Читать книгу: «Папоротников цвет»

-1-

Домик на окраине леса у реки, казалось, вжимался в мшистую землю, пытаясь укрыться от порывов ветра. Ели вокруг стонали, шуршали колючими ветками по ставням, скрипели высоченные сосны, шептались пугливые осины и переговаривались берёзы. Рассердилась на что-то матушка-природа, разгневалась.

Олеся сидела в углу за печкой, прижавшись к её тёплому боку, и боялась пошевелиться. Огонёк свечи дёргался, словно хотел убежать, и его отсветы скакали по бревенчатым стенам, выхватывая из темноты висевшие пучки трав. Вспыхнула яркая молния, а следом грохнуло так, будто кто-то ударил в огромный жестяной таз. Олеся зажала уши руками и съёжилась, наклонившись к коленям. А в следующий миг хлынула стена дождя, что лился с небес сплошным потоком, растворяя в себе весь шум, только и слышалось бряканье капель по кровле.

Олеся глянула на потолок и поджала губы. Крыша давно просила ремонта, да не хватало дому крепкой мужицкой руки. Что могла девчушка? Она и на печь-то с трудом забиралась – очень уж боялась высоты, а тут – на самую крышу. Бывали грозы этим летом, но таких страшных она не видывала. Хорошо только, что сильный дождь быстро заканчивался, не то, что мелкая морось – та и на весь день могла затянуться.

Зашептала Олеся чуть слышно заговоры от напасти, молила богов, чтоб не навредили её дому, чтоб не вышла река Красунь из берегов, чтоб не повалило на крышу старое дерево… Шевелила губами, а пальцами тонкими теребила подол – плотная ткань под мозолистыми подушечками мялась складками.

Закончилась буря быстро. Вот уже сквозь щель в ставнях заглянуло солнце, скользнуло жёлтыми лучами по столу и полу, уселось на тёплом боку печки. Олеся поднялась, отряхнула юбку от золы, расправила фартук, подошла к окну и распахнула ставни, и свежий прохладный воздух ворвался в избу. Небо уже прояснилось и сияло голубизной. Олеся подула на пламя свечи, и огонёк погас, оставив после себя белёсый дымок да запах воска.

Она сунула ноги в башмаки и, повязав на голову косынку, вышла в полутёмные сени. Тихонько шуршала где-то в сене мышь, стрекотали меж брёвен древоточцы да слышалось шептание ветра.

Олеся выбралась из дома, нагнулась у намокшей травы и собрала в склянку дождевые капли. Чуть-чуть – с осоки, побольше – с лопуха, ещё немного – с подорожника. Собирала Олеся, собирала да вдруг как вскрикнет! Невольно назад отпрыгнула: около крыльца лежал человек – грязный, мокрый. Тёмные волосы прилипли ко лбу, лицо землёй измазало, одежда порвалась.

Олеся наклонилась к нему.

– Живой, – проговорила она – грудная клетка вздымалась.

Олеся убрала бутылочку в карман фартука.

– Эй! Мил человек, вставай, – попыталась разбудить незнакомца.

Тот лишь тихонько простонал в ответ.

Она хотела поднять его, даже схватилась за подмышки, обойдя парня сзади, но тут же скинула на землю – тяжёлый! Видать, от того, что безвольный.

Оглядела Олеся лес – молчаливо на неё деревья смотрели, немного покачиваясь от ветра, шелестели листьями, шуршали иголками. Никого нет больше. И откуда этот молодец тут взялся? Может, с реки пришёл? Олеся спешно обошла дом, выглянула из-за угла на поблёскивающую в солнечном свете излучину Красуни. Лодок рядом не было, плотов тоже. Нахмурилась Олеся, свела тёмные брови.

– Воды-ы-ы, – послышался вдруг хриплый голос.

Олеся встрепенулась и побежала к незваному гостю. Тот пытался перевернуться на живот, но выходило скверно.

– Давай в дом, – велела она и протянула руку.

Парень схватился за ладонь, но тут же безвольно рухнул на землю. Олеся посмотрела на кожу, где остался след мокрой грязи, выдохнула и, уткнув руки в бока, громко сказала:

– А ну вставай! Мне тебя не унести! Ишь разлёгся тут!

Парень приоткрыл глаза, пошевелил сухими губами, вздохнул. Потом, дрожа всем телом, опёрся на локтях и осмотрелся.

– Ты кто, девица? – прохрипел чуть слышно.

– В дом пошли, потом разберёмся, – буркнула Олеся, подхватила его, положив руку на своё хрупкое плечо, и чуть не рухнула от тяжести. Парень хоть и пытался идти сам, но сильно опирался на девчушку. Ноги его еле передвигались, цеплялись за траву и мох.

С большим трудом Олесе удалось провести гостя внутрь. А парень едва добрёл до скамьи, вальнулся на неё и тяжело задышал.

-2-

– Ты накой его приволокла? – послышался ворчливый низкий голос.

Олеся даже вздрогнула. Обернулась и увидела посреди избы растрёпанного недовольного домового. Он сердито хмурил лохматые брови и сверкал чёрными глазищами.

– Фаня, – выдохнула Олеся. – Я уж и не чаяла тебя увидать. Поди три весны не появлялся, как бабка Глаша померла.

– И не появился б, кабы не это, – Фаня ткнул корявым пальцем в парня, что заметно побледнел и покрылся испариной.

– Так а что мне оставалось? Бросить его там? – Олеся суетилась, выискивая на полках травы и склянки, снова разожгла огонь в печке и поставила греться воду.

– Не нравится он мне. Будто сидит что в нём, – домовой прошуршал лаптями по дощатому полу и остановился рядом с гостем. Провел ладонью над лицом, и тот коротко выдохнул, приподнявшись грудью. Около его рта в воздухе повис зеленовато-серый дымок и тут же нырнул обратно, внутрь. Лоб парня покрылся капельками пота, а под глазами проступили синяки. Он шумно закашлялся и, вцепившись рукой себе в горло, попытался подняться, но домовой шикнул на него, и парень повалился на скамью.

– Одержим он кем-то, – нахмурился Фаня. – Ещё раз спрашиваю: накой приволокла?!

Олеся стояла бледная, как поганка, вцепилась пальцами в фартук, а сама уставилась на незнакомца. А ежели это и правда нечисть какая? Бабка Глаша много о таких сказывала, мол, бродят они по лесам, ищут себе жертв. Прикинутся заблудшими людьми, а сами так и норовят душу вытрясти да себе забрать.

– Ох, Фанечка, что же делать-то теперь? – Олеся умоляюще посмотрела на домового, стянула косынку и принялась суетливо перебирать светлую косу.

– Надобно выудить то лихо, что сидит в нём, – Фаня почесал жёсткую бороду и снова оглядел больного.

– Снадобья какие сварить? Так я сделаю, – тут же оживилась Олеся, кинулась к пучкам сухих трав на стене, да домовой её остановил.

– Вряд ли тут твои травки помогут. Оберег нужен. Сильный. Помнишь, тебе Глафира рубаху отдавала?

– Папоротником вышитую? Помню, – кивнула Олеся. – Как же не помнить? Велела она мне её беречь, глаз не спускать, мол, пригодится она мне в тяжёлое время…

– Тащи сюда.

