Читать книгу: «Цена измены»

1

Инна поставила перед матерью тарелку с румяными, ещё горячими сырниками. Открыла холодильник, но сметана, оказывается, скисла, а от черничного джема остался лишь крохотный островок на самом дне.

С того дня, как Никита ушёл из дома, всё наперекосяк…

Впрочем, мать на сырники и не взглянула.

– И где сейчас… этот… твой? – спросила она.

Алла Арнольдовна никогда не называла зятя по имени. Даже в лучшие времена.

Она долго не могла оправиться от удара, когда Инна, единственная дочь, гордость и надежда, внезапно выскочила замуж за сокурсника Никиту Дементьева.

Всем своим подругам, знакомым, родственникам она жаловалась на «этого смазливого плебея, задурившего голову её девочке». Рассказывала, сокрушаясь, как они вместе с мужем, профессором Немирецким, жизнь положили на то, чтобы у Инны было всё самое лучшее. Однако не только баловали её и холили, но и с детства прививали хороший вкус, изысканные манеры, чувство стиля, в общем, всё то, что выделяет культурного, интеллигентного человека среди серой массы.

И компания у Инны всегда была подходящая: порядочные молодые люди, воспитанные девушки, все из хороших семей. Откуда вдруг свалился «этот люмпен», Алла Арнольдовна недоумевала. И далеко не сразу смогла принять ненавистного зятя.

Впрочем, она его так и не приняла. Просто терпела как неизбежное зло.

– Сейчас? На работе ещё, наверное. Никита до пяти работает, – бесцветным голосом ответила Инна. Тяжело опустилась на табурет напротив матери.

– Я не про сейчас. Я про вообще. У кого он ночует? У той, другой? – беспощадно выспрашивала мать.

Инна сглотнула острый ком.

– Не знаю, – выдавила она. – Мы на эту тему не говорим.

Мать недовольно поджала губы, покачала головой.

– А я тебе сразу говорила, что ничего хорошего из твоего замужества не выйдет. Потому что он тебе не пара. Но зачем мать слушать, да?

– Мама, пожалуйста! – со слезами в голосе воскликнула Инна. – Мне и так плохо. Я и так еле держусь…

Алла Арнольдовна хмыкнула. С минуту помолчала, но натура взяла свое.

– Ты еле держишься, а он зато живет себе припеваючи. Ты осталась одна с двумя детьми. А он будет жить в свое удовольствие.

– А ты бы хотела, чтобы я пустила его назад?

– Боже упаси! – выкатила глаза Алла Арнольдовна. – Если ты ему ещё и измену простишь… и после всего примешь обратно, то… я тогда не знаю. Это уж совсем себя не уважать надо.

Она брезгливо скривилась и покачала головой.

– А чего же ты хочешь, мама?

– Я? А я уже ничего не хочу. Когда-то хотела, да. Лучшего будущего для тебя хотела, достатка, успеха, мужа достойного и перспективного. Нашего круга. Но ты выбрала своего вахлака. Любовь, видите, ли. Ну и где эта любовь сейчас? Ты этого, Инна, хотела? Ты вот из-за этого порвала с нами отношения на целый год?

– Это вы со мной порвали отношения, – глухо возразила она.

Восемь лет назад, когда Никита позвал её замуж, родители приняли эту новость резко в штыки. Отец ещё ладно, он своего мнения никогда не имел. А вот Алла Арнольдовна вынесла ультиматум: «Выбирай! Или мы, твои родители, которые тебя вырастили, воспитали, всем обеспечили. Или он, этот проходимец и плебей». Инна выбрала. И Алла Арнольдовна тут же указала ей на дверь: «Живи теперь у мужа. И содержит тебя пусть теперь твой муж». Помирились они потом только через год, когда родился Митя.

– Ах ну конечно! – Алла Арнольдовна всплеснула пухлыми, ухоженными руками, никогда не знавшими никакой работы. – Родители плохие. Зато этот твой хорош. По чужим койкам скакать он хорош! Кобелина!

– Мама! Перестань! Прошу тебя!

– А ты матери рот не затыкай! Я тебе говорила, как оно всё будет, а ты вот так же меня затыкала. Муженька своего выгораживала. А он, скотина неблагодарная, хорошо устроился. На всё готовенькое. Даже работу получил благодаря нам. И хоть бы раз спасибо нам сказал… Ничтожество! Наглец! Как был вахлаком, так им и остался. Ещё и потаскун. Ну а ты просто дура и тряпка. Не такой я тебя воспитывала…

Из детской комнаты раздался плач. Инна взглянула на мать с немым укором и поспешила к ребёнку.

Вернулась через четверть часа с полусонной и зареванной дочкой на руках.

– Ой, а кто это пришел? Кто это у нас так громко плачет? – заворковала Алла Арнольдовна. – Машуля, солнышко, иди к бабушке на ручки.

Но малышка, хныкнув, отвернула от неё мокрое личико и уткнулась Инне в плечо. Алла Арнольдовна обиженно поджала губы.

– Капризная девочка растет.

– Мама, ей всего восемь месяцев. Это нормально, когда дети в таком возрасте плачут. Особенно когда их будят раньше времени. К тому же Маша прибаливает.

– А что с ней? Врача вызывала?

– Конечно. Приходила с участка незадолго до тебя. Ничего страшного, сказала. Простыла немного…

– Одевать теплее надо ребенка, когда гулять идешь.

– Я и так…

– Знаю я твоё и так… А за Митей, кстати, ещё не пора? – спросила мать.

– Митю сегодня Никита должен забрать.

– И ты после всего доверяешь ему сына? – вскинулась Алла Арнольдовна. – Другая и близко этого мерзавца к ребёнку не подпустила бы.

– Мама, Никита вообще-то Митин отец.

– Отец? – фыркнула мать. – Нашла тоже отца. Отец, настоящий отец, думает не о себе, не о своих удовольствиях, не о том, в чью бы койку прыгнуть, а о семье. Настоящий отец заботится, обеспечивает. Но что-то я ничего этого не вижу. И чему он в будущем может научить Митю? Как по бабам таскаться?

– Мама!

Маша тотчас заплакала и не умолкала до тех пор, пока Инна не начала её кормить.

– Маша такая нервная, потому что чувствует, что у вас всё плохо, – авторитетно изрекла мать. – Дети всегда такое чувствуют. Я недавно по телевизору смотрела передачу, там психолог выступал…

Инна промолчала, уже не хотелось ни спорить, ни оправдываться. И слушать её тоже не хотелось. Каждая встреча с матерью и прежде изматывала её морально, а сейчас так и вовсе высасывала последние силы.

Хотя какие там силы? Никаких сил уже не осталось. Максимум – рефлексы. Инна жила в аду. В аду, который творился у неё в душе. Уже двадцать восемь дней.

Каждое утро, каждый день, каждый вечер и, особенно, каждую ночь она терпела эту раздирающую сердце боль. И никак не становилось легче…⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

2

Инна сама удивлялась, как сумела выдержать эти проклятые двадцать восемь дней и не умереть от тоски, не сойти с ума от горя, не задохнуться от боли. И не покончить со всем разом…

Впрочем, тут как раз понятно – это всё дети. С ними тяжело. И раньше было тяжело, а сейчас, одной, – особенно. Они связывают по рукам и ногам, порой раздражают и даже злят до белого каления, но именно они – та соломинка, которая держит её на плаву и не дает пойти ко дну. Только Маша и Митя, сами того не ведая, не дают совершить непоправимое.

Инну гнуло, ломало, корежило. Ночами она глотала слезы и тихо выла в подушку, чтобы не разбудить детей, и в отчаянии шептала: «Я больше не могу так… не могу так больше… Подлец… предатель… Как ты мог так со мной… с нами? Как ты мог предать меня? Ты же клялся… любить обещал вечно… Я же тебе верила… не могу так больше…».

Но ровно в шесть тридцать она вставала, готовила Мите завтрак, собирала его на уроки.

Школа находилась в двух остановках от дома. И что самое опасное – по пути надо было пересечь очень оживленный перекресток. Раньше Митю всегда отвозил Никита. Теперь приходилось договариваться с соседской девчонкой-десятиклассницей. За небольшую приплату девчонка провожала сына до самого класса.

Забирали они его с Никитой по очереди, не строго, а как придется. Сегодня вот должна была пойти за Митей Инна, но дочка после обеда вдруг затемпературила. Пришлось звонить в поликлинику, вызывать участкового педиатра, а Никите писать смску. Просить, чтобы сегодня забрал ребенка он.

Это было тяжело – обращаться к мужу после того, что он сделал. Хотелось никогда больше его не видеть, не слышать, не знать. Потому что каждая встреча с ним – это живое напоминание его измены. Хотелось обрубить все связи, стереть из жизни и забыть, забыть, забыть.

Но это, увы, невозможно. Приходилось встречаться. Приходилось смотреть в его темно-карие, почти чёрные и лживые глаза. Приходилось разговаривать. Хотя разговором их вынужденное общение не назовешь. Оба лишь обменивались скупыми фразами, сухо, как чужие.

