причем большая утопичность идеи-идеала особенно привлекает большинство, позволяя погружаться в мечту о прекрасном будущем, ради которого можно ничего не делать, лишь иногда наслаждаясь переживанием этой мечты.

И не важно, верит большинство в нее или нет. Более того, многие могут даже принять участие в воплощении этой идеи-мечты. Главное в другом – они так никогда и не смогут считать эту идею-идеал-мечту своей. Она для них остается чужой и чуждой, тем, что не может быть включено в их собственную идеологию. Поэтому такой «подарочек» большинство всегда отвергает, т. к. принятие этого дара вынуждает к непременному изменению своей идеологической матрицы поведения. А для этого от субъекта потребуется совсем немногое – всего лишь предать свои собственные, уже существующие идеи-ценности.

Для большинства такое предательство не просто измена самому себе. В принципе большинство готово, если надо, совершить любое предательство. Но это не только утрата веры в истинность своих идей-ценностей. Для субъекта это предательство означает признание своих ошибок и, главное, лишения себя … свободы. Дело в том, что субъект считает – он сам сформировал эти идеи, сам нашел доказательства их истинности, сам скомбинировал из них свою идеологию и именно в этой самости он и видит гарантию своей свободы. И пусть это всего лишь иллюзия, но он никак не хочет от нее отказываться.

Но вот если предлагаемая идеологическая концепция становится доминирующей в социуме, то большинство готово демонстрировать ей свою приверженность, но, на самом деле, не этой концепции, а социуму. После этого представителю большинства уже все равно, истинна эта концепция или нет, утопична или реалистична. Демонстрация приверженности позволяет жить своей жизнью и решать свои собственные задачи.

Не существует такой идеологической

программы, которая бы гарантировала победу на выборах.

П.Сэлфинг

Сам автор-владелец идеи-идеала никогда не считает ее утопией. Утопия – это оценка идеи-идеала, которую дают окружающие. И даже не потому, что они верят или не верят в возможность ее реализации. Они не хотят верить, т.к. вера потребует хотя бы какого-то усилия по ее достижению. Впрочем, и сам автор-владелец в абсолютном большинстве случаев оставляет свою идею-идеал как потенцию, как возможность, практически не пытаясь ее осуществить. Но иногда бывает и по-другому, и тогда он становится жертвой-иполнителем, фанатиком, поглощенным этим воплощением. Он вступает на путь терроризма-самопожертвования, сопровождающегося поглощением всех остальных идей-ценностей, их подчинением этому самопожертвованию.

Утопией может быть названа любая идеологическая концепция, любая идеология субъекта и любая идея-ценность. Так и делают те, кто не согласен или не способен понять и принять или участвовать в реализации этих идеологических установок поведения. Идеей-утопией «становится» и та идея, которую по каким-то причинам не удалось реализовать в полной мере. Но в любом случае признание идеи утопией всего лишь оценка, оценка, которая в больше мере отражает того, кто дает эту оценку, его взгляды, представления, убеждения и его способность действовать.

Эта оценка может стать оценкой социума в том случае, если социум не способен в данный момент понять и принять предлагаемую ему идею или же он так и не сумел ее реализовать. А потому такая оценка скорее является диагнозом идеологического состояния социума, его открытости и толерантности. Об этом, в частности, говорит и то, что социум способен возвращаться к, казалось бы, уже однажды отвергнутым идеям, которые когда-то были признаны утопичными. И всякий раз, обращаясь к невоплощенным идеям, большинство вновь делает их своими ценностями, переводит их в мечту, которая кажется вполне реальной, желаемой, логичной и обоснованной. И вновь все повторяется – идея оказывается не воплотимой, вновь ищутся причины этого невоплощения, которые, обычно, связываются с особенностями времени и места (не готовностью социума, субъектов, их необразованностью и т.п.). Но сама идея от этого не становится менее притягательной, просто ее реализация откладывается на будущее, которое когда-то обязательно наступит, когда можно будет увидеть «небо в алмазах…» (А.Чехов)

Участвуя в так называемом «преобразовании» идеи в идеал, затем в мечту и, наконец, в утопию, субъект, сам того не осознавая, наталкивается на присущее ему непонимание идеи. Оказывается, что он только ее знает, знает о ней самой и что-то о ее содержании. И этого ему достаточно. Все остальное он делает сам – наполняет содержание этой идеи своим собственными представлениями и домыслами, испытывая при этом вполне позитивные эмоции. В результате он удовлетворяется этим своим собственным, пусть и доморощенным, «пониманием» идеи, знанием, камуфлирующем непонимание.

Впрочем, даже знание идеи, т.е. то, как она формируется, как воздействует и управляет и т.п., вовсе не означает ее понимание. Это знание способно лишь создавать иллюзию понимания, иллюзию, которая обязательно наполняется эмоциональным отношением субъекта к этому знанию. Знание лишь открывает возможность для субъекта понять идею, сделать ее своей. Не поняв идею и ограничившись лишь ее знанием, субъект оказывается в полушаге от превращения идеи в идеал, в этот завершенный образ желаемого. Но дальше субъект может сделать еще один шаг – не добившись этого идеала, он будет готов перейти от абсолютной веры в него к его поруганию или признанию его как утопии, когда он «из факта, что чего-то не произошло, заключает о его невозможности». (А.Пятигорский)

Итак, в ряде случаев идеология субъекта приобретает характер мечты, которая окружающими зачастую воспринимается как утопия, но субъект способен добиваться ее реализации превращаясь в фанатика своей идеи-мечты.

ТАКОЕ

превращение идеи возможно и тогда, когда она никак не воплощается, хотя бы отчасти. Может быть потому, что в идеологии все идеи-ценности

8. … сцеплены?

Заложенная в идее способность к воплощению,

определяет ее актуальную истинность, т.е. правду субъекта.

П.Сэлфинг

Большинство не заботится о своей идеологии. Не создает и не разрабатывает ее. Не защищает и не борется за ее существование. И это только кажется, что субъект отстаивает собственные убеждения. Когда он сталкиваться с многочисленными соблазнами и пытается их преодолеть, это не есть отстаивание своих идей-ценностей, а сопротивляется этим соблазнам.

Впрочем, на самом деле никаких соблазнов вне человека просто не существует. Все они всего лишь проявление самого человека, того, что ему не хватает, о чем он мечтает и т.д. Субъект ведет постоянную схватку, нет, не с идеологией, а с самим собой, со своим внутренним противником. Этим внутренним противником является он сам, т.е. либо его стремление быть «как все», либо быть не таким, как все остальные.

Но какое же удивление испытывает субъект, когда пытается реализовать это стремление, т.к. это требует либо изменения либо своих идей-ценностей, либо отказа от тех идей-ценностей, которые предлагает ему социум. Например, для того, что бы стать не таким как все, он должен отказаться хотя бы от части идей-ценностей большинства, презреть их, доказав, как минимум, их несостоятельность. И он тут же убеждается, что это сделать он не может, так как все идеи-ценности связаны, сцеплены друг с другом, образуя некую систему. Субъект, вдруг, с изумлением убеждается, что идеология, в которую он «погружен», обладает механизмами самозащиты, в основе которых лежит как раз сцепление идей-ценностей.