Девушка бросилась в комнатушку, лишь колыхнулись плотные занавески, а парень тяжело вздохнул – протяжно, со свистом. Подошёл к нему Фаня, коснулся шершавой ладонью, а тот горячий, что печка зимним морозным вечером! Домовой даже руку отдёрнул, до того жарко.

– Плохо дело… – покачал он головой.

Олеся вернулась скоро и протянула Фане выгоревшую рубаху с вышитым на ней цветком папоротника. Тот сиял красно-жёлтыми красками и казался совсем живым, того и гляди лепестки свои распустит.

– Надевай на него, чего мне суешь? – буркнул домовой. – Я пока отвар какой всё же сделаю. Лишним не будет.

Олеся кивнула и подошла к больному, положила рубаху рядом на стол. Взяла с печи ковш с тёплой водой, обмакнула в неё тряпку и вытерла потный лоб парня. Случайно коснулась рукой его кожи и невольно отшатнулась – горячий!

Обтёрла лицо, да только будто зря всё – тут же снова потом покрывался, и дыхание стало прерывистым, глухим. Вцепился парень пальцами в скамью так, что жилы натянулись.

– Ну, тише-тише, – проговорила Олеся, протирая тряпкой шею и ключицы. – Тише, – убрала налипшие волосы и отодвинула ковш.

Взяла со стола резак и осторожно вспорола грязную рубаху, сняла её. На удивление у больного этого тело оказалось сильным, мускулистым. Видать, работящий он, не лежебока. Снова обтёрла Олеся его мокрой тряпкой, бережно и аккуратно.

– Чего там долго так? – ворчливо спросил домовой, помешивая в ступке сухие травы. – Любуешься, что ль?

– Ну, скажешь тоже, Фаня! – одёрнула его Олеся, а на щеках вспыхнул румянец. Она с трудом оторвала пальцы парня от скамьи и продела руки в рукава.

– Легче будет, – уговаривала больного, пытаясь натянуть ворот через голову.

А когда рубаха была надета, парень вдруг как взвыл волком! Зубами в губы впился чуть не до крови, шея вздулась, как у быка, мышцы окаменели. Изогнулся он на скамье, задышал хрипло, пытался разорвать рубаху да снять её с себя. Бросилась к нему Олеся, схватилась за руку, держала что было сил. Да разве ж справишься тут? Откинул он её, словно тростиночку. Фаня тогда отвар оставил на печи, а сам к буйному бросился. Одну ладонь на лоб ему положил, а другую – на грудь, зашептал наговоры. Сразу успокоился парень, выдохнул протяжно. И снова выпорхнул из его рта зеленовато-серый дымок и с воем заметался по избе. Потыкался в стены да и вылетел в окно, оставив после себя шлейф противного визга.

Олеся поднялась с пола, потирая ушибленный локоть. С тревогой на парня посмотрела: спал тот. Грудь его вздымалась ровно, спокойно. Фаня закончил с отваром.

– Поди Трясея-голубушка в него вселилась. Ежели бы протянули, точно б сожгла его, как дрова в печке.

– Ох, – только и проговорила Олеся. Плохо дело, когда лихоманки привязываются, то одна, то другая, попробуй с ними сладь.

Взглянула на рубаху да снова охнула.

– А цветок почто не сияет боле, как настоящий?

Фаня посмотрел на вышивку: и правда, рисунок как рисунок. Никакого волшебства. Хмыкнул он беспокойно, Олесе миску подал.

– На, угости гостя, крепнуть быстрее будет. А мне отлучиться надобно.

-3-

Олеся к скверному характеру домового уже привыкла – чай пять зим с ним прожила в одной избе. Он и при бабке Глаше с ней особо не церемонился, а уж сейчас и подавно. Видать, не мог смириться с потерей да с новой хозяйкой. Вон, сколько времени вовсе на глаза не появлялся, оставил совсем одну.

Поднесла Олеся миску к пересохшим губам парня и чуть наклонила.

– Выпей, молодец, выпей, – попросила его и даже сама удивилась, каким голос оказался заботливым.

Парень с трудом приоткрыл рот и глотнул горьковатый отвар, да сразу зашёлся кашлем. Олеся всё равно остаток снадобья ему залила, уложила на лавку, а он вроде как и успокаиваться начал. Села девчушка рядом и погладила гостя по голове, приговаривая тёплые да ласковые слова.

Почему-то его лицо выглядело знакомым, может, видала, когда в деревне торговала? Красивый он был, темноволосый, скуластый. Будто и не деревенский вовсе, а какой-нибудь барин. Но руки-то сильные, грубые, с мозолями, а на левой до самого локтя шрам белел. Может, боролся в лесу с каким зверем, кто знает?

Олеся вдруг протянула руку, провела пальцем по шершавой коже, а парень дёрнулся и чуть сжал её ладонь. От неожиданности она подскочила и метнулась к печке да принялась посудой греметь.

Гость открыл глаза. Приподнялся на локтях и чуть слышно застонал. Олеся хотела вернуться к нему и помочь, да увидала, что он уж и сам справился: сел на скамье, ладонями голову закрыл, покачался из стороны в сторону. Будто кружило его, или мушки в воздухе плясали.

– Очухался? – бросила Олеся, с силой растирая пестиком сухой зверобой в ступке.

– Выворачивает наизнанку, красавица, – еле сдерживая тошноту, проговорил парень. – Тяжко мне.

– Ничего-ничего, мил человек, – махнула Олеся рукой. – Пройдёт. Сейчас ещё приготовлю отвар, легче станет.

Он поднял голову и глянул на хозяйку. Глаза его ввалились, темнели на бледном лице, как две огромные ягоды смородины. Но появился в них какой-то блеск, живость. Значит, идёт на поправку.

– А как тебя величать-то, гость мой незваный? – Олеся сдёрнула со стены пучок ромашки.

– Олежка я. Олег, – он попытался выпрямиться, но тут же снова скрючился, прижав руки к животу. Потом рванулся к окну, вывалился наружу наполовину, и затряслось его тело рывками.

– Ох, – только и проговорил Олег, утирая руками губы, виновато на хозяйку посмотрел и сел на скамью.

– Это хорошо, что прочистило. Так и надо, – кивнула девчушка. – А меня Олесей звать.

– Что ж ты, Олеся, одна в лесу обитаешь? – посмотрел на неё Олег и улыбнулся краешком рта.

– Знахарка я местная, – продолжая мять траву в ступке, ответила Олеся. – Не видал ни разу? Я часто в деревне торгую.

– Может, и видал, да не запомнил. А я в кузнице работаю, кузнец я.

– Понятно, – она поджала губы. – А здесь как очутился?

– И сам не знаю, красавица, – он приподнялся и дотянулся до ковша с серой водой, что стоял на столе. С жадностью припал к глиняному краю и в несколько глотков его осушил; струйки пробежали по лицу и шее, намочив рубаху. – Пошёл за дровами в лес, чтоб печи растопить, ведь огонь мне нужен сильный, жаркий, да заблудился. Теперь вот обратно возвращаться надобно.

Олеся кивнула и ничего не ответила, а в ступку тем временем залила кипятка из горшочка, сыпанула какого-то порошка из маленького флакончика, и отвар тут же как вспенится! Того и гляди выскочил бы, расплескался по полу. Напрягся Олег, даже отодвинулся чуть к стенке, а Олеся лишь подула, чтобы пену убрать, да помешала деревянной палочкой.