Но хуже всего для Инны было именно просить его о чем-то, переступая через себя. Это казалось таким унизительным. Может, ещё и потому, что на её просьбы Никита никак не реагировал. То есть он делал то, что просила Инна – приносил, привозил, отвозил, но молча. С каменным лицом. Как посторонний равнодушный человек.

– Зачем вообще понадобилось отдавать его на продлёнку? – проворчала мать. – Сама, что ли, не в состоянии сделать уроки с ребёнком?

– Не в состоянии, – отрезала Инна.

Алла Арнольдовна покачала головой.

– Бедный ребенок…

Инна понимала, что это означало: Никита – никчемный отец, она – плохая мать.

– Вот я как-то успевала с тобой заниматься и музыкой, и языками, и уроки делать, и читать вслух. И при этом следить за собой успевала, между прочим.

Инна могла бы напомнить, что на ней вся домашняя работа, а у матери была и есть Зина, их домработница, но знала, что это бессмысленно. Для матери это не довод. Как человек, который за всю жизнь ни разу ничего не делал по дому, мать понятия не имела, как много времени съедают домашние хлопоты.

– Уже шестой час, – вместо этого сказала Инна устало. – Скоро уже Никита Митю привезет.

Алла Арнольдовна грузно поднялась. Водрузила на стол свою объемную сумку-саквояж из тёмной крокодиловой кожи, дорогую, но старомодную. Отодвинула ею тарелку с остывшими уже сырниками, к которым она так и не притронулась. Щелкнув застежкой, раскрыла сумку и достала оттуда несколько купюр, зажатых канцелярской скрепкой.

– На вот, – с многозначительным вздохом она положила деньги на стол.

– Да не надо, – без особой уверенности пробормотала Инна.

Деньги как раз нужны были и даже очень. А сейчас – тем более. Просто брать их у матери не хотелось.

Но мать на её жалкие попытки сохранить остатки гордости лишь усмехнулась.

– Купи что-нибудь детям. Они не виноваты, что у них такие родители.

Тяжело ступая, мать вышла в тесную прихожую, кряхтя обулась, надела пальто. Перед зеркалом повязала шейный платок, поправила шляпу и наконец ушла, оставив после себя густой и терпкий запах духов.

Инна подогрела ужин для Мити, который должен был вернуться с минуты на минуту.

Никита, когда привозил сына после школы, обычно к ним не поднимался. Просто высаживал сына у подъезда и уезжал. Инну это почему-то сильно задевало, хотя она сама же не хотела его видеть и много раз ему это повторила. А теперь холодная отстраненность мужа ранила её. Вот такой парадокс.

***

В седьмом часу Инна заволновалась уже не на шутку. Всякое, конечно, могло быть. На перекрестке в такой час вечно пробки. Да и Митя мог упросить отца заехать в какое-нибудь кафе. Объяснений – уйма, но изнутри неотвратимо поднималось тягостное, тревожное, скребущее чувство, которое нарастало с каждой минутой.

И маленькая Маша словно и впрямь чувствовала её нервозность – заходилась в плаче и никак не могла успокоиться.

У Инны уже отнимались руки качать её, довольно тяжеленькую для своих восьми месяцев. Но стоило посадить Машу в манеж или на ходунки, она закатывалась ещё громче и тянула к ней ручонки.

Инна притронулась губами к влажному лбу девочки – горячий. Опять поднималась температура…

Кое-как сунув ей бутылочку с соком, Инна скорее набрала Никиту. Тот не ответил. Спустя минуту попыталась снова – и опять долгие гудки без ответа.

Инна металась из комнаты в комнату, бросала взгляд на часы, то и дело подходила к окну, вглядываясь в вечерние сумерки. Куда он мог отвезти Митю? И почему не позвонил, не предупредил? Почему, в конце концов, не ответил на ее звонки и сообщения?

В голову лезли всякие ужасы. Пока вдруг на ум не пришла дикая и жуткая мысль: а вдруг Никита украл сына?

Нет, это бред какой-то, мотнула головой Инна. Такого быть не может. Какой бы Никита ни был, он бы не стал отбирать у нее еще и сына. Уж на такое он точно не способен!

«Да откуда ты знаешь, на что он способен? – заговорил непрошеный внутренний голос. – Не так давно ты была уверена, что он и на измену не способен…».

Нет-нет, спорила сама с собой Инна. Это дикость просто. Бред!

Однако время шло, Митя не приходил, дозвониться до Никиты все так же не получалось. И эта страшная мысль постепенно переставала казаться такой уж дикостью. И ведь таких случаев на самом деле множество…

К тому же был момент две недели назад, когда мать застала здесь Никиту – тот как раз привёз Митю из школы. И тут же набросилась на него с упреками. В конце концов они поругались, и мать заявила, что они через суд запретят ему видеться с детьми. Вдруг он воспринял всерьез эти угрозы?

От нахлынувшей паники Инну трясло.

И что делать? Что же делать, господи? Куда бежать с больным ребенком на руках? Звонить в полицию? Родителям?⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

3.

После жаропонижающего сиропа Маша вскоре задремала. Инна унесла дочь в кроватку, затворила плотно дверь в детскую, а сама вернулась на кухню и снова взялась за телефон.

Если Никита не увез Митю, то оставалось самое страшное. То, о чем она и помыслить боялась. Едва дыша, с колотящимся сердцем она набрала единый номер экстренной службы.

«Нет, информации о происшествиях с участием ребёнка сегодня не поступало», – был ответ. Оператор скорой помощи тоже ничем ей не помог. С одной стороны – это облегчение, а с другой – неизвестность сводила с ума.

Инна, наверное, уже в сотый раз набрала мужа. Только сейчас вместо череды длинных гудков механический голос сказал: «Абонент недоступен».

«Как это понимать? Ты же не можешь быть таким мерзавцем, – как в лихорадке шептала она. – Спи ты с кем хочешь, но верни мне Митю! Господи, пожалуйста, умоляю… Пусть только с ним всё будет хорошо!»

Смски тоже остались неотвеченными. Инна набила ещё одно сообщение:

«Если сейчас же не привезешь Митю, я звоню в полицию!».

Тишина.

На всякий случай она позвонила Оксане Викторовне, Митиной учительнице. Её уроки заканчивались в обед – первоклашки учились с первой смены. И продлёнку затем вела другая. Но, может, Оксана Викторовна поможет, подскажет или хоть что-нибудь прояснит…

– Я уходила из школы где-то в пять. И Митю видела, да. В вестибюле. Сидел и ждал, когда за ним приедут. А что случилось? Митя не пришел домой? – встревожилась Оксана Викторовна.

– Нет. Его должен был забрать Никита, но я не могу до него дозвониться. В скорую звонила, в полицию… ну, вдруг авария была… ничего, – от волнения Инна говорила сумбурно и обрывочно.

– Вы, пожалуйста, не паникуйте раньше времени. Я сейчас позвоню учителю продленки… Если она ничем не поможет, обзвоню родителей одноклассников. Может, Митя к кому-нибудь в гости пошел. По опыту скажу, такое случалось у нас не раз. Ребята не предупреждают родителей, чтобы им не запретили. Вы пока подождите. Я вам перезвоню.

– Спасибо, – поблагодарила Инна.

Но ждать было невмоготу. Пролистав контакты, она нашла номер Стаса Климова, лучшего, да, наверное, вообще единственного друга Никиты. Они оба родом из Рудногорска, жили по соседству, учились в одном классе. Потом вместе уехали из родного города поступать, а, отучившись, так и остались здесь.

Стас работал в такси – это единственное, что Инна о нём знала. Хотя нет. Ещё знала, что он её откровенно недолюбливал. С самого начала. С первого дня знакомства, когда Никита их только представил друг другу.

Стас никогда и не пытался скрыть свою неприязнь и все время настраивал против неё Никиту. Однажды даже сумел их поссорить, но тогда они оказались умнее или, наоборот, глупее и почти сразу помирились.

А на их свадьбе Климов спьяну страшно оскорбил Инну, за что Никита его побил и потом долго с ним не общался. Почти пять лет. До того ужасного августа, когда они втроем, с Никитой и Митей, отправились в Турцию.

В тот год Никите из-за вечного аврала на работе с большим трудом удалось выбить себе отпуск, и то всего на три недели. Они заранее распланировали, что отдохнут на море. Но за несколько дней до отъезда позвонила его мать. Звала в гости, в Рудногорск. Очень просила приехать хоть на недельку. Говорила, что соскучилась, что чувствует себя неважно. Но были уже куплены билеты. Да и в Рудногорск Инна категорически не хотела.

Свекровь ей нравилась – она была женщиной скромной, доброй, тихой. Почему-то называла Инну на «вы» и как будто даже робела перед ней. Но ладили они хорошо. А вот Рудногорск, этот крохотный сонный захолустный городишко, где некуда пойти и нечем заняться, вгонял её в тоску и уныние.

Никита после звонка матери был сам не свой, тревожился, колебался, но Инна уговорила: сначала на море, а потом уж к ней в гости. Если б она только знала, что свекровь не доживет до этого «потом»…

Мать Никиты умерла во сне, в своей кровати, её и нашли не сразу. И что самое ужасное – он даже на похороны не успел. Не смог вовремя вылететь.