Павел, узник Иисуса Христа.

апп. Павел

Мало того, субъект убеждается, что его уверенность в своей свободе удалять или изменять какую-либо идею-ценность, полностью несостоятельна. А все представления о «собственном развитии внутреннем самосовершенствовании» всего лишь миф. Оказывается, что это «развитие и совершенствование» только приспособление к меняющимся условиям существования, приспособление для самосохранения.

Идеи-ценности сцеплены между собой и достаточно жестко зависимы, а изменение в содержании одной идеи-ценности неминуемо требует и других изменений, что приводит не к развитию идеологии, а к ее … неизбежному разрушению. Так, например, понимание субъектом зла соответствует (сцеплено) его пониманию справедливости, а понимание чести соотносится с достоинством, право с ответственностью и т.п. И если субъект «захочет» трактовать зло как-то иначе, то он вынужден будет поменять и свое понимание справедливости. А кажущаяся автономия тех или иных идей-ценностей тут же разрушается, демонстрируя … наивность субъекта.

Смысловое сцепление идей-ценностей в идеологии субъекта формирует их единство, которое, субъект пытается … не замечать. Он всячески поддерживает иллюзию об автономности каждой своей идеи-ценности, что позволяет ему верить в свою независимость от собственной идеологии, управлять ею, внося в ее содержание любые коррективы. Впрочем, эта вера нужна субъекту не из какой-то там любви к собственной идеологии. Возможность интерпретации идей-ценностей позволяет субъект достаточно свободно чувствовать себя в широком коридоре идеологической матрицы, не упрекая себя и не чувствуя за собой никакой вины от возможного отклонения от норм, установленных той или иной идеей-ценностью.

Все это делает существование субъекта, как ему кажется, более комфортным и безопасным. И эта иллюзия «работает» до резко изменившейся ситуации, когда разрушается не только иллюзия, но и вся идеология субъекта. В этот момент истины он вдруг осознает, что когда-то предал сам себя. Он позволил себе так расширить нормативные рамки своей идеологии, что она фактически исчезла, позволив ему делать то, что предлагал ему каждый возникший соблазн.

Конечно, субъект не считает себя предателем. Что угодно, слабость, соблазны, стечение обстоятельств и т.п., только не предательство. Однако результат – разрушение идей-ценностей – демонстрирует, несмотря ни на какое-то там их сцепление, на их активное противостояние желаниям субъекта, эти желания в данной ситуации победили.

Но идеология субъекта еще может восстановиться. Идеи обладают особенностью – они способны самостоятельно «искать» друг друга, устанавливать связи между собой и тем самым сцепляться в своем единстве. Но это не заслуга субъекта. Ему восстанавливает его идеологию социум, который заботливо навязывает ему свои собственные идеологические установки.

Не стоит спешить обвинять субъекта. Он не может противостоять идеологическим концепциям, которые повседневно предлагает ему социум. В ситуации, когда его собственная идеология частично разрушена, ему ничего не остается, как попытаться найти какую-то опору во вне себя. Причем надо учесть и то, что каждая идея идеологической концепции обладает способностью к инфильтрации, т.е. способностью проникать, просачиваться, даже в уже сформировавшуюся и достаточно жестко обороняющуюся, идеологию субъекта.

В основе инфильтрации идей лежит, с одной стороны, способность идеологии субъекта впитывать из окружающего его идеологического бульона то, что ей близко, а, с другой стороны, достаточно «размытое» содержание идей содержащихся в этом идеологическом бульоне. Поэтому инфильтрация может происходить для субъекта вполне естественно, совершенно безболезненно, постепенно до незаметности, без какого то видимого насилия со стороны социума, который «просто» предлагает всем своим субъектам те или иные идеи, постоянно их модифицируя, сообразно складывающейся ситуации. При этом субъект волен, как ему кажется, отказаться от всех предложений, либо остановить свое внимание на том или ином положении. Но задержав свое внимание, субъект почти наверняка что-то возьмет в свою идеологию, и это новое, может быть со временем, изменит всю его идеологию.

Идеологический бульон стараниями социума всегда перенасыщен и избыточен для субъекта, а движение в нем субъекта напоминает своеобразный идеологическим шопинг. Он может ничего не покупать, просто наблюдая и … «примиряя» на себя ту или иную идею. Правда, этот шопинг обязательно завершается «покупкой», сцеплением той или иной идеи-ценности субъекта с какой-либо новой «деталью», которая только кажется «деталью».

Итак. идеология субъекта становится подлинной и полноценной идеологией только после того, как ее составляющие идеи-ценности «сцепляются» друг с другом, образуя устойчивую к внешнему воздействию, работоспособную систему.

ТАК,

способность идей сцепляться между собой позволяет субъекту формировать единую идеологию, одновременно адаптируя ее сообразно меняющимся условиям. Но видеть это может только

9. … свидетель?

Что скажет Марья Алексевна?

А. Грибоедов

Вряд ли кто согласится с тем, что его идеология, т.е. взгляды, убеждения, представления, все эти идеи-ценности, существуют только тогда, когда рядом с ним находится… кто-то, кто может стать, пусть и немым, свидетелем его сомнений и исканий. Как будто наедине с самим собой все это может куда-то исчезнуть и перестать действовать. В действительности, идеология субъекта существует всегда и не определяется наличием свидетеля, правда и свидетель существует всегда, тот, кто наблюдает за принятием решения и точно знает, почем и как это решение было принято.

Даже находясь в полном одиночестве, субъект все равно как бы оглядывается – нет ли кого-нибудь, кто видит его. Он ощущает – за ним кто-то следит и этот кто-то … его собственная идеология, которая наблюдает, оценивает, судит, становясь тем, что иногда называют совестью. Чаще этот свидетель не только не помогает, но и прямо мешает принять решение. И не то, чтобы этот свидетель вмешивается. Большинство само к нему обращается и он дает, нет, не совет, а … прогноз-оценку, как будет выглядеть принятое решение или сделанный выбор потом, после. И несмотря на всю прогнозность этой оценки, субъект вновь возвращается к казалось бы уже принятому решению, иногда отказываясь от него.

Именно в этой функции свидетеля в полной мере проявляется особенность идеологии, которая на каком-то этапе своего развития превращается в систему четких, однозначных, готовых оценок, которые постоянно о себе напоминают субъекту. И он уже не может их игнорировать, куда-то спрятать или нейтрализовать на время. В результате каждое его решение, каждый поступок получает свою оценку, и субъект продолжает существовать даже не с решением, не с поступком и его последствиями, а с этой оценкой, постоянно вспоминая именно ее, стыдясь или гордясь сделанным.

Мы видим, как совесть «работает» на

практике, но мы не знаем, что такое совесть в теории.

П.Сэлфинг

Особенность идеологии субъекта в том, что она, на каком-то этапе своего развития как бы отстраняется от субъекта, становится вне него и над ним. Но самое удивительное в том, что субъект принимает это отстранение, считая, что его идеология и есть та самая истина, которая имеет основание давать оценку всем его намерениям и действиям. В этом случае идеология субъекта становится для него его свидетелем и судьей. И вот он уже гордится этим своим свидетелем, причем, чем чаще он обращается к нему, и чем чаще он поступает в соответствии с мнением этого судьи, тем выше его ценность и тем значимее сам субъект в собственных глазах. Он начинает гордиться своим судьей и своими решениями, даже тогда, когда эти решения принимаются вопреки рациональной выгоде. Субъект считает в праве называть себя последовательным и принципиальным человеком, человеком слова и чести, а наличие такого свидетеля определяет его ощущение собственного достоинства.

Добровольно-принудительно приобретя такого свидетеля, субъект уже не может избавиться от его управляющего воздействия, получая за это «награду» в виде соответствующей самооценки, которая предлагает ему считать себя высоко организованной, социализированной, зрелой, самодостаточной личностью, способной совершать ответственные поступки на основании собственных решений.

в человеке есть нечто такое, с чем он может отождествить себя хотя бы на время… Та часть его существа, к которой он требовал уважения, теперь ему дороже всего, дороже даже самой жизни,… целиком и полностью отождествляя себя с тем благом, которое он неожиданно осознал, и требуя, чтобы в его лице люди признавали и приветствовали это благо… Если индивид готов умереть и в определенных обстоятельствах принимает смерть …, он тем самым показывает, что жертвует собой во имя блага, которое, по его мнению, значит больше его собственной судьбы. … он действует во имя пусть еще неясной ценности, которая, он чувствует, объединяет его со всеми остальными людьми.

А.Камю

Итак, работоспособность идеологии субъекта определяется степенью ее управляющего воздействия на его поведение, что выражается в ее относительной автономии, ощущаемой субъектом как наличие свидетеля-наблюдателя, который оценивает все им совершаемое.

ТАК

идеология субъекта в результате своего развития становится «свидетелем», способным «судить» своего хозяина и тем самым управлять им. Но, возможно, только таким образом она может доказывать свою не

10. … иллюзорность?

мы слепы из-за наслаждения собственной зоркостью.

Руми

Правда, сам этот свидетель весьма странен. Он то исчезает, то вновь появляется, при этом предстоя перед субъектом в своих разных ипостасях, разделяя сознание и не позволяя просто и ясно определиться с тем, чем же следует руководствоваться в той или иной ситуации. То, что казалось злом, в иной ситуации уже не зло, а что-то иное, а то, что было добром, кажется, превращается в зло.

Это делает такого «свидетеля» иллюзорным и кажется, что сам субъект управляет им, то «возвращая» его в той или иной ситуации, или, так сказать, удаляя за ненадобностью. И прежде всего это характерно для так называемых стандартных ситуаций, поведение в которых не требует от субъекта никакой идеологии. Более того, она просто мешает, тормозя стереотипные реакции, которые становятся невозможными, если каждый свой поступок субъект будет соизмерять с какими-то там идеями-ценностями. Но в условиях принятия решения идеология почти всегда «возвращается», становясь оценщиком будущих действий и их последствий. При этом всякий раз субъект как бы «перетряхивает» свою идеологию, определяя, какие идеи-ценности следует считать наиболее значимыми для оценки конкретной ситуации, и с каких позиций следует оценивать варианты будущего решения.

Собственно говоря, у субъекта есть всего лишь два варианта – либо действовать, желая соответствовать своим идеям-ценностям, либо действовать в соответствии со своими желаниями, чтобы потом каким-то образом привести эти действия в соответствия со своей идеологией. И тогда он … просто делает то, что хочет, откладывая все объяснения со своей идеологией, со своим свидетелем, на потом. Но можно не беспокоиться за субъекта, потом он почти наверняка найдет основания для опрадания-обоснования-объяснения всего им совершенного.

В любом случае субъект «обнаружит» смысл совершенного на основании своих идей-ценностей, которые доминируют в его идеологии. И, несмотря на то, что смысл совершенного и содержание идеи-ценности не всегда совпадают, субъект добивается пусть и иллюзорной, но все же гармонии этих смыслов. В конечном итоге он уверяет себя в собственной последовательности и принципиальности. Ну а то, что какое-то сомнение в такой гармонии остается, не особенно его беспокоит, ведь важен результат здесь и сейчас. А все остальное будет потом.

Идеология – не антагонизм, а сосуществование, сотрудничество

соблазна и принуждения, совращения и насилия, угрозы и согласия…

П.Сэлфинг

И это нельзя считать ошибкой. Коварство идеологии субъекта – она существует сама по себе, позволяя субъекту действовать так, как ему хочется, но тут же «возвращается» к нему, когда он пытается объяснить и оправдать совершенное.

Это происходит как результат определения субъектом соотношения между очевидностью и необходимостью. Когда ситуации отличается естественной простотой и определенностью, для субъекта вполне очевидно как, что и зачем надо делать, не призывая к поиску смыла этого будущего делания никакие идеи-ценности. Сами действия очевидны и не требуют никаких объяснений, оправданий и обоснований. Точно также субъект действует в ситуации необходимости, когда, по крайней мере, ему так кажется, у него нет времени задуматься о том, что следует делать. Сама необходимость настолько очевидна, что не вызывает никаких сомнений и колебаний.

В этих двух крайних ситуациях только очевидность и необходимость «отключают» идеологию субъекта, так сказать, за ее ненадобностью. Это отнюдь не означает, что после совершенного субъект не обращается к своим идеям-ценностям для того, чтобы оценить это совершенное и совсем не очевидно, что он сочтет сделанное верным, справедливым, честным и т.п. Но это будет потом.

В большинстве случаев ситуация не обладает подобной очевидностью или необходимостью. И потому субъект находится в состоянии неуверенности, как бы ожидая, что победит – желание или идеи-ценности. Конечно он хочет, чтобы его желания соответствовали требованиям идей-ценностей, а требования идей-ценностей сопровождали желания. Но все время приходится определяться, что здесь и сейчас наиболее значимо.

Если это так, то понятно, почему предлагаемая субъекту профессионально разработанная идеология должна отвечать на его актуальные запросы и содержать ответы «из самой жизни». Только такая идеология позволяет субъекту не думать – он получает «все готовое» и ему остается только воплощать эти советы. Конечно, только авторы таких идеологических концепций осознают всю иллюзорность предлагаемых ответов и понимают, зачем они нужны.

Коварство идеологии субъекта как раз в том, что составляющие ее идеи-ценности способны отстраняться от него, продолжая оставаться «критерием истины». Они предоставляют субъекту иллюзорную возможность обращаться к ним, как к аргументам-доказательствам, оправдывающим правильность принятого решения, которое после этого становится «истиной». Субъект искренне верит в эту «истину», жертвой которой в конечном итоге становится он сам и его идеология, которая всякий раз от такого превращения становится все более абстрактной, растяжимой, аморфной, способной оправдать все. Правда, может наступить ситуация, когда такое обращение к собственной идеологии обернется для субъекта ее крахом и … утратой смысла существования. Впрочем, это бывает довольно редко.

Итак, идеология субъекта достигает максимума своего развития тогда, когда становится критерием истинности всего того, что субъект совершил, совершает и планирует совершить. В результате идеи-ценности такой идеологии и образуют то, что субъект обычно называет совестью.

ТОЛЬКО

идеология способна отстраняться от субъекта, оставляя за собой возможность управлять им. Но при этом она сама может стать жертвой желаний субъекта, который готов ради их осуществления интерпретировать свои идеи-ценности. И тогда вновь встает вопрос

11. … зачем?

Идеология управляет субъектом даже тогда,

когда он знает об этом.

П.Сэлфинг

Что я Гекубе, что мне Гекуба?

В.Шекспир

Субъект не знает, зачем ему идеология. Впрочем, он ее для себя и не создает, вовсе не стремясь к тому, чтобы им что-то управляло. Но помимо его воли возникает парадоксальная ситуация – спрашивая себя, зачем он живет?, как надо жить? и т.п., он получает ответы, которые формируют его идеологию и начинают им управлять, а избавиться от этого управления уже никак нельзя. Но и тут субъект ошибается, считая, что его идеология уже отстранилась от него и управляет им. На самом деле управление как бы появляется после того, как субъект обращается к своей идеологии за ответами на свои вопросы – зачем?, почему?, что делать? и т.п. Он сам отвечает на свои вопросы и потому сам и управляет собой.

И ответы на вопросы как раз и составляют идеологию субъекта, превращаясь в идеи-ценности. Правда, действительными ценностями они могут стать только в результате практики, которая и докажет субъекту их значимость. До этого субъект лишь заимствует идеи-ценности у социума (родителей, ближнего и дальнего окружения и т.п.), что делает его существование всего лишь иллюзорно осознанным, когда он знает свои идеи, может назвать их и даже декларировать как собственные. В реальности его действия лишь очень приблизительно соотносится с теми или иными идеями, которые предстают перед ним в качестве некоторых слов и, в лучшем случае, с неким довольно абстрактным содержанием.

В лексике субъекта появляются эти выгодно, справедливо, благородно, разумно и т.п., но действует он по большей части спонтанно, под влиянием ситуации и соблазна. Впрочем, в каких-то, обычно критических, ситуациях, субъект как бы «вспоминает» о своих идеях-ценностях и оказывается способным на так называемый героический поступок. Но и тогда этот поступок не вполне им осознан, а скорее эмоционален, что связано с его самовыражением и самоутверждением. В этот период он еще не знает, что у него есть идеология, каково ее содержание и, вообще, зачем она ему.

Впрочем, это вовсе не означает, что субъект когда-нибудь это узнает. Оказывается, большинство узнает о своей идеологии только после уже совершенного действия. При этом представитель большинства вполне осознанно и искренне декларирует свои идеи-ценности. Более того, он столь же искренне намерен следовать за своей идеологией. Но в реальности все это оказывается лишь намерением. Только действие высвечивает истинные идеи-ценности субъекта.

Оказывается, что субъект действует на основании доминирования своих идей-ценностей, отдавая предпочтение тем, которые в большей степени соответствуют сложившейся ситуации. Одни готовы называть это беспринципностью, в то время как другие определяют это как способность приспосабливаться, адаптироваться к обстановке. Ситуативное доминирование какой-либо идеи говорит о том, что идеология субъекта не обладает четко зафиксированной, однозначной и постоянной иерархии. Значимость той или иной идеи-ценности по большей части определяется видением субъектом ситуации. Может быть, и сам субъект не ожидает, какой идеей-ценностью он будет руководствоваться в следующий момент. Но это ничего для него не меняет. Он готов к этому и не считает подобное поведение предательством своей идеологией.

При этом субъект зачастую не может начать действовать, не ответив на вопрос «Зачем?» Он усиленно ищет на него ответ и почти всегда его находит среди своих идей-ценностей. Именно найденная идея-ценность «объясняет» ему, почему надо действовать и даже, что следует делать, а чего делать не следует. Фактически этот ответ разрешает субъекту начать действовать, как бы заранее оправдывая все то, что он сделает и даже будущие последствия. Ему уже не важно насколько верным будут его действия, ведь идея-ценность уже доказала свою истинность и тем самым сделала истинными и все будущие действия.

Все остальные идеи-ценности остаются фоном, который уже не столь значим. Полученное разрешение на действие не только оправдывает субъекта в его глазах, но и наполняет это действие смыслом. По крайней мере так представляется самому субъекту, ведь он ответил на вопрос: «Зачем?». и это при том, что ни сам этот вопрос, ни ответ на него не имеют никакого реального смысла.

Смогла бы Анна Каренина ответить на вопрос –

«Зачем она изменила своему мужу?»

П.Сэлфинг

Субъект никогда не винит свою идеологию, а признает виновным самого себя, свои страсти, желания, потребности и т.п. И тогда, кажется, что идеология вовсе не управляет субъектом, а составляющие ее идеи-ценности являются всего лишь неким критерием оценки его существования. Почти украшением. Но именно тем, что идеология становится критерием оценки, она и превращается в управляющего, способного запрещать и разрешать действие. Ради своего понимания чести, достоинства, данного слова и т.п. субъект зачастую способен пойти на смертельно опасные действия. И их нельзя объяснить какими-то там желаниями или соблазнами. В этот момент субъект, как он считает, «не может поступить иначе».

Вопрос «Зачем?», как и все подобные вопросы, постоянно доказывают субъекту необходимость идеологии. О, отвечая на них, он формирует смысл своего существования. Правда, этот смысл «работает» только тогда, когда идеи-ценности признаются субъектом истинными, а потому значимыми, а следование за ними становится долгом перед самим собой, в то время как все остальное уходит на второй план. Вопрос «Быть или не быть?» превращается в вопрос – существовать или быть, быть кем-то, что-то значить, ощущать и считать себя кем-то или …

Однако, и это любопытно, став исполнением долга, идея-ценность, уходит на второй план, как бы забывается, становится идеологическим фоном. Субъект не возвращается к ее содержанию. Он уже не задает вопрос –«зачем?». Он знает ответ и главным для него становится исполнение своего долга. И тогда он уже служит не некой идее, а самому себе, своему пониманию самого себя.

Однако в этот момент и возникает эффект обратного действия. Исполняя свой долг и испытывая при этом эмоциональный подъем, субъект возвращается к содержанию той идеи-ценности, которая и определила когда-то его действия. И тогда он еще раз убеждается в истинности этой идеи-ценности, а, следовательно, и в истинности принятого им решения. Или наоборот. Отказывается от этой идеи-ценности и от своего долга следовать за ней.

КОНТРОЛЬ И УПРАВЛЕНИЕ

Отступление

Контроль – жестко целенаправленная

форма управления.

П.Сэлфинг

заблуждение выдает себя за руководство.

С.Кьеркегор

Элита социума всегда стремится управлять большинством. В том числе пытаясь контролировать все, что большинство делает, и даже то, о чем и как оно думает. Впрочем, элита осознает, что управление субъектом, и тем более контроль над ним, не самый эффективный способ подчинения. Субъекта готов в любой момент освободиться от любого управления. И чем более монолитен социум, тем больше он пытается управлять субъектом, а в период ослабления этой монолитности социум переходит к более жесткой и определенной форме управления – контролю за субъектом.

Но и позиция субъекта неоднозначна. В условиях крайней неопределенности и нестабильности, большинство стремится в социум, чувствуя, что в условиях грозящей опасности следует в максимальной степени поддерживать единство с ним, даже за счет утраты собственной самостоятельности. И наоборот. Определенность и стабильность вызывает у субъекта ощущение самодостаточности и независимости, актуализирует иллюзию возможной свободы, которую, как кажется субъекту, он может реализовывать, даже игнорируя социум.

И, конечно, в такой ситуации субъект демонстрирует свои «собственные» идеи-ценности, которые выдает за убеждения и принципы. Он сам, и его идеология, представляют собой яркий, как бы надутый воздушный шарик, который требует своей демонстрации. Подобная демонстрация убеждает, в первую очередь, самого субъекта – он избавился от управления со стороны социума и стал самостоятельным, независимым и свободным, и, тем самым, незаметно для самого себя, оказывается под жестким и порой бескомпромиссным контролем.

Стремление представителя большинства быть самим собой поощряется социумом, который как раз и привнес в его идеологию эту идею-ценность, о чем субъект не догадывается. Именно в этот период своей «максимальной свободы и независимости» существования субъекта его идеология максимально управляет им. Причем, он готов последовательно и целеустремленно следовать за «своими» идеями-ценностями, вопреки, так называемой, житейской логике, рационализму, практицизму, эгоизму и даже самосохранению. Он способен на героизм, который на самом деле сформирован социумом с помощью внедренных в его идеологию идей-ценностей, в истинность которых он совершенно искренне и непосредственно верит.

Следовать за кем-то означает, …, идти одному, идти в одиночку тем путем, каким шел учитель;…;быть должным самому выбирать;…; тщетно отчаиваться, ведь тебе никто и не может помочь …

С.Кьеркегор

Дело в том, что субъект практически не ощущает идеологического управления, если оно не переходит в форму контроля. Именно поэтому социум отказывается от контроля с его жесткой цензурой и мониторингом поведения субъекта. Все это замещается предложением субъекту идей-ценностей, а, фактически, внедрением этих идей в его сознание. Социум позволяет субъекту «сформировать свою собственную идеологию», в какой-то форме апробировать ее и убедиться в ее состоятельности. А далее эта идеология уже сама начинает контролировать его поведение, а социум лишь корректирует этот процесс.

Такое управление субъектом вполне удовлетворяет и социум, и самого субъекта, который уверен в своей практически абсолютной свободе. Причем он даже не догадывается о существовании некоего внешнего управления.

Он колебался вместе с линией партии.

из характеристики

ЛЮБОЕ,

даже самое скрытое, управление, и тем более контроль социума, вызывает у большинства срытое или явное противодействие,

максимально нейтрализовать которое социум может с помощью самоконтроля субъекта, осуществляемого его «собственной» идеологией,

в формировании которой социум принимает самое активное участие. И возможно в этом ему помогает

12. … самостабилизация?

Искуплен – значит восстановлен.

П.Сэлфинг

И все же идеология субъекта для самого субъекта всего лишь набор слов. Они, эти слова – справедливость, порядочность, честность, доброта и т.п. – лишь кажутся ему понятными. При этом он будет придерживаться их смутного понимания в течение всей своей жизни, ориентируясь на них и определяя с их помощью свое поведение. Порой даже резкие изменения условий не способны поколебать субъекта, оставляя его идеологию почти в неизменном состоянии.

Но, оказывается, это не заслуга субъекта, и такая последовательность не характеризует его как принципиального человека. Идеология способна защищаться, борясь за свою неприкосновенность. При этом она делает это самостоятельно, тем самым еще раз демонстрируя свою автономию. Но борьба идеологии весьма своеобразна, и связана с ее неконкретностью и абстрактностью, что позволяет субъекту ее интерпретировать в зависимости от ситуации, когда, например, справедливость в одном случае существенно отличается от справедливости в другой ситуации.

Более того, сама идеология предлагает субъекту в каждой новой ситуации усомнится в своих убеждениях, отказаться от них и жить, так сказать, «по иным правилам». Субъект он готов отстаивать истинность своих идей-ценностей, доказывая самому себе, что его идеология соответствует действительности, но конкретная жизненная ситуация … всегда «богаче» идеологии субъекта. И он вынужден «подгонять» свои идеи-ценности, под свое понимание ситуации, либо… противостоять ситуации. Так, в ситуации опасности его пониманию долга могут противостоять ценности самосохранения. При этом ситуация как бы проверяет и субъекта, и его идеологию, определяя, что он выберет.

И предугадать выбор субъекта всегда сложно, если не учесть способность идеологии субъекта придти на помощь своему «хозяину». Она соблазняет его предлагаемой возможностью интерпретировать любую идею-ценность, что может привести к ее полной ревизии идеологии, а затем, возможно, и к ее реконструкции. Оказывается, в многозначности содержания идей-ценностей, в их «размытом» понимании, заложена их адаптация. Каждая новая ситуация предлагает субъекту сделать это, в очередной раз совершив своеобразное «обрезание» любой идеи-ценности, т.е. выделить в ее содержании то, что максимально соответствует особенностям именно этой ситуации. Причем субъект всегда может убедить себя в том, что это необходимо именно и только сейчас, а завтра…

Все это не делает субъекта беспринципным и непоследовательным. Он в любой момент может заявить, что пересмотрел свои взгляды и убеждения, что способен к развитию. В действительности идеология субъекта тем самым избирает самый эффективный вариант самосохранения, стабилизируя свое функционирование.

Идеология помогает своему хозяину отстаивать идеи-ценности, предлагая ему все новые аргументы подтверждающие их истинность. Для этого субъект всего лишь вновь и вновь «перебирает» представления, взгляды, убеждения и т.п., и формирует новые комбинации аргументов, которые, правда, никак не связаны с истиной, но зато восстанавливают определенность и стабильность существования его идеологии. Однако эта стабильность и определенность действует только на определенную ситуацию, а после ее изменения возникает необходимость новых «доказательств». И всякий раз перед субъектом встает вопрос – «А прав ли он в своих убеждениях? Не отстает ли его идеология от развития социума?»

И как всегда большинство пытается найти «третий вариант», которого на самом деле нет. Правда, большинство все же его «находит», считая, что возможно и действовать в соответствии с требованиями ситуации, и оставаться при этом в рамках своей идеологии. При этом субъект оказывается оппозиционен сам себе, что вовсе не так безобидно. Если такая оппозиционность длится достаточно долго, то она, в конечном итоге, приведет к отказу субъекта от своих идей-ценностей. И этому не помешает даже его уверенность в их истинность. Для субъекта куда важнее будет значимость ситуации, которая и станет для него приоритетом. И не важно, что такая значимость ситуативна и изменчива.

Субъект, следуя этому приоритету, не осознает, что он потребует пересмотра всей идеологии, что сделает необходимым поиск доказательств истинности новой комбинации идей-ценностей. Возможно, что субъект так сказать «остановится» на новой своей идеологии и уже не будет приспосабливать ее под новые ситуации, но большинство «привыкает» к такой возможности трансформировать свою идеологию, всякий раз поддаваясь соблазну приспособить ее к ситуации. Но тем самым, субъект, сам того не осознавая, лишает свою идеологию основных ее функций – управлять поведением и выступать в качестве критерия оценок, что как раз и делает субъекта беспринципным.

Пройдя неоднократную трансформацию, идеология субъекта остается всего лишь с одной из своих функций – своей многозначностью и подвижностью она обеспечивает обоснование-оправдание любой адаптации субъекта, всякий раз, так сказать, «сообщая» ему тот или иной смысл его существования применительно к конкретной жизненной ситуации. Поэтому субъект в разных ситуациях может поступать совершенно неожиданно, а его действия для наблюдателя будут казаться весьма противоречивыми. Но всякий раз его идеология оправдывает его поведение, выводя из возможного смыслового тупика, сообщая ощущение определенности и стабильности до нового изменения ситуации.

Тем, что идеология субъекта обеспечивает:

– возможность его адаптации к условиям существования,

– определение нового смысла его существования в иных условиях,

– готовность быстрой и эффективной реакции на требования ситуации, не совместимых с его идеями-ценностями,

она самостабилизируется, не вызывая у субъекта сомнений в собственной … вере и верности. Парадоксально, но именно способность идеологии к трансформации, обеспечивает стабильность веры субъекта в то, что его идеи-ценности истинны, и укрепляет его верность им, т.е. некритическое служение этим ценностям даже тогда, когда социум признает субъекта беспринципным, непоследовательным, ненадежным и т.п. В этой связи трансформация идеологии субъекта есть ее самостабилизация, выражающаяся в поисках причинно-следственных связей между объективными условиями существования и идеями-ценностями субъекта. И каждый раз, найдя эти связи, субъект уверяет себя в том, что действует в соответствии с истинными абсолютными ценностями, которые определяются конкретной жизненной ситуацией. И в поведении большинства побеждает не некая абстрактная идея-ценность, а та, которая наиболее актуальна здесь и сейчас.

Итак, субъект всегда способен считать себя верным и последовательным, когда основывает свое поведение только на одном своем убеждении – главное соответствовать требованиям ситуации.

И ТОГДА

понятно, почему эту ситуативную идеологию субъекта практически невозможно разрушить извне. Он не только считает ее своей, но и объявляет ее объективно обоснованной. Возможно это будет до тех пор, пока субъект сохраняет

13. … веру и верность?

Нужно верить…

П. Сэлфинг

единство духа с самим собой.

Г.В.Ф.Гегель

Идеология субъекта «держится» на его вере и верности. Правда, это странная вера и особая верность. Впрочем, большинство не задумывается о том, что такое вера и верность, оно уверено в том, что все это нечто вполне понятное и очевидное.

В вере субъекта в истинность его идей-ценностей нет ничего метафизического. Эта странная вера основана на личной практике, на опыте. И всякий раз эта практика убеждает субъекта – его идеи-ценности абсолютно истинны. Только такая позиция позволяет субъекту в течении всей своей жизни верить в существовании справедливости, чести, достоинства и т.п., даже тогда, когда он ни разу не встретил их проявлений.

Но субъекту ничего не остается – он нуждается в вере, больше у него ничего нет. Идеи-ценности сообщают существованию смысл и каждый, вне зависимости от степени осознания, страшится утратить этот смысл и тем самым оказаться перед лицом бессмысленности своего бытия. И тогда, в лучшем случае, субъект «уходит» в иронию и самоиронию, которые ничего не создают, а всего лишь защищают субъекта от него самого. Но безверие остается, и нет ответов на «вечные вопросы» – что?, зачем?, кто виноват?

Субъекту необходима вера в свои идеи-ценности для того, чтобы с ее помощью … «убежать» от самого себя, незаметно подменяя знание о себе, верой в истинность своих идей-ценностей, считая, что если он обладает этими идеями-ценностями, разделяет их содержание, то и сам и все его действия соответствуют этому содержанию. А потому он справедлив, честен, достоин, добр и т.п. И вот уже нет разделения себя и своих идей-ценностей.

Даже тогда, когда повседневная практика демонстрирует субъекту – он вовсе не так уж и справедлив, честен, добр и т.п. – она не убеждает субъекта. Если не помогают оправдания, то субъект винит во всем идеи-ценности, обвиняя их в неточности. Это, как ему кажется, дает право на пересмотр своего понимания этих идей, причем новое «понимание» всегда оправдывает совершенное им. При этом его вера в идеи-ценности как таковые вовсе не колеблется. Он просто начинает верить в новую интерпретацию своих идей-ценностей. И все.

Подобные манипуляции со своей верой в идеи-ценности, приводят к тому, что субъект вообще перестает ощущать у себя какую-либо идеологию. Он подменяет идеологию своими убеждениями, принципами, представлениями, воззрениями и т.п., которые, и это самое главное, ценностями не являются, а представляют собой некие декларации о намерениях.

Большинство, конечно же, не знает, что только вера в истинность своих идей-ценностей может сообщить ощущение собственной свободы. Более того, большинство никак не связывает идеологию и веру в ее истинность со свободой, хотя, собственно говоря, никакой иной свободы для субъекта просто не существует. Всякое требование так называемой «свободы» есть, по сути, проявление взбунтовавшимся субъектом его невозможности самовыразиться. Вот только эта невозможность связана не с отсутствием реальных возможностей. Это психо-патологическое состояние субъекта, переполненного продуктами рефлексии, которые никто не хочет, да и не может воспринять. Постепенно и неуклонно накапливаясь, они блокируют его, ставшее патологическим, стремление к постоянной рефлексии и выражения продуктов этой рефлексии вовне, рефлексии, в которой не осталось ничего конструктивного и рационального. Он устал ждать позитивной реакции социума на такое самовыражение, принимая ее отсутствие за несвободу. Он не может что-либо изменить в этом своем стремлении к рефлексии, которая стала образом его существования.

Вера субъекта в собственные идеи-ценности воплощается в его верности своей идеологии. Иначе и быть не может, т.к. по логике субъекта, истинность его идей-ценностей обязательно когда-то воплотится в конкретных достижениях. Для этого надо всего лишь не изменять самому себе, твердо отстаивать свои идеалы, принципы и убеждения.

У верности субъекта своей идеологии есть как минимум два оттенка. Во-первых, это верность-последовательность в поведении и действиях. Субъект как бы существует в рамках жестко зафиксированной программы действий, которая определяет, что можно, а что нельзя. У него просто не остается выбора, так как выбор поведения осуществляет за него эта программа, и нарушить ее значит предать самого себя.

Впрочем, не все так сурово. Подобная верность-последовательность характерна только для небольшого круга людей, большинство же вполне допускает возможность определенного отклонения своих действий от требований идей-ценностей. Причем какие идеи-ценности могут быть нарушены, а какие нет, определяет только сам субъект, в соответствии с только ему известными критериями. И это он не будет считать предательством. В случае возникновения каких-то сомнений относительно моральности поступка, ему на помощь быстро приходят оправдания, почти полностью нейтрализующие чувство вины, т.к. подобное объяснение-оправдание-обоснование будет связано с обстоятельствами неодолимой силы.

И в этом нет ничего удивительного. Дело в том, что всякая идея-ценность субъекта обладает для него «односторонней значимостью» (С.Кьеркегор), когда каждая идея является для субъекта только его собственностью, тем, что отличает его от всех остальных. Даже тогда, когда понимание субъектом идеи почти полностью схоже с пониманием этой же идеи кем-то другим, субъект никогда не признает идентичности этих пониманий, ибо такое признание означало бы для него разрушение индивидуальной собственности его идеологии. А на это никто пойти не может.

Более того, субъект готов до конца бороться за уникальность своего понимания каждой своей идеи, отстаивая ее оригинальность и неповторимость, отвергая очевидные аргументы и доказательства. Он уверен – отказ от индивидуальной собственности на «свою идеологию» сделает его «нищим духом». И в такой непримиримой борьбе, которая только на первый взгляд делает субъекту честь, он на самом деле теряет главное, что содержится в каждой идее – ее «свободную бесконечность» (С.Кьеркегор).

И потому субъект не в состоянии осознать, что такая борьба за собственную неповторимость на самом деле не есть верность субъекта своей идеологии. Она означает страх, страх субъекта быть как все и потому быть никем. Эта борьба есть борьба со своим страхом, но не ради его преодоления, а для того, чтобы усмирить этот страх, чтобы, пусть и на время, сохранить определенность и уверенность в смысле собственного существования.

Во-вторых, субъект, конечно же, боится изменить самому себе, т.е. нарушить верность самому себе, стать другим, отказаться от себя предыдущего (из словарей). Всякий раз, перед свершением чего-то, субъект пытается проверить, сверить планируемое со своими идеями-ценностями. При этом такая последовательность превращается в следование сложившейся когда-то модели поведения, которая только кажется верностью субъекта своей идеологии.

В результате он утрачивает способность маневрировать, лучше приспосабливаться к ситуации, пользоваться преимуществами других идей-ценностей и т.п. Но зато он получает преимущество в том, что устраняется необходимость всякий раз думать, как поступить и почему, что следует делать, а что желать нельзя и т.п. Он действует вполне непроизвольно, почти автоматически, что укладывается в его представления о вере и верности самому себе. Правда, в действительности, и тут нет особой верности, а проявляется способность субъекта быстро подгонять свои действия под идеи-ценности, встречно интерпретируя эти идеи-ценности под совершаемые действия.

И той, и другой верности субъекта своим идеям-ценностям помогает его способность для оправдания-объяснения-обоснования своих действий прибегать к помощи либо чьей-то чужой идеологии, либо идеологической концепции, которая доминирует здесь и сейчас. Субъекту довольно просто заимствовать чьи-то модные и потому авторитетные идеи и сделать их «своими», чтобы уже в следующий момент, как только изменится ситуация, отбросить их, заменив иными.

При этом субъект не страдает и не считает себя предателем. Он заимствовал чужое, и это чужое отбросил за ненадобностью. Да, для кого-то это расставание бывает чуть проще или чуть сложнее, короче или дольше. Не более. В любом случае то, что заимствовано остается чужим и, в сущности, чуждым, а потому и нет никакого предательства.

Подобное «скитание» субъекта по чужим идеологиям может продолжаться бесконечно и не вызывать у него никакого дискомфорта. Дело в том, что он продолжает быть верным своим подлинным идеям-ценностям, которых всегда достаточно для того, чтобы насытить его существование определенностью и достоверностью. И потому для субъекта не существует предательства как того, что он «передает, переводит, вручает, предоставляет в чье-то распоряжение, поддаваясь соблазну иной ценности, уступив ей в ущерб предшествующей, передвинув ее, пусть и на время, на второй план». (из словарей)

Итак, не следует объединять веру и верность. Субъект всегда уверен в своей верности самому себе, для чего готов «понимать» свои идеи-ценности так, как того требует ситуация.

ТОЛЬКО

не следует принимать последовательную демонстрацию субъектом своих идей-ценностей за его веру и верность. Это вводит в заблуждение. Может быть в основу истинного представления об идеологии субъекта должен быть положен анализ ее

12. … динамики?

У идеи стен, и у времени без конца,

И пространство, мимо, что пройти нельзя,

Лишь одно – надежда… в веру, данную не зря…

П.Сэлфинг

Каждому хочется верить в то, что он не стоит на месте, развивается и меняется. Конечно в лучшую сторону. И практика, этот вечный иллюзионист, кажется, готова подтверждать эти надежды. Впрочем, ничего не стоит убедиться в обратном – число идей-ценностей субъекта, да и их содержание (добро, справедливость, честность и т.п.) остается неизменным и никакой динамике не подвержены.

И все же некая динамика существует. Правда, это динамика в понимании субъекта, который принимает за динамику свои манипуляции с идеологией, т.е. постоянное изменение в иерархии ценностей, и «перетряхивание» своего понимания этих ценностей, для приспособления к изменившимся условиям.

С рождения в сознание субъекта входят слова – справедливость, добро и зло, хорошо – плохо и т.п. Те, кто их сообщают, сами не очень хорошо осознают их содержание. Они лишь называют что-то, дают оценку и … тем самым пытаются управлять. И неважно, что не приходит осознания их содержания. Они механически запоминаются вначале для ориентации в ситуации. Потом, после происходит какое-то осмысление и переосмысление содержания этих слов, часть из которых может стать для субъекта ценностью и войдет в его собственную идеологию. Другие превратятся в декларации, которым он будет постоянно изменять, вовсе не считая это изменой. И всегда будет проверка этих слов и истинности их содержания обыденной практикой. Причем субъект вовсе не занимается этой проверкой так сказать по собственной инициативе. Скорее сама практика заставляет его заниматься этим.

И все же не следует спешить с обвинениями субъекта в отсутствии у него глубины понимания своих ценностей и тем более в приспособленчестве. Практика показывает, что практически каждый совершает действия именно в соответствии со своими идеями-ценностями, причем действия явно противоречащие какой-либо рациональности. Кроме того, несмотря на порой существенные изменения в ситуации субъект остается верным своим идеям-ценностям.

В такой момент субъект «забывает» о проверке и практикой. Впрочем, он не знает о том, что такая проверка в действительности ничего не значит и идеология практически не связана с действительностью. Основу идеологии субъекта составляет весьма стабильный по своему составу набор, пусть и «размытых» по содержанию, идеи-ценности. Мало того, при индивидуальных отличиях этого набора идей характерных для каждого, большинство обладает все же одним и тем же набором, да и содержание этих идей почти для всех одинаково. А всякие изменения в идеологии субъектов если и происходят, то только при каких-то чрезвычайных обстоятельствах. Существующая у субъекта идеология максимально долго сопротивляется изменениям, причем она не допускает возникновения у субъекта ощущения обмана, краха принципов, представлений, убеждений.

Изменения в идеологии субъекта могут происходить лишь в результате перехода одних идей-ценностей на доминирующие позиции, когда они становятся максимально ситуационно значимыми, а другие как-бы уходят в тень, на периферию его идеологии. Зачастую подобное изменение доминантности воспринимается окружающими как развитие личности, чего в действительности вовсе не происходит. Это всего лишь тактические, адаптационные изменения в идеологии, которые отражают приспособление идеологии под ситуацию, и может рассматриваться как погрешность поведения. Сам субъект весьма просто и быстро прощает себе все это, убеждая себя в том, что «надо жить в реальном мире», «ситуация диктует необходимость» и т.п. И это ему вполне удается, особенно тогда, когда подобные тактические изменения становятся для него привычной практикой, и тогда этих изменений превращаются в принцип, часть его идеологии.

сколь часто ты побеждал свой грех; …насколько

ты господствовал над собою, или же ты был себе рабом…

С.Кьеркегор

Но возможна и ситуация, которая приводит к полному разочарованию субъекта в его идеях-ценностях. В результате он способен полностью изменить понимание своих идей-ценностей, а может быть и отказаться от некоторых из них.

ТАК

может быть поэтому он иногда убегает от своей идеологии в

15. … «отдых» от идеологии?

Знать еще не значит понимать.

П.Сэлфинг

Идеология тотальна. Она повсюду и как бы окружает субъекта, насыщая все, что он делает, каким-то идеологическим содержанием. И большинству, под этим тотальным окружением, свойственно всякое идеологическое воздействие «сваливать» в некую одну идеологию, которой на самом деле не существует. На самом деле существуют идеологические концепции, которые с помощью пропаганды, предлагаются каждому, идеологии других, близких или дальних, и идеология самого субъекта, которая под прессингом всего остального может как бы теряться и не даже не допускаться к принятию решений.

Поэтому неудивительно, почему субъект ощущает некий идеологический прессинг, который он воспринимает как насилие над собой. Чужая и чуждая идеология навязывает себя, держит его в постоянном напряжении, заставляя все оценивать, порицать или одобрять, брать на вооружение или оказываться. В конечном итоге субъект привыкает к такому «насилию», и когда идеология вдруг исчезает, он теряется и на какое-то время даже утрачивает способность ориентироваться в своем существовании. Он не осознает, что в этот момент идеология приняла форму абсолютного насилия – насилие, которое субъект не обнаруживает и потому фактически не оказывает ей никакого сопротивления.

Более того, он в такой ситуации «отдыхает» от идеологии, чувствуя себя «абсолютно свободным». Этот, весьма своеобразный «отдых» от идеологии, воспринимается субъектом, как «оттепель», «свобода», когда «можно» принимать самостоятельные решений, не обращая внимание ни на так называемые общественные ценности, нормы поведения, традиции, ни на какие-то там идеологические концепции. При этом большинство забывает о своей собственной идеологии, которая продолжает действовать и фактически отражает эти общественные ценности, идеологические концепции и т.п.

В любом случае субъект необходим отдых от идеологии. Правда усталость от нее связана не с идеологией и ее содержанием, а с необходимостью демонстрировать свое отношение к ней, демонстрировать через свое поведение, которое либо соответствует доминирующим общественным ценностям, либо противостоит им. Социум требует от каждого такой демонстрации, требует, чтобы субъект определился и высказал свое «за» или «против». Причем не обязательно демонстрации своей приверженности доминирующим идеологическим концепциям, но непременно верности так называемым «общим человеческим ценностям».

Впрочем, социум не утруждает себя выяснением содержания этих ценностей, подразумевая их общепринятыми, а потому очевидными и понятными. Обычно к ним относят справедливость, долг, ответственность, честь, совесть и т.п. И это не простая прихоть социума. Дело в том, что демонстрация принятия этих ценностей для социума означает признание субъектом «правил игры», которыми он будет руководствоваться в своем поведении. При этом социуму не особенно важно знать насколько такое признание будет искренним или вынужденным.

Но и субъекта не особенно заботит искренность такой демонстрации. Он позволяет себе заведомо лукавить, принимая «правила игры» будучи уверенным в том, что и все остальные точно также лукавят. Кроме того, эту свою демонстрацию он относит к механической части поведения – выражение уважения, чинопочитание, вежливость, исполнение традиций и т.п. А потому нарушение этих атрибутов общения не есть измена, предательство.

Однако субъект устает и от этого демонстративного поведения, от демонстрации приверженности социальным ценностям. И тогда он «бунтует», игнорируя комфорт существования, эффективность в достижении поставленных целей. Практическая выгода от соблюдения этой демонстрации уходит на второй план, и субъект «уходит в отдых», «к самому себе, в свою собственную идеологию».

Субъект должен «отдыхать» от демонстраций в уединении или там, где его никто не знает и он можно вести себя в рамках своих ценностей. И этот «отдых» воспринимается субъектом как вполне естественный и обоснованный, будучи уверенным – он делает все правильно и имеет право на это. По сути, это часть его идеологии – обладать правом на «отдых» от идеологии.

Принципам иногда надо изменять. Иначе какое от них удовольствие.

Э.Ремарк

Особенно ярко проявляется этот «отдых» субъекта в условиях, когда он демонстрирует свою приверженность какой-то идеологической концепции. Он может демонстрировать себя демократом, фашистом, коммунистом, либералом и т.п. выстраивая свое поведение в рамках требований этой идеологической концепции. Но когда-то он игнорирует эти рамки и ведет себя так, как ему хочется в соответствии со своими собственными идеями-ценностями. При этом субъект знает, что совершает отступничество, которое необходимо сохранить в тайне, из-за страха перед возможностью быть уличенным, как минимум в непоследовательности, и желания оставить все совершаемое исключительно для себя. Оставаясь уверенным в том, что он никого не обманывает, никого не предает, а всего лишь «отдыхает» от идеологии.

Аммос Федорович. …Грешки грешкам – рознь. Я говорю всем открыто, что беру взятки? Борзыми щенками. Это совсем иное дело.

Н.Гоголь

Совсем другое дело, когда субъект устает от своей собственной идеологии. Оказывается, что даже от веры в истинность собственных идей-ценностей, от уверенности в том, что он сам их понял и принял к исполнению, субъект может уставать. И тогда он поступает вопреки им. Обычно это сопровождается возникшей мыслью о том, что все зря, жертвы, утрата друзей и близких, достигнутые результаты, карьера, ушедшее здоровье и т.п., все стало заложником его идей-ценностей, которые оказались всего лишь иллюзиями. И пусть эта мысль временна и ситуативна, пусть она ничем не обоснованна и скоро уйдет, субъект «срывается». Он, порой демонстративно, совершает поступки назло самому себе. Правда, такое случается довольно редко.

В этом срыве субъект находит разрядку накопившегося неудовлетворения, которое всегда сопровождает воплощение идей-ценностей. Это связано с тем, что ни одна идея не может быть воплощена так сказать в чистом виде. Ее воплощение обязательно связано со средствами и методами, которые в той или иной степени противоречат самой идеи. Этого субъект не знает до начала своих действий и уже не может избежать в процессе их реализации. А все утешения и оправдания бывают недостаточными. И тогда подобный негатив и неудовлетворенность самим накапливаются, требу от субъекта отдыха. Он не считает такие срывы предательством или изменой самому себе, а лишь слабостью и, может быть, грехом.

ТОЛЬКО

вот этот грех, постоянно напоминая о себе, вовсе не гарантирует невозможность его повторения. И тогда субъект задает себе вопрос – а может быть это и не …