– Пей, – коротко сказала парню.

– Мне уже полегчало… – Олег поднялся со скамьи и бочком попытался протиснуться между девчушкой и печью.

Олеся выставила руку, преграждая путь.

– Без моего на то разрешения никуда не выйдешь, – строго проговорила и нахмурилась, протянула миску, куда отвар перелила, и глянула сердито. – Хворый ты ещё. Вижу, что к тебе всякое лихо часто цеплялось. Сразу и не вытравишь.

Олег лишь растерянно хмыкнул, но снадобье странное взял. Пузырилась в нём мутноватая вода, плавали то ли блёстки, то ли пылинки какие, а на глянцевой поверхности круги расходились в стороны.

– Права ты, красавица. Сам не знаю почему в последние дни то чирей вскочит, то ячмень на глазу, то прыщ на весь нос, – усмехнулся парень. – А ведь хорошо всё было… Богатство, невеста…

Олег зажмурился, залпом выпил отвар, вытер губы и вернул миску.

Олеся взяла её, сжала в руках. На лице девичьем читалось сомнение и досада, будто горько ей было от того, что не свободен этот парень.

– Да только нет теперь ничего… Вот бы вернуть назад время, – вздохнул Олег, а Олеся вдруг улыбнулась, да сразу спохватилась и посерьёзнела.

– Будет ещё, будет, – она сунула миску на край печки, а сама приложила ладонь ко лбу парня. Уже не такой горячий, это хорошо. – Сымай рубаху-то, непростая она. Поносил и хватит.

Олег прикоснулся к вышитому цветку папоротника, провёл по нему пальцами, на мгновение замешкался, но стянул одежду и протянул Олесе. Она сглотнула, глянув на сильное его тело, быстро отвернулась.

– А моя-то где?

– А? – Олеся обернулась, споро осмотрела избу и заметила на краю скамьи разрезанную рубаху парня. – Ой. Я тебе тогда бабкину дам. От неё много вещей осталось.

Не успел Олег ничего возразить, как дверь отворилась, и на пороге показался домовой. Таким сердитым Олеся его ещё не видала.

-4-

– Ну-ка, сядь, – бросил Фаня, исподлобья глянув на парня. Тот замешкался, перетаптываясь на месте, а домовой как рявкнул: – Быстро сядь! Али ещё и глухой?

Олег нервно сглотнул и попятился к стенке, плюхнулся на скамью, ошарашенно посмотрел на Олесю. Она тоже ничего не понимала и лишь пожала плечами.

– Ещё и зелье счастливое ему варила? – буркнул Фаня, брякнув пустой миской с остатками поблёскивающей жидкости.

– Я… Ну… – замялась Олеся.

– Да не о том я, – махнул рукой домовой. – Был я у Кикиморы, посидели, покумекали… О твоём госте, оказывается, пол-леса судачит. Ждёт его и Леший, и даже Водяной. Не вернул видать должок-то, а? – он уставился в глаза Олегу.

– Как же не вернул… – пробормотал Олег. – Всё вернул… Вроде…

– Что-то не помнит наш хозяин лесной, чтоб приходил кто к нему в услужение. А ведь обеща-а-ал. Обещал, плут?

– Так как же я б ушёл-то… – ответил Олег. – Если и староста дочь свою за меня выдавал, и двор дали просторный, посередь деревни почти. Разве я мог…

– Старостина дочь… Анфиса, что ли? – спросила Олеся, беспокойно теребя плотно скатанный поясок. – Что ж в ней находят? Сколько раз слышала, как парни судачили об Анфиске этой.

– А ты не встревай и тему не меняй, – буркнул на неё домовой. – Иди вон займись чем.

– А ты меня в своей-то избе не гони, – насупилась Олеся и руками в бока упёрлась. – Уж решу сама, чего делать.

– Понимаешь, – Олег поднял взгляд на Фаню, но тут же отвёл глаза. – Уже и о свадьбе договорились, и о приданом… Как бы я ушёл в лес на три весны, сам подумай.

– А как цветок папоротниковый срывать, так ты не думал? – ехидно поинтересовался Фаня.

– Папоротников цвет? – ахнула Олеся. – Да как же тебе удалось? Охраняют ведь его силы нечистые, грозные. Как не побоялся?

– Думал, что договоримся, – Олег потрепал себя по волосам.

– Вы и договорились, – домовой схватил его руку и ткнул корявым пальцем в шрам. Парень скривился и отдёрнулся. – Вот ваш договор. Богатство ты получил, удачу – тоже, всё тебе Леший дал. А свою часть ты не выполнил. Теперь плати.

– Чем платить-то? Денег надо, золота?

– К Водяному пойдёшь в услужение.

– А Леший? Почему не к нему? – удивилась Олеся. – Я б у себя позволила жить Олегу. Прослужил бы три года, не заметил. Да ведь? – повернулась к парню.

Он нерешительно кивнул, поглядывая на домового.

– Не-а, – покачал тот головой. – Это ему никакого урока не преподаст. Пусть в воде поплавает, дно почистит, рыб из травы повытаскивает. Поймёт, что обманывать нехорошо.

– Но как же… Ведь договор… – Олеся показала на шрам.

– А они меж собой уже заново договорились. Леший согласен уступить его Водяному. Так что… – Фаня пожал плечами.

Олеся поджала губы. Тяжко с Водяным, больно сердит он бывал. Уж сколько раз Красунь из берегов выходила да чуть избу её не затапливала…

– Долги отдавать надобно, это верно, – вздохнул Олег. – Что ж, веди меня к нему, – он поднялся и опустил голову, волосы тёмные лицо совсем закрыли.

– Ишь какой, – усмехнулся домовой. – Ещё и веди его. Сам дорогу найдёшь! Чай не маленький.

– Ни разу я у Водяного не бывал, как же я найду? – развёл руками Олег.

– А ты иди к реке, не ошибёшься, – хмуро проговорил Фаня. – Иди-иди, чтоб я тебя тут больше не видывал, – он притопнул ногой и растворился в воздухе, оставив после себя запах сухой травы.

– Ох, Олег-Олег, – Олеся спешно убирала плошки со стола, суетилась.

– Ничего, справлюсь.

– Да как же?

– Да не ребёнок малый, и правда, – Олег расправил плечи, выпрямился. – Управлюсь.

Олеся тревожно выдохнула, собрала в холщовую тряпицу немного еды: кусок хлеба да мяса вяленого, в берестяную баклажку воды налила, сбегала за другой рубахой. Хоть и бабкина, да не голым же идти. Протянула всё Олегу.

– Спасибо, девица, за заботу, – грустно улыбнулся он. – Уж воды-то я сполна напьюсь теперь.

Олеся подняла на него огромные голубые глаза, походившие на глубокие озёра. Кивнула, и по щеке прокатилась прозрачная слеза.

-5-

До реки шли молча. Олеся украдкой глядела на Олега и вздыхала. Всколыхнул он что-то в её девичьем сердце, будто зажёг лучину. И не знала она раньше, что так бывает – от одного взгляда, от одной встречи. Думала, что сказки это бабкины, россказни. А вон оно как вышло… Да только какая теперь разница, если огонь этот водой затопит?