Все хлопоты тогда взял на себя Стас Климов. Первым же поездом, как узнал скорбную новость, примчался в город детства. Думал, друга поддержать, а оказалось, что пришлось самому хоронить его мать.

Тогда Никита не высказал ей ни единого упрека. Лишь говорил мрачно: «Я сам виноват». Однако замкнулся в себе надолго. И снова сблизился с Климовым.

Инна набрала номер Стаса без особой надежды. Но тот ответил почти сразу.

– Это Инна.

– Какая Инна? – спросил он небрежно, хотя наверняка понял, кто ему звонит.

– Ты знаешь.

– А-а. Немирецкая, что ли? – как всегда назвал он её по девичьей фамилии. – Чего надо?

Фоном у него громыхала музыка, галдели чьи-то голоса, словно у него там гулянка шла полным ходом. Инна пропустила мимо ушей намеренно грубый тон.

– Ты не знаешь, где Никита?

– Даже если б знал, тебе не сказал бы.

Раньше ей всегда хотелось вспылить, нагрубить ему в ответ, унизить. Но сейчас она лишь простонала в изнеможении:

– Митя пропал. Если ты знаешь, где Никита…

– Как пропал?

– Не вернулся из школы.

– Как не вернулся?

– Ты так и будешь переспрашивать? Лучше скажи, где Никита.

– Но я не знаю, где он. Честное слово. Мы созванивались с ним… ну, дня три назад. Договорились в субботу встретиться, ну и всё.

– А где он сейчас живет? – внутренне сжавшись, спросила она.

– Снимает хату в районе аэропорта. Слушай, ты успокойся. Найдется ваш пацан. Может, малой загулял? Или в гости к товарищу пошел да засиделся… Всяко бывает. Сколько сейчас? Всего восемь. Детское время. Я сам, помню, пацаном…

– Ладно, – прервала его рассказ Инна. – Если Никита объявится, скажи, что я его ищу.

Оставался ещё один номер, по которому можно его найти. Номер его коллеги. Дианы. Той самой, с которой Никита… Даже в мыслях представлять их вместе было невыносимо.

Зачем она хранила ее номер, Инна сама не знала. Звонить или писать любовнице мужа, она уж точно не собиралась.

Пару секунд она всё-таки колебалась. Худшего унижения и придумать невозможно. Но сейчас разве это важно? Да она готова тысячу раз унизиться перед кем угодно, лишь бы найти Митеньку.

Диана приняла вызов, но не сказала ни слова. Просто молчала в трубку. Значит, тоже знает мой номер, подумала Инна.

– Здравствуйте, – сухо поздоровалась она. Хотя знал бы кто, как тяжело ей далась эта элементарная вежливость. – Вы не знаете, где можно найти Никиту?

Та в ответ хмыкнула, и к лицу тотчас прилила кровь.

– Вы можете просто сказать, где он? – начала она заводиться. – У нас ребенок пропал! Или это так смешно?

– То есть как пропал? Митя пропал? – зачастила Диана. – Я не знаю, где Никита сейчас. Я уезжала с работы сегодня в пять, он ещё был в офисе. Сдавал проект. А потом не знаю… Я сама ему звонила полчаса назад, он не ответил…

Не прощаясь, Инна сбросила вызов. И тут глухо. Сжимая телефон, она металась по кухне. Куда бежать, господи? Что вообще надо делать в таких случаях? Почему Оксана Викторовна до сих пор не перезванивает? И где, черт возьми, этот Никита?

И словно в ответ в руках загудел сотовый. От неожиданности Инна вздрогнула и чуть не выронила телефон. Никита. Объявился наконец!

– Ты звонила? – спросил как ни в чем не бывало.

– Сто раз! Где ты был? Почему не отвечал? Я с ума схожу! Где Митя? Когда ты его привезешь?

– Так получилось. Ездил сегодня по объектам и выронил телефон. После работы вот заехал в салон, купил новый. Постой… В смысле, Митя? Ты же его должна была забрать.

– Я тебе написала, что Маша заболела. Что я не смогу выйти, не смогу за ним… Ты не был в школе? – горло перехватило, и голос упал почти до шепота.

– Конечно, не был. Я и не знал… То есть Митя там… до сих пор? – дрогнувшим голосом спросил Никита. – Что ж ты мне не перезвонила? Я даже не видел твоего сообщения.

– Я же тебе звонила! Ты сказал, что не можешь говорить. Сказал, чтобы я тебе написала, если что-то надо, ну или перезвонила позже.

Несколько секунд с обеих сторон висело гробовое молчание. Затем он произнес глухо:

– Я сейчас же еду в школу. Потом к тебе.

4.

На плите в кастрюле кипела вода так, что нетерпеливо подпрыгивала крышка. Рядом на столе лежала пачка пельменей – его привычный ужин.

Десять минут назад Дементьев только приехал с работы. Сегодня пришлось задержаться – весь день разъезжал с инспекцией по объектам. Затем два с лишним часа переливали из пустого в порожнее на совещании с Москвой по видеоконференцсвязи.

А по пути домой вспомнил, что потерял телефон. Даже не потерял – выронил. Как раз когда поднимались на строительной люльке на одном из объектов, позвонила Инна. Внизу шумела стройка, и он не расслышал ни слова. Попросил написать смску, а когда убирал телефон в карман, тяговый трос дёрнулся, люлька рывком пошла вниз, и он, чего уж, дрогнул. Аж сердце в страхе екнуло. Думал, всё, падают. Нет, оказалось, просто скачок напряжения, но сотовый от рывка вылетел из рук. С пятидесятиметровой высоты. Дементьев его потом и искать не стал.

Но вечером пришлось заехать в салон связи, купить сим-карту и новый аппарат. Самый простенький – денег и так в обрез.

Зарабатывал он неплохо для офисного работника. Во всяком случае, прежде хватало и на жизнь, и на отдых, и на какие-то большие покупки. Но тут вынужден был подзатянуть пояс. Всё потому что снял квартиру сразу на три месяца вперед – на меньший срок никто не соглашался, да и не было времени искать варианты получше. Вот и взял что попроще и подешевле, но даже в отдаленном районе убогая однушка съела большую часть зарплаты. Потом внёс очередной взнос за ипотеку, заплатил коммуналку, немного закинул Инне на карту, ну и себе отложил на бензин, да на еду. И всё, остались гроши.

Дементьев вставил симку, и тут же посыпались уведомления. Звонили Инна, Стас, Диана…

Вспомнил, что Инна звонила ещё днём. И под ложечкой сразу заныло. Эта тупая, тяжелая боль под ребрами моментально оживала, когда он думал про жену. То есть почти всегда.

Набрал её, ни о чем не подозревая… а через пару минут впопыхах натягивал куртку, ощупывал карманы: ключи, телефон, всё ли на месте. Выходя, спохватился и выключил плиту. Не хватало спалить чужую квартиру. Опрометью сбежал с лестницы, выскочил во двор. А потом гнал по улицам, как ненормальный. Психовал на светофорах, затем снова гнал, благо вечерние пробки уже рассосались. Как ещё повезло не нарваться на гайцов.

Бросил машину у ворот и бегом в школу. На ходу пару раз крикнул “Митя!”, покрутился на месте, но и так было понятно, что во дворе ни души.

Ворвался в вестибюль, в этот час уже опустевший и тихий. Только где-то дребезжала ведрами уборщица и доносился отдаленный топот и стук мяча.

На шум вышел охранник. Молодой совсем пацан, сам ещё как школьник.

– Сын после уроков домой не вернулся, – выпалил Никита, запыхавшись. – Первый класс.

Охранник захлопал растерянно глазами.

– Я никого не видел. Но директор ещё у себя. Сейчас позвоню. А вы кто у нас?

– Дементьев. Мой сын – Митя Дементьев. Первый “А” класс.

Пока он звонил, Никита мерил широкими шагами вестибюль. В голове лихорадочно метались мысли: “Митька, где же ты? Куда ты мог пойти? Только бы с тобой ничего не случилось…”

– Эй! А там кто шумит? Может, они знают? Может, и он там?

– Это секция баскетбола. Ну, можно глянуть. Сейчас, минуточку, – и пацан заговорил уже с не с ним, а, видимо, с директором. – Ирина Анатольевна, тут папа одного первоклассника пришел. Говорит, сын домой не вернулся… Э-э… Дементьев… Хорошо, понял.

Не дожидаясь, Никита устремился на звук. Вдоль по коридору до спортзала. Там и правда старшеклассники играли в баскетбол. Никита выскочил на поле:

– Пацаны, мальчишку нигде не видели? В смысле, вечером уже. Маленького. Волосы темные. Первый класс. Митей зовут. Не можем найти. Не пришел домой.

Парни между собой недоуменно переглянулись, покачали головой. Среди них, оказывается, был ещё и мужчина-тренер.

– Ну что, давайте поищем мальчишку. Так, Славка, Денис, бегите ищите на пятом этаже. Вася – на четвертом. Вы – на третьем и на втором. Вы двое сгоняйте в подвал. А мы пройдемся по первому этажу. В каждый кабинет заглядывайте, стучите, спрашивайте. Вдруг пацана заперли.

Баскетболисты разбежались. Никита протянул тренеру руку, поздоровался, заодно и поблагодарил.

– Не кипишуй, найдется, – заверил тренер. – Гуляет, скорее всего. Мой так же пропадал…

Тут в кармане загудел мобильник. Инна. В груди трепыхнулось. Вдруг Митька уже нашелся? Домой пришел?

– Да?

– Ну что? Нашел Митю?

Внутри сразу всё опустилось. Не вернулся…

Дементьев слышал по голосу – Инна на грани. Уже прорываются истерические нотки. Да он и сам как ещё держится – непонятно.

– Ещё ищем.

В ответ она судорожно всхлипнула.

– Не плачь. Он… мы ищем. Мы его найдем.

– Я не могу уже сидеть и ждать! Я свихнусь сейчас!

– Я понимаю. Но ты должна оставаться дома. Вдруг он придёт. И Маша…

В коридоре показался охранник.

– Вот вы где. Идемте к директору.

– Прости, Инна, мне надо идти. Как что-то станет известно, я сразу тебе позвоню.

И она снова ответила лишь горестным всхлипом.

– Идемте! – подгонял его охранник.

Приемная директрисы находилась на первом этаже, недалеко от вестибюля.

– Ирина Анатольевна, вот отец. Это у него пропал сын.

Директриса, грузная женщина лет шестидесяти, кивнула в знак приветствия.

– Что ж вы, папаша, так поздно спохватились? – проворчала она с раздражением. – Половина девятого! Ребенок уже спать должен, а вы только приехали его искать! Ладно. Учителю первого “А” я позвонила. Оксана Викторовна уже в курсе. Последний раз она его видела около пяти в вестибюле. Давайте для начала посмотрим записи с камер. Вдруг он с кем-то знакомым ушел.

Она развернула монитор так, чтобы и ему было видно экран. Пару секунд ему понадобилось, чтобы сообразить, что это вид вестибюля сверху. А потом он увидел Митю. Он сидел с краю на скамейке. Маленький такой. Как птенец на ветке. Рядом – его курточка, пакет со сменкой и рюкзак.

Вот к нему подошла учительница, затем он снова остался один.

Директриса включила ускоренную перемотку. За это время Митя даже с места не сходил, только, вытянув шею, глядел в окно. Высматривал нас, догадался Никита, и в горле встал ком.

Туда-сюда сновали люди, волнами набегали толпы учеников, затем рассеивались, и вестибюль почти пустел. Около шести на той же скамейке собралась кучка пацанов. Немного погодя, они стали цепляться к Мите. Не все, только двое. Но остальные смеялись.

Дементьев, мрачнея, стиснул челюсти.

– Шестой “Г”, – сходу определила директриса. – А это Коровин и Гаврилов. Прямо не знаю, что с ними делать.

Митя встал, отошёл к окну. Но двое шестиклассников продолжали к нему лезть. Хватали вещи, кидали друг другу, дразня его сына, а он метался между ними, тянул руки. Потом, видать, это развлечение им надоело. И они просто пошвыряли всё на пол, ну и напоследок потоптались по Митиной курточке.

– А ты куда смотрел, охранник? – повернулся к парню Никита. – Что за…

– С этим ещё разберемся, – прервала его директриса. – Давайте сначала выясним, где ваш сын.

В конце концов Митя подобрал свои вещи и выбежал на улицу. Директриса переключила на запись с уличных камер. Мальчик одевался на крыльце, роняя то шапку, то шарф. Мимо выходили из школы большие дети. Толкали, его не замечая. Наконец он оделся и тихонько побрел через двор к воротам, повернув личико в ту сторону, откуда они обычно подъезжают. Он казался таким крохотным, а рюкзак за его спиной таким огромным, что у Дементьева защемило в груди.

Дойдя до ворот, Митя постоял немного, потом так же медленно двинулся в сторону дома, пока не пропал из вида.

– Шесть ноль три, – произнесла директриса, взглянула на часы. – А сейчас… восемь сорок.

В кабинет заглянул тренер.

– Обошли с ребятами всю школу, в каждый угол заглянули. По двору пробежались. За школой, везде посмотрели. Ребенка нигде нет.

Дементьев достал телефон. Руки дрожали. Даже не вооруженным глазом видно. Сжал, разжал кулак – не помогло. Его всего трясло. Лихорадило. А внутри как огромный ледяной ком рос страх. Дикий, животный ужас, от которого стыла кровь.

На долю секунды Дементьев задумался, попытался сосредоточиться и вспомнить: какой номер надо набирать. В голове царил хаос.

– Кому звоните? – спросила директриса.

Он даже не повернулся. Затем, услышав на том конце “Дежурная часть. Слушаю”, чужим, глухим голосом произнес:

– У меня пропал ребенок…

5.

Заявление приняли сразу, по телефону, и сразу включились в работу. К школе подъехала группа оперативного реагирования. Был поднят личный состав. Никаких «ждите трое суток». Наверное, потому что маленький, подумал Дементьев. Хотя вообще он понятия не имел, как устроена работа полиции. Но боялся в душе, что наткнется на формализм и равнодушие, на очередное «погуляет и придет».

Следак – или кто он там, Никита не знал, не расслышал, но для себя так его обозначил – сначала задавал вопросы ему, охраннику, директрисе, Митиной учительнице, Оксане Викторовне, которая тоже вскоре примчалась. Спрашивал монотонно, но дотошно: почему ребёнок остался один, в чём был одет, что имел при себе, какие приметы, когда и кто видел ребенка последним.

– Света… Светлана Ивановна, воспитатель продлёнки, она у нас новенькая… – нервничая, оправдывалась директриса. – Девочка совсем, третий курс пединститута. Квалифицированных педагогов сейчас катастрофически не хватает. Вот и приходится принимать студентов. А вы, Оксана Викторовна, вы ведь подходили к мальчику?

Учительница стрельнула быстрым, испуганным взглядом в следователя, потом виновато посмотрела на Дементьева.

– Простите, пожалуйста, если б я знала… Я просто спешила… опаздывала. У меня была запись к врачу на пять двадцать. Да и кто бы мог подумать? Он же тут сидел, в школе. Я спросила Митю. Он сказал, что за ним сейчас придут.

– Вы могли бы Свету позвать, спросить с неё! – злилась директриса.

– Так, – прервал их следователь, сосредоточенно заполнявший бланк, – разборки, кто больше виноват, оставьте на потом. Сейчас, по горячим следам, локализуем район и ищем ребёнка.

Затем обратился к Дементьеву:

– Раньше он убегал из дома? Ну или задерживался в гостях, гулял допоздна?

– Нет, никогда. Митька вообще у нас домашний. Инна, ну то есть жена, его даже за хлебом в магазин боялась отпускать одного. Ну, там… через дорогу просто надо… Гулял он только на площадке… И ещё… он не мог пойти с кем-то чужим. В смысле, сам, добровольно. Мы с детства учили его с чужими не разговаривать. Даже было такое, что к нему кто-то из посторонних взрослых обращался. Да на той же площадке чья-нибудь мамаша. И Митька сразу отбегал. Он вообще у нас послушный, сообразительный… Он не м-мог…

Голос дрогнул. В груди будто заколотилось что-то живое, болючее.

– А мог он к кому-нибудь пойти, кого вы знаете? Родственники там, друзья, соседи? Проверим их в первую очередь.

– Из родственников только родители жены. Но они живут на Карла Маркса, далеко от школы. Да и Митька никогда бы не пошёл к ним один. Хотя бы потому, что до дома ближе.

– Надо отрабатывать все варианты, даже те, которые кажутся бредовыми. Позвоните родителям жены.

Дементьев вышел в коридор. Набрал Инну.

– Позвони своей матери, спроси, не у неё ли Митя, – попросил.

– Значит, его не нашли ещё? – горестно простонала она. – Господи, где он…

– Ищем. Инна, позвони. Прямо сейчас. Может, Алла Арнольдовна…

– Она была тут! Ушла в шестом часу. И она бы мне обязательно позвонила!

– Она была у нас?

– У меня, – зло поправила Инна.

– Тогда тем более! Она могла по дороге его встретила. Взять с собой.

– Она бы…

– Да она могла назло мне что угодно… Слушай, просто позвони, а?

Инна сбросила вызов, но через минуту перезвонила.

– Мити у нее нет и не было.

– Она не могла соврать?

Инна судорожно выдохнула, потом произнесла:

– Если бы ты сейчас её слышал, ты бы понял, что она не врёт.

Никита вернулся в кабинет директора. Молча качнул головой на вопросительный взгляд следователя.

– Ясно, – хмурясь, кивнул он. – Послушайте. Мы, конечно, подключим все силы. Прочешем район. Обойдем соседей, одноклассников. Магазины, какие есть по близости. Опросим ваших знакомых, возможных свидетелей, прохожих, жителей окрестных домов. Может, кто что видел, помнит… Проверим подъезды, подвалы, гаражи, заброшки, канализационные люки. Ну и наружные камеры посмотрим, где есть. От вас мне нужна свежая фотография ребёнка, какие-то его личные вещи… Телефона у него, как я понимаю, не было?

– Нет.

– Ноутбук, компьютер? Все же сейчас игроки.

Дементьев качнул головой. И нехотя добавил:

– Митька да, тоже играл во что-то… иногда, но на моем компьютере. А я его забрал… Я… Мы с женой не живем вместе.

Директриса не сдержалась, выгнула бровь. Оксана Викторовна отвела взгляд. А следователь, наоборот, посмотрел на него внимательно и задумчиво прищурился:

– Давно не живете?

– Чуть меньше месяца.

– К вам он отправиться не мог?

– Нет. Митя не знает мой новый адрес.

– Мда… – протянул следователь, повертев в пальцах ручку. – То есть обстановка, как я понимаю, дома была не очень?

– Нормальная обстановка, – вспыхнул Дементьев.

– Вы ушли из дома, из семьи, так?

– Да, – мрачно признал он.

– Что тут нормального? Кстати, чтоб вы знали, дети такие моменты переживают очень остро. Даже если ничего не говорят. Вполне возможно, что сын ваш сбежал в знак протеста… пока вы со своими проблемами разбираетесь, отношения выясняете. Ну или банальное: плохо ему дома. С наказаниями у вас как? Не практикуете? Ремень там, угол? Нередко дети сбегают, когда их бьют любящие родители.

– Нет, – упрямо повторил Дементьев, чувствуя, как краснеет. – Никто его не бьет. Не сбежал он. Вы не знаете Митьку. Он бы никогда…

– Да все так говорят, – равнодушно произнес следователь. – А по опыту могу сказать, это родители своих детей не знают.

– Да-да! – охотно подхватила директриса. – Только и слышу от родителей: наш не такой! Вот те же Гаврилов и Коровин, ну, на видео которые… Сколько раз вызывала их матерей. Обе твердят: не может быть. За руку поймаешь. В нос им ткнешь. Все равно: наш хороший, школа плохая, испортила. А…

– Не будем отвлекаться, – пресек её следователь. – Но адреса их мне тоже дайте.

– Да, конечно, – с готовностью кивнула она, грузно поднялась из-за стола и прошла к шкафу с выдвижными ящиками. Открыла один, принялась рыться папках, а потом обернулась, подняв вверх указательный палец. – А кстати, насколько помню, у вашего Мити тоже, помнится, были конфликты с учителем. Что-то он там натворил, не помню подробностей… Так, Оксана Викторовна?

– Ничего такого, – смутилась она под тяжелым взглядом следователя. – Всё давно выяснили. И… я тоже не думаю, что Митя мог сбежать.

Следователь, хмурясь, кивнул. Потом убрал заполненные бланки в свою папку, вернул Дементьеву паспорт и, глядя на него, изрек:

– Ну а теперь пора побеседовать с вашей женой.

***

Зашли в лифт втроем. Дементьев, следователь и девушка в безразмерной форменной куртке с полицейским шевроном. Может, это была вполне себе тётка, а не девушка. Дементьев не обратил внимания. Он вообще последний час действовал больше на автомате, нежели осознанно.

– Какой этаж? – спросили его.

– Седьмой, – ответил он, нажимая кнопку.

– Ну что, Ершов-то тебе подписал отпуск? – спросил следак девушку-женщину.

– Куда там! – коротко хохотнула она.

И Дементьева передернуло. Какой, к чертям, отпуск? Охренели совсем? Как могут они сейчас думать о чем-то ещё, когда пропал его ребенок? Девушка – всё-таки девушка – поймала его взгляд и потупилась. Следователь же широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и прошептал обреченно:

– Опять не высплюсь.

У квартиры Дементьев остановился и тихо попросил:

– Вы только… поаккуратнее с ней. Без прессинга. Инне и так тяжело.

– Ну понятно, тяжело, – хмыкнул следак. – Если такой заботливый, что ж из дома ушёл?

– Не ваше дело, – огрызнулся Никита.

– Теперь уже мое, – с усмешкой изрек следователь.

***

Пока девушка осматривала комнату Мити, снимала отпечатки, фотографировала, отбирала какие-то его вещи, следователь опрашивал Инну на кухне. Они сидели за пустым обеденным столом, а Дементьев подпирал подоконник. И злился. Этот следак, казалось, давил на нее гораздо жестче. Будто назло ему или, может, в чем-то подозревал её и винил.

Инна нервничала, конечно. Сидела, вытянувшись в струнку, бледная, без единой кровинки в лице, и длинными тонкими пальцами беспокойно теребила скатерть. Но, как всегда при посторонних, прекрасно держала себя в руках. Не плакала, не причитала, отвечала тихо, сухо, твердо, без истерик.

– Значит, уходил утром как обычно. С соседкой из двадцать второй квартиры, так? В каком настроении?

– Не знаю. В нормальном. Ни на что не жаловался.

– И часто он на что-то жалуется?

– Нет.

– Скрытный?

– Нет.

– А что там был за конфликт с учителем?

– Конфликт? – не сразу сообразила Инна. – Это громко сказано. Митя не подготовился к урокам. Его поругали. Может, это было не один раз. В общем, он… прогулял занятия. Обманул. Потом всё всплыло. Понимаете, Оксана Викторовна – их учитель – она строгая и требовательная. Митя к такому не привык. Вот и… Я ходила в школу разбираться, но это всё прошлом. Это было ещё в начале года. Он уже привык.

– Наказали? – прищурился следователь.

– Возможно, как-то и наказала. Не помню.

– Не помните, – хмыкнул он. – А вообще наказываете?

– Какое это имеет отношение к делу? Он пропал сейчас, а не тогда.

– Спрошу по-другому. Вы бьете своего сына?

На её скулах, на мертвенно бледной коже проступили алые пятна. Никита впился в неё напряженным взглядом.

– Ну так что? Вы били ребенка? Или ваш муж? – наседал он. – По статистике подавляющая часть потеряшек – это бегунки. То есть те дети, которые сбежали из дома сами. И обычно убегают они от жестокого обращения. И лишь малый процент пропавших детей – это те, кто действительно попал в беду. Поэтому мы отрабатываем все варианты.

Инна сидела неподвижно как гипсовая статуя. Смотреть на нее такую было невыносимо.

– Один раз, – произнесла она, глядя в глаза следователю. Сглотнула и добавила тише: – Один раз я ударила Митю. Я… сорвалась. Потом просила прощения… просила прощения… – Она вдруг зажмурилась. Коротко, прерывисто всхлипнула. – Он простил… Митя простил… Это был единственный раз… потом никогда…

И тут в ней будто что-то треснуло, надломилось. Она вся сжалась, согнулась, спрятала лицо в ладонях. Не лицо – а свое горе, которое больше не могла сдерживать.

– Ну, где один раз, там и… – пробурчал под нос следователь.

– Да бросьте вы! – вспылил Дементьев. – Мы – нормальные люди. Вот это ваше жестокое обращение – это не наш случай. Ну что она там его ударила? Шлепнула рукой… слегка. И этого никогда не было до и не повторялось после.

– Вы же не живете с семьей, – напомнил следак.

– Ну, я спрашивал у него, – бросив виноватый взгляд на жену, признался Никита.

В кухню заглянула девушка-криминалист.

– Я там уже закончила. Подожду вас в машине?

– Давай, – кивнул он, – я тут тоже уже всё.

– И что теперь? – спросил его Никита.

– В общем так, – подытожил следак, негромко хлопнув по столешнице обеими ладонями, – сбор материала может занять несколько дней и, если за это время ребенок не найдется…

– Как несколько дней? – ошарашенно переспросили в унисон Инна и Дементьев.

– Ну а как вы хотели? Ресурсы у нас ограниченные. К тому же другие дела… грабежи, разбои, убийства… никуда не делись. А бюрократия у нас… сами, наверное, понимаете, какая. Да и порядок проведения розыскных мероприятий регламентирован. Сначала вот проводится проверка материала. Если будут обнаружены какие-то факты, указывающие на следы криминала… похищения там или убийства, тогда возбуждается уголовное дело. Но это уже следственный комитет…

– Пожалуйста, найдите Митю! – прервала его Инна. – Я вас прошу, найдите его!

– Естественно, мы будем искать, как я уже сказал. Но, повторюсь, ресурсы наши тоже ограничены. Поэтому советую поскорее… вот прямо сейчас привлечь ПСО. Поисково-спасательный отряд. Работают они бесплатно, ну и, в отличие от нас, без всяких проволочек, писанины… У них уже слаженный, отработанный и очень действенный алгоритм поиска. Поверьте. Ну и будем на связи. Мой номер у вас есть, ваши номера у меня тоже. Фото вы дали.

– Найдите Митю! Пожалуйста! – уже не сдерживая слез, повторяла Инна.

А когда следователь ушёл, её прорвало. Зажимая ладонью рот, она выла, сидя на стуле и качаясь вперед-назад. Никита бормотал что-то утешительное, в духе: его найдут, всё будет хорошо. Инна как будто ничего не слышала. Он обнимал её подрагивающие плечи, гладил по волосам, пока она постепенно не смолкла. Он даже почувствовал, как её истерика стихает и как затем каменеет от напряжения тело.

И затем услышал тихое: «Убери от меня свои руки».⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

6.

Дементьев отошёл к окну, по-прежнему не сводя взгляда с Инны. Она перестала плакать и снова сидела почти неподвижно, прямо, чуть приподняв голову. Выдержкой его жена всегда обладала завидной, не то что он сам.

Это сейчас он научился распознавать её чувства по едва уловимой мимике, по каким-то мелочам и деталям. Даже по тому, как она держит голову. И видел, что, несмотря на внешнее спокойствие, напряжена она страшно, что в душе у неё кромешный ад. А раньше, когда-то давно, тоже ведь как все, считал, что Инна вообще ничего не чувствует. Не способна чувствовать. Не девушка, а Снежная Королева с ледяным сердцем.

Но нет, чувствует, ещё как чувствует. Только в себе всё держит. Тёщина школа.

За восемь лет сколько раз он видел её слёзы? Дважды. Сейчас и в тот день, когда Инна ударила Митьку.

Это был, конечно, шок и для него, и для Митьки. И для самой Инны. Потом Дементьев понял, что она просто сорвалась. Навалилось всё скопом. Тогда Маша орала ночами напролет – у неё резались зубы. А они не знали, что и думать. С Митькой такого не было. Тот грыз свое кольцо, пускал слюни и был спокоен как слон.

Маша же мучилась, температурила, перестала есть, заходилась плачем. Мази всякие, гели, отвары не помогали.

Они оба адски не высыпались, качая её до утра по очереди, оба были на пределе. Он даже нанял няню, но Маша чужого человека восприняла резко в штыки. В общем-то она всегда кроме Инны и Никиты категорически ни к кому не шла на руки. Даже к тёще и тестю. Но тут кричала так, что аж хрипела и маленькое личико становилось багровым, а на мокром лбу жутко вздувались венки.

Однако Инна все равно держалась, не жаловалась, хоть и выглядела в конец измученной. Дементьев жалел её, но ловил себя на мысли, что впервые за все годы ходит на работу, как на отдых. С облегчением. Стыдился этих мыслей, отгонял. Но утром, вернувшись с молочки, завозил Митю в школу и ехал на работу с блаженным ощущением солдата-срочника, получившего на целых полдня увольнительную.

Он всё равно, конечно, клевал носом, сидя и стоя, на совещаниях и планерках, на стройках и за рулем. А однажды, уснув, въехал в фонарный столб. Счастье, что обошлось без жертв, да и сам отделался вывихом и сотрясением. Ну и бампер помял.

Два дня в больнице Дементьев беспробудно спал. Велик был соблазн проваляться в больничной палате до конца недели, как настаивал лечащий врач. Но он боялся, что Инна за эти дни совсем дошла до ручки. Голос ее по телефону звучал так, словно она на последнем издыхании.

После больницы он вернулся как с курорта. Впрочем, заряда надолго не хватило. А в тот день к ним нагрянула тёща, как раз вернувшись с настоящего курорта. Оглядела квартиру и завела свою шарманку: не убрано, вещи валяются, вон и на пальце у нее осталась пыль. И за собой Инна не следит. Вышла за вахлака – сама вахлачкой стала.

Дементьеву Алла Арнольдовна давно уже ничего не выговаривала, да и он, как только она возникла на пороге, взял детей и пошёл гулять. Лишь бы её не видеть. Вернулся с улицы вскоре, после ухода тёщи. Инна – на взводе, как всегда после визитов своей мамаши. С виду, может, и не скажешь, но так и чувствовалось, как внутри у неё всё клокочет.

И тут Митька, с которым прежде они никаких проблем не знали, принялся что-то просить, капризничать. Дергал Инну: "Ты же обещала! Почему опять потом?".

Как Маша родилась, он вообще ревновал, страдал, бесился. Всерьез думал, глупый, что они его разлюбили. Вот и в тот момент выкрикнул в сердцах: «Лучше бы вообще ее не было! Не хочу никакой сестры! Надоела! Ненавижу её!».

Дементьев не понял даже, да и сама Инна наверняка не успела сообразить, как её рука взлетела и отвесила хлесткую, звонкую пощечину. Митька, перепуганный, ошарашенный, тут же затих, потом убежал в свою комнату.

Никита нашел его в шкафу, рыдающего. На силу успокоил. Потом в комнату вошла Инна, присела перед ним на корточки.

– Митенька, прости меня, пожалуйста, – промолвила, заглядывая в его лицо. Митька сидел перед ней на кровати, но упрямо отворачивался. Поджимал губы, чтобы снова не разреветься. Вот тогда Инна заплакала. Впервые. И это потрясло Митьку еще сильнее, чем пощечина. Он сразу соскочил с кровати, кинулся обнимать ей, так и сидевшую перед ним на корточках. Зачастил горячо:

– Мамочка, мамочка, любименькая, не плачь!

А Инну тогда как прорвало.

Ну а больше никогда, до сегодняшнего дня, она не плакала. Даже в самые тяжёлые моменты. Даже когда Алла Арнольдовна выгнала её из дома, совсем ещё девчонку, Инна не проронила ни слезинки. Пришла к нему, в их общежитие, как есть, без вещей. Мамаша её бешеная тогда и собрать ей ничего не дала. Заявила: «Пусть теперь твой муженек тебе трусы и всё остальное покупает».

А осень была, зима на носу.

Он тогда после пар, а то и вместо пар, на сортировке вкалывал. Труд тяжелый, но платили там неплохо и сразу. Но работать приходилось до нарывающих мозолей, до сорванной спины, до кровавых мальчиков в глазах. Зато купил ей тогда и сапоги зимние, и теплую куртку красивую, и, как сказала тёща, всё остальное. А свадебное платье Инне сшила его мать. Точь-в-точь как у Грейс Келли.

Трудно было тогда, но все равно то время помнилось теперь самым счастливым. Изможденный он едва доползал до душа, потом до койки, но всё это казалось такой мелочью, когда она была рядом. Прижималась к гудящему от усталости телу, скромно ласкала или просто засыпала у него на груди.

Не плакала Инна и когда Климов оскорбил её при всех на их свадьбе.

Со Стасом Климовым они дружили с самого детства, вместе уехали из Рудногорска, вместе поступили и жили в одной комнате в общаге универа. Потом тот переселился в другую, когда пришла Инна. Но невзлюбил он её с первого взгляда. Никита думал – Стас злится оттого, что он теперь откололся от студенческой веселой жизни. Ни пьянок до утра, ни вылазок куда-то, ничего. Только учёба, работа и ночи с ней одной, за закрытой дверью.

Но она ему не нравилась и сама по себе.

«Для таких, как она, такие, как мы с тобой, грязь под ногтями, – внушал ему как-то в подпитии лучший друг. – Это щас она повелась на твою смазливую рожу. Экзотики принцесске захотелось, острых ощущений. Побыть немного неправильной девочкой. Но натуру никуда не денешь. Видел, как она на всех и вся смотрит? Как на пыль. Ходит такая: все кругом челядь, а я – королева. Но скоро твоей чистенькой девочке надоест играть в любовь, и она упорхнет к своей мамашке».

Дементьев обычно затыкал ему рот, но один раз все же чуть не повелся. Тогда Стас ему рассказал, что к Инне вечерами захаживает студентик с четвертого этажа, пока тот вагоны разгружает, как лох. На четвертом этаже жили иностранцы, приехавшие учиться по обмену. И этот студент был откуда-то из Нигерии.

– Пока ты ради нее спину гнешь, твоя Царевна-Несмеяна развлекается с другим. Говорю ж, она любительница экзотики.

Тогда Дементьев психанул, приревновал. А она обиделась. Но все-таки объяснила, что нигериец этот и правда приходил вечерами. Но она с ним занималась русским языком, за деньги, ведь они так нуждались. Ссора была недолгой, а примирение сладким.

Но Климов все равно не унимался. Твердил: наиграется, бросит, сбежит.

Однако Инна прижилась, пообвыклась. Хотя ей тоже было непросто.

Убогий общажный быт после профессорских хором её и правда угнетал. Она училась готовить, стирать, гладить – то, что прежде всегда делала у них домработница. Но, главное, училась выживать в общежитии, где не только Стас, но и девчонки из соседних комнат её не приняли. Пожалуй, только комендантша прониклась к ней теплом и помогала всем, чем могла.

Вот и столовую им под свадьбу предоставила бесплатно. Друзья Инны на свадьбу не пришли.

То есть на церемонии поприсутствовали, даже что-то подарили в большой красивой коробке с золотым бантом. А потом, когда все высыпали на улицу, Инна позвала их на празднество. И друзья её, все как один, состроили гримасы, как будто она предложила им нырнуть в отхожую яму. Даже лучшая подруга зашипела:

– Куда? В общагу? Инн, ты серьезно? Этот нищеброд не смог найти приличный ресторан? И ты с ним реально собираешься жить? Нет, Инн, ты прости, но в общагу мы не поедем. Брр.

Дементьев напряженно вслушивался и видел, как Инна кивнула подруге со сдержанной улыбкой:

– Понятно. Спасибо, что приехали поздравить.

Коробку с золотым бантом она оставила на бортике фонтана.

Тогда он поклялся, что будет любить её вечно.

– Ты никогда не пожалеешь, что выбрала меня, – обнимая её, стройную и изящную, шептал он, задыхаясь от собственных чувств. – Я всегда буду тебя любить. Тебя одну.

Но потом на свадьбе она и правда сидела как чужая. Кругом галдели, веселились, напивались студенты, и Инна никак не вписывалась в эту картину. И Никита сам это чувствовал, хотя всеми силами старался заглушить это неуютное ощущение.

Стас Климов опрокидывал рюмку за рюмкой, бормоча: «Друга потерял». А когда дошла очередь до тоста, встал, уже нетрезвый, и высказал:

– Ник, ты знаешь, я за тебя… что угодно… кого угодно… Ты мне как брат. Жизни бы не пожалел. Но она, – он указал в Инну пальцем, – твоя самая большая ошибка. Она уже из тебя веревки вьет, а чё потом? Эта маленькая подлая дрянь всю кровь из тебя высосет и выплюнет…

Дементьев тогда в кипучем гневе набросился на лучшего друга с кулаками и устроил в столовой их общежития сущий погром. Инна же, выслушав оскорбления Стаса, даже в лице не изменилась. Сидела за столом, уставленным тарелками с винегретом и котлетами, бесстрастная и невозмутимая, как царица, ни на кого не обращая внимания.

Что уж… Она не плакала даже в тот проклятый вечер, почти месяц назад, когда Дементьев вернулся домой и признался, что был с другой. Не поверила сначала. Смотрела, еще улыбаясь, в его глаза, искала правду и нашла…

Несколько минут она безмолвно стояла у этого же окна, на кухне. Смотрела во двор, словно закаменев. Спросила только: «Кто она?».

Дементьев ответил сдавленно: «Диана. С работы».

Он стоял в дверях, смотрел на ее спину и тоже больше не мог произнести ни слова, кроме тупого «прости».

А на кухонном столе стыл ужин, стояли незажженные свечи, бокалы, бутылка вина.

Спустя несколько бесконечных минут, Инна обернулась – на лице ни слезинки. И сказала с пугающим спокойствием:

– Ты должен уйти. Прямо сейчас. Совсем. Я больше не хочу тебя видеть.

– Прости меня. Я не хотел…

– Нет, – пресекла она его. – Ничего не говори. Не унижай ни меня, ни себя. Просто уйди. Я не могу даже находиться с тобой рядом. И если ты не уйдешь, уйду я.

7.

– Что будем делать? Нельзя же просто сидеть и ждать, – первой нарушила молчание Инна. Произнесла сдавленно, не оглядываясь на него. Будто в пространство. Она вообще избегала на него смотреть.

Ещё слишком острой была боль. Даже сейчас.

Его присутствие давило. Мешало дышать, отравляло сам воздух.

Он же, наоборот, смотрел на нее, долго и пристально. Она чувствовала его взгляд легким жжением где-то чуть выше лопаток. И ещё поэтому не хотела оглядываться. Не хотела, чтобы он видел, как ей больно. Как плохо без него.

Инна думала, что если запретит ему приходить, если не будет так часто видеть, то станет легче. Не сразу, но хотя бы постепенно. Ведь любая, самая сильная рана, затягивается.

Он согласился. Выслушал ее, кивнул и ушел.

И с того дня как отрезало: перестал звонить, писать, приходить к ним. Уже две недели.

Лишь пару раз он поднялся в дом – принес продукты и памперсы. И то – молча отдал в руки, развернулся, ах да, ещё спросил для приличия: «Как Маша? Нормально? Что-то нужно еще? Нет? Ясно».

И всё.

Он смог жить дальше. Без них.

Да, по ее просьбе. Да, она сама ему так велела. Но почему-то очень болезненным и горьким оказалось это его скорое согласие. Словно он вот так, по щелчку, разлюбил их…

– Тебе надо быть тут, – произнес наконец Никита. – Дома. Вдруг Митя вернется. А я сейчас свяжусь с этим поисковым отрядом…

Инна почувствовала, что он больше не смотрит на нее. Легкое жжение стихло. Обернулась: он и правда теперь выглядывал в окно, будто можно было что-то увидеть в такой темноте.

– Черт, да как так-то? – выпалил он вдруг с чувством. – Куда он мог пойти? Ладно, извини…

Он стал что-то набирать в телефоне.

– Может, обойдем соседей? По очереди... Я не могу просто сидеть дома. Вдруг Митя в эту самую минуту…

От этих мыслей стыла кровь.

– Не думай так, – не отрываясь от экрана, произнес он. – Всё будет хорошо, Инн. Наш сын обязательно найдется. Его уже ищут. И соседей уже обходят. Не нервничай так. Маша спит? Может, тебе принять какое-нибудь успокоительное?

Потом хмуро взглянул на нее.

– Слушай. Может, он… – Никита замялся, будто прикидывал: сказать - не сказать. – Может, Митька сбежал? Ну, типа, чтобы мы помирились.

– Нет. Нет-нет. Митя не стал бы так с нами поступать. Как ты можешь так думать?

– Мне и следак такую версию выдвинул. Хотя я тоже сказал, что это бред. Но вообще Митька мне не раз говорил… просил, чтобы я вернулся.

– Если это так… – севшим голосом промолвила Инна, но Никита жестом остановил её: – Погоди. Вот их номер.

Прижимая телефон к уху, он вышел из кухни в гостиную.

– У нас ребенок потерялся… семь лет… – доносилось из гостиной. – Пропал по дороге из школы. В начале седьмого. Да, заявление в полицию уже подали. Они нам и посоветовали обратиться к вам. Хорошо, спасибо, записывайте адрес…

Никита вернулся на кухню.

– Сейчас приедут. Инн, им нужна свежая и четкая Митькина фотография. Они её растиражируют… Он сказал, можно в электронном виде. Блин, ноута с собой сейчас нет. И телефона… Можно и распечатанную. Даже лучше. У нас же были…

Она кивнула. На деревянных ногах подошла к стеллажу. С верхней полки достала толстую пластиковую папку с документами. Туда же она как раз недавно убрала конверт с фотографиями, сделанными в салоне. Стала перебирать фотографии: вот он еще малыш, а вот они втроем, а здесь её мальчик пошел в первый класс… В черных глазах плещется солнце. Темные вихры торчком, хоть Инна тогда битый час их укладывала.

Сердце резко сжалось. В груди снова заколотилась паника. Господи, только бы он вернулся! Скорее! Только бы с ним ничего не случилось!

Руки мелко задрожали, и снимки выскользнули и рассыпались по полу. Она присела на корточки, стала собирать фотографии, дыша часто, прерывисто. И не выдержала, не сумела. Села прямо на пол обессиленно. Зажмурилась, прижала обе ладони крепко к губам, заглушая рвущийся плач. По щекам заструились слезы.

Краем глаза Инна видела, что к ней подошел Никита, но не могла ничего с собой поделать. Её будто прорвало. Пробило в ней брешь. И всё, что так долго копилось, болело, кипело внутри, хлынуло вдруг безудержным потоком.

Она не могла его даже оттолкнуть, когда он тоже присел рядом на корточки, когда снова обнял за плечи, когда его запах окутал её.

– Инна, мы найдем его. Успокойся, не плачь. Все будет хорошо.

– Верни мне Митю… – выдохнула она.

– Конечно! Он вернется. Я тебе обещаю.

Но Инна будто его не слышала, повторяя надрывно сквозь слезы:

– Верни мне Митю… Умоляю, верни мне Митю…

Никита поднялся, вышел из комнаты, но через пару минут вернулся с кружкой.

– Вот, выпей. Инна, слышишь, выпей…

Она не реагировала, тогда он сам приложил к её губам кружку. Заставил выпить почти до дна воду с мятно-горьким привкусом.

– Сейчас ты немного успокоишься… Давай… вставай…

Он поднял её на руки, усадил на диван. Потом собрал с пола фотографии.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – Инну все еще трясло. – Наш мальчик в беде. Я это чувствую. С ним что-то случилось… Это всё ты виноват! Это всё из-за тебя! Наш сын пропал из-за тебя!

Несколько минут он стоял посреди комнаты с фотографиями в руке и смотрел на неё, ни слова не говоря. И так же молча вышел.

Съежившись, подтянув ноги к груди, Инна сидела на диване, еще всхлипывая, но реже и реже. Постепенно на неё навалилась тяжесть. Эта внезапная истерика окончательно истощила её. А, может, подействовало успокоительное.

"Митенька, где же ты", – шептала она сквозь затихающие всхлипы.

А потом в дверь позвонили. Она, тут же встрепенувшись, вскочила, кинулась в прихожую. Пришел?! Вернулся?!

Но нет, это оказался незнакомый молодой мужчина в штормовке.

Никита впустил его и проводил на кухню. Инна, покачиваясь, вошла следом. Привалившись плечом к косяку, встала в проеме.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина и сразу обратился к Никите. – Так понимаю, это мы с вами разговаривали по телефону? Вы – отец мальчика? А я – Роман, координатор поисково-спасательного отряда.

8.

Роман, координатор поисково-спасательного отряда, взял у Дементьева фотографии Мити, отобрал одну в свою папку. Ещё какие-то снимки Инна скинула ему на электронную почту.

– Так, отлично. Наши сейчас подготовят ориентировки, распечатают, распространят по соцсетям и сайтам. И сразу начнут обход домов, детских площадок, остановок, магазинов, в общем, проверят все места, куда он мог по пути зайти. А пока я задам вам кое-какие вопросы о вашем ребенке… Извините, можно воды?

Инна налила ему из графина в высокий стакан. Подала и опять встала у дверей, как на посту.

– Спасибо. Так, после опроса съездим с вами в отдел. Ваш опер должен получить видео с наружных камер. Посмотрим… ну и, если до того момента ничего не прояснится, скоординируем поиски, исходя из записей с камер… ну и того, что вы сможете рассказать о своем сыне. Поэтому постарайтесь сейчас предельно точно ответить на все мои вопросы.

– Хорошо, – кивнул Дементьев и оглянулся на Инну. Она так и стояла в проеме, безмолвная, оглушенная горем. Обнимала себя за плечи, словно мерзла и пыталась согреться. И с какой-то больной надеждой смотрела на этого координатора, хотя взгляд её слегка плыл – Дементьев накапал ей слоновью дозу успокоительного.

– Итак, первое: друзья Мити, – начал Роман опрос. – Имена, контакты, адреса. С кем общается, к кому ходит в гости.

– У него только один друг. Ваня… – Дементьев задумался.

– Синицын, – подсказала Инна. – Живет в соседнем подъезде, в сороковой квартире. Но я звонила его маме. Мити у них нет.

– Все равно надо поговорить с этим Ваней. Может, он что-то знает. Может, Митя ему что-то рассказывал. Например, куда собирался пойти. Ещё с кем-то ваш сын общается?

Инна качнула головой.

– Близко – нет. В классе сначала общался с некоторыми ребятами, но потом перестал.

– Почему?

– Поссорился, – пожала плечами Инна. – Наверное. Вы же знаете, как у детей бывает. Ссорятся-мирятся…

– И вы не спрашивали у него причину ссоры?

– Спрашивали. Он сказал лишь, что не хочет ни с кем там дружить.

– На продлёнке он общается с одной девочкой, – припомнил Дементьев. – Несколько раз видел их вместе, когда забирал Митьку. То ли Катя, то ли… Она из первого «Б». В сиреневой куртке ходит. Фамилию не знаю. Но это можно, наверное, узнать у учителей.

Роман кивнул, что-то пометив у себя в блокноте.

– Далее: родственники. Кто-то есть, к кому мог пойти ребенок?

– Только мои родители, но я им звонила. Митя не у них.

– Всё равно надо проверить, напишите адрес. Так-с… Своего телефона у ребенка, как я понимаю, нет?

– Он его потерял. В школе. Недели две назад. Новый пока не купили.

– Да, телефон учителя мне еще дайте, пожалуйста. Ну и расскажите, чем живет ребенок, чем интересуется, чем занимается в свободное время…

Роман расспрашивал их похлеще следователя, потом изъявил желание осмотреть Митину комнату. Сунулся во все шкафы и выдвижные ящики, осмотрел полки, даже под матрас заглянул, но ничего примечательного не обнаружил. Дементьев с Инной следили за его действиями, как зрители за манипуляциями иллюзиониста в ожидании чуда.

Затем ему позвонили на сотовый. Бросив взгляд на экран, Роман сказал:

– Прошу прощения, это инфорг поиска. Да, Егор… Соседние дома тоже обошли? И никто его не видел? … Ясно… Ориентировки готовы? … Ну, поторопитесь там. Скоро уже ночь… Оповестили? Ещё подъехали люди? … Ну, отлично… Сейчас я буду.

С хмурой сосредоточенностью он посмотрел на Дементьева.

– В общем, так. Я сейчас отправляюсь в штаб, мы его организовали в вашей школе. И оттуда сразу сюда, к вам. Все контакты, что вы дали, – он постучал ручкой по блокноту, – мы сейчас отработаем.

– А нам что делать? – спросили оба в унисон.

– Пока не вернусь, ждите здесь. Подумайте заодно, повспоминайте, может, что упустили. Ладно, не прощаюсь.

Роман быстро собрался и убежал.

Инна на цыпочках заглянула в детскую, буквально на минуту. Затем вернулась на кухню. Взяла со стола стакан, из которого пил воду координатор, и стала намывать с каким-то одержимым тщанием.

Дементьев понимал – она просто пытается себя чем-то занять, чтобы не свихнуться. Но выглядело это малость пугающе.

– Как Маша? – спросил Дементьев.

– Сейчас нормально. Спит, – безучастно ответила Инна, не оборачиваясь на него. Впрочем, даже когда она стояла к нему лицом, её взгляд все время ускользал, пробегал мимо него, даже не касаясь.

«Не хочет видеть», – понимал он.

Сам же он, наоборот, прилип взглядом к её узкой прямой спине с округлыми бугорками позвонков над воротом домашней футболки. К светлым волосам, собранным в живописно-беспорядочный ворох на затылке, к упрямым завиткам на шее и за ушами.

Инна заметно похудела. Она и так была стройной, а сейчас – просто кожа да кости. И всё же эта худоба ее не портила. Не делала похожей на какую-нибудь корягу, как часто бывает с резко похудевшими людьми. Просто добавила звонкой хрупкости.

Раньше Дементьев любил подходить к ней сзади, когда она стояла у плиты или кухонного стола, и целовать эти самые позвонки, едва касаясь губами, вдыхать молочный запах…

Ей тоже это нравилось… когда-то раньше. Когда она ещё откликалась на его прикосновения и ласки. Когда сама щедро дарила их.

Несмотря на чудовищность ситуации, Дементьев вдруг на долгий миг забылся. Засмотрелся на неё. Потому что долго не видел её вот так, близко. Две недели, если быть точным. И сейчас тоска, словно спрут, выпустила ледяные щупальца, опутала внутренности, впилась, впрыснула в кровь парализующий токсин.

Так живо и ярко вспомнил вдруг их первую встречу. Даже, казалось, запах того дня ощутил по-настоящему.

А пахло тогда цветущей черемухой. Причем возле университета если и росло что-то, то одни лишь чахлые кустики. Но майский ветер разносил по улицам хмельной аромат, от которого слегка кружило голову.

В тот день они стояли на автобусной остановке: сам Дементьев, Стас Климов, Юрка Самохин и девчонки, Юля, Даша и ещё одна… её имени он не помнил. Впрочем, по имени её вроде никто и не звал – у них в общежитии она была для всех просто Мышкой. Такая же маленькая, невзрачная, тихая, с куцым хвостиком и в очках. Она вечно была в тени своих подруг, ярких, веселых, раскомплексованных. Юлька с Дашкой наперебой кокетничали с парнями, хотя на самом деле – с ним. Громко и заливисто хохотали над каждым словом. И, стоя на месте, умудрялись источать призыв к сексу.

Девчонки всегда уделяли ему повышенное внимание, ещё со школы. В старших классах две даже как-то подрались из-за него.

В общежитии универа такого треша, конечно, уже не было, но все равно почти в каждой девчачьей комнате относились к нему очень благосклонно: подкармливали, зазывали на гулянки, пришивали ему пуговицы, гладили рубашки. Та же Мышка, например, его стригла. И всё это просто за спасибо.

А тогда Дементьев только-только порвал с очередной подружкой и с благодушием отзывался на заигрывания Даши и Юли. Ждал автобус, курил и раздумывал: замутить или не замутить с кем-нибудь из них? Если да, то с какой?

И тут появились они. Инна Немирецкая и её подруги. Блондинка и две шатенки. «Три грации». Кто-то так прозвал их в насмешку, и прилепилось. Климов же просто говорил о них, кривясь: "эти охреневшие мажорки".

Их знал, наверное, весь универ, хотя сами они держались так, словно никого не замечают, не знают и знать не хотят. И компания у них была своя – иногда к универу подъезжали парни на дорогих тачках. Увозили-привозили этих кукол.

Вышагивали «грации» как по подиуму, бесстрастно, изящно, надменно. Все три красивы. Но Дементьеву всегда больше нравились блондинки, особенно такие, с платиновым отливом. Хотя в то время он на Инну даже не смотрел. Какой смысл? Она ведь была не то что неприступная, а вообще недосягаемая. Да и не понравилась она ему сначала. И это если ещё мягко.

Эта троица направлялась к такси, когда Дашка с Юлькой над чем-то в очередной раз захохотали и привлекли внимание.

– Общажники, – бросила одна из «граций». Чётко и громко. С насмешкой и презрением. Как о чем-то позорном и отвратительном. Его тогда это страшно уязвило, даже не само слово, а то каким тоном оно было сказано.

Вспыхнув, он повернул голову и наткнулся на ледяной взгляд блондинки. Инны Немирецкой.

.