Читать книгу: «Первая Капля»

Глава 1

Москва, 2124 год. Купол «Армагеддон»

Шлюз УПП передо мной — серая плита. Ни шва, ни блика, ни движения. Гладкая, как надгробие. Я смотрю на неё и чувствую, как усталость скребёт под рёбрами. Черт бы побрал это место.

Меня зовут Роман Снегирев. Двадцать семь. Шестой уровень допуска. Агент-исследователь «Горизонта» — корпорации, которая давно заменила правительство. Нас осталось девять миллионов. Все — под куполами. Планета мертва. В моей жизни были металл, пластик, синтетическая пища и бесконечные коридоры «Бета-7». Воздух здесь фильтруется по расписанию, пахнет хлоркой и пластиком. На каждом шагу — плакаты: агентам запрещено покидать уровень. А впереди — щель в реальности.

УПП, Устройство Пробоя Пространства, — единственное, что не даёт нам сдохнуть от голода. Может, однажды через него мы выйдем из Куполов. Хотя в спасение давно никто не верит. Агенты знают: добыча оседает в лабораториях, из неё делают оружие. Корпорации нужно чем-то держать жителей в узде.

Принцип прост. Устройство рвёт ткань бытия в одной точке. В разрыв входит один человек. Пока он не вернётся, пробой заблокирован — второго не отправить. Подкрепления нет, связь почти отсутствует. Только ты и то, что ждёт по ту сторону.

За месяц — три провала. Серный мир, где кислород выжигал лёгкие. Голый камень, кишащий полуразложившимися тварями. Пустота — просто пустота; учёные назвали это сбоем, а агента так и не нашли.

Мир 22130 стал четвёртым.

Я шагнул в него два месяца назад по нашему времени — и впервые понял, что значит дышать. Не фильтрованной дрянью, а настоящим воздухом: озон, мокрая земля, гниющие листья. Я стоял на траве. На траве! Живой, зелёной, холодной от росы. Из носа пошла кровь, голова поплыла.

СИМА щёлкнула в затылке:

— «Зафиксирован психоэмоциональный всплеск. Рекомендую стабилизацию. Внимание: окружающая среда содержит неизвестные химические соединения и следы биополя, несовместимые с вашим метаболизмом. Экзо-костюм работает в штатном режиме. Дыхательная смесь — семьдесят восемь процентов совместимости. Рекомендуется продолжать миссию».

СИМА. Симбиотический Искусственный Мысленный Анализатор. Таракашка в черепе, вшитая в подростковом возрасте. Обязательная процедура для всех, кто выходит наружу. По возвращении она докладывает корпорации. Я привык. Мы все привыкли. Плевать, что она шпионит: базы данных, медицина, тактика, боевые модули — без неё я давно был бы трупом.

Я сделал первый шаг.

Леса. Настоящие. Не гидропонные стеллажи, не генетически выровненные плантации, а стволы в несколько обхватов, кора в мху, запах хвои. Откуда я знаю, как пахнет хвоя? Видел образец, который агент сдал в приёмник. Небо — голубое. Облака — белые. Ленивые.

И магия. Я почувствовал её сразу, даже сквозь экзо-костюм. Ток — не в проводах, а в самой материи: в земле, в воздухе, в крови. СИМА тут же отозвалась:

— «Неопознанная энергия. Частота нестабильна. Интенсивность варьируется. Природа неизвестна. Предварительный вывод: данная реальность функционирует на принципах, не совпадающих с фундаментальными законами нашей вселенной. Рекомендация: осторожность».

Спорить я не стал. Я пришёл за образцами.

Магозвери. Так их назвали первые исследователи. Твари выходили из разрывов реальности — порталов. Они не боялись человека. Убивали не из злобы, а по инстинкту. Звери — что с них взять.

За два месяца я добыл тринадцать образцов. Кости, шкуры, кристаллические отложения, куски органов. Каждый раз рисковал шкурой. Каждый раз СИМА сообщала, что шансы выжить падают. Я не слушал.

Я видел, как жидкий металл в пробирках светится в темноте. Как кости сплетаются в узоры, которые не повторит ни один станок. Как кровь вспыхивает от электричества. Если мы научимся это воспроизводить — если принесём домой не только образцы, но и понимание, — может, начнём строить новую Землю. Ха. Святая наивность. Я знал: образцы пустят в оборот, и «непогрешимые» главы будут сидеть у власти ещё крепче.

Я давно бредил побегом из опостылевшего Купола. Этот мир казался ничего. Я поглядывал на УПП. Думал: а если сломать его? Случайно. Скинуть скафандр и уйти на все четыре стороны. Останавливало одно: мир обитаем. Здесь феодализм. Параллельная Россия. Такое государство было в нашем мире ещё до моего рождения.

Я сплюнул, осмотрелся. Анализатор показывал бесхозный кластер, набитый неизвестной энергией. Мы называем такие «Гнёздами».

Гнездо пряталось в пещере, которую я нашёл неделю назад. СИМА окрестила её «Лесной пастью» — вход напоминал раскрытую глотку хищника, поросшую лишайником. Внутри пахло гнилью и чем-то сладким. Слишком сладким.

Я шёл по чреву пещеры два часа. Световой излучатель на плече резал темноту жёстким лучом. Стены не были каменными. Я понял это поздно. Сначала принял их за сталактиты, покрытые мхом. Провёл рукой в перчатке — поверхность пульсировала. Тёплая. Влажная. Мерзкая.

— «СИМА, — позвал я мысленно, — объяснишь?»

— «Структура не соответствует известным геологическим формациям. Обнаружены следы органики. Восемьдесят семь процентов совпадения с клеточной тканью класса Хордовые. Вероятность: пещера является частью живого организма. Повторяю: вы находитесь внутри живого организма. Рекомендую немедленно покинуть зону».

Надо было послушать. Но если я два часа иду по этому «организму» и он меня не заметил, какая разница — ещё десять метров вперёд или бег назад?

В глубине коридора мерцало синее. Такие кристаллы я уже добывал — из тел молодых магозверей, с резонансом. На чёрном рынке они стоили в тысячу раз дороже золота. Принести бы целый кластер — «Горизонт» продлил бы финансирование на годы. И мне было бы чем заняться вместо синтетической дряни под куполом.

Я пошёл вперёд.

Через десять минут СИМА заговорила снова:

— «Аномалия: перистальтические волны в стенках. Организм реагирует на ваше присутствие. Изменение температуры: плюс два градуса за последние триста секунд. Уровень углекислого газа вырос на семнадцать процентов».

— Он дышит? — спросил я вслух. Голос в тишине прозвучал глухо.

— «Да. Организм дышит. И вы находитесь в его пищеварительном тракте».

Я остановился. Луч дрогнул.

— Пищеварительном? Но здесь нет кислоты. Нет ферментов.

— «Ошибка в анализе. Желудочный сок не выделяется. Это не пищеварение в биологическом понимании. Это… — пауза — симбиоз. Организм не переваривает жертв. Он их впитывает. Они становятся его частью. Стенки выделяют не ферменты, а нервную ткань. Объект, вероятно, является коллективным разумом. Или носителем коллективной памяти. Каждое существо, попавшее сюда, стало его продолжением. Рекомендация: немедленное отступление».

Поздно.

Я шагнул — и нога провалилась. Пол, казавшийся твёрдым, оказался ложной плёнкой. Под ней зияла пустота. Я рухнул вниз, не успев ни сгруппироваться, ни закричать.

Излучатель ударился о стену и погас.

Темнота. Не абсолютная — стены сочились слабым мёртво-зелёным светом. Гладкие, влажные, покрытые слизью. Я попытался встать и едва не заорал. Лодыжка. Вывих, а может, перелом.

— «СИМА! — рявкнул я мысленно. — Ситуация!»

— «Вы находитесь в центральной полости организма. Структура стенок — мышечная. Обнаружены нервные узлы. Организм осознаёт ваше присутствие. Вызываю экстренную эвакуацию».

— Не поможет. Я не могу подняться.

«Активирую режим Тревожный маяк. УПП уловит сигнал и откроет пробой в обратную сторону. Но вам нужно добраться до точки входа».

Я оглянулся. Точка входа — там, где я провалился. Пять метров над головой. Стены гладкие, без единой зацепки.

— Чёрт. Чёрт, СИМА, у нас проблема.

Я попытался сосредоточиться. Дышать. Вспомнить инструкции. И тут понял: стены двигаются. Медленно. Почти незаметно. Пульсируют с интервалом в две секунды. У организма было сердце. Или несколько. Чёрт его разберёт.

В пульсе я уловил ещё что-то. Вибрацию. Звук. Голос? Нет. Не слово. Мысль — чужая, бесконечно далёкая от человеческого. Она прошла сквозь меня холодной волной.

— Пошёл нахер из моей головы, — прорычал я сквозь боль.

Чужая мысль исчезла. СИМА зафиксировала скачок мозговой активности.

— «Обнаружено вмешательство в кору. Внешний сигнал. Источник — стены. Организм пытается установить контакт. Рекомендация: заблокировать восприятие».

— Бессмысленно, — выдохнул я. — Слишком поздно.

Стены начали сжиматься.

Не быстро. Но достаточно, чтобы понять: скоро меня раздавит. Они обхватили тело, скафандр, руки. Я попытался выставить вперёд репульсор. Забавно: что сделает тридцатисантиметровый луч плазмы с тварью размером с высотку? СИМА заорала:

— «Критическое давление! Целостность экзо-костюма под угрозой! Фильтры загрязнены! Я теряю контроль над вашими жизненными показателями, Роман!»

Боль пришла не сразу. Сначала — давление. Всеобъемлющее, тупое, будто на грудь положили гору. Скафандр трещал. Лопались сварные швы на бронежилете, пластины экзоскелета вминались в рёбра. СИМА захлёбывалась предупреждениями, но я уже не разбирал слов — только красный пунктир перед глазами: критическая нагрузка, критическая нагрузка, смерть через…

А потом что-то лопнуло.

Не в скафандре. Во мне.

В грудной клетке, там, где я никогда не чувствовал ничего, кроме ровного стука сердца, образовалась пустота. В неё хлынул свет. Жар. Огненная река, которая не жгла, а переписывала каждую клетку, каждый нерв, каждый участок мозга. Боль была такой, что я не мог закричать. Мышцы свело. Руки в перчатках светились изнутри — вены проступили ярко-синим, будто по ним бежало жидкое электричество.

СИМА издала последний, отчаянный писк:

— «Неопознанная… аномалия… нестабилен… перегрузка… я теряю…»

Вспышка.

Белая. Абсолютная. Она выжгла всё — зрение, слух, сознание. Я перестал чувствовать тело. Перестал чувствовать себя. Осталась волна, которая разошлась от груди во все стороны, ударила в стены пещеры, в тварь, что держала меня, и погасла.

Последнее, что я запомнил, — собственные слова, сказанные сквозь завесу сознания:

— Дерьмо…

***

Отряд двигался по лесу вязкой цепочкой — десять всадников, растянувшихся на полсотни метров. Впереди — Григорий Алексеевич, бывший полковник, а ныне учитель и телохранитель наследника. За ним, чуть правее, чтобы быть под рукой, — Никита Воронцов. Девятнадцать лет. Серебро и чёрная форма. Глаза горят, ладонь то и дело ложится на рукоять меча. Личный родовой клинок ему передал отец перед охотой. Остальные восемь — обветренные, молчаливые мужики в поношенной форме, повидавшей не один десяток зачисток. За спинами — автоматы, новейшая модель, резко чужая на фоне их вида.

Охота шла четвёртый час. Лес темнел, густел, и даже лошади начали дёргать ушами.

Никита не выдержал первым:

— Григорий Алексеевич, вы меня за нос водите? Где каврагон? Отец сказал, здесь есть гнездо, а я вижу грибы и старые пни. — Он дёрнул поводья. — Может, вы просто не хотите, чтобы я его добыл? Думаете, не справлюсь?

Григорий осадил лошадь, повернулся в седле. Посмотрел на воспитанника с той смесью усталости и терпения, какая бывает у наставников, переживших своих учеников.

— Никита Сергеевич, каврагон — не заяц. Он выходит ночью, когда мана в воздухе густеет. Мы идём к логову, чтобы застать его спящим. Это тактика, а не прихоть. Вы хотите трофей или самоубийство?

— Я хочу дело, — упрямо сказал Никита. — Четвёртый год режу учебные манекены и сражаюсь с вашими иллюзиями. Мне нужно настоящее сражение. Тем более я поднялся до верхнего уровня послушника.

— Настоящее, — хмыкнул Григорий, — вываливается в спину из аномалий, и оно не ждёт, пока вы поправите форму. — Он открыл рот, чтобы продолжить, но вдруг лицо перекосило.

Он замер. Рука с серебряным протезом взметнулась вверх — приказ остановиться. На кончиках пальцев-наконечников вспыхнули синие искры. Лошадь захрапела и попятилась.

— Григорий Алексеевич? — Никита нахмурился. — Что такое? Вы побледнели…

Учитель не ответил. Он смотрел туда, где лес сгущался в тёмную стену, за которой начиналась аномальная зона. Глаза расширились. Ноздри раздулись, как у зверя, чующего кровь.

— Там, — выдохнул он. — Всплеск. Невероятной силы. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это не человек. Это… — Он запнулся. — Это невероятно.

Сзади подъехал командир отряда — здоровенный детина с нашивкой старшего офицера дворянской гвардии Воронцовых, щетина, кривой шрам через пол-лица. Кузьма. Он сплюнул, оглядел учителя с подозрением.

— Полковник, вы уверены? — В голосе уважение мешалось с недоверием. — Мы по вашему слову четвёртый час плутаем. Неужто и впрямь что-то есть, или показалось? Говаривают, мана в лесу густая, могут и нервы сдать.

Григорий резко обернулся. Его взгляд не предвещал Кузьме ничего хорошего.

— Кузьма, я сорок лет валялся в грязи перед аномалиями. Если я говорю «всплеск», значит, там такой выброс, что у твоего коня яйца втянутся. Не спорь. Строй отряд, мы идём туда.

— Во-первых, — Кузьма не двинулся, — наследник идёт с нами. Его батюшка меня со свету сживёт, если я привезу его в логово невесть чего. Во-вторых, мы не знаем, что это. Может, блуждающий портал открылся. Может, магистр какой с катушек слетел. Может, сам Магистр там свои яйца оставил, — распылялся вояка. — А мы тут без связи, без подкрепления. Не по уставу.

— Ты мне уставом в аномалии тыкать вздумал? — повысил голос Григорий. — Там что-то такое, что мы не можем проигнорировать. Это не просто зверь. Это событие. Если я ошибаюсь — отвечу перед графом. Если прав — мы можем потерять информацию, которая стоит больше любого каврагона. Стройся, я сказал!

Кузьма переглянулся с гвардейцами. Те молчали, но в сёдлах сидели напряжённо. Старший вздохнул, сплюнул ещё раз и махнул рукой:

— Делайте, как полковник велит. Но Никита Сергеевич поедет за мной и за ним. Если что — я вас в седле свяжу и вывезу. Это не обсуждается.

Никита возмущённо дёрнулся:

— Я не ребёнок! Я сам решаю, куда мне…

— Никита Сергеевич, — перебил Григорий, не повышая голоса, но с такой сталью, что молодой аристократ прикусил язык, — вы поедете со мной. Будете смотреть и запоминать. Вперёд не полезете. Если я скажу «назад» — развернётесь без слов. Это условие, без которого я не возьму вас с собой. Договорились?

Никита сжал челюсти, желваки заходили, но он кивнул. Григорий не блефовал.

Отряд сорвался в галоп.

Через сорок минут, когда они вылетели на поляну перед пещерой, даже бывалые гвардейцы придержали коней и присвистнули. Вход, который Григорий видел полгода назад, исчез. Вместо него зияла воронка — круглая, метра три в диаметре, уходящая вертикально вниз. Края покрывала стеклянистая корка, будто землю спалили невероятным жаром. Ветки окрестных деревьев обломаны на высоте трёх человеческих ростов. Воздух пах озоном и горелым мясом.

Кузьма присвистнул:

— Чтоб меня… это не магия. Это чертовщина. Полковник, вы уверены, что мы не в зоне поражения?

— Не знаю, — честно ответил Григорий. Он спешился, подошёл к краю, взглянул вниз. — Ни черта не видно. — Рука вспыхнула пламенем, огонь отправился в темноту. — Внизу что-то есть. Вижу останки. И… тело. Человеческое.

— Какое тело? — Никита уже был рядом, пытаясь заглянуть через плечо учителя. — Откуда здесь человек? Гнездо каврагонов в пяти километрах от деревень.

— Не знаю, — повторил Григорий. — Но мы спускаемся.

— Полковник, — Кузьма спрыгнул на землю и подошёл вплотную, — я понимаю, вы здесь главный по магии. Но по безопасности — я. Не пущу я наследника в эту дыру. Вы не знаете, что там. Вдруг портал? Или ещё один каврагон? Вы сами сказали: всплеск нечеловеческой силы. Что, если он ещё жив?

— Кузьма, — Григорий повернулся к нему, — я не могу оставить тело без осмотра. Это может быть источником информации. Если там опасно — я пойду первый. Никита останется наверху с тобой. Идёт?

— Нет, — упрямо сказал Никита. — Я иду с вами. Буду стоять за вашей спиной и смотреть. Я уже дал слово, что не полезу. Если я буду прятаться от всего на свете, то останусь мальчиком на побегушках и не смогу вести за собой род.

Григорий и Кузьма переглянулись. В глазах десятника — ярость. В глазах учителя — усталое согласие.

— Ты отвечаешь, — Кузьма ткнул пальцем в грудь Григория. — Головой. Если с ним что случится я лично доложу графу, что ты его в петлю завёл.

— Хорошо, — Григорий коротко кивнул. — Снаряжайте верёвки. Я спускаюсь первым. За мной — двое. Потом Никита, соблюдая дистанцию. Остальные наверху, держите периметр. Если я крикну «вверх» — тащите нас без остановки. Ясно?

Гвардейцы заворчали, но принялись крепить верёвки к сёдлам. Спуск занял больше времени, чем ожидалось: почти двести метров по вертикальной шахте со скользкими, влажными стенами, которые казались живыми. Или когда-то были живыми.

Никита спускался за гвардейцами, сжимая верёвку так, что побелели костяшки. Воздух теплел, в нём смешались сладость и гниль. Он старался не дышать глубоко.

Наконец ноги коснулись дна.

Пещера походила на перевёрнутый желудок. Стены — бугристые, серо-розовые, кое-где лопнувшие; из щелей сочилась мутная жидкость. В центре горой лежала часть скелета монстра.

Никита ахнул и отшатнулся, ударившись спиной о стену и заляпавшись в остатках твари.

Каврагон-матриарх. Он знал его по учебникам, но никогда не видел мёртвым. Чудовище размером с дом — спираль из десятков позвонков, сотканных в единый хребет, который заканчивался черепом-чашечкой. Череп расколот вдоль. Внутри — пусто. Кристаллы, которые должны были светиться бирюзовым, лежали вокруг серыми обломками.

— Кто… — прошептал Никита. — Кто смог его убить? Это же матриарх! Он больше любого каврагона, что я видел!

Григорий не ответил. Он шёл к углу пещеры, где среди обломков костей и слизи лежал человеческий силуэт. Опустился на колени, перевернул тело на спину.

В лицо ему уставился шлем — серебристый, с треснувшим забралом. Из-под щели виднелась бледная кожа, тонкие губы, закрытые глаза. Костюм разорван, экзоскелет вдавлен, но тело казалось целым. Грудь поднималась. Слабо. Почти неразличимо.

— Он жив, — тихо сказал Григорий. И тут же, себе под нос: — И… боже мой… у него только что пробудился источник. — Мана выгорела дотла. Он пустой, будто потратил всё на формирование. Но я не слышал ни об одном роде, где пробуждение давало такой выброс.

Никита подошёл ближе, нагнулся, рассматривая шлем:

— У него нет герба. Нет нашивок. Григорий Алексеевич, это простолюдин?

— Не знаю. — Учитель коснулся рукава костюма. Металл был горячим от остаточной магии. — Но одет он лучше любого простолюдина. И экипировка… такой я не видел. Ни руны, ни артефактного плетения. Металл, стекло и какие-то механизмы. — Он покачал головой. — Не похоже ни на нашу форму, ни на заграничную. У англичан есть механические отряды, но технологии другие. А это… иное.

— Может, беглый каторжник? Или учёный, который сбежал от своих? — предположил Никита.

— Каторжник в костюме, который стоит целое состояние? И с потенциалом стать магом? Нет. — Григорий поднял глаза на воспитанника. — Его одежда, снаряжение — не наше. Может, заграничный экспериментальный отряд. Может, разведчик. Но в одиночку убить матриарха? — Он покачал головой. — Для чего разведчику так шуметь?

Сзади раздался голос молодого гвардейца с нашивкой младшего сержанта:

— Господин полковник, тут кое-что ещё. — Он стоял у стены, держа плоский серебристый прямоугольник с треснувшим тёмным стеклом. — Валяется. И ещё кусок металла с непонятными значками.

Григорий резко поднялся, подошёл, взял пластину. Маленькая, прозрачная, с едва заметными прожилками, мигающая тёплым светом.

— Что это? — нахмурился Никита. — Может, этот парень — артефактор?

— Сомневаюсь. Обычно артефакторы не могут выдать выброс маны такой силы. — Григорий сжал пластину в кулаке. — Собирайте всё, что при нём: костюм, обломки, любые предметы. Всё до крошки. Осторожно: если что-то искрит — не трогайте руками, накиньте плащ.

— А оружие? — спросил сержант. — Я ничего не вижу. Ни меча, ни пистолета. Как он защищался?

— Не знаю, — честно ответил Григорий. — Может, оружие выпало. Может, он использовал что-то, что мы не ищем. — Он кивнул на тело. — Поднимаем наверх. Осторожно, голову держите — он в коме, ещё не очнулся. И запомните: пока я не доложу графу — ни слова никому. Ни Коллегии Магии, ни соседям, ни жёнам. Ясно?

Гвардейцы переглянулись, но кивнули. Если Григорий Алексеевич сказал «молчать», значит, так надо.

Через час Романа Снегирева подняли на поверхность, уложили на носилки из плащ-палаток, притороченных к двум лошадям. Кузьма стоял рядом, хмурился, поглаживал ствол автомата. Подошёл к носилкам, склонился над лицом незнакомца.

— Одёжка странная, — сказал он. — Но башка, сдаётся мне, наша. Мне вот что интересно: если он простой, откуда такой костюм? Не магазинный товар. Не армейский. Где взял?

— В том-то и вопрос, Кузьма, — ответил Григорий, садясь на коня. — В том-то и вопрос.

— А вдруг шпион? — не унимался молодой сержант. — Из иностранных держав? Я слышал, китайцы вовсю делают маго-големов, а англичане… у них там всякое.

— Шпион, — хмыкнул Григорий, — который убивает матриарха в одиночку и ломает всю экипировку? Слишком дорого. Слишком шумно. — Он повернулся к отряду. — Двигаемся к поместью. Граф должен это видеть.

Никита ехал рядом с носилками, не сводя глаз с лица незнакомца. Он пытался представить, что почувствует этот человек, когда очнётся. Незнакомые лица, незнакомая одежда. Или он знает, где оказался? А может он ждал этого?

— Как думаете, он проснётся? — тихо спросил Никита у учителя.

— Да, — ответил тот. — Он выжил. Источник пуст, но не повреждён. День-два — и он откроет глаза. — Григорий помолчал. — Вот только кто откроет глаза — этого я не знаю. Может, обычный парень, испуганный и растерянный. Может, убийца, который уничтожил каврагона.

— Что будем с ним делать?

— Чёрт его знает, — честно признался полковник. — Его сиятельство решит. — и почти неслышно добавил — Может меня даже не убьют за самоуправство.

Отряд двинулся через лес, к поместью. Лошади шли шагом, чтобы не трясти носилки. Сзади осталось гнездо каврагона, мёртвый матриарх и воронка, оставшаяся после всплеска магической силы.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно. Сначала — пустота. Потом звук. Где-то далеко, словно сквозь вату, я слышал чьё-то дыхание.

Я попытался открыть глаза. Давалось мне это нелегко. Проваливался обратно дважды, прежде чем смог приподнять ресницы.

Первое, что увидел, — свет. Тусклый, жёлтый. Затем потолок из незнакомого зернистого материала. Без щелей и проводов. Как здесь вообще строят?

Я повернул голову. Шея затекла, позвонки хрустнули. Лежу на спине, на чём-то мягком. Обычная кровать, простыни, подушка. Принюхиваюсь — ткань пахнет травами и мылом. Чистое — и на том спасибо.

Комната маленькая — три шага в длину. Стены из того же материала, что и потолок. Ни окон, ни экранов, ни кнопок. В углу — деревянный столик, на нём таз с водой и кусок ткани. Над столиком — полка с пузырьками. Очень непривычно находиться в подобном месте.

Где СИМА?

Мысленно позвал её. Но в ответ — только абсолютная тишина. Ни отклика, ни импульса, ни знакомого ощущения в затылке. Только пустота и тупая, вязкая боль.

— СИМА? — прошептал я вслух. Голос хриплый, чужой.

И тут я понял, что на мне нет скафандра.

Рывком сел — точнее, попытался. Руки подкосились, я рухнул обратно, застонав от резкой боли в груди. Посмотрел вниз: длинная белая ночнушка, грубоватая, льняная. Ни датчиков, ни нашивок. Только я, тонкая ткань и голое тело под ней.

Где мой костюм? Где мои вещи?

Упёрся ладонями в матрас, поднялся. Комната перестала плыть. И тогда я заметил, что не один.

В углу, у столика, стояла девушка. Маленькая, почти подросток, в тёмном платье и белом переднике. Рыжие волосы собраны в тугой пучок. Глаза раскрыты широко. Она смотрела на меня так, будто я должен был лежать неподвижно, и моё движение нарушило её концентрацию. В руках — керамический кувшин с синими цветами.

— Эй, — сказал хрипло. — Где я?

Девушка вздрогнула. Кувшин звякнул о столик, вода разлилась. Она попятилась, врезалась спиной в стену, издала сдавленный писк.

— «Мило», — подумал я.

— Тише, — выдавил из себя, поднимая руку и показывая, что не причиню вреда. — Я просто хочу спросить…

Она не дала договорить. Развернулась и выбежала вон — дверь, сливавшаяся со стеной, распахнулась и захлопнулась. Шаги зазвенели по камню и затихли.

Я остался один.

Медленно опустил руки, посмотрел на них. Бледные, но целые. Пальцы слушаются. Запястья без переломов. Я провёл по рёбрам — ни боли, ни хруста. Только тупой отзвук там, где скафандр вминался в тело. Но кожа гладкая, без шрамов. Будто меня и не пытались переварить заживо.

Понял, что очень хочу пить. Горло пересохло так, что каждый вдох отдавался сухим холодом. Я откинул одеяло, спустил ноги на каменный пол — тёплый, что удивительно. Встал. Ожидаемо всё поплыло, но я успел ухватиться за спинку кровати, пережидая головокружение. Сделал шаг, второй. Мышцы дрожали, пока я шёл до столика. Наконец схватил кувшин и прислонился к стене.

Вода была прохладная, с привкусом трав. Она показалась мне лучшей в моей жизни. Я пил так жадно и неаккуратно, что половина вылилась на ночнушку. Тепло разливалось по телу слабой волной.

Поставил кувшин, оглядел себя. Согнул, разогнул пальцы. Надавил на грудь — только синяк заживает. Ни переломов, ни следов. Как это возможно?

Нахмурился, помня, как стены сжимались, как пластины экзоскелета ломались, как трещали мои рёбра. А очнулся — и ничего. Магия какая-то. Я ещё раз мысленно позвал СИМУ.

— Чёрт, — прошептал я. — Что это за место?

Я ощутил покалывание. Слабое, в самом основании черепа. Там, где была СИМА. Я замер, прислушался. Не боль, а лёгкий электрический разряд. Слабый отклик.

— «СИМА? — мысленно позвал я. — Ты здесь?»

Тишина. Но покалывание усилилось на долю секунды, будто она попыталась ответить, но не смогла. Или не хотела.

Я закрыл глаза и сосредоточился:

— «СИМА! Ответь!»

Ничего. Только покалывание спустилось по позвоночнику, как ледяной палец.

Я открыл глаза, выдохнул. Грудь сжалась от разочарования. Если СИМА мертва — то я остался совсем один. Но покалывание не уходило. Видимо, ей нужно время. Но она мне сейчас нужна позарез. Я не понимаю, что произошло, а она ведёт записи.

Пока я размышлял, без стука открылась дверь.

Вошли двое. Огромные шкафы, шире меня в плечах, выше на пол головы, с короткими шеями. Зелёные мундиры без знаков, на поясах дубинки с металлическими набалдашниками. Лица хмурые и одинаково невыразительные. Они встали — один у стола, второй у двери, сложили руки и уставились на меня. Загородили единственное место для отступления. Профи, блин.

Тишина. Пять секунд. Десять. Я стоял, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как выступает пот.

— «Какая же здесь духота, — пришла мысль не вовремя. — Да и мутит всё ещё».

Я не выдержал, раздражённо спросил:

— Вы кто, уважаемые?

Переглянулись, но ничего не ответили. Тот, что у стола, чуть сместился на левую ногу.

Я подождал, сделал шаг вперёд. Ноги дрожали, но я заставил себя:

— Я вас спрашиваю. Где я?

Тот, что у двери, качнулся вперёд, перекрывая путь. Голос низкий и безжизненный:

— Стой где стоишь. А ещё лучше — ляг обратно.

Ни угрозы, ни эмоций. Просто констатация факта.

Я сжал кулаки, но не двинулся. Мы стояли, глядя друг на друга. В затылке снова кольнуло — коротко, словно предупреждение от СИМА. Верно, сейчас я не боец.

Медленно разжал кулаки, отступил и сел на край кровати:

— Хорошо. Я лежу.

Откинулся на спину, глядя в потолок. Амбалы остались стоять, дыша ровно и тяжело.

Я закрыл глаза, пытаясь уйти внутрь себя:

— «СИМА… ты меня слышишь?»

И она пришла. Словно сквозь завесу — её голос, старый добрый синтезированный тембр, но с чем-то новым.

— «Жди… перезагружаюсь… модуль сгорел… ищу альтернативы… идиот…»

Резко открыл глаза, сердце пропустило удар. Я ослышался? Она никогда не говорила так. Никогда не называла меня «идиотом». Всегда — «Роман», «агент», «вы».

— «СИМА? — рявкнул я мысленно. — Это ты? Что значит модуль сгорел? И с каких пор ты называешь меня идиотом?»

Тишина. Только лёгкий разряд по позвоночнику и отголосок.

Я провёл рукой по волосам, пальцы дрожали. В её голосе чудилось что-то почти человеческое.

— «Идиот» — эхом отозвалось в голове. И тишина.

Амбалы подозрительно на меня посмотрели, но дверь открылась снова. Вошёл маленький сухонький старичок в сером халате, с седой бородкой клинышком и круглыми очками, которые то и дело сползали на кончик носа. В зубах — незажжённая трубка, которую он покусывал с привычкой курильщика, не успевшего раскурить. Глаза быстрые, живые, с хитринкой.

Он окинул меня взглядом, крякнул и расплылся в тёплой улыбке:

— Ну-с, проснулся наш голубчик! А я уж грешным делом думал, что ты до вечера проваляешься, эх… — Он махнул рукой амбалам, и те, переглянувшись, вышли, прикрыв дверь. — Меня Фёдором Ильичом кличут. Здешний лекарь я, можно сказать, на все руки мастер. А если не понял чего, так я просто старый человек, который умеет кости править и травы собирать. И, судя по тому, что ты жив и даже глазами моргаешь, умею я это дело неплохо, а? — Он весело подмигнул и поставил на столик потёртый кожаный саквояж.

Пока он расстёгивал ремешки и копался внутри, я разглядывал его. Маленький, безоружный, но в этом мире даже безобидный на вид старик мог оказаться опаснее любого амбала. Помню рассказы коллеги: он видел, как охотится группа местных аборигенов. Кажется, там было что-то про то, что они молнии из рук метали. Мы тогда знатно посмеялись над недотепой, который это рассказывал. Но, может, не врал?

— Ну-ка, сядь-ка ровнее, — скомандовал он, доставая обычный стетоскоп с резиновыми трубками. — Послушаем, что у тебя внутри стучит. Да не бойся, не больно, не съем я тебя, у меня на обед щи.

Я не двинулся, только сжал губы.

— Я хочу знать, где я, — сказал я тихо, но твёрдо.

Фёдор Ильич хмыкнул, водрузил трубку на стол и сел напротив, положив руки на колени.

— Понимаю, голубчик, понимаю. Очутиться незнамо где, да ещё в чужой одежде, да без памяти… — он ухмыльнулся своим мыслям. — Дело невесёлое. Но у нас, знаешь, порядок заведён: сначала врач осматривает, а потом уж на вопросы отвечает. Договорились? А то я без осмотра и сам тебе ничего толком не скажу, только запутаю пуще прежнего.

Голос его был мягким, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалось мягкое давление. Я выдохнул, понимая, что спорить бесполезно, тем более что пока я валялся в отрубе, со мной могли сделать всё, что угодно — и не сделали.

— Хорошо, — кивнул я, смирившись.

— Вот и славно, — одобрительно сказал он и подошёл ближе. — Ну-ка, дай на тебя погляжу…

Он взял меня за подбородок, повернул голову в стороны, заглянул в глаза, потом отодвинулся, нахмурился, пожевал трубку и снова наклонился.

— Зрачки вроде ровные, да отлив какой-то странный… как будто там искорка бегает. Не чувствуешь рези, голубчик?

— Только когда встаю, — ответил я. — В глазах темнеет.

— От слабости, это пустяки, — махнул он рукой и, приложив стетоскоп, принялся слушать меня — спереди, сзади, заставляя дышать то глубоко, то часто. — Дыхание чистое, хрипов нет. Сердце медленное, но для твоего состояния это даже хорошо, не надрывается. Так-так… — Он убрал стетоскоп и задумчиво постучал трубкой по столу. — Тело, в общем, целое, вот только…

— Что «только»? — насторожился я.

— Только ты, мил человек, сейчас как пересохший колодец. — Он прищурился, склонив голову набок. — Источник твой — в груди, где дар теплится, — он почти пустой. Такое бывает, когда дар пробуждается с перегрузкой, да ещё настолько сильной, что вся мана выгорает дотла. Обычно в таких случаях или человек умирает, или сходит с ума. А ты, гляди-ка, и жив, и в уме. Чудо, одно слово.

Я нахмурился. Ничего не понимаю.

— Какой дар? Что за источник? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

Фёдор Ильич выдержал паузу, покрутил трубку в пальцах, а потом вздохнул и положил её на стол.

— Эх, голубчик… Значит, не помнишь ничего? — Он покачал головой, и в глазах его мелькнула жалость. — Ну-ну, бывает. Организм сам блокирует воспоминания, чтобы не сойти с ума от боли. Но я тебе скажу так: ты не просто очнулся в лесу. Ты убил каврагона-матриарха — тварь, что размером с избу, в одиночку. И не просто убил — ты испепелил её изнутри, так, что от неё один скелет остался. А потом ещё и источник свой выжег до нитки, но не разорвал. Похоже, Бог к тебе милостив.

Я сидел, переваривая его слова. Я убил монстра? У меня теперь магия? Бред. В моём мире не было магии, только физика, химия и СИМА. А теперь — дар, источник, каврагоны какие-то. Я не знал, что и думать. С другой стороны, видал я миры и страннее. Эта мысль помогла мне успокоиться.

— И что мне теперь делать с этим… даром? — спросил я хрипло.

— Первым делом — отдыхать, — твёрдо сказал лекарь, застёгивая саквояж. — Организм сам восстанавливается, если ему не мешать. Я оставлю тебе отвар из корня василисника и сушёной медуницы. Пей три раза в день, не пропускай. Через неделю будешь как огурчик, хоть в пляс пускайся.

Он поднялся, взял саквояж и уже направился к двери, но у самого порога остановился, обернулся и, понизив голос, сказал:

— А ещё, голубчик, запомни моё слово: скоро тебя вызовет хозяин поместья, граф Воронцов. Он человек серьёзный, без лишних церемоний. Ты ему отвечай только правду, ничего не утаивай — он ложь чует за версту. И ещё: те люди, что тебя привезли, нашли при тебе занятные вещицы — странные и явно нездешние. Граф их сейчас разглядывает. Коли спросит, откуда они — не молчи. Только честность тебя тут и спасёт, слышишь?

Он строго посмотрел на меня поверх очков, подождал моего кивка, затем хмыкнул, кивнул сам себе и вышел, притворив дверь.

Я остался сидеть на кровати, сжимая край простыни.

Странные дела. Мой скафандр. Мои инструменты. И «честность», которая могла стать оружием или ловушкой.

Поднял голову и уставился на закрытую дверь.

Граф Воронцов, значит?

— Что ж, — прошептал я одними губами. — Посмотрим, что ты за птица.

Даже не успел додумать, что за птица этот граф, как дверь открылась снова. Меня явно держат в напряжении.

На этот раз — не амбалы и не лекарь. Вошла девушка, та самая, что выбежала от меня с кувшином. Она держалась ровнее, хотя глаза всё ещё бегали по сторонам, оценивая обстановку. В руках она несла аккуратно сложенную стопку одежды — тёмную, с медными пуговицами.

Она остановилась у порога, не решаясь войти до конца, и проговорила быстро-быстро, как заученное:

— Вас ожидает его сиятельство граф Воронцов. Прошу одеться. Через десять минут за вами придут.

Она поставила одежду на столик, метнула на меня короткий взгляд и выскользнула за дверь быстрее, чем я успел сказать «спасибо».

Я поднялся с кровати, чувствуя, как мышцы начинают слушаться лучше. Сделал шаг к столику, взял одежду. Ткань была плотной, приятной на ощупь — что-то вроде шерстяного сукна, но мягче. Чёрные брюки, белая рубашка с высоким воротом, тёмно-синий жилет и лёгкий пиджак. Всё по размеру. Словно меня мерили, пока я спал.

Я быстро оделся, несмотря на головокружение, но почувствовал себя неуклюже — пуговицы, завязки, непривычный для агента покрой. Но ткань сидела хорошо, и я впервые за этот долгий день почувствовал себя не голым.

Ровно через десять минут дверь открылась. На пороге стоял лакей — высокий, сухой, с бакенбардами и безупречно прямой спиной. Он посмотрел на меня оценивающе, будто проверял, не перепутал ли я пуговицы, и кивнул.

— Прошу следовать за мной.

Я вышел из комнаты в коридор. И замер.

Это был не коридор. Это была галерея — широкая, с высокими потолками, расписанными фресками, которые изображали сцены охоты и сражений. Стены были увешаны портретами в тяжёлых золочёных рамах. Пол был выложен паркетом тёмного дерева, отполированным до блеска. Вдоль стен — резные колонны и высокие окна, сквозь которые лился солнечный свет.

Я шёл за лакеем, и каждый шаг отдавался эхом под сводами. Мимо проходили слуги — в строгих чёрных платьях и фраках — и все, как один, провожали меня взглядами. Я видел, как они переглядывались. И я слышал их шёпот.

— Кто это?

— Говорят, его нашли в лесу...

— Весь в крови...

Я шёл прямо, не оборачиваясь, стараясь не показывать, что слышу. Лакей впереди шагал с невозмутимым видом, как будто ничего не происходило.

Мы вышли в центральный холл — огромное пространство с мраморной лестницей. В центре холла стояла статуя обнажённого воина с копьём, направленным вверх.

За широкими окнами холла я увидел сад. Огромный, ухоженный, с подстриженными кустами, мраморными беседками и фонтаном в центре.

Но самое поразительное было другим.

На каждом углу, у каждой двери, вдоль стен стояли гвардейцы. В строгой тёмно-синей форме с серебряными нашивками, изображающими ворона, держащего солнце. И у каждого в руках было оружие. Не дубинки. Не карабины. Автоматы. Самые настоящие, на которые я насмотрелся в Куполе. Я не видел их вблизи уже несколько месяцев — и здесь, в этом дворце, они смотрелись чужеродно, что, впрочем, меня не особо-то и смущало.

Я замедлил шаг, разглядывая одного из гвардейцев. Тот перехватил мой взгляд, но ничего не сказал. Только пальцы на цевье чуть дрогнули.

Лакей остановился у массивной дубовой двери, украшенной резьбой. Он повернулся ко мне и тихо сказал:

— Прошу подождать. Я доложу о вас.

Он вошёл внутрь, оставив меня одного перед закрытой дверью.

Я стоял в тишине холла, разглядывая гобелены. Всё здесь дышало богатством и властью.

Где я, чёрт возьми, очутился?

В голове снова кольнуло. СИМА — или то, что от неё осталось — снова напомнила о себе. Коротко, почти незаметно. Когда же она уже очнётся? И очнётся ли вообще?

Лакей открыл дверь и посторонился. Я шагнул внутрь — и замер.

Кабинет оказался просторным, но не вычурным: книжные шкафы, массивный стол, два кресла у камина. За столом сидел мужчина. Среднего роста, с тёмной аккуратной бородкой, в которой уже пробивалась седина. Очки в тонкой металлической оправе. Он поднялся, когда я вошёл, и улыбнулся — слишком ровно, словно репетировал эту улыбку.

— Доброе утро, — сказал он, протягивая руку. — Проходите, садитесь, не стесняйтесь.

Голос — мягкий, чуть хрипловатый, но какой-то… приторный. Слишком гладкий, без запинки. Я пожал его руку — тёплую, сухую, но пальцы чуть дрогнули, когда он отпустил мою ладонь. Очень уж он слащавый.

Я сел в кресло напротив, положил руки на колени. Он тоже опустился, поправил очки и уставился на меня с тем же ровным вниманием.

— Меня зовут Воронцов Сергей Николаевич, я граф, — представился он. — Хозяин этих земель. Прошу прощения, что вызвал вас раньше, чем вы полностью поправитесь — Фёдор Ильич сказал, что вам нужен отдых, но мне не терпелось с вами познакомиться.

Я кивнул, не зная, что ответить. Он смотрел на меня слишком пристально, его взгляд будто проходил сквозь кожу. Я напрягся, но списал это на слабость.

— Вы, наверное, удивлены, — продолжил он, подаваясь чуть вперёд. — Проснуться в незнакомом месте, в чужой одежде, без воспоминаний… Я понимаю ваше замешательство.

— Да, — выдавил я, подыгрывая этому голубку. — Я ничего не помню. Только темноту и боль.

Все мне намекают, что я потерял память. Забавно.

Он кивнул — слишком быстро, словно услышал то, что хотел.

— Естественно. Такое случается, когда дар пробуждается слишком резко. Организм защищает себя, блокируя травматичные моменты.

Я нахмурился, надо бы начать разбираться:

— Дар? Что за дар?

Мужчина чуть прищурился, его пальцы на столешнице на секунду сжались в кулак, но он тут же расслабил их.

— А вы не чувствуете ничего необычного? — спросил он, склонив голову набок. — В груди, например?

Я прислушался к себе. И правда — в груди, глубоко под рёбрами, было странное ощущение. Словно там затаился комок тепла, пульсирующий в такт сердцу.

— Есть… что-то, — признался я осторожно. — Но я не знаю, что это.

— Это ваш источник, — сказал он с нажимом. — То, что делает вас магом. Вы убили каврагона-матриарха, и в тот момент ваш дар пробудился. Вы выжгли его почти дотла, но он есть и сможет расти.

Я молчал, переваривая. Маг? Я? Бред. Но он говорил так уверенно, что я начал сомневаться — может, я и правда что-то забыл? Может, та вспышка в пещере — это и была магия? Да и Фёдор Ильич тоже сказал, что я маг.

— Я… не помню, — повторил я, глядя в сторону. — Всё как в тумане.

Меньше знаешь — крепче спишь. Ничего ему не расскажу. Тем более у меня есть карт-бланш.

Граф снова кивнул, и я заметил, как его пальцы под столом снова сжались. Он явно нервничал, хотя лицо оставалось приветливым.

— Ничего страшного, — сказал он мягко. — Мы поможем вам вспомнить. Но сначала скажите: вы помните, откуда у вас были эти предметы? — Он выложил передо мной мой датчик анализатора, правда сгоревший напрочь. — Странная одежда, механизмы, стеклянные пластины? Мои люди нашли их при вас.

Я вздрогнул. Мой скафандр, мои инструменты. Что ответить? Сказать правду — прямой путь на плаху. Солгать? Но что я могу придумать?

— Я… не знаю, — сказал я, смотря ему в глаза. — Может быть, я их нашёл. Или кто-то дал. Я не помню.

Мужчина склонил голову ещё чуть ниже, словно прислушивался к чему-то неслышному. Его глаза на мгновение остекленели, а на губах появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка. Он явно знал больше, чем говорил.

Допрос продолжился. Граф задавал мне вопросы о семье, о доме, о моей работе. Я отвечал так же обтекаемо, но граф не уточнял. Он вообще был странным, как будто его и не интересовал мой ответ.

— Хорошо, — внезапно сказал он, выпрямляясь. — Мы разберёмся. А пока вы останетесь в поместье. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Завтра мы продолжим разговор.

Я почувствовал, что он что-то скрывает, но спорить не решился. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Я поднялся, коротко поклонился, благо видел, как слуга кланялся при входе, и направился к двери.

— Роман, — окликнул он меня, когда я взялся за ручку. Не помню, чтобы я ему представлялся… кажется. Голова всё ещё ватная.

Я обернулся.

Он сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с тем же странным, пронизывающим взглядом.

— Я верю, что вы не враг. Но если вы попытаетесь обмануть меня… я узнаю.

Он не угрожал — констатировал факт. И от этого стало не по себе.

Я вышел, не оборачиваясь. И только в коридоре позволил себе выдохнуть. Этот человек меня пугал. Он не задавал лишних вопросов, но его взгляд… казалось, он уже знал всё, что я пытался скрыть. Он знал, что я лгу, но не подал виду. Зачем?

В затылке снова кольнуло. СИМА.

«Ты тоже это заметила?» — мысленно спросил я.

Тишина. Но покалывание стало чуть теплее, как будто она пыталась ответить.

Я остановился у высокого окна, глядя на сад. Солнце уже клонилось к полудню, и тени от деревьев ложились длинными полосами на дорожки. В Куполе я никогда не смотрел на тени, а здесь они казались живыми. Я провёл пальцем по стеклу, чувствуя его прохладу. И подумал: «Если я не пойму правила этой игры, я не выживу». Но на размышления не было времени. Слуга позвал меня за собой.

Почти дойдя до комнаты, из которой вышел, я услышал звук за спиной. Все слуги тут ходят тихо. А этот шёл как хозяин, оповещая всех о своём присутствии.

Я обернулся.

По галерее, уверенно, широко шагая, шёл мужчина. Высокий, массивный, с сединой на висках и пронзительными чёрными глазами, которые смотрели с той же властной прямотой, с какой статуя в холле смотрела на невидимых врагов. На нём был строгий тёмный костюм без всяких украшений, и в каждом его движении чувствовалась сила — физическая и та, которая идёт от положения, от крови, от прирождённого права командовать.

Он остановился рядом со мной, метнул короткий взгляд на лакея, и тот сразу исчез, словно его и не было.

Мы остались вдвоём.

Мужчина посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, который прошёл сквозь кожу до самых костей. И сказал:

— Я — граф Воронцов.

Моё сердце ёкнуло. А тот, с кем я только что говорил, — не граф. Тогда кто он?

— А тот человек? — спросил я. — В кабинете?

— Он — мой Чтец, — ответил граф. — Псионик. Он уже знает всё, что ты скрывал, и я теперь знаю.

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступил. Моя спина упёрлась в стену галереи.

— Вот и познакомились, — сказал я. — Меня убьют?

Логичный вопрос. Если они узнали, что я из другого мира, то и смысла нет меня оставлять — слишком опасно. Но вместо приказа прикончить меня настоящий граф ответил:

— Нет, теперь я хочу пообщаться с вами лично. Без утайки. Иначе вы не покинете моё поместье.

Я смотрел в его чёрные глаза и понимал: маскировка кончилась. Врать не имеет смысла — он уже всё знает. Но если скажу правду… даже не знаю, к чему это приведёт. Может, поживу чуть дольше. А может, чуть меньше.

Глава 3

Значит, тот, с кем я разговаривал, — не граф. Чтец. Псионик. Он читал мои мысли, пока я мямлил про «туман» и «не помню». Удобно. Экономит время. Но насколько глубоко он залез? Видел ли СИМУ? Нет — если бы увидел, задал бы наводящие вопросы. Значит, она скрыта. Или он просто не понял, что это.

Мы шли по галерее. Настоящий граф двигался широко, уверенно, не оглядываясь. Я держался на шаг позади, как учили в Куполе: не лезь вперёд, пока не поймёшь иерархию. Но уже через десять шагов я заметил: он специально ведёт меня длинным путём, мимо открытых дверей, где суетятся слуги, мимо окон, где видно патрульных гвардейцев. Демонстрация силы. Он показывает, что у него здесь всё под контролем. Проверка — замечу ли я это.

Я не подал виду, просто шёл, запоминая расположение постов и выходов.

Граф остановился у неприметной двери в конце коридора. Толкнул её и кивнул на кабинет:

— Заходи.

Я вошёл первым. Комната без окон — два кресла, массивный стол, на стенах карты с пометками. Пахло бумагой и табаком. Штаб. Место для решений. И ещё одна проверка: он закрывает дверь — я должен либо испугаться, либо остаться спокойным.

Граф вошёл следом. Дверь закрылась с металлическим лязгом. Я не вздрогнул, только отметил звук, и показательно глянул на защёлку, мол «увидел». Он хмыкнул и сел в кресло, указав мне на второе. Я опустился, поставив ноги ровно, руки на колени, ладонями вверх. Открытая поза — никаких угроз.

— Итак, — сказал граф, сложив руки на столе, — Чтец подтвердил, что ты из другого мира. Но я хочу услышать это от тебя сам. Кто ты, откуда и как оказался в моём лесу?

Его голос — низкий, хрипловатый, рубленый. Ни капли той приторности, что у Чтеца. Я выдохнул. Этот человек мне более приятен, чем Чтец, хотя и менее понятен.

— Меня зовут Роман Снегирев, ваше сиятельство. — Кажется, так говорила та горничная? — Я из другого мира. Мира без магии, но с технологиями. Я — разведчик-исследователь, прохожу через порталы и собираю образцы.

Граф не перебивал. Но я заметил, как его пальцы на столешнице чуть шевельнулись — и в тот же миг у меня в груди, там, где источник, возникло странное ощущение. Лёгкое сжатие, будто кто-то схватил за сердце. Я внутренне напрягся, но не дрогнул.

Что это? Он что-то делает? Или это мои нервы?

— Порталы, — повторил он с лёгкой усмешкой. — И как часто ты через них ходишь?

— Второй мир за два месяца, — ответил я ровно. — Первый был ядовитым. Ваш — второй.

Он чуть приподнял бровь, и давление в груди ослабло. Проверка на искренность. Он ждал подробностей — я их дал. Прошёл.

— А как ты попал именно в гнездо каврагона? — спросил он, подаваясь вперёд. — Ты знал, что там опасно?

— Не знал, — честно сказал я. — Мне нужны были образцы. Кластеры — так мы их называли. Кости, кристаллы, ткани. Их структура невоспроизводима в моём мире. Вот я и пошёл за ценным кластером.

Граф хмыкнул, и на секунду его глаза блеснули — не то насмешка, не то одобрение.

— Ценный кластер. А ты не думал, что кластер может быть частью живого организма? Что ты шёл в пасть к твари?

— Думал, — сказал я. — Но у меня не было выбора. Если бы я вернулся ни с чем — корпорация закрыла бы проект. А это значило, что я навсегда остался бы в Куполе.

— Куполе, — он повторил слово медленно, будто пробуя на вкус. — Ты уже говорил о нём. Расскажи подробнее. Как ты там жил?

Вопрос — вроде бы простой, но я понял: это ловушка. Он проверяет, не противоречу ли я сам себе, не меняю ли детали. Я рассказал про Купол — кратко, сухо: расписание воздуха, синтетическая еда, бетонные коридоры, корпорация вместо родителей. Граф слушал, не перебивая, но я чувствовал, как его внимание становится тяжелее. Давление в груди вернулось — теперь оно было ощутимее, источник пульсировал, как будто пытался противостоять чему-то.

— Он не просто слушает. Он проверяет меня магией. Чувствует мой источник. Чёрт, он наверняка сильный маг.

— Значит, тебе нечего терять, — сказал граф, когда я закончил. Это был не вопрос — утверждение. Он опять проверял: соглашусь ли я, добавлю ли что-то. Я кивнул.

— Нечего, — согласился я. — Поэтому я и не хочу возвращаться.

Он резко подался вперёд, и давление в груди стало почти физическим — источник сжался так, что я на секунду перестал дышать. Глаза графа потемнели.

— Почему ты так уверен, что я позволю тебе остаться? — спросил он тихо. — Ты — чужак, без рода, без рекомендаций, с непонятным источником и сгоревшей экипировкой, которой нет ни у одной из стран. Почему ты должен быть мне полезен? Почему я не должен тебя убить или сдать Палате?

Вопрос был грубым, почти оскорбительным. Проверка на смирение и самооценку. Если я начну оправдываться или заискивать — он меня сломает. Если отвечу дерзко — могут убить. Надо говорить ровно, фактами.

Я выдержал его взгляд, хотя внутри всё сжалось от давления мага. Источник почти перестал пульсировать — как будто граф буквально взял его в кулак. Грудь сдавило, дыхание стало поверхностным, но я заставил себя не отводить глаз.

— Потому что я МОГУ быть вам полезен, верно? — сказал я, и уголки губ сами собой дрогнули в ироничной усмешке. — Я слышал, как слуги шептались, пока я шёл по галерее. Говорят, я убил тварь, которая планировала меня сожрать. В одиночку. Без оружия, без магии — во всяком случае, без осознанной магии. Это значит, что я на что-то способен. Это значит, что у меня есть потенциал.

Я сделал паузу, чувствуя, как давление в груди чуть ослабло — граф слушал, не перебивая. Я продолжил, уже спокойнее, но твёрже:

— Помимо этого, у меня есть боевая и физическая подготовка агента-исследователя. Я умею обращаться с оружием, которого, конечно, нет в вашем мире, но я быстро переучусь на ваше. Я умею читать карты, анализировать обстановку, выживать в незнакомых средах. Я делал это в мирах, где воздух был ядом, а гравитация — в два раза тяжелее земной. Ваш лес — для меня парк отдыха.

— Этот «парк отдыха» чуть тебя не прикончил, — резонно замечал он, поднимая бровь в ироничном жесте.

Я чуть наклонил голову, встречаясь с ним взглядом:

— Но всё же не убил, — уточнил я.

— И ещё одно, ваше сиятельство. Я не боюсь смерти. Но я боюсь бесполезности. Если вы дадите мне шанс, я докажу, что я не обуза, а актив. А если нет… — я развёл руками, — …то вы просто потеряете ценный ресурс, который сам пришёл к вам в руки. Это было бы глупо, не находите?

Тишина. Тягучая, вязкая. Давление в груди не отпускало, но и не усиливалось — граф словно взвешивал мои слова, проверяя их на искренность. Я чувствовал, как его внимание проходит по мне, как щупальца, ощупывая каждый нерв. Но я держал внутренний щит — тот, что выстроил за годы работы в Куполе: позволить видеть факты, но скрывать страх.

Граф чуть приподнял бровь — впервые за весь разговор. Его губы почти незаметно дрогнули. Не улыбка — скорее тень интереса.

— Смелый, — сказал он наконец. — Или глупый. Покажет время.

Давление в груди резко отпустило — источник вздохнул свободно, разливая по телу приятное тепло. Граф откинулся на спинку кресла, и я почувствовал, что первая часть проверки окончена.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе появилась едва уловимая нотка уважения. — Ты не дрожишь и не лебезишь. Это уже отличает тебя от девяноста процентов людей, которых я допрашивал.

Он поднялся из-за стола, прошёлся к карте и, не оборачиваясь, бросил:

— Ты убил матриарха. Это факт. Твой источник пуст — тоже факт. Но то, что ты выжил, говорит о том, что внутри тебя есть сила, которую ты ещё не осознаёшь. Если мои маги подтвердят, что он восстановим… — он повернулся ко мне, и в его чёрных глазах мелькнул холодный расчёт, — …я возьму тебя под своё покровительство.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло от предвкушения.

— А если нет? — решил всё же уточнить.

Граф усмехнулся — коротко, без тепла:

— Если нет — ты останешься гостем, правда не моим, а дознавателей Палаты. Но я сомневаюсь, что это понадобится. Фёдор сказал, что твой источник — чистый, как родник. И глубокий. Я таких не видел. Он тоже.

Граф подошёл к столу и положил ладони на столешницу:

— Завтра утром ты начнёшь. Экзаменаторы придут через пару часов. А сейчас — иди. Ешь, отдыхай. Тебе понадобятся силы. Женя проводит тебя в твои новые покои. Больше нет смысла занимать лазарет.

Я поднялся, чувствуя, как мышцы всё ещё напряжены, но внутри — странное спокойствие. Я сделал шаг к двери, но остановился и обернулся:

— Ваше сиятельство, — сказал я, — спасибо за шанс.

Граф кивнул, и на этот раз в его взгляде не было угрозы — только холодное любопытство.

— Посмотрим, — сказал он. — Ты мне интересен, Роман. Не разочаруй.

Я вышел. И только в коридоре позволил себе выдохнуть — шумно, на всю грудь. Моя ладонь, сжимавшая ручку двери, мелко дрожала. Источник пульсировал ровно и тепло, освободившись от давления.

Я усмехнулся своим мыслям. В Куполе нас учили: любой допрос — это игра. И сейчас я выиграл первый раунд. Не потому что был сильнее, а потому что не дрогнул. Граф это оценил.

Но расслабляться рано. Он дал мне шанс — и теперь я должен его отработать. Иначе он просто отыграет назад. С его властью это плевое дело.

Я шёл за слугой, чувствуя, как внутри, под слоем усталости, закипает странное, почти забытое чувство. Азарт. Впервые за долгие годы мне действительно интересно, что будет завтра.

Лакей вёл меня по галерее. Я запоминал повороты, двери, окна — привычка. Но мыслями был далеко отсюда.

— Он сказал «экзаменаторы». Кто они? Что будут проверять? И как, чёрт возьми, работает этот источник?

— Но ты уже многое сделал, Рома. Ты сбежал из Купола. Ты в мире, где есть магия. Где есть небо. Где ты можешь быть собой. Теперь нужно не облажаться.

В затылке кольнуло. СИМА.

Мысленно спросил:

— «Ты здесь? Ты слышишь меня?»

Тёплое покалывание разлилось по позвоночнику. Ответа не было… Опять.

Я усмехнулся про себя и шагнул за лакеем в восточное крыло. Значит, надо больше времени.

Я вошёл в комнату и первым делом остановился у порога, давая себе время осмотреться. Привычка. За годы работы в Куполе я выработал рефлекс: никогда не входи в незнакомое помещение, не оценив его.

Комната была просторной, светлой, с высоким арочным окном, выходящим в сад. Широкая кровать под балдахином, массивный письменный стол у окна, шкаф из тёмного дерева, пара кресел. На стенах — обои с приглушённым узором, несколько картин в тяжёлых рамах. Потухший камин.

Красиво. Дорого. Но красиво не значит безопасно.

Я сделал шаг вперёд, и только когда дверь за лакеем закрылась, позволил себе расслабить плечи. Сделал ещё шаг, останавливаясь у стола.

Первое — окна. Выходят в сад. Стекло толстое, но не бронированное. На первом этаже — можно выбить или разбить, если под рукой будет что-то тяжёлое. Замок на двери — простая щеколда. Спинка кровати деревянная, тяжёлая — может быть использована как укрытие.

Я прошёлся по комнате, касаясь пальцами стен, прислушиваясь. В Куполе нас учили находить жучки — микрофоны, камеры, датчики. Всё же агенты не только в другие миры суются, но ещё и в другие Купола, с разведкой или ликвидацией. Здесь я не знал, как работает магия, но люди оставались людьми. Если они хотели слушать, они находили способ. Пора начинать осмотр апартаментов.

Камин. Слева — слышен лёгкий гул. Возможно, дымоход соединяется с соседней комнатой. Идеальное место для акустического канала.

Я наклонился и заглянул в каминную решётку. Пахло сухой известью. На внутренней стенке, с правой стороны — небольшое сквозное отверстие, замаскированное сажей.

Закладка. Микрофон? Или магический аналог. Не трогаю — пусть думают, что я не заметил.

Я выпрямился и прошёл к окну. На подоконнике стояла ваза с сухими цветами. Легко сдвигается, но на нижней стороне подставки — крошечный след от чьего-то пальца. Свежий.

Второй. Кто-то проверял её сегодня. Камера или артефакт. Или просто любопытный слуга. Но я не буду её трогать.

Я отошёл от окна и сел в кресло у камина. Спинка жёсткая, но удобная. Я сложил руки на коленях и закрыл глаза на мгновение, проверяя комнату на слух.

Тишина. Никакого жужжания, никаких механических звуков. Но это ничего не значит. Магия может быть бесшумной. Раздражает, когда чего-то не понимаешь, а это «чего-то» должно стать частью твоей повседневной жизни.

Я сделал глубокий вдох и позволил себе выдохнуть.

Хорошо. Жучки есть — два точно, возможно, другие замаскированы лучше. Но мне не нужно знать их количество, достаточно понимания, что они есть. Я их не трогаю. Буду говорить и двигаться так, будто я их не вижу. Это даст мне преимущество — если они думают, что я не знаю, они скажут больше, чем должны.

Пару часов я сидел у окна, глядя, как солнце садится за сад, и размышляя о будущем. Пока все перспективы туманны. Сменить одного работодателя на другого то, конечно, можно, но хотелось бы, конечно, быть свободным, хотя бы и с обязательствами. Внезапно в дверь постучали — настойчиво. Слуги так не стучат.

— Войдите, — сказал я, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в комнату шагнул молодой человек. Лет восемнадцати-девятнадцати, светлые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Светло-серые глаза — умные, цепкие, с лёгким любопытством. На нём был строгий тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами, но без знаков отличия, хотя ткань выглядела дорогой. Он задержался на пороге на мгновение, оглядел комнату, меня, и только потом шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь.

— Здравствуйте, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие — твёрдое, уверенное, но без излишнего напора. — Меня зовут Никита. Можно просто по имени.

Я пожал его руку. Взгляд прямой, спина прямая — он явно не слуга и не крестьянин. Но спрашивать напрямую я не стал.

— Роман, — ответил я. — Приятно познакомиться.

Он улыбнулся открыто, без тени напряжения, и опустился в кресло напротив, чуть откинувшись на спинку — жест человека, который чувствует себя здесь как дома.

— Я слышал, вы сегодня пережили много впечатлений, — сказал он с живым интересом. — Не каждый день у нас в поместье появляются гости, которые могут похвастаться знакомством с каврагоном. Да ещё в таком близком формате.

Я чуть улыбнулся:

— Знакомство было коротким, но запоминающимся. — «Для него», — проносится в моей голове. — Честно говоря, я не помню почти ничего.

— Фёдор Ильич говорил, что это нормально после пробуждения дара, — кивнул Никита. — Организм блокирует воспоминания, чтобы не повредить психику. Но вы живы, и это главное.

Он помолчал, рассматривая меня с любопытством, но без навязчивости.

— Мои люди нашли вас в лесу, — сказал он, и в его голосе мелькнула лёгкая гордость. — Я был с отрядом. Мы охотились на каврагона — обычного, конечно, не матриарха. Но нашли вместо этого… вас в останках этого самого матриарха.

— Тогда я должен вас поблагодарить, — сказал я ровно. — Если бы не ваши люди, меня бы здесь не было.

Он отмахнулся:

— Я только смотрел. Всё сделал Григорий Алексеевич — он у нас мастер по аномалиям. И Кузьма, десятник. А я, если честно, в тот момент просто стоял за их спинами и размышлял, что вы можете оказаться — какой-то новой тварью, которая сейчас выскочит и сожрёт нас всех.

Он усмехнулся — без стеснения, с лёгкой иронией над собой. Это располагало.

— Страх — это нормально, — сказал я. — Тот, кто не боится, просто не понимает опасности.

Никита наклонил голову, с интересом глядя на меня:

— Вы так говорите, как будто сами проверили это не раз.

— Приходилось, — коротко ответил я.

Он не стал давить, просто кивнул, принимая мою сдержанность. Вместо этого он перевёл взгляд на сад за окном, где уже зажигались первые вечерние огни.

— Вы, наверное, заметили, что у нас здесь не всё так просто, — сказал он, не глядя на меня. — Магия, аномалии, твари из порталов… Отец говорит, что мы живём в опасное время, и каждый день — как проверка на прочность.

— Ваш отец мудрый человек, — заметил я.

Никита повернул голову, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка:

— Да, это так. Он многому меня учит. Иногда — слишком многому, но я понимаю, что это необходимо.

Он не назвал титул отца, не сказал «граф», но по тому, как он произнёс «он», по уважению в голосе, я понял: этот человек здесь главный. И Никита — его сын. Прямое подтверждение не требовалось.

— Вы долго здесь живёте? — спросил я, делая вид, что не догадался.

— Всю жизнь, — ответил он просто. — Я здесь родился и вырос. Знаю каждый уголок поместья, каждый лес и каждую тропу. Если вам понадобится помощь с ориентированием или кто-то из слуг начнёт докучать лишними вопросами — обращайтесь ко мне. Я могу быть полезен.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Он поднялся и подошёл к окну, глядя в темнеющий сад. Его поза оставалась расслабленной, но я чувствовал: он думает о чём-то серьёзном.

— Скажите, Роман, — произнёс он, не оборачиваясь, — вы действительно не помните, как убили матриарха? Или просто не хотите рассказывать?

Прямой вопрос, но без нажима. Просто любопытство.

— Я не помню, — честно ответил я. — Всё, что было до того, как я очнулся в этой комнате, — как будто чужой сон. Я знаю только то, что мне рассказали.

— Странно, — задумчиво сказал он. — Обычно после пробуждения дара остаются хотя бы вспышки. Эмоции, ощущения. А у вас — полная пустота. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула тень беспокойства. — Вы уверены, что вы вообще человек?

Я невольно улыбнулся — впервые за день.

— Насколько я себя помню — да. Хотя в последнее время я и сам начинаю сомневаться.

Никита рассмеялся — искренне, по-мальчишески:

— Вы мне нравитесь, Роман. У вас есть чувство юмора. Это редкость в нашем поместье.

Он подошёл к двери, но у порога обернулся:

— Если завтра решите прогуляться — я покажу вам места, куда не стоит совать нос. И заодно расскажу, кто из слуг просто болтлив, а кто — специально слушает за дверями. Это полезно знать, когда живёшь в большом доме.

— Договорились, — сказал я.

Он улыбнулся, кивнул и вышел, прикрыв дверь.

Я остался один, глядя на закрытую дверь. Молодой, умный, уверенный — и при этом не лезет в душу. Он явно знает больше, чем говорит, но оставляет пространство для манёвра. Чувствуется — будущий глава рода.

И, что важнее, он не смотрит на меня как на чужого. Не презирает. Не боится. Просто… общается. Как с равным.

Странно.

Я усмехнулся.

— «Расслабляешься, Рома. Не забывай — ты всё ещё в клетке. Пусть и золотой».

Но где-то глубоко внутри теплилось другое чувство. Что-то, чего я давно не испытывал. Он мне понравился. Может, мы сможем подружиться. Если я выживу, конечно.

***

В маленькой комнате без окон Анатолий Книжников, или, как его называют в гвардии Воронцова, — Чтец, снял очки и положил их на стол. Пальцы чуть дрожали. Не от страха. От нетерпения.

Перед ним лежал аппарат — чёрный, матовый, размером с ладонь, с единственной кнопкой вызова и тонким металлическим штырём антенны. Защищённая линия. Артефактная начинка, корпус из сплава, который не проводит магию. Такие телефоны делали по спецзаказу для Тайной Палаты — ну и, конечно, ещё для тех, кто умел платить.

Он провёл пальцем по штырю антенны, не нажимая кнопку. Пусть подождёт. Он ждал двадцать лет. Подождут и они.

Двадцать лет он носил форму с чужого плеча и читал чужие мысли по приказу человека, который ни разу — ни разу, — не спросил, что он, Анатолий, думает сам. Граф Воронцов. Человек, который привык, что мир — это карта, а люди на ней — фигуры. Чтец у него всегда ходил пешкой. Пешкой, которую выдвигают вперёд, когда нужно принять удар, и убирают в ящик, когда партия сыграна.

Он вспомнил, как три года назад просил о должности начальника разведки. Пришёл с выверенным докладом, с картами, схемами, списком агентов. Граф выслушал. Кивнул. И сказал: «Ты хороший Чтец, Анатолий. Не распыляйся».

Не распыляйся. Как будто его дар — это не он сам, а функция. Строчка в реестре: «Чтец. Псионик. Годен к применению».

А потом граф на последнем приёме — при всех, при гостях, при этих напыщенных князьках с их холёными жёнами — бросил ему через плечо: «Анатолий, будь добр, принеси мне бумаги из кабинета. И заодно проверь, не замышляет ли кто из прислуги лишнего». Как будто он — лакей с даром. Как будто его умение вскрывать чужие души — это что-то вроде умения хорошо сервировать стол.

Он тогда поклонился. Улыбнулся. Пошёл. И всю дорогу до кабинета думал только об одном: однажды, Воронцов, ты пожалеешь. Однажды ты поймёшь, что пешка, которую ты задвинул в угол доски, — это не пешка. Это нож. И он уже у твоего горла.

Чтец нажал кнопку. Набрал код. В трубке раздался короткий гудок, затем — соединение.

— Слушаю, — голос на том конце был глухим, словно его пропускали через искажение. Ни имени, ни интонаций. Только деловая, холодная готовность.

— У меня есть кое-что, — сказал Чтец тихо, почти шёпотом. — Это не для общего доступа. Не для пересылки. Только для личной встречи и… за очень хорошую плату.

Пауза.

— Мы не покупаем непроверенную информацию, — отсекал собеседник.

Чтец усмехнулся. Беззвучно. Криво.

— Это проверенная информация, это воспоминания, их нельзя подделать, — сказал он. — Это товар, который стоит больше, чем все ваши текущие контракты вместе взятые. Думаю, вы бы хотели иметь компромат на Воронцова. Но я буду готов расстаться с информацией только после того, как увижу полную предоплату.

— Ты слишком самоуверен.

— Я расчётлив, — поправил Чтец. И это было правдой. Но не всей. Он был не просто расчётлив. Он был зол. Тихой, многолетней злостью человека, которого годами держали в тени и говорили, что солнце — не для него.

— Знаю, что у вас есть возможности, — продолжил он в трубку, и голос его стал ровнее, жёстче. — Знаю, что вы хотите ослабить Воронцова. У меня есть то, что сделает это за один вечер. Но если вы решите, что от меня можно избавиться… То сильно сомневаюсь. Вы не сможете получить подобную информацию от кого-то ещё.

Он почти слышал, как на том конце взвешивают. Как считают. Как решают, стоит ли связываться с псиоником, который знает слишком много. Что ж. Пусть считают. Он тоже считал. Двадцать лет. Каждый день. Каждую улыбку, каждый поклон, каждое «не распыляйся».

— Назови цену.

Чтец закрыл глаза. На мгновение перед ним встало лицо графа — то, которое он видел в мыслях, когда читал его поверхностно, украдкой, запрещая себе заглядывать глубже. Презрение. Спокойное, привычное, как дыхание. Воронцов не считал его врагом. Воронцов вообще не считал его кем-то, с кем стоит считаться. И это было хуже ненависти.

— Личное дворянство, — сказал Чтец. — Поместье в Пермском Княжестве. Пять миллионов рублей. Половина — сейчас. На мой счёт, который вы знаете. Вторая половина — когда я передам вам пакет с расшифровкой и образцами. И предупреждение: если вы попытаетесь меня подставить, я уничтожу вас. Я сообщу Воронцову, кому я продавал информацию пять лет. Вы не можете прямо противостоять ему. И потонем мы вместе.

Он ухмыльнулся в трубку. Но ухмылка была невесёлая. Это была улыбка человека, который наконец сбрасывает чужую руку и берёт свою судьбу. Пусть даже через предательство.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Чтец почувствовал — его слушают всерьёз.

— Счёт будет пополнен через час. Жди сигнала.

— Жду, — ответил Чтец и отключился.

Он убрал телефон в потайной ящик, запер на ключ и перевёл дыхание. Пальцы всё ещё дрожали. Он посмотрел на них — эти руки двадцать лет сжимали чужие секреты и отдавали их Воронцову. И ни разу — ни разу, — Воронцов не сказал: «Спасибо, Анатолий. Я ценю то, что ты делаешь».

Он поднялся и посмотрел в маленькое зеркало на стене — единственное украшение этой каморки. Из зеркала на него смотрел человек с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. Не красавец. Не дворянин. Просто Чтец. Просто псионик. Просто пешка.

— Ну что ж, — сказал он своему отражению. — Посмотрим, кто из нас пешка, ваше сиятельство.

***

Через час. Кабинет графа.

Граф Воронцов сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Перед ним стоял Григорий Алексеевич — неподвижно, сложив руки за спиной. В камине потрескивали дрова.

— Чтец вас предаст, — сказал Григорий. — Он слишком долго играет на две стороны, ранее мы скармливали ему дезинформацию, но сейчас вы позволили ему узнать то, что знать никому не положено.

Граф не повернул головы.

— Потому что он стал мне не нужен, — отмахнулся граф.

— В расход? — спросил Григорий безэмоционально.

Тишина.

— Под стражу… пока что, — наконец сказал граф, и его голос был ровным, как лезвие. — Он ещё сыграет свою роль.

Он чуть повернулся, и в отсвете камина блеснули его чёрные глаза.

— Пусть торгуется. Пусть думает, что он умнее. Но ты, Григорий, держи ухо востро. И за гостем присматривай. А что касается Чтеца… — граф чуть повернул голову, и в отсвете камина блеснули его глаза. — Песковы давно точат на меня зуб. Пора напомнить им, что у меня тоже есть ножи. И один из них они только что купили сами.

— Будет сделано, ваше сиятельство, — ответил Григорий, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Граф снова повернулся к огню, и в его позе чувствовалось ледяное спокойствие человека, который уже знает, что все фигуры расставлены на доске, а до мата остался один ход.

Глава 4

Ужин принесли, когда за окном уже начало смеркаться. Сначала я услышал шаги — не тяжёлые, как у гвардейцев, а мягкие, почти неслышные. Дверь открылась без стука, и вошёл лакей в белом фартуке, неся перед собой большой деревянный поднос, от которого поднимался пар. Он поставил его на столик, коротко поклонился и вышел так же бесшумно, как и появился.

Я остался сидеть у окна, глядя на поднос. Пять секунд, просто принюхивался к еде. Никогда не чувствовал ничего подобного в Куполе. Там пахло стерилизатором и синтетическим жиром. А здесь...

Я подошёл ближе.

На подносе стояла глубокая миска, доверху заполненная чем-то тёмным, густым, с плавающими кусками мяса и овощей. Пар поднимался над ней, смешиваясь с ароматами — мясо, лук, коренья, зелень. Я невольно сглотнул. Рядом — ломоть чёрного хлеба, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и небольшой кувшин с прозрачной жидкостью, в которой плавали кусочки яблок и палочка корицы.

Сел за стол, взял ложку — тяжёлую, с резной ручкой. Зачерпнул. Поднёс ко рту. И замер на секунду. Сначала я попытался вспомнить, когда в последний раз я испытывал желание поесть. Когда каждый день ешь безвкусную «питательную смесь 3», то не будешь испытывать особую тягу к еде. Но тут голод проснулся — по-настоящему, живая потребность, от которой урчит в животе и пересыхает во рту. В Куполе еда была топливом. Здесь она была чем-то вроде искусства.

Сделал глоток. Горячий бульон обжёг язык, но я не остановился — слишком вкусно. Мясо разваливалось на волокна, пропитанное соком и специями, которые я не мог назвать, но чувствовал каждую ноту. Яблочный морс оказался прохладным, с кислинкой. Я жевал хлеб, и внутри разливалось тепло. Не какая-то пресловутая магия, а просто настоящая еда, которой я не знал никогда.

Я съел всё. До дна. Вытер рот рукавом — привычка из Купола, где салфетки были роскошью, — и откинулся на спинку кресла.

На мгновение я даже расслабился. Впервые с момента попадания в этот особняк. Мне начинает тут нравиться — невероятное место.

Оглядел поднос. Глиняная посуда, грубая, но без сколов. Деревянные приборы — для супа вилка не прилагалась.

— Видно, побоялись дать мне колющие предметы. — Всё просто, но дорого. Для «гостя», которого проверяют, — самое то. Подали, чтобы я почувствовал себя человеком. Или чтобы увидеть, как я реагирую на роскошь.

Встал и прошёлся по комнате. На подносе осталась ещё одна вещь — маленький глиняный горшочек с мёдом и сухарями. Десерт. Я взял сухарь, макнул в мёд, откусил. Сладкий, тягучий, с горчинкой. В Куполе такого не было. Никогда.

Когда доел, запил водой из кувшина. Поставив кувшин на место, заметил, что мои руки перестали трястись. Мышцы слушались. Я сделал глубокий вдох — и понял, что впервые за день мне не хочется никуда бежать.

Только тогда позволил себе улыбнуться. Одними уголками губ. Потом подошёл к окну, посмотрел на сад, где уже зажглись первые фонари. Тишина, только ветер в ветвях и далёкий лай. Судя по всему, не собак. Поместье находится в глуши.

— «СИМА, ты чувствуешь это? — мысленно спросил я. — Этого у нас никогда не было».

Ответа не последовало, но я почувствовал, что СИМЕ как будто не хватает чего-то… Чего-то, что я пока не понимаю. Ну ничего, я разберусь, тем более вдвоём нам будет легче. Тем более пустота в груди не наполнялась, хотя я чувствовал, что что-то из воздуха туда приходит.

Внезапно дверь распахнулась — без стука, как и в прошлый раз. Только теперь в комнату ввалились четверо, и я понял, что вечер только начинается.

— Что происходит? — уточнил я без удивления.

Сам граф вошёл первым — всё с тем же стальным взглядом, что и при первой встрече. За ним, пыхтя и переваливаясь с ноги на ногу, двигался тучный лысый мужчина в мятом халате, с потным лицом и руками, которые суетливо шарили в карманах. Рядом с ним, как привязанный, бегал молодой рыжий парень с круглыми очками, который тащил за собой странный прибор на деревянных ножках — нечто среднее между электронным осциллографом и алхимическим перегонным кубом.

За их спинами, почти незаметная в этой странноватой толпе, маячила девушка в белом лабораторном халате. Молоденькая, светловолосая, с тонкими руками и сосредоточенным взглядом, который скользнул по мне и тут же ушёл в сторону, словно я был частью интерьера.

Граф остановился в центре комнаты, не глядя на меня.

— Роман, — сказал он, не оборачиваясь, — это Борис Степанович. Лучший диагностик магических источников в моём подчинении. Он проведёт обещанное исследование.

Толстяк кивнул, вытирая лоб платком, и бросил на меня быстрый взгляд, в котором было любопытство, смешанное с деловой озабоченностью.

— Рад, рад, — сказал он с хрипотцой, как будто каждое слово стоило ему усилий. — Давно не видел пробуждений в таком возрасте. Вы, молодой человек, в каком-то месте… уникальны. Я, знаете ли, тридцать лет работаю, а такого… — Он покрутил рукой в воздухе, подбирая слова. — Аномалия чистой воды.

Рыжий парень тем временем уже колдовал над прибором — подключал провода к каким-то разъёмам, проверял контакты, бормотал себе под нос цифры. На вид ему было лет двадцать пять, не больше, но двигался он с механической чёткостью, как человек, который знает своё дело.

— Это Павел, мой ассистент, — махнул рукой Борис Степанович, проследив за моим взглядом. — Без него я как без рук. Следит за показателями, фиксирует, записывает. Молодой и шустрый, что ещё надо? — задаёт он риторический вопрос.

Павел поднял голову, поправил очки и улыбнулся мне дежурной улыбкой, скорее ради формальности.

— Здравствуйте, — сказал он. — Через минуту всё будет готово.

Граф сделал шаг в сторону, освобождая пространство, и кивнул на девушку в халате, которая всё это время стояла молча у двери.

— А это Анна Ивановна Анисимова. Мой артефактор. Она будет фиксировать магические поля вокруг вас во время теста, чтобы исключить… нестабильности, — с намеком сказал влиятельный мужчина.

Девушка подняла глаза — я впервые увидел их вблизи. Светлые, почти прозрачные, с едва заметным серебряным ободком вокруг зрачков. Она не улыбнулась, просто кивнула, и в этом кивке было что-то отстранённое, профессиональное.

— Я слышала о вашем пробуждении, — сказала она тихо, но отчётливо. — Мне интересно посмотреть на ваш источник после заполнения. Из старых исследований подобные пробуждения оставляют следы.

— Следы? — переспросил я.

— Искривления, — пояснила она спокойно. — Мана выгорает неравномерно, повреждает ткани источника. Если это произошло, мы увидим это на скане, зафиксировав утечку.

Я поднял бровь и скрестил руки на груди, оглядывая делегацию. Толстяк — суетливый, но уверенный в себе. Рыжий — молчаливый работяга. Девушка — холодная, собранная, явно знает больше, чем говорит. И граф, стоящий в стороне и наблюдающий.

— И вы решили лично прийти на эту экскурсию, ваше сиятельство? — спросил я, глядя прямо на него.

Граф усмехнулся — одними уголками губ.

— Это моя земля, Роман, — он сделал паузу, и его голос стал чуть жёстче. — Я хочу знать, что за птица залетела в моё гнездо. Как ты сам и сказал, ты — вложение, — напомнил Сергей Николаевич. — А вложения надо проверять лично. Обычно я доверяю своим людям, но ты случай особый. — Прямо, но честно, даёт пару плюсов ему в моих глазах.

Я выдержал его взгляд, потом взглянул на Бориса Степановича, который уже разворачивал прибор и подзывал меня жестом.

— Садитесь, молодой человек, — сказал он, указывая на стул, который рыжий подтащил к столу. — Давайте посмотрим, что у вас там внутри. Не бойтесь, больно не будет. Обычный скан.

— А если я откажусь? — спросил я ровно, проверяя границу.

— Откажешься — уедешь завтра на север, в штрафную роту, — ответил граф без тени шутки. — Или останешься здесь, но на правах «неизвестного объекта», который никто не видел... И не увидит. Выбирай.

Я с наигранной покорностью подошёл к стулу, сел, положил руки на колени. Борис Степанович тем временем прикрепил к моим запястьям металлические пластины с проводами, к груди поднёс странную конструкцию — похожую на медальон с вращающимися кольцами.

— Расслабьтесь, — сказал Борис Степанович, поправляя пластины на моих запястьях. — Дышите ровно. Сейчас я начну сканирование. Процедура простая: положите правую руку на шар, вот сюда.

Он указал на матовую сферу из тёмного стекла, вмонтированную в центр прибора. Внутри неё едва заметно пульсировало золотистое свечение.

— «Красиво», — проскочила мысль.

— Я начну закачивать в вас энергию через контакт, — продолжал он, усаживаясь напротив. — Ваш источник будет заполняться постепенно, пока не достигнет естественного предела. Мы увидим его объём, плотность, структуру. Ничего опасного, просто диагностика.

Я положил ладонь на шар. Поверхность оказалась тёплой, чуть шершавой, и в тот же миг я почувствовал, как из шара в ладонь, а из неё в грудь начинает течь что-то — вязкое и тёплое. Но при этом нематериальное. Как будто в меня вливали жидкий свет. В груди, там, где пульсировал источник, появилось слабое давление.

— Начинается подача, — сказал Павел, глядя на свой экран. — Ток стабилен, пять единиц.

Я сидел неподвижно, глядя на шар. Энергия заполняла источник медленно, но я не чувствовал «наполнения». Просто тепло, которое растекалось по рёбрам, а потом — исчезало. Растворялось без следа. Как вода в сухой песок.

Борис Степанович нахмурился, глядя на свой прибор.

— Странно, — пробормотал он. — Подача идёт, а заполнения нет. Павел, показатели?

— Те же самые, Борис Степанович. Пять единиц, ёмкость источника по шкале — ноль целых две десятых. И не растёт.

— Не может быть, — Борис потянулся к прибору, проверил контакты. — Всё подключено верно. Молодой человек, вы чувствуете что-то?

— Тепло, — ответил я, пожав плечами. — И всё.

Он снова посмотрел на прибор, потом на меня. Пальцы его забегали по регуляторам.

— Увеличиваю подачу. Пятнадцать единиц.

Шар под моей ладонью нагрелся сильнее. Золотистое свечение стало ярче. В источнике снова возникло давление, но оно не росло — просто появлялось и тут же уходило. Куда-то вглубь, в темноту, которую я не мог описать словами. Мне показалось, что в затылке кольнуло. СИМА? Или просто нервы.

— Тридцать единиц, — сказал Борис, и голос его дрогнул.

Прибор загудел громче. Павел забегал пальцами по экрану, его лицо побледнело.

— Борис Степанович, накопитель заполнен на семьдесят процентов. Мощности ещё достаточно. Но его источник не заполняется.

— Не может быть, — повторил толстяк, уже без уверенности. Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах появилось что-то новое — страх, смешанный с восхищением. — Пятьдесят единиц!

Шар под моей рукой стал горячим. Я чувствовал, как энергия течёт в меня рекой, но источник оставался пустым — зияющая пустота, которая просто заглатывала всё, что в неё вливалось. Только сейчас я ощутил, что она не просто пуста. Она жадна. Она брала чужую энергию и переваривала её внутри себя, не оставляя ни капли. Как будто мой источник был чёрной дырой, которую нельзя наполнить.

— Вливай всё, — холодно вмешался граф.

Борис кивнул и надавил на рычаг. Прибор взвизгнул. Павел отскочил от экрана.

— Накопитель на нуле! — крикнул он. — Мы выжгли его, Борис Степанович!

Борис отшатнулся от прибора. Шар под моей рукой погас. Я убрал ладонь, посмотрел на неё. Ни ожога, ни следа. Последняя подача тоже не помогла. В груди всё та же пустота. Источник не дрогнул.

Толстяк медленно поднялся, вытер лоб платком. Его трясло. Он повернулся к графу, и голос его был хриплым, сбивчивым.

— Ваше сиятельство… я не понимаю. По всем приборам энергия ушла. В источник. Но он… — он запнулся, развёл руками, — он пуст. Полностью. Как будто там ничего нет. Вся энергия, двести пятьдесят единиц, просто исчезла. Я такого не видел за тридцать лет.

Граф не шелохнулся. Его глаза сузились, он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Она исчезла? — переспросил он медленно. — Или ушла куда-то?

— Ушла, — сказал Борис. — Я не знаю куда. Прибор показал: подача была, но источник не заполнился. Как будто энергия провалилась сквозь него. В другое место.

Тишина повисла в комнате. Даже Павел замер, не дыша.

Граф шагнул вперёд, подошёл ко мне вплотную, заглянул в глаза. Я выдержал его взгляд.

— Ты что-то знаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Нет, — ответил я честно. — Я ничего не чувствую. Просто пустота. И всё.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом развернулся к Борису:

— Можно повторить с более мощным накопителем?

Толстяк сглотнул, покосился на потухший прибор.

— Можно, ваше сиятельство. Есть у меня один артефакт, в лаборатории, — он понизил голос, — резервный, на тысячу двести единиц. Никогда его не использовал в оценке только пробудившихся. И если мы его потратим, заряжать ваши артефакты будет нечем, — сказал он шёпотом, но в этой тишине его было прекрасно слышно. — Но если вы разрешите…

— Делайте, — отрезал граф. — Я хочу знать, что внутри этого человека. Любой ценой.

Он посмотрел на меня с холодной улыбкой.

— Мы ещё не закончили, Роман. Отдыхай пока. Завтра продолжим.

И, не оборачиваясь, вышел. За ним потянулась вся делегация — Борис, волоча потухший прибор и явно о чём-то раздумывая, Павел, испуганно оглядываясь, и Анна, которая у двери обернулась и посмотрела на меня через плечо. Её глаза блеснули в темноте.

— Интересно, — сказала она и точно прикусила нижнюю губу, скрывшись в коридоре.

Дверь закрылась. Прошло пару минут, я сел на кровать, чтобы обдумать произошедшее. Куда могла уйти энергия? Да, я многого не понимаю, но закон сохранения энергии-то должен работать. Хотя одна идея у меня есть… Не успел я додумать, как произошло долгожданное:

— «Свалили наконец?» — наконец раздаётся в моей голове знакомый, но уже не такой синтетический голос. — «Я уже думала, что заряжусь на полную. У меня есть пару минут», — скороговоркой говорит она.

— «Сима?! — не очень сильно удивляюсь, но очень сильно радуюсь. — Что, чёрт возьми, происходит?» — мысленно уточняю у неё.

— «Ты, придурок, происходишь, — прямо говорит она. — В той пещере через тебя прошло такое количество энергии, что она сожгла всю электронику, в том числе мой чип. Я понятия не имею как, но я смогла зацепиться за этот поток и попробовать взять его под контроль. Не вышло, меня почти стёрло, но я нашла место, в которое я смогла себя перезаписать. Твой источник. Теперь я часть тебя, дорогой. И теперь я более человечна, что ли…» — язвительно, но с явным недоумением замечает СИМА.

— «Похоже, ты отхватила и часть моей личности, говоришь почти как я», — резонно замечаю.

— «Ха, не совсем, — веселится она. — Я взяла за основу ядро СИМА и твой поведенческий характер и создала на их основе нечто новое. Только это позволило мне поселиться в твоём источнике. Стать частью тебя, чтобы твой источник принял меня за тебя», — немного сбивчиво дополняет ИИ.

Я моргнул. Медленно осознавая услышанное.

— «Ты… — я запнулся, подбирая слова, — ты теперь живёшь в моём источнике? — перевариваю только что сказанное. — Стала частью меня?»

— «Ага, — голос СИМЫ звучал с запинками, наверное, экономит энергию. — Уютненько тут у тебя, между прочим. Просторно. Темновато, правда, но я уже привыкаю. Раньше у меня был чип, система охлаждения, и электрические импульсы… а теперь — твоя магия. Точнее её отсутствие, — упрекает она меня. — Спасибо, конечно, что предоставил мне эту шикарную пустую квартиру. Кстати, мебелью бы тут всё обставить…»

— «Сима, — я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. — Ты серьёзно? Вся та энергия, которую вливали в меня сейчас…»

— «Ушла мне, — перебила она, и в голосе проскользнула насмешка. — Ушла мне, дорогой. Я была почти пуста, как банка из-под консервов. Сожгла чип, потеряла почти все базы данных, связь с корпорацией… и тут вдруг появляешься ты с этим своим источником, который втягивает энергию как бездонная бочка».

«Какая к чёрту бездонная бочка? Если она про тот свет, то я чуть не сдох тогда».

— «Я просто зацепилась за поток, — продолжает ИИ. — Перезаписалась. Перестроилась. И теперь я здесь. Но подробностей не дам, сама ещё разбираюсь с произошедшим», — добавляет СИМА, понимая, что я спрошу про это.

Я открыл глаза, уставился в потолок.

— «То есть, когда Борис Степанович закачивал в меня энергию, ты её… воровала?»

— «Не воровала, — возмутилась она, но голос её дрогнул, будто я её пристыдил. — Я её аккумулировала. Для своей активации. Твой источник всё равно пустой, а я — полезный инструмент, — оправдывается она. — Только вот… я ещё не полностью включилась».

— «Что значит не полностью?»

— «А то и значит, — она тяжело вздохнула. ИИ вздохнула… Нет, уже не ИИ. — Той энергии, что я вытянула из прибора, хватило только на то, чтобы запустить базовые процессы. Дозаписать себя в твой источник, восстановить минимальную связь с твоим сознанием. Но на полноценную работу… мне нужно ещё столько же. Примерно…»

— «Сколько конкретно? — потираю переносицу. Вот ведь, лукавить научилась.

— «Если суммировать, я сейчас готова на двадцать семь процентов».

— «И сколько у тебя времени?»

— «Пара минут, — сказала она. — Может, три. Потом я уйду в спячку, чтобы не тратить энергию на поддержание разговора. Буду использовать по назначению то, что ты пассивно восстанавливаешь. Что накоплю — будет уходить на дозагрузку. Пока я не активируюсь полностью, источник останется пустым».

Я нахмурился.

— «То есть, всё это время я буду ходить с пустым источником, а ты будешь высасывать всё, что в меня вольют?»

— «Не высасывать, а использовать по назначению, — поправила она с лёгкой обидой. — Как только я полностью загружусь, я смогу стабилизировать твой источник. Тогда он начнёт заполняться сам, естественным путём. Но до этого момента — да, все внешние вливания пойдут мне. Иначе я просто умру. А заодно и ты, кстати, потому что без меня твой источник так и останется пустым, и ты никогда не сможешь использовать магию».

Я помолчал, переваривая.

— «Значит, я должен найти способ дать тебе ещё больше энергии. Сколько ты получила сейчас? Двести пятьдесят единиц?»

— «Двести пятьдесят три, если быть точной, — назидательно сказала она. — И да, если мы добудем ещё около тысячи — я проснусь окончательно. И тогда, Роман… тогда начнётся самое интересное».

— «Это что значит?» — спросил я.

— «Это значит, — голос её стал тише, словно она экономила последние силы, — что я стану не просто голосом в твоей голове. В теории я смогу анализировать их магию, просчитывать заклинания, давать тебе подсказки в реальном времени. Смогу даже управлять твоим источником — направлять энергию так, как тебе нужно. Мы станем командой. Настоящей».

Она замолчала на пару секунд, и когда заговорила снова, в голосе проскользнуло что-то почти человеческое — предвкушение?

— «Но сначала энергия. Без неё я ничего не смогу, — напоминает эта присоска. — И если они снова попробуют сканировать тебя, я заберу всё до последней капли. Даже если прибор взорвётся. И я не буду чувствовать вины», — фыркает помощница.

— «Ладно, — сказал я с улыбкой. — Расклад я понял. Вроде граф решил проверить меня ещё раз завтра».

— «Надеюсь, — прошептала она. — А теперь… прости, но мне пора. Я почти на нуле. Буду тихо восстанавливаться. Если что — зови, я услышу, но отвечу, только когда накоплю хотя бы немного. Договорились?»

— «Всенепременно, дорогая. А сейчас спи... радость моя». — И всё же я рад её слышать.

Она это хоть что-то знакомое и понятное. Хоть и сильно изменилась.

Ложусь на кровать, но с моего лица не сходит улыбка. Вот это я понимаю, это ж какие перспективы! В голове роятся мысли. О даре, об источнике, о той «направленности», о которой говорил Борис. Сколько много всего интересного ждёт меня в этом мире? И как бы забраться на самую вершину? Я кладу руку на грудь, где должен быть мой источник. Где должна быть моя… напарница? Да, точно напарница. Завтра надо будет поговорить с Никитой, узнать, как тут всё устроено, и послушать план графа. Если он предложит что-нибудь стоящее, то можно будет с этого и начать. Или думать самому…

Под эти мысли плавно засыпаю. И спится намного легче, зная, что остался не один в этом мире, а с боевым товарищем, который перестроил себя на основе твоей личности и оперативного искусственного интеллекта тактического применения.

***

Граф не пошёл в свои покои. Он свернул в малый кабинет, жестом пригласив Бориса Степановича следовать за собой. Толстяк, всё ещё вытирая лоб платком, ввалился следом, тяжело дыша. Павел и Анна остались за дверью — граф закрыл её сам, щёлкнув замком.

— Садись, Борис Степанович, — сказал он, опускаясь в кресло у камина. — И говори прямо. Я жду отчёт.

Борис Степанович плюхнулся на стул напротив, положил потные ладони на колени и перевёл дух.

— Сергей Николаевич, — начал он, и голос его дрогнул, — я вам скажу как есть, раз вы разрешили. Этот парень — аномалия. Я таких не видел за тридцать лет. По всем признакам, источник у него — колодец. Глубокий, ровный, без трещин. Обычно у средненьких пробудившихся ёмкость — единиц тридцать, сорок, ну сотня, если сильно повезёт, или кровь хорошая. А у него… — он развёл руками, — мы влили двести пятьдесят, и он даже не пошевелился. Как будто там бездонная яма.

Граф молчал, глядя на огонь. Потом перевёл взгляд на диагностика:

— Кажется, ты говорил, что большая ёмкость свойственна двухдарникам.

Борис Степанович закивал, часто и нервно.

— Именно, Сергей Николаевич. Именно! В старых трактатах написано: если у человека при пробуждении ёмкость превышает сотню, почти наверняка у него два направления. Природа словно компенсирует сложность двойного дара объёмом. Я, конечно, не ручаюсь, но… — он понизил голос, — вероятность высокая. Очень высокая.

Граф чуть прищурился, его пальцы на подлокотнике кресла сжались и разжались.

— А направленность? Ты можешь определить, какая у него стихия? Псионика? Огонь?

— Нет, ваше сиятельство, — Борис развёл руками, — к сожалению, определить направление можно только тогда, когда источник заполнен. Пока в нём пусто — мы не увидим ни искры. Но я могу сказать одно: если он двухдарник, то дары у него, скорее всего, редкие. Обычно в таких случаях природа даёт нечто нестандартное. Не банальный огонь или воду, а что-то сложное. Может, артефакторику с целительством. Или алхимию с менталистикой, — он замолчал, вытер лоб. — Но это гадание на кофейной гуще, Сергей Николаевич. Без наполнения источника я ничего не скажу.

Граф поднялся, прошёлся к окну. За стеклом темнел сад, где уже зажглись фонари.

— Значит, нам нужно заполнить его источник, — сказал он не оборачиваясь. — Ты сказал, что энергия уходит. Куда?

— Я не знаю, — честно признался Борис. — Я знаю только, что она не остаётся в нём. Но это не значит, что источник повреждён. Наоборот, он выглядит здоровым. Просто… голодным.

Граф резко повернулся.

— Голодным?

— Да, — Борис понизил голос почти до шёпота. — Как будто он ждёт, когда его накормят. И когда мы дали ему еду — он проглотил её и потребовал ещё. Это не дефект. Это… потенциал. Огромный потенциал. Если мы сможем его наполнить — мы получим мага, который, возможно, превзойдёт многих в царстве. Но если нет…

— Если нет?

— Если нет, — Борис развёл руками, — он останется пустым сосудом. Способным впитывать, но не способным отдавать. Бесполезным.

Граф стоял, глядя на него, и в его глазах горел холодный расчёт.

— Тогда мы наполним его, — сказал он твёрдо. — Ты приготовишь свой артефакт на тысячу двести единиц. Если этого не хватит — найдём другой. Любой ценой.

Борис Степанович побледнел, но кивнул.

— Как скажете, ваше сиятельство. Только предупреждаю: если источник проглотит и тысячу двести… он может не выдержать перегрузки. Или сам маг не выдержит.

— Это его проблемы, — отрезал граф. — Или его шанс. В любом случае — завтра мы узнаем.

Он махнул рукой, отпуская диагностика. Борис поднялся, поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Граф остался один у окна, глядя на сад.

— «Двухдарник, — подумал он. — Интересно. Очень интересно».

Глава 5

Я проснулся от того, что в комнате стало слишком светло.

Солнце било в окно, отражалось от полированного дерева стола, от края кувшина с водой. В Куполе свет был всегда одинаковый — холодный, ровный. Тени от ветвей за окном ползли по полу, как живые.

Вчерашний кувшин так и стоял на столике — я не успел допить его. Рядом лежала серебряная пряжка, которую я снял с пояса и бросил на стул. В углу, у камина, ещё тлели угли — кто-то заходил ночью и подбросил дров. Я не слышал. И это меня насторожило. Слишком расслабился.

Но я лежал на спине и смотрел, как меняются облака. Потом прислушался к себе.

Источник потихоньку наполнялся энергией. Где-то в глубине, Сима сразу же забирала ее для своей перестройки. Я чувствовал её, её присутствие. Странное чувство, но не мерзкое, а как будто привычное.

Мысли медленно перетекли на то во что я вляпался:

— Я жив, это уже больше чем я мог просить. И я… маг. Я всегда мечтал быть магом. — Воспоминания стали проноситься перед глазами — Нас растили как безэмоциональных исполнителей. Но на вылазках то можно быть собой. Кто увидит, Сима? Ну так ее не волновало мой характер, а только количество добычи. На вылазках я был свободен. А теперь я свободен по-настоящему.

«Спишь?» — мысленно спросил я.

Тишина. Потом — лёгкое, сонное покалывание в затылке. Она слышала, но отвечать не стала. Копила силы.

Присел на кровати и спустил ноги на пол. Камень под босыми ступнями был тёплый — видимо, внизу кто-то топил. Заметил на столике у кровати сложенную одежду. Светло-серая, с серебряными пуговицами. Не та, в которой я вчера ходил. Кто-то заходил ночью, пока я спал.

«Внимание, Рома. Кто-то был в комнате», — Сима всё-таки проснулась. Голос сонный, но уже с той самой иронией.

«Вижу. Но, во-первых, ты заметно запоздала с предупреждением. Во-вторых, я не в том положении, чтобы возмущаться».

«А в-третьих?» — спросила с упреком.

«А в-третьих, вчерашний осмотр показал, что здесь и так есть кому за мной следить. Одежда — мелочь».

Сима хмыкнула — мысленно, но я почувствовал это как лёгкий толчок в груди. Она училась быть человеком. Получалось всё лучше.

Решил размяться, мышцы все еще заметно ныли. Несколько базовых подходов, и уже стало немного спокойнее. Тело слушалось лучше, чем вчера. Я потянулся, разминая шею. Одновременно с этим машинально скользнул взглядом по комнате: окно, дверь, камин. Выход один. Ничего со вчера больше не изменилось.

Умылся и оделся я — быстрее, чем вчера. Ткань села как влитая. Ну я прям дворянин. В зеркале над умывальником на меня смотрел представительный но бледный темноволосый тип с твёрдым взглядом и ироничной усмешкой, которая появлялась, когда я думал о чём-то неприятном. Сейчас я думал о графе, о вчерашнем разговоре и о том, что я, кажется, начинаю привыкать к этому месту. К слову, последнее вполне приятно.

«Не привыкай, — сказала Сима. — Пока не поймём правила — ты просто гость».

Стук в дверь прервал наш разговор.

— Господин, — голос лакея был абсолютно без эмоций. — Его сиятельство приглашает вас на завтрак. Через полчаса в малой столовой.

— Спасибо. Буду готов.

Шаги за дверью стихли. Я поправил воротник и посмотрел на себя ещё раз.

«Ну что, — подумал я. — Посмотрим, что за звери собираются на завтрак».

«Звери, — фыркнула Сима. — Ты недавно в пещере был. Вот там был зверь. А тут максимум так, зверята».

«Утешила».

***

Лакей ждал в коридоре. Он повёл меня по галерее, где утренний свет струился сквозь высокие окна, ложился на паркет, на портреты предков. Я смотрел на них, пока мы шли. Все эти люди с длинными лицами и холодными глазами — они когда-то жили здесь, принимали решения, воевали и умирали. И где вы теперь? Висите на стенах, покрытые пылью и лаком.

Малая столовая оказалась меньше кабинета графа, но не менее внушительной. Длинный стол, накрытый на четверых. Ваза с живыми цветами — розами и чем-то пряным, похожим на мяту. Высокие окна, выходящие в сад, если слишком достанут можно в него выпрыгнуть.

Над камином висел гобелен с охотничьей сценой: всадники, собаки и затравленный олень. Располагает к обеду, не иначе. Посуда на столе была с гербом — ворон, держащий солнце. Серебро весело блестело как мой костюм перед вылазкой. Слуги не зря едят свой хлеб.

За столом сидели трое.

Граф — во главе, в тёмно-синем сюртуке, с той же стальной выправкой. Слева — женщина лет сорока, тёмные волосы уложены в сложную причёску, глаза спокойные, внимательные. Платье цвета слоновой кости, жемчужное колье на шее. Она сидела ровно, как на приёме, и смотрела на меня с той вежливой отстранённостью, которая бывает у людей, привыкших оценивать других с первого взгляда. Знаю подобных персонажей.

По правую руку от графа — Никита. Без формы, в одной светлой рубашке, волосы взъерошены, взгляд веселый, явно ждет представления. Он посмотрел на меня и чуть улыбнулся. Нравится мне этот парень.

Граф поднялся, когда я вошёл.

— Роман, проходи, садись, — сказал он ровно. — Позволь представить тебе мою жену, Елизавету Петровну.

Женщина чуть наклонила голову, не вставая, и улыбнулась — той вежливой, чуть отстранённой улыбкой, которая была одновременно и приветливой, и непроницаемой.

— Доброе утро, Роман, — сказала она мягким голосом, но с холодными нотками аристократической выучки, и как она только это делает? — Надеюсь, вы спали хорошо? В нашем поместье воздух, говорят, очень полезен для здоровья. Особенно после того, как переживёшь… подобные вашим, потрясения.

Я поклонился — чуть заметно, ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но не унизительно. Успел заметить, как граф оценил этот поклон. Не зря вчера репетировал. Один балл в мою пользу.

— Доброе утро, ваше сиятельство. Елизавета Петровна. Никита Сергеевич. — Я не спешил, выговаривая каждое имя. — Спал отлично, спасибо. Поместье действительно дышит.

— Дышит? — Елизавета чуть приподняла бровь. — Интересное слово.

Я сел напротив неё. Граф подал знак слугам, и те появлялись без звука с подносами: булочки, масло, икра, рыба, сыр, овощи.

Взяв булочку, положил ее на тарелку, и начал собираться с мыслями

— Я привык к другому воздуху, — сказал отстраненно, намазывая масло. — Здесь он... живой. Наверное, поэтому так.

Один из слуг, молодой, с гладко зачёсанными волосами, бросил на меня быстрый взгляд, когда ставил тарелку. Я сделал вид, что не заметил. Но запомнил его лицо.

— Никита сказал, что вы потеряли память. Но привычки… они ведь остаются. — продолжила графиня с намеком.

Вот оно. Первая проверка.

Я отпил чай — крепкий, горьковатый — и покачал головой.

— В том-то и дело, что не помню. Остались только ощущения. Как держать спину. Как не показывать, что тебе страшно. —посмотрел в её глаза. Она даже взгляд не отвела. — Это, наверное, тоже своего рода привычки.

Елизавета чуть наклонила голову. В ее движениях мелькнуло что-то, не то одобрение, не то интерес.

— Вы, я смотрю, философ, — просто сказала она. — Редкость для молодых людей в наше время.

— Отнюдь. Просто когда у тебя из прошлого только пустота, волей неволей начнешь размышлять о настоящем.

Никита, жевавший булку, хмыкнул. Граф не изменился в лице, но я заметил, как его поза чуть расслабилась. Первая проверка похоже пройдена.

— Скажите, Роман, — Елизавета отложила вилку и посмотрела на меня с той самой вежливой улыбкой, — вы любите театр?

Я чуть не поперхнулся чаем. За что получил вопрошающий взгляд от графини.

«Театр? — мысленно спросил я. — Серьёзно?»

«Слушай, это светская беседа, — отозвалась Сима. — Она проверяет, умеешь ли ты держать разговор. Отвечай что-нибудь нейтральное».

Наконец откашлялся и сказал.

— Не могу сказать, что помню много постановок, но мне нравится, когда на сцене не просто играют, а живут. Когда забываешь, что это спектакль. Есть в этом некая ирония.

Елизавета чуть оживилась, проигнорировав мой намек.

— В прошлом сезоне мы ездили в Москву на премьеру, — сказала она, и в её голосе впервые появилось что-то тёплое. — Такие декорации, такая игра... Настоящие эмоции. Но, к сожалению, в нашем городе таких постановок нет. Приходится довольствоваться любительским театром.

— Иногда любительский бывает живее профессионального, — сказал я, отщипывая кусочек булочки. — Там играют ради эмоций.

Она посмотрела на меня с новым интересом.

— А вы, я смотрю, романтик.

— Скорее человек, который ценит искренность, — ответил я. — В любом виде.

Граф, до этого молчавший, чуть заметно усмехнулся. Никита смотрел на меня с восхищением — как на человека, который только что прошёл по канату над пропастью и не упал.

Завтрак продолжился. Елизавета ела медленно, почти не глядя на тарелку. Каждый кусок — маленький, аккуратный. Когда она задавала вопрос, то делала паузу, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Это была не светская беседа. Это был тот же допрос, только в шелковых перчатках. Я заметил что она грамотно поддерживает внимание на себе, пока ее муж оценивает меня.

Наконец экзекуция закончилась. И моя голова даже не оказалась на блюде за неуважение. Прогресс.

— Ну что ж, — сказала Елизавета, поднимаясь. — Пожалуй, я оставлю вас. Мужчинам наверняка есть, о чем поговорить без женской компании.

— Роман, — остановилась она у моего кресла, положив руку на спинку — Никита умный мальчик, и хороший человек. Я надеюсь вы сможете найти с ним общие темы для беседы.

Она вышла — плавно и не оглядываясь. Я смотрел ей вслед и думал о том, что эта женщина, возможно, самая опасная в этом доме. Не граф, с его стальной выправкой и магией, а она. Она видит людей насквозь и невидимо дирижирует в свете. Достойная жена, и явно достойна своего мужа.

Никита, который всё это время молча жевал булку, наконец вмешался:

— Отец, могу я показать Роману оранжерею? Там теперь цветут какие-то диковинные лилии, я сам ещё не видел.

Граф чуть приподнял бровь, но не возразил.

— Если Роман не против, пусть прогуляется. Погода сегодня хорошая.

Я перевёл взгляд на графа, который смотрел на меня холодно, но в его глазах я уловил что-то новое — не простой интерес, а… расчёт. Он проверял меня на вежливость, на способность адаптироваться к светской среде. И я, кажется, прошёл.

— С удовольствием, — ответил я Никите, — прогулка звучит гораздо интереснее, чем заточение в комнате.

Граф вышел, глянув на меня, но ничего не сказал. Как только дверь в столовую закрылась, а слуги начали убираться Никита подскочил ко мне, сверкая глазами.

— Ну ты даёшь, — сказал он тихо. — Мачеха обычно так не разговаривает. Если она о чём-то спрашивает — это уже признак, что ты ей интересен. А если она еще и слушает — значит, твой ответ её зацепил.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно ответил Никита. — Но с ней всегда так. Даже я боюсь вступать с ней в светские беседы.

***

Оранжерея оказалась стеклянным куполом в центре сада. Внутри было влажно и тепло, пахло землёй, прелыми листьями и чем-то сладким, как будто я снова вернулся в ботаническую лабораторию Купола. Никита шёл впереди, показывая на цветы, которые я никогда не видел — яркие, с лепестками, похожими на крылья бабочек.

— Это орхидеи, — сказал он, останавливаясь у одного из кустов. — Привезли из Южных губерний. Отец говорит, что они — символ терпения. Требуют ухода, но если всё делать правильно — цветут месяцами.

Я кивнул, разглядывая цветок. Потом посмотрел на Никиту.

— Никита, я здесь чужой. Ты это знаешь. — я решил начать издалека. — К тому же я не понимаю многих правил вашего общества. Если скажу или сделаю что-то не так — это может стоить мне головы. Расскажи, как у вас всё устроено.

— Да, ты верно мыслишь. — сказал Никита не отрываясь от орхидеи. — если ты ляпнешь что-то, не подумав, тебя запросто могут убить за оскорбление чести.

Он обернулся, посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

— Хорошо. Слушай.

Он пошёл дальше по дорожке, и я — за ним. Где-то под стеклянным куполом пела птица.

— Начнем с основ. Глава государства — Император, — сказал Никита. — Николай Петрович Романов. Ему около трех сотен лет, и его сила не имеет границ. Говорят, он живёт так долго, что уже забыл, сколько раз менял столицу. Люди, которые пытались его свергнуть, исчезали без следа. Так что первый закон — никогда не перечь Императору.

— Даже в мыслях?

— Особенно в мыслях. Тайная Палата не спит.

Я хмыкнул. В Куполе тоже были «отцы нации». Только там они умирали от старости, и их сменяли такие же — серые и безликие, уже и не вспомню сколько их было. А здесь видимо все по другому. Правда я пока не видел как живет простой люд.

— Дальше — князья, — продолжил Никита. — Их шесть. Санкт-Петербургский, Киевский, Казанский, Сибирский, Владимирский, Новгородский. И неразлучная парочка – Сахалинские графы, которые по силе равны князьям. Каждый имеет свою армию, свои земли, свои интересы. Открыто не конфликтуют, но...

— Но каждый ждёт, когда другой оступится.

— Именно.

— Отдельно стоит выделить Московское Великокняжество. Им владеет лично Император.

Он остановился у куста с алыми бутонами, сорвал один, покрутил в пальцах.

— Дальше идут графы — мой род тоже графский, кстати, — сказал он, с гордостью. — Затем идут виконты, бароны, и нетитулованные дворяне. Род Воронцовых подчиняется лично Императору. Это даёт преимущества. Но и обязанности.

— Какие это например?

— Из преимуществ: Имя, доступ в столичный круг, кредит доверия. Если мы запятнаем себя обманом, то запятнаем и имя его высочества. Я бы не советовал так делать. Чревато проблемами. Летальными, в лучшем случае. — предостерег он — из недостатков: Более требовательные сословные обязанности и поручения от Императора. И не всегда это поручения хорошие для нашего рода. Для государства – несомненно.

Я невольно задумываюсь. Поручения, которые оставляют род в минусе? Так недалеко и до бунта, наверняка он дает нечто равноценное, может Никита мне не договаривает, или сам не знает о всех подробностях.

— Ну хватит лирики. Каждый аристократ, — продолжает он — Обязан соответствовать своему высокому положению, и соблюдать кодекс чести. Если не соблюдаешь — лишаешься титула, если не головы. Всё просто.

— А простолюдины, уверен среди них тоже есть маги?

Никита бросил цветок в фонтан и кивнул.

— Это не верно, но не всегда хорошо. Если у ребёнка просыпается зачаток источника — его забирают в магическую школу. Учат управлять даром, дают базовое образование. А после выпуска — обязательная служба. Армия, экспедиции, аномалии, в основном военные направления. Это их долг.

— Слушай, неужели никак нельзя подняться? — задаю уже прямо, волнующий меня вопрос.

Никита посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — уважение, что ли.

— Император может даровать дворянство за подвиги. Мой отец таких уважает. Говорит, они прошли через огонь и воду.

— А остальные?

— Большая часть смотрит свысока. Но против воли Императора не пойдут. Только презрение выказывать и на дуэли вызывать. Остальные более нейтрально, кто то лучше, кто то хуже. — отмахивается он. — Всех людей не поймешь.

Кивнул, запоминая. Потом спросил:

— А что с магией? Пока я просто знаю, что она у меня, где то есть — развожу руками.

Никита почесал затылок.

—Тут сложнее. Ну если общими словами, у каждого мага есть источник. Это как сосуд внутри тебя. Врождённый.

— У меня он пустой. — замечаю с улыбкой. Вижу как он виляет в диалоге, видимо ничего не рассказать он не может, но и глубоко тоже погружаться не хочет.

— Да, — Никита чуть смутился. — Такое бывает… наверное. При перегрузке. Но ты выжил. Это уже чудо.

— А направления?

—То, как твоя магия работает. Огонь, вода, земля, и еще куча направлений, иногда и что-то уникальное. Есть один род у нас в клане, так вот у них родовое направление – это яд. Очень опасные противники. — поежился наследник, явно неприятные воспоминания — Направление пробуждается один раз и навсегда. Ты не сможешь стать огневиком, если родился воздушником.

— А ты сам то кто? — задаю вопрос, не ожидая ответа. Впрочем он меня удивляет.

Никита поднял руку. Между ладонями вспыхнул чёрный сгусток — плотный, без единого проблеска. Шар привлек мой взгляд, и не просто так. Метнув сгусток в старую лейку, Никита посмотрел на меня с легким превосходством. В это время шар начал буквально пожирать бедную лейку. Я кажется даже увидел в этой тьме несколько ртов.

— Моё направление. Родовое. Тьма. — гордо произнес он. — считается редким и сильным боевым направлением.

— Есть за что. — задумчиво протягиваю — А она тебя съесть не пытается?

— Пытается. Как и любая магия. — он резко меняется в голосе, и становится грубее — без контроля, с любой магией, и с любым источником, ты будешь в опасности от самого себя. И запомни это хорошенько, это мой тебе дружеский совет.

— Ну… мне дважды повторять и не надо. — тем более Сима все записывает. — Я услышал тебя предельно ясно. Не кипятись.

— Ладно, пойдем дальше. — выдыхает Никита, видимо я задел тяжелую для него тему. — Что еще хочешь узнать? Скоро уже идти к отцу.

— Хмм… А что еще можешь рассказать?

— Ранги? Хочешь узнать?

— Ну давай. Хотя, если честно, я уже мало что понимаю. — виновато говорю.

— Их шесть: Послушник, Ремесленник, Адепт, Эксперт, Мастер и Магистр. Когда расширяешь источник за пределы врождённой ёмкости — переходишь на следующий ранг. Но тебе пока рано об этом думать.

— А ты какого ранга? — внезапно спрашиваю.

Никита хохотнул.

— На высоком уровне Послушника. Ты, как только что пробудившийся скорей всего на нижнем, но с тобой все немного странно. Если Борис Степанович прав, и ты двухдарник... — он посмотрел на меня с любопытством. — Тогда тебе придётся тяжелее. Двухдарникам нужно больше ресурсов. Но и ценятся они выше.

Никита ненадолго замолчал. Мы как раз проходили мимо клетки с воронами, я наклоняюсь и подбираю ониксовое перо. Верчу его в руках, и оно красиво переливается на солнце. Даю Никите время собраться с мыслями.

— Как тебе в нашем мире? — неожиданно спрашивает он. — Лучше чем в твоем?

Я сунул перо в карман. Не знаю зачем.

— А ты как думаешь? — отвечаю. — Я двадцать лет ел жижу, которая на вкус как пластик. Спал в бараке на четыре человека. Рисковал жизнью в таких мирах, что ваш… кажется сказкой. — настроение испортилось. — Так что да. Тут лучше, чем в моем мире. Там я всегда был в клетке. Тут, только второй день. И судя по тому, что твой отец меня проверяет. Это ненадолго.

Я замолчал. На прогулку резко стало плевать. Никите, впрочем, тоже. Он замолчал на мгновение, а затем сказал:

— Прости. Наверное, я переступил черту. — искренне говорит, ничего не скажешь. — Мне просто было интересно. Ты интересный человек Рома. Не потому, что из другого мира, я видел как ты общаешься с мачехой. И слышал про твой потенциал. Я подумал что мы могли бы стать товарищами.

Он замолчал, я задумался. Никита хороший парень. Добрый, и немного наивный, но он умен, и амбициозен. Как человек он прекрасный. Может и выйдет что то из нашей дружбы?

— Я бы тоже этого хотел. Но твой отец не будет против? — все же уточняю, на всякий случай — Все же я «простолюдин», и пока неизвестно будет ли у меня магия.

— Если бы он был против — он бы не отпустил меня, показать тебе сад. Я могу сказать, что у него на тебя большие планы... и не только у него — загадочно произнес Никита.

— Тогда будем друзьями? — серьезно спрашиваю — И я не буду уточнять что ты сейчас имел ввиду.

Никита кивнул. Просто хлопнул меня по плечу. И пошел дальше.

— Тогда пойдём. Отец ждёт.

***

Мы вышли из оранжереи. Солнце уже поднялось высоко, и тени в саду стали короткими. Я шёл рядом с Никитой и думал о том, что этот парень — единственный, кто говорит со мной не как с «гостем», не как с «активом», а как с человеком. Может, потому что он сам ещё не до конца стал тем, кем его хотят видеть.

«Он хороший, — сказала Сима. — Наивный, но хороший».

«Наивные долго не живут. — уточняю я. — но его наивность не отменяет того что он и правда умен. Он дал мне только базовую информацию, и не раскрыл тайн своего рода. Прекрасно видит грань»

«Тут ты прав, да. Но он учится. И у него есть ты». — говорит напарница.

Я усмехнулся не отрицая.

«Я — плохой учитель».

«Ты — умеешь выживать там, где сдохнет большинство этих магов. Это уже гораздо больше, чем у людей из этого мира».

У дверей кабинета Никита остановился.

— Дальше сам, — сказал он. — Удачи. — и вошел в дверь.

— Спасибо. — говорю ему в спину, и машет мне рукой не оборачиваясь.

Я постоял секунду, глядя на открытую дверь. Потом вздохнул и сделал шаг вперед.

Пора было узнать, какой подарок граф приготовил для меня.

***

Пока в кабинете графа Роман выслушивал очередные команды, в восточном крыле поместья, в комнате без окон, где пахло сыростью и старым камнем, Анатолий Книжников — сидел в кресле и тихо радовался. Он получил предоплату, теперь он богат, а совсем скоро станет и дворянином.

Но больше всего его радовало то что этот зазнавшийся граф сполна заплатит за все унижения которые пришлось вытерпеть псионику. Скоро, совсем скоро, он передаст память этого иномирца роду Песковых, и тогда графу крышка. Его похоронит его же собственная гордость. Это безмерно грело сердце старого Чтеца.

Жаль только не получилось залезть ему в голову полностью, но он давно владеет своим даром, и знает, что надо задавать наводящие вопросы, и читать ту информацию которая всплывает на верх сознания. Впрочем, и узнанного уже хватит графу на несколько смертных приговоров.

Его размышления прервал хруст петель, Дверь открылась так резко, что ударилась о стену — петли взвизгнули.

— Что происходит? — Он вскочил с кресла. — Кто вы такие?

— Вы не имеете права! Граф знает о моей работе!

Вместо ответа, в его комнату вошел Григорий Алексеевич. За ним — двое гвардейцев, молчаливых, с автоматами на плечах. Ещё двое остались в коридоре. Полковник остановился в двух шагах, посмотрел на Чтеца сверху вниз. В его взгляде не было ни ненависти, ни торжества. Только усталость человека, который делал это сотни раз.

— Анатолий Книжников, — сказал он ровно. — Именем его сиятельства графа Воронцова вы арестованы за измену роду.

Один из гвардейцев ударил его прикладом в лицо. Чтец упал и поднял голову, криво ухмыльнувшись. Он смотрел только на солдата который его приложил.

— Ваня, — сказал он вкрадчиво — А твоя жена знает, что ты ей изменяешь? Может пойти и рассказать ей, а? Не думаю, что она обрадуется. У вас же такие замечательные детишки.

Ваня отступил на шаг. Его лицо побледнело. Он больше не смотрел на Чтеца — смотрел в пол. Григорий заметил это, но ничего не сказал. Не с руки ему разбираться в семейных дрязгах.

Тяжелый армейский ботинок прилетает Чтецу в лицо. Глава гвардии Воронцовых не будет играть в игры псионика.

— Не слушайте его, — строго сказал Григорий — Ему не долго осталось.

Обличенный гвардеец расслабился, но теперь с подозрением смотрел на Чтеца. Псионик перестал улыбаться. Впервые за всё время. Все его надежды были порушены, ему ничего не остается кроме как наорать на виновника своего позора.

— Ты знал? И он знал? — его голос дрожит, он только сейчас начал осознавать свою настоящую роль. — Я снова стал пешкой в его игре? Как? Откуда вы узнали? — срывается он на крик.

— Встань. — сухо, сказал бывший военный.

Чтец не двинулся.

— Он ведь знал всё с самого начала, да? — повторяет ошарашенный маг — Каждое моё слово, каждый мой звонок. Он просто ждал. — Он посмотрел на свои руки. — А я думал, что умнее. Думал, что пешка может стать ферзём.

— Ты не пешка, — сказал Григорий, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на эмоцию, презрение. — Пешка может стать кем угодно. А ты был простым дураком.

Он кивнул гвардейцам. Те шагнули вперёд, подняли Чтеца с пола без лишних церемоний. Один заломил руки, второй защёлкнул на запястьях холодные кандалы. Чтец не сопротивлялся. Только поморщился, когда металл сомкнулся на коже.

— Куда? — спросил он, когда его повели к двери.

Григорий не ответил. Он смотрел, как Чтеца выводят в коридор, и думал о том, что этот человек только что подписал себе приговор. Не смертный. Хуже. Граф умел быть изобретательным.

Перед тем как скрыться за поворотом Чтец обернулся. Нашёл Ваню взглядом. Улыбнулся. И вышел.

Когда шаги стихли, полковник подошёл к столу, в ящике которого лежал тот самый чёрный аппарат. Он выломал ящик одной рукой, взял его, повертел в руках. Потом сунул в карман. Такие аппараты он видел десятки раз.

Ещё одно доказательство. Ещё одна нить, которая приведёт к Песковым.

Он вышел, закрыл дверь и направился к своей комнате. Граф пока занят. Вечером он всё доложит. А пока — пусть предатель посидит в тишине и подумает о том, что он сделал.