Олег же был серьёзным, широкий его лоб у переносицы прорезала морщина, губы поджались. Мешочек из тряпицы крепко в руке держал, даже слишком. О чём думал Олег, представить не трудно. Нелёгкая ждала его судьба: три весны прослужить Водяному, это не каждый сможет. Слыхала Олеся, что ломались многие ещё в первый год, теряли тягу к жизни, так навечно и оставались речными слугами.

– Ну, пришли, что ли, – проговорил Олег, остановившись у самого берега Красуни.

– Пришли, – повторила Олеся и присела, заглянув в зеленоватые воды. Показалось ей, что кто-то улыбнулся хищно да глазами огромными сверкнул. Отпрянула девчушка, испугалась, вцепилась в руку Олега. Он слабо улыбнулся и погладил Олесю по волосам, потом повернул к себе.

– Не плачь, девица, – утёр ладонью слёзы с разрумянившихся щёк, – не горюй сильно. Кто я тебе? Так, парень деревенский, на голову свалившийся. Не печалься, – наклонился он к ней и прикоснулся сухими губами ко лбу. – И спасибо за заботу твою.

Зажмурилась Олеся, невольно к нему прижалась, но тут же отстранилась.

– Я ждать тебя буду, Олежа. Ты знай, – тихо-тихо проговорила и маленькой своей ладонью сжала его ладонь. Потом сорвала с шеи амулет давний – залитый янтарём маленький листочек папоротника, протянула парню. – Держи, оберегать тебя будет. Да ступай, Олежка, ступай, Водяной ждать не любит…

– Спасибо, Олеся, – парень сжал в руках кулон. – И прощай, – он кивнул ей и подошёл к воде.

Пробежала по телу предательская дрожь, почудилось, будто водоросли речные в верёвки превратились и обвили голые ноги. Тянули к себе, манили. Медленно шагал Олег, уходил всё дальше, всё глубже. Из зарослей трав доносились смешки весёлые да плеск.

Обернулся в последний раз он, посмотрел на Олесю, на заплаканные её глаза, на распухшие губы…

– Дождись меня, Анфиса, – проговорил едва слышно и исчез в темноте реки, лишь пузырьки повыскакивали на водной глади.

Стояла Олеся, как вкопанная, с места сдвинуться не могла. А потом как метнулась к воде, забила по ней руками, зарыдала навзрыд. Да только что ей ответить могли? Всё по договору, всё так и должно быть: пользовался чарами колдовскими, так отплати.

– Уходи, девица, уходи подобру-поздорову, – зашипела вдруг вынырнувшая русалка. Ощерилась она, как бездомный пёс, оголила неровные острые зубы. Волосы её мутно-зелёные спутались и походили на торфяное гнездо, а чёрные глаза сердито блестели на бледном лице.

Тут же слёзы у Олеси высохли, быстро отползла она от воды, села на берегу.

– Верните мне его, – выдавила из себя.

– Ишь чего удумала, – расхохоталась русалка. – Вернуть. Вы слышали, сестрицы? – обернулась она, и рядом показалось несколько голов. Жадно глядели русалки на живую девицу, на её румяные щёки и мягкую кожу.

– Не бывать этому, не бывать, – шипели они, подплывая ближе и ближе. – Наш он теперь, наш. И всё тепло его – наше.

Испугалась Олеся, подскочила, платье подхватила и кинулась бежать. Услышала за спиной лишь хохот русалочий да их скрипучие голоса.

– Но мы можем договориться, девица, – донеслось до неё. – Приходи сюда в ночь на Ивана Купалу. Мы тебя жда-а-ать будем.

-6-

Сколько себя помнила, никогда Олеся Ивана-Купалу не признавала, старалась и не выходить из избы, не глядеть, как девки с парнями за руки вокруг костров скачут. А те всегда к реке приходили, венки плели из трав, желания загадывали, по воде их спуская. Пели песни да плясали, будто дети малые. Искали в лесу папоротников цвет, только никто ещё так и не смог его отыскать. А Олег смог… И как ему удалось? И как он там теперь, на дне речном?.. Ведь уж две недели с того дня прошло, как он исчез в Красуни.

Задумчиво Олеся перебирала зёрна, вздыхала да выглядывала в окно, сама не зная, на что надеясь. Вон уж снова набежали сюда деревенские, наделали шуму, костёр разожгли, запах едкий дыма до избы добрался, щекотал нос.

Хохотали молодые, бегали друг за другом, с русалками опять шутить будут наверняка. С русалками. Замерла Олеся, уставилась в одну точку, нервно губы кусая. Ведь звали они её, ждут.

– Чего за мысли в голове твоей окаянной завелись? – проворчал вдруг появившийся домовой. – Ты их брось!

Встрепенулась Олеся, глянула на Фаню.

– А что я поделаю? Не могу не думать об Олежке, запал он мне в душу, – она тяжело выдохнула.

– У него невеста есть. А ты разве ж сама себе не хозяйка? – хитро улыбнулся домовой, устраиваясь на скамье рядом. – Разве не вольна распоряжаться судьбою своей?

– И правда, – глаза Олеси расширились, засиял в них какой-то чертовский блеск. – И правда же, Фанечка! – Отложила она зёрна, вскочила с места, крепко обняла домового и даже чмокнула его в морщинистый лоб. А потом принялась по избе бегать, одежду из старого коренастого шкафа вываливать.

– Эй! Ты чего? Я же… – забеспокоился Фаня. – Я же хотел сказать, что ты вольна и не думать о парне заблудшем. Свет на нём клином сошёлся, что ли?

– Он судьба моя! Я это сразу поняла, как только увидала его! – крикнула Олеся из комнаты, разгребая тряпьё. Ничего не было у неё красивого да пригожего, что бы могло русалкам понравиться. Хоть бы гребень какой найти или бусы. А, может, каравай им принести? Часто разве они там хлеб свежий ели?

– Вот дурья моя башка, – стукнул сам себя по лбу домовой. – Не ходила бы ты туда, не чаяла за его душонку. И тебя же заберут!

– А и пусть! И пусть заберут! – выглянула из-за угла раскрасневшаяся Олеся. Сдула застилавшие глаза волосы и снова нырнула в тряпки. – Лучше даже у Водяного, но с ним, чем так – всю жизнь одной маяться.

– Почему всю жизнь-то? – пожал плечами домовой и встал на пороге. – Встретишь ещё кого. Неужель тебе Малюта, косарь деревенский, не по нраву? А? Говорят, глядит он на тебя, как на шкатулку с драгоценностями.

– Как медведь на добычу он на меня глядит, – огрызнулась Олеся. – Противный он, вонючий. Фу!

– Привереда какая нашлась. А этот Олег не вонючий, что ли, был? – домовой начал ходить из угла в угол. Решимость Олесина его тревожила.

– Олега я полюбила! А он теперь та-а-ам, с русалками… – завыла девчушка, а потом как ударилась в рёв, Фаня даже подскочил на месте.

– Тише ты, тише! Всю округу распугаешь, птиц с насиженных мест прогонишь, – буркнул домовой. – На вот, неси это речным девкам, авось и понравится.

Олеся остановила рыдания, растёрла кулаками слёзы по щекам и посмотрела на Фаню. Тот держал в руках маленький изящный гребень и пару атласных лент цвета летнего заката.

– Где ты их… в-взял? – силясь остановить всхлипывания, проговорила Олеся.

– Где взял, там уже нет. Держи, пока не передумал, – домовой протянул украшения, не глядя на знахарку.

Олеся вскочила, бережно взяла дары русалкам и хотела, было, обнять Фаню, да тот исчез, лишь пробормотал:

– Зря ты это задумала, Олеся. Ну, береги себя.

-7-

Добежала Олеся до берега да встала пнём, не двинется, не шелохнётся. Щёки залились румянцем, а сердце забилось, будто лебедь, подстреленный стрелой острой. Девки да парни тоже замерли, плясать перестали, уставились на знахарку. Трещал тихонько костёр, приговаривая, мол, возвращайтесь к гуляниям, прыгайте через меня, веселитесь! Анфиска, темноволосая девица, гордо откинув голову назад, ткнула какого-то молодца в бок, взяла за руку да повела хороводом. Другие девки за ней поспешили, словно стая птичек. И заполнил вновь поляну на берегу гомон да хохот.

Олеся пробралась к кромке воды, присела, выдохнула. Медленно провела пальцами по речной глади, хотела глянуть на дно, да только мутно всё: рыбёшки взбаламутили своими хвостами, резвились. Почудилось вдруг Олесе, что смотрел на неё кто-то, обернулась и нечаянно вздрогнула. И правда, стоял позади Малюта, высокий, широкоплечий, могучий, в мозолистых руках тоненький стебелёк ромашки держал.

– Чего к нам не идёшь? Одна тут… – спросил парень и протянул цветок.

С неохотой, но всё ж Олеся взяла «подарок», кивнула:

– Незачем мне…

– Сплела бы с девками нашими венки, пустила по воде. Судьбу свою узнала: с кем жизнь свяжет, с кем до самой смерти будешь… – переминаясь с ноги на ногу, проговорил Малюта.

Олеся вздохнула.

– Я и сама знаю, где судьба моя, – и с такой грустью глянула в воду, что Малюта даже поёжился.

Помолчал он немного, а после проговорил:

– Ну, если надумаешь, приходи… Я вон там буду.

Олеся повернулась к нему, слабо улыбнулась. Малюта потоптался на месте, вздохнул да пошёл обратно, к веселью и радости праздничной.

– Приш-ш-шла всё-таки, – послышалось вдруг шипение. Посмотрела Олеся на воду, а там русалка скалилась, оголила неровные зубы, глазами белёсыми сверкала.

– Пришла, – проговорила знахарка и протянула гребень, завёрнутый в ленты. – Подарок принесла тебе.

С плеском дёрнулась русалка к берегу, плюхнулась рядом да подношение из рук вырвала. Распутала ленты, посмотрела на гребень с восхищением, погладила тощей ладонью. Со спутанных зеленоватых волос стекала вода, много её набралось – целая лужа на траве появилась. Схватилась русалка тут же их расчёсывать, вплетать ленты в косматые косы.

Олеся глядела на деву речную украдкой, заговорить боялась, да вдруг услыхала позади себя перешёптывания. Оглянулась, а деревенские все замерли, на них уставились. Анфиса пальцами тыкала, охала да вздыхала, парни не знали, бежать им или драться. Почуяла русалка Олесино волнение, тоже глянула да как гаркнула громко:

– Чего уставились? Будто русалок не видали? Али хотите, чтоб к вам пришла да защекотала до смерти? А? Или теплом своим со мной да сестрицами поделитесь? Это мы лю-ю-юбим, – отложила гребень в сторону и с хищной ухмылкой двинулась к молодым.

Из реки ещё русалки появились, тоже на берег полезли. А девки с парнями бросились врассыпную! Только визг да топот стоял.

– То-то же, – усмехнулась зеленоволосая и снова рядом уселась. – Не люблю я их, только дразнятся, а как принести чего, так сразу в кусты. А ты вот молодец, хороший подарок принесла. Где взяла?

– Нашла, в избе у себя, – уклончиво ответила Олеся, а сама еле дрожь сдерживала – то ли от страха, то ли от холода. Ветер переменился, и теперь от воды тянуло прохладой.

– Ну, нашла, так нашла, – русалка гребень за пазуху себе припрятала. – Чего хочешь? – и близко-близко к Олесе подобралась, ледяными руками по ногам погладила. Дёрнулась знахарка, подолом прикрылась, взглядом испуганным глянула на русалку.

– Олега… хочу… вернуть, – выдавила из себя и отвела глаза.

– Тю, – расхохоталась русалка. – Я-то думала тебе богатство нужно или красота невиданная. А ты за парнем.

– Вы слыхали, сестрицы? – повернулась к реке, продолжая смеяться. – Олега ей подавай. А мы его уже пристроили, да?

– Пристроили-пристроили, – зашипели в ответ русалки. – Он у нас дно чистит, старается, – и тоже расхохотались. От их смеха воздух дрожал будто, звенел, как стекло.

– А ещё греет нас, – сказала зеленоволосая, приложила ладони к щеке и зажмурилась сладко. – Такой он был горячий да пылкий…

– Перестань! – вдруг оборвала её Олеся, да тут же замолчала.

– Люб он тебе, что ли? – мягким голосом проговорила русалка и стала ластиться, словно кошка, трогала тонкими пальцами её руки да шею.

– Может, и люб, – ответила Олеся и отодвинулась – от русалочьих прикосновений жгло, будто льдом.

– А что взамен готова дать? – русалка вмиг стала серьёзной, принялась кончики кос своих снова расчёсывать.

– Что попросите, – тихо-тихо сказала Олеся.

– Громче говори! Не слышу ничего.

– Что попросите! – повторила Олеся с надрывом, задышала часто, тревожно. Знала она, что речные девы потребовать могут, слышала о том много сказок, готова была, да только всё одно боязно.

– Приходи сюда завтра в то же время, – русалка поднялась и забежала в воду. – Я тебе волю Водяного передам.

И исчезла в тёмной реке. Олеся прерывисто выдохнула, глянула на небо: а солнце уж к закату клонилось, разукрасило голубое полотно рыжим да красным. Голосов позади слышно не было: разошлись, видать, деревенские по домам.

Олеся легла на бок, к земле прильнула щекой… Слёзы текли и исчезали в траве, а в голове столько мыслей мелькало, и все они беспокойные были, душу тревожили. Но она для себя решила, что непременно с милым своим свидится.

-8-

Тихо на речном дне было, спокойно. Все звуки вода-матушка приглушала, делала мягкими да гладкими. Солнечные блики переливались, как драгоценные каменья, а трава с водорослями к свету тянулись, дрожали, странные танцы исполняя. Мясистые стебли кувшинок, липкие, склизкие, выносили к поверхности кругляши листьев, и выглядели те отсюда, с глубины, маленькими зонтиками.

Мелькнули среди зарослей золотистые бока юрких карпов, были – да сразу и исчезли. А за ними, запутываясь, запинаясь в иле, бежал Олег. Волосы у него длинные стали, развевались в водах, лицо осунулось, щёки впали. А глаза у парня теперь выцвели, не походили уж больше на спелые ягоды чёрной смородины. Быстро на службе у Водяного люди менялись, почти что в миг один.

– Стойте! Стойте же, окаянные! – пробулькал Олег, пытаясь ухватиться рукой за скользкий хвост карпа. – Не туда плывёте!

Да только всё равно рыбе было на Олежкины старания, она будто нарочно дразнила его, меж трав юлила, золотом поблёскивая.

– Развлекаешься, Олежка, – рассмеялась зеленоволосая русалка. – Плохой из тебя рыбовод.

– Ай, – махнул он рукой. – Что же со мной не так, Купава?

– Всё с тобой так. И хорош ты, и пригож, – русалка подплыла ближе и обняла холодными руками за плечи. – Только грустный больно.

– Разве есть, от чего радоваться? – вздохнул Олег. Пальцы русалочьи уже не леденили так тело, как раньше, ведь тепла-то почти и не осталось.

– Знаешь, приходила за тебя просить девка одна – краси-и-ивая, смелая. Хорошая бы из неё сестрица получилась, – загадочно улыбнулась Купава.

Парень встрепенулся, уставился на русалку.

– Какая? Анфиса, что ли?

– А я её имени не спрашивала, – фыркнула Купава и оттолкнула Олега. Закружилась в воде вихрем, любуясь на свои зелёные волосы. – Передала я Водяному её желание, что уж он решит.

– Неужели Анфиска, – мечтательно протянул Олег, вглядываясь в речную поверхность. Солнечные блики раскрасили воду жёлтыми красками, манила к себе свобода, звала. – Всё-таки ждёт меня.

– Невеста твоя, никак? – ухмыльнулась Купава.

– Да уж почти поженились, пока не случилась со мной неприятность такая, – Олег пнул носком дно, и мутная взвесь поднялась кверху.

– Сам виноват, – рассмеялась русалка. – Да только не отпустит тебя наш батюшка, совсем мало ты послужил.

– Купава! Сестрица! – вихрем подлетела к ней маленькая, щуплая русалка. – Водяной зовёт тебя, скорей плыви. Скорей-скорей!

– Что ты всполошилась, как килька! – уплывая с сестрой, ворчала Купава. – Ничего же не случилось.

Замер Олег, задумался. Зародилась в душе надежда, что увидит он снова землю и солнце, вдохнет сочный свежий воздух деревенский, прижмёт к себе горячую, пылкую Анфису… Даже зажмурился от сладких мыслей, как вдруг хлопнул карп ему по носу холодным хвостом и скрылся в траве. Встрепенулся Олег и помчался следом.

-9-

Всю ночь провела Олеся на берегу, продрогла от речного холода да вымокла от утренней росы. Поднялась, потёрла руками плечи, согреваясь, посмотрела вокруг. Спокойна была Красунь, гладкая-гладкая, словно зеркало, над водой лёгкой дымкой стелился туман, а сзади, за стеной леса, поднималось солнце, покрывая небо розовой глазурью. Птицы распевали свои песни, не заботили их мысли о будущем, о том, что русалка в ответ принесёт…

Олеся вздохнула, расправила помятый подол. Подумалось ей, что несправедливо время – слишком медленно тянулось, когда ждёшь чего-то. В животе урчало от голода, но она будто не замечала, беспокойно вглядывалась в Красунь, надеясь увидеть белёсые глаза русалки. Вдруг вздыбилась вода, пошла пузырями, где-то поодаль всполошились утки и, крякая, сорвались с места, да сразу всё стихло, Олеся даже вздрогнуть не успела.

– Кто здесь? – оглядываясь, спросила она, но никто не ответил. Молчаливо за ней наблюдал сам водный царь, хитро щурился и улыбался.

***

– И правда хороша девица, – довольно булькнул Водяной, – эх, хороша! – и похлопал себя по толстому пузу. – И красива, и скромна, а голосок-то какой нежный! И сама ко мне просится, так беру! Веди её ко мне.

– Поняла, батюшка, приведу, – откланявшись, ответила Купава и юркнула прочь.

***

Подняла Олеся с земли ромашку, что ей Малюта подарил, повертела в руках. Оторвала белый листочек: "Любит?", второй: "Не любит?", третий, четвертый… А когда остался у жёлтой серединки лишь один лепесток, погрустнела Олеся, нахмурилась да и выбросила цветок в воду:

– Враньё все. Не верю в эти гадания.

– Зачем на ромашку сердишься, красна девица? – с ухмылкой спросила Купава, показавшись из реки. Вытащила стебелёк, что в её зелёных волосах запутался, и внимательно посмотрела на Олесю.

– Ой, – знахарка спешно поднялась, – здравствуй.

– А ты упрямая, я смотрю. Говорила же, вечером буду ждать тебя.

– Пропустить боялась…

– Спросила я у нашего батюшки дозволения, – начала Купава, бросая на Олесю загадочные взгляды. Локон, поросший тиной, на палец накручивала, улыбалась.

– И что он сказал? Согласился Олега отпустить? – встрепенулась Олеся, а сердце её забилось, как у зайца напуганного.

– Согласился, – кивнула Купава, – с одним условием.

Олеся задышала часто, затревожилась. Наверняка придётся ей на дне речном три зимы и три лета жить, в русалку бескровную обратиться… Да всё равно! Ведь с милым будет рядом. Мысль эта ей смелости придавала, грела душу.

– Ну? Интересно тебе али так, постоять тут пришла? – сердито спросила Купава.

– Интересно, очень! – дрожащим голосом ответила Олеся, в тесёмку на поясе пальцами вцепилась. – Говори же, не томи.

– Отпустит он Олега твоего на волю… Если станешь его женой, – Купава сверкнула глазами, отчего они почернели, словно ночь, и рассмеялась хрипло, так, будто пробил ей кто лёгкие.

А у Олеси, казалось, всё нутро к ногам провалилось, словно каменьями к земле приковало. Стать женой Водяного? В деревне часто про то сказывали, что недолго девицы после замужества такого жили, лишь родит дитя водному царю, так и сгинет в безвременье. А он себе другую забаву найдёт.

– Что молчишь? – спросила Купава, расчёсывая с любовью свои волосы, успокоилась, и вновь её глаза белёсыми стали. – Никак передумала?

Прижала Олеся руки к горлу, где будто ком встал, дышать спокойно не давал, страху нагоняя ещё больше, и слёзы ручьями текли, как, бывало, с неба дождь лился в затяжном ливне. Она несмело кивнула, утирая лицо рукавом рубахи, проговорила:

– Не передумала… Пойду к Водяному в жёны…

– И не жаль с миром этим расставаться? – прищурилась Купава. – Неужель скучать по теплу да солнцу не будешь?

– Только по солнцу ясному и буду, – вздохнула Олеся. – Нет у меня никого – ни отца, ни матушки. Бабка Глаша, что воспитывала, померла уже…

– А парень твой любый как же? – русалка подплыла поближе, положила руки на камень и упёрлась на них подбородком. – Как же твой Олежка?

– Ежели и правда он мой человек, то дождётся…

– А если навсегда на дне речном останешься, а? – зашипела вдруг Купава и ощерилась. А потом как расхохоталась громко, в воду с камня соскользнула и закружилась вихрем. Олеся даже оцепенела, замерла.

– Значит, такая мне судьба уготована, не буду противиться… – чуть слышно проговорила.

– Ишь какая покорная, – русалка успокоилась и улеглась на мелководье у берега. – Что ж, приходи сюда в полдень. Станешь нашей сестрицей.

-10-

Порывалась Олеся в избу убежать, спрятаться за большой тёплой печкой, забыть обо всём и дальше травничеством заниматься. Но останавливало что-то, словно нитью невидимой привязана оказалась к берегу, ведь знала, что слово дала русалке, как его нарушать? Так и просидела здесь до полудня, ни есть ни пить не хотелось, только бы поскорее уже всё произошло. Смотрела на сочно-голубое небо, на сиявшее солнце, на облака, что плыли размеренно, неторопливо. И к реке никто не приходил, не тревожил. Место здесь не людное: полоскать бабы ходили ближе к деревне, воду брали в колодцах, тут только на Иванов день собирались. Речная гладь от лёгкого ветра рябью покрылась, тоже будто тревожилась, готовилась новую душу у себя принимать.

– Точно не передумала? – неожиданно раздался Купавин голос. Вынырнула русалка из воды и подплыла к берегу. Изменилась она вдруг и невольно Олеся ею залюбовалась: высокая, изящная, бёдра округлые, грудь манящая. Белое платье к телу прилипло, ещё более его достоинства подчёркивая, длинные зелёные волосы струились по спине и блестели в солнечных лучах. Кожа, правда, бледная была, почти прозрачная, и улыбка хищная, звериная.

– Нет, – мотнула головой Олеся и поднялась, да чуть не упала: ослабла вдруг, колени задрожали.

– Не бойся, чего уж теперь, – ласково проговорила русалка и предложила руку. Олеся робко вложила свою горячую ладонь в холодную Купавину и зажмурилась.

Расхохоталась русалка, потянула за собой. Путались в траве ноги, подол за стебли цеплялся, но всё равно шагала Олеся, глаз только не открывала.

– Ничего не бойся, – повторяла Купава, уводя в воду. – Скоро станешь ты сильной и красивой, плавать будешь быстро, юрко, будто рыбка.

Коротко кивнула Олеся в ответ, а по телу дрожь пробежала: то ли от страха, то ли от холода – вода уже по колено ноги замочила. А русалка всё дальше и дальше её вела, всё глубже и глубже, да всё приговаривала что-то на незнакомом языке. Вот уж и по пояс в реке оказалась Олеся, вот грудь вздымающуюся прохладой окутало, плечи и шею… Сделала она последний, прощальный свой вдох и скрылась в Красуни. Зашумел сразу лес, заволновался: сосны скрипели, берёзы стонали, птицы криками воздух изрезали. Да только не воротишь теперь обратно знахарку Олесю, забрал её к себе Водяной.

-11-

– Неужели и правда отпускает? – удивился Олег, когда ему Купава весть такую принесла. – Неужели уйти могу?

– Правда, – усмехнулась русалка. – Иди, пока не передумал наш батюшка, лети к теплу да свету.

– Ох, Анфиска… Век тебе благодарен буду, – Олег расплылся в улыбке. – Прощайте, девицы, – махнул он на прощание рукой и, оттолкнувшись ногами от дна, взмыл к поверхности.

Русалки вздохнули да и забыли про бывшего речного слугу, занялись разговорами и ракушками. А Купава долго смотрела вслед Олегу и качала головой.

– Ничего ты не понял, Олежка. Не та за тебя просила.

***

Оказалась Олеся в царстве Водяного, в самых глубинах с детства знакомой Красуни. Только река теперь была чужой, холодной, тёмной, не блестела зеркальцем в солнечных лучах, не манила освежиться жарким днём. Чернели заросшие водорослями камни, подрагивали тощие скользкие стебли травы, шуршали, разговаривая о чём-то, рыбы.

А дворец речного царя в самом глубоком месте Красуни высился, стены его моллюски облепили, окна тиной затянуло, тростник с осокой спутались и больше на ловушку походили, чем на украшение. Рядом с крыльцом, в толстом слое ила, дремал огромный сом. Его усы едва заметно шевелились, будто качались в воде, а из ноздрей ввысь улетали пузырьки. То был верный скакун Водяного, любимая его рыба, вместе они катались по реке, выискивая утопленников. Невольно поёжилась Олеся, потёрла руками плечи, да только сейчас и приметила, что свободно дышалось под водой, словно на воздухе свежем. Её домашнее платье исчезло, сменившись длинным белым сарафаном. Коса распустилась, и волосы пышными волнами струились по спине. У дверей Олеся остановилась, затрусила.

– Заходи, не бойся, – подбодрила её Купава. – Он тебя ждёт.

– А это больно? – со страхом посмотрела на русалку Олеся.

Купава рассмеялась:

– Любовь Водяного приятна, о ней мы все только мечтать можем, а тебе вон как повезло. Не бойся же, иди.

– А Олег тоже там?

– Отпущен твой Олег на волю, как и договаривались, – ответила Купава и нахмурилась. – Ну, хватит разговоров, иди. Зачем заставляешь батюшку ждать?

Дверцы речного дворца приветливо распахнулись, и перед Олесей предстал сверкающий перламутром, украшенный жемчугом зал. С потолка струились хрустальные нити, а столы и стулья сияли янтарём. Никогда бы не подумала Олеся, что такая красота таилась на дне её родной Красуни, а если б кому рассказала, не поверили бы.

Сам речной царь восседал на большом троне из ракушек, что тоже был богато украшен и блестел, словно драгоценный камень, и расчёсывал волосы гребнем из щучьего хребта.

– Наконец-то, я уж думал, не придёшь, – толстые губы Водяного расплылись в улыбке. – Ну, будем знакомы!

Он поднялся с места и подплыл ближе, взмахивая огромным рыбьим хвостом. Живот, походивший на пузырь, подрагивал при каждом движении и противно булькал, а опутывавшие всё его тело водоросли и ряска тянулись следом, будто длинный подол платья. Водяной несколько раз обогнул дрожавшую от страха Олесю, разглядывая, и довольно чмокал, поглаживая усы и бороду, поросшие тиной.

– Хороша невеста, хороша, – он подплыл совсем близко, замерев у самых глаз девчушки. – Почто сама ко мне захотела?

– Ч-чтоб Олега выз-зволить, – запинаясь, ответила Олеся.

– Влюбилась, что ли? – усмехнулся Водяной и вернулся на свой трон. – Это ты зря. О другой он грезил, пока дно от ила зачищал да рыб пас.

– Не могу ничего с сердцем своим поделать, – опустила голову Олеся, скрывая боль, что принесли эти его слова.

– Хм, – Водяной пристально посмотрел на свою гостью. – Хочешь-не хочешь, а придётся теперь меня любить. А Олег твой счастье на земле нашёл.

Он хлопнул в перепончатые ладони, отчего по реке прошёл невероятный шум, и зазвенели водяные колокольчики, защебетали створки ракушек, а русалки запели свои чудесные песни. Речной царь поманил к себе Олесю, и та несмело шагнула навстречу. Медленно ноги её несли, нехотя, не слушались, руки дрожали, а на душе так холодно стало, так пусто. Не нужна она была Олегу… Зачем же ради него жизнь свою погубила? И почему Фаню тогда не послушала?..

В деревне пошёл дождь. Грохотало небо, сверкали молнии, а ливень стеной обрушился на землю. Затопило дороги и поля, Красунь почти вышла из берегов, наполнились водой все пересохшие когда-то пруды. Жители по домам попрятались, молились, чтоб не затянулась непогода, как в прошлый раз, когда целую неделю лило. Лихо тогда Водяной на свадьбе своей гулял, а, может, и сейчас снова женился?

-12-

Три дня и три ночи сидел Олег в кузнице: сначала идти к Анфисе боялся, не знал, что сказать да как благодарить, а потом дождь зарядил – такой, что, казалось, ни конца ни края ему нет. Но закончился, наконец, дал волю людям, чтоб свободно вздохнуть могли, поработать, делами какими заняться.

Умылся он, пригладил волосы, рубаху новую надел, сапоги начистил и пошёл к дому деревенского старосты.

Сияло солнце в безоблачном небе, цветы, ещё влажные от затяжного дождя, тянули свои головки кверху, где-то надрывал горло петух, а у заборов бродили куры, выискивая зёрна. Жизнь в деревне шла своим чередом.

Олег дошёл до дома старосты и остановился у калитки. Хозяин сидел на скамье, прислонившись к тёплой бревенчатой стене, и жевал соломинку.

– Доброго дня, Гаврила Добрынич, как здоровье ваше?

– Бывало и лучше, но не жалуюсь, – ответил староста и, прищурившись, поглядел на гостя.

– Это верно… – проговорил Олег, а сам по двору взглядом скользил, по окнам – нет ли Анфисы?

– А ты чего пожаловал-то? Дело какое али так, словом перемолвиться?

– Так как же, – удивился Олег, – за дочерью вашей пришёл. Жениться хочу.

– Жениться? – рассмеялся староста. – Говорят, от богатств твоих и не осталось ничего. Что дашь дочери? Молот да наковальню?

– А богатство – дело наживное, – буркнул Олег.

– Ну, вот и наживи сначала, – Гаврила Добрынич выплюнул соломину, поднялся и за ручку двери схватился. – Счастливо.

– Эй! Погодите! – Олег вперёд рванулся, в два шага добрался до крыльца и остановил старосту. – А как же уговор?

– Какой такой уговор? – Гаврила Добрынич руку Олега отдёрнул и сердито нахмурился. – Не было никакого уговора. Да и вышла уже замуж Анфиса, пока ты шлялся невесть где.

– Замуж? – опешил Олег. – Да как же…

– А вот так, – староста хлопнул дверью и исчез в сенях.

Потрепал себя по волосам Олежка, медленно вышел за забор да сел на землю, задумался крепко. Три недели не было, а Анфиса уже за кого-то другого выскочила. Может, и не любила его? Может, только из-за богатств и согласилась тогда?

– Неужели верные мысли в голове твоей дурной появились? – послышался недовольный, но очень знакомый голос.

Олег повернулся и даже вздрогнул – рядом стоял домовой, что его к Водяному на служение отправил.

– Фаня? – Олег поднялся и чуть поклонился. – Не ожидал тебя увидать.

– Да и я не хотел бы с тобой видеться, – буркнул домовой. – Да только помощь твоя понадобилась.

– Какая? Кузнечная? Это я запросто.

– Нет, сердечная, – Фаня уставился на Олега так строго, что у того даже мурашки по коже пробежали. – Из-за тебя Олеся в жёны к Водяному ушла. Надо вызволять.

– Тоже замуж?.. – только и проговорил Олег. – Они что, сговорились?

Вопрос этот домовой мимо ушей пропустил.

– По твоей милости она к русалкам пошла, жизнь свою за тебя отдала. А я ведь говорил ей, чтоб одумалась, да только попусту всё. Заладила: «Люблю, не могу», что тут поделаешь? Чем только ты ей так мил оказался, не пойму, – Фаня оценивающе оглядел Олега и недовольно фыркнул.

– Да я и не завлекал… – растерялся он. – Я даже и не думал, что люб ей. Ведь не знает она меня совсем…

– Вот и я ей о том твердил! Ай! – махнул рукой домовой. – Чего уж теперь лясы точить? Надо спасать девку, а то уморит её Водяной.

– А как? Силой разве что увести…

– Не, тут силы другие нужны. Колдовские, крепкие… Может, есть у тебя какая вещица от Олеси? Не прибрал ничего из избы, а? – Фаня пристально посмотрел на Олега.

– Что я, вор какой?! – обиделся он. – Никогда ничего не крал и не буду! А вещица и правда есть, – Олег вытащил из-под рубахи маленький кулон с папоротником в янтарной капельке. – Дала она мне его на прощание, мол, беречь меня будет.

– Очень хорошо, очень, – пробормотал Фаня. Потом начал кругами ходить, траву притаптывая, приговаривать что-то, голову лохматую то и дело чесал.

Олег же оглядывался, переживал, как бы их кто не заметил тут, посередь деревни, у дома старосты. Только хотел сказать домовому об этом, как тот вцепился ему в штаны и щёлкнул пальцами. Вмиг они с прежнего места исчезли, а оказались на берегу Красуни, рядом с избушкой Олесиной.

– Вот это да… – только и вымолвил Олег, озираясь.

– В общем, слушай, – домовой встал напротив, широко расставив короткие ножки, на пеньки похожие, насупился и руки в боки упёр. – Надобно тебе в лунную ночь прийти сюда, к реке, русалки на камнях сидеть любят, волосы расчёсывать, песнями путников завлекать. Узнай средь них Олесю и позови к себе. А как совсем близко окажется, сразу на шею ей оберег этот и надевай.

– А ежели она меня с собой утащит? – беспокойно спросил Олег.

– Ну, – развёл руками Фаня, – судьба, значит, твоя такая. И подношение Водяному не забудь, чай, не рыбу у него уводишь, а жену.

-13-

Добрым оказался Водяной, мудрым, рассудительным. Охранял реку, следил, чтоб всегда рыба водилась, чтоб не запутывались мальки в сетях. Иногда и рыбакам помогал, если те почтительно себя вели, оставляли подношения, много улова не забирали. А бывало и наказывал: как-то повадился кто-то из деревни отходы от своей скотины в Красунь сливать, тяжко от того было и рыбам, и русалкам, задыхались от смрада. Тогда Водяной мужика этого за бороду и схватил, пока тот у воды булькался, да и утащил на дно. С тех пор деревенские старались речному батюшке не вредить.

Олеся жила во дворце, как царевна, приглядывала за сокровищами, что почти в каждом зале были запрятаны. Тут и жемчуга, и самоцветы, и янтарь, чего душе угодно. Баловал молодую жену Водяной, дарил ей подарки, брал с собой кататься на большом соме, показывал самые красивые места. Волосы её длинные светлые, с зелёным отливом, украсил хрустальными полупрозрачными нитями, отчего те сияли в отблесках солнца, словно диковинные каменья. Старался он угодить Олесе, признания её добиться, да только видела она в нём ласкового батюшку, чьей любви никогда не знала, а не мужа. И сердце с каждым днём, что на дне реки она проводила, становилось холоднее. Кожа уже побледнела, того и гляди бесцветной станет, тело вытянулось, похудело. Но не потеряла Олеся красоты, а лишь приобрела: глаза огромными озёрами на лице плескались, губы распухли и казались теперь манящими да зовущими… Не хотел Водяной её неволить, к близости побуждать, ведь знал, что все, кто ему дитя приносили, погибали вскоре. Жаль ему было терять её, видел он доброту и заботу, что она дарила всