Читать книгу: «Совиная голова»
«Смерть не ставит точку. Она ставит многоточие, которое приходится дописывать живым».
«Ребёнок, которого не обнимала деревня, сожжёт её дотла, чтобы почувствовать тепло»
(Африканская пословица)
1.
Тусклый, мерцающий свет подъездной лампочки озарял входную дверь. Зайдя в прихожую родной квартиры, я отчетливо услышал запах пекущихся блинов. Кухонное окно слева от меня, искрилось ярким уличным светом; слепящим и вызывающим радостные эмоции. У старой плиты стояла бабушка Вера. Она подкидывала шипящий блин на сковородке, возвращая его в перевернутое положение.
— Привет, Ба! — крикнул я, однако мне не ответили. Слегка покосившись, она посмотрела на меня и жестом показала на стол, крытый зеленой клеенкой.
— Ба-а-а? — неуверенно повторил я полушепотом.
— Садись и ешь, — сухо процедила женщина. — Быстро!
Эйфория, вызванная солнечным светом, прошла, и стало жутко. Мороз продрал до костей.
«Я сплю», — думалось мне. «Ты умерла. Тебя нет. Нет! Неееееет!» — заорал я и бросился обратно. Пролетев два лестничных пролета и оказавшись на освещенной улице, я посмотрел в окна нашей квартиры. Бабушка, умершая неделю назад, стояла и махала мне из окна. Зловещая ухмылка на ее лице застыла кошмарной маской. Нет. Это была не маска. Лицо ее и вся голова превратились в огромную голову совы, разинувшей клюв и пронзительно кричащей. Я проснулся…
Бабушка снилась часто. Спокойные ночи воспринимались мною оазисами, дававшими возможность отдохнуть и расслабиться перед грядущей встречей с родной, но уже нежеланной гостьей. Веры Максимовны не стало двадцать лет назад. В двенадцать годков я отнесся к уходу бабушки весьма пренебрежительно. Совместно с троюродными сестрами смеялся за поминальным столом, набивая рот апельсинами. В глубине детской души я понимал, что поступаю плохо, а хмурые лица родственников лишь подтверждали мое убеждение. Мама убедила детей покинуть квартиру. Мы спустились во двор…
В конце декабря снег покрывал землю, образуя огромные белые сугробы. Бетонные девятиэтажки светили окнами в наступающих холодных зимних сумерках. Взяв санки и снегокат, мы катались вниз с ледяной горки, расположенной с торцевой части дома. Уже во время этого увеселительного мероприятия я налетел на металлический штырь, раскромсавший мои новые джинсы. Расстроившись и приготовившись к наказанию, я хмуро направился в гости к сестрам, где мы слушали матерные песни и учились курить сигареты. Горький дым заставлял кашлять и вытирать слезы, вызванные воздействием тлеющего табака. Мои троюродные родственницы Тоня и Василиса не стали меня провожать, сославшись на усталость и необходимость готовиться к завтрашним урокам. Обратная дорога из частного сектора заставила меня задуматься о своем поведении.
«Плохо так. Хуже некуда», — думал я. «Папа сидел грустный. Родного человека потерял. Все плачут, а мы сели и смеемся как идиоты. Вот и джинсы порвал. Будто урок мне за невежество. Как и не было никогда штыря там. Видит Бог, не было!»
На улице стояла самая настоящая ночь, несмотря на то что на часах не было и девяти. Морозный воздух спального района превращался в пар при частом дыхании осознавшего свою вину школьника. На черном, как траур, небе, яркими гроздьями рассыпались звезды. Скользя сквозь дворы пятиэтажек, мне удалось дойти до дома целым и невредимым, не уронив своего тела, чести и достоинства.
Мама убрала со стола, и ей было не до разговоров. Папа спал, и я слышал, как он ворочается с боку на бок в родительской спальне. Выпив компота и съев пару бананов с киви, я направился в свою комнату. Близился год Обезьяны, следовательно, на поминальный стол было приготовлено много фруктов. Мама дотошно соблюдала все ритуалы и суеверия.
Лежа на спине и глядя в потолок, я грезил картинами прошедших дней. Громко кашляющая бабушка и ночной вызов скорой помощи, взволнованная мама, суровый отец и томительные два дня ожидания. Несмотря на свои тяжелые отношения с Верой Максимовной, я все же немного проникся атмосферой всеобщей скорби и смирения.
На время подготовки похорон меня отправили жить к друзьям семьи. Тетя Ира приняла меня радостно и гостеприимно. Кормила пять раз в день и позволяла всю ночь играть в компьютер, о мощности которого в то время мне приходилось лишь мечтать. Приближались зимние каникулы, а значит, и моя гостевая поездка к другой бабушке, с которой у меня сложились более добрые и доверительные отношения, нежели с матерью отца. Запутавшись в размышлениях, я провалился в глубокий сон…
Я смеялся, пиная мяч и одновременно передавая пас своему другу Ване. Вовсю дышала весна. Распускались цветы, и мне не хватало жадности вдохнуть в себя дух времени года, по которому я безумно истосковался за долгую, полную мучительных ограничений зиму. Чирикали воробьи. Они слетали с металлических крыш гаражей, что-то склевывали с земли и мигом снова оказывались на своих возвышенных смотровых площадках. Хотелось обнять весь мир, поблагодарив его за буйство красок, дарующее возможность жить, любить и радоваться. Голос друга эхом доносился до моих ушей:
— Пасуй, Роберт! — весело подставляя ногу, просил меня друг детства.
— Держи! — я легонько пнул мячик приятелю.
— Смотри, как я умею! — Ваня с разбегу дал мне пас, однако мяч пролетел выше моей головы. Шлепая по земле, он откатился к одному из гаражей, скрывшись во мраке приоткрытой железной двери.
— Вот это ты пасанул! — с досадой посмотрев на друга, я понял, что теперь моя очередь идти за мячиком. Ваня же стоял и ждал, приподнявшись почему-то на цыпочки.
— Давай быстрее! — командным голосом диктовал Иван свою просьбу. — Если не заберем, меня родители дома прибьют за него. Он новый, только что из магазина!
Подойдя к гаражной двери, я почувствовал неладное. Отчетливо слышался запах подвала и гнилых овощей. Веяло холодом. По коже пошли мурашки от нехороших предчувствий.
— Неси уже этот долбаный мяч! — к звонкому голосу друга прибавились рычащие нотки.
В ту же секунду воробьи дружной командой покинули крыши гаражей. Подул ветер, в одно мгновение лишивший деревья молодых зеленых листьев. Падая вниз, они становились сухими и сморщенными. Листопад шуршал, несясь вихрем по безлюдным улицам. Я повернулся к Ивану и закричал:
— Да иду я! Не ори!
— Бегом! — Ванек продолжал настойчивые вопли. Выпучив глаза из орбит, он стучал ногами по асфальту, прижав локти к дергающемуся туловищу.
Вобрав в грудь воздуха для храбрости, я шагнул внутрь. Ветер сразу же стих. Голос друга растворился в тишине, продолжающей отсчитывать удары моего трепещущего сердца. Поняв, что во тьме мне не разобрать ни дюйма пространства, я решил выйти обратно. Перенеся одну ногу за порог, я увидел мяч, оказавшийся совсем рядом и почему-то ранее ускользнувший от моих дотошных детских глаз. Обрадовавшись находке, я потянул к нему руки. И тут я увидел ее. Вера Максимовна стояла передо мной как живая. Облаченная в свое старое пальто, она смотрела на меня, улыбаясь. Ком в горле разросся до размеров булыжника. Хотелось кричать, но мне не удавалось перебороть в себе ужас, возникший от очередной встречи с покойницей. Дверь гаража, закрывшись, громко хлопнула. Снаружи лязгнули невидимые ключи. Продолжая ехидно посмеиваться, Вера Максимовна стала приближаться.
— Отче наш! Отче наш! — вторил я, пытаясь заорать.
— Твой Отче, твой, — сипло крикнула старуха, схватив меня пальцами за ребра. Вокруг меня все закружилось и заходило ходуном. Последнее, что удалось запомнить, — это острый совиный клюв, вонзившийся мне в шею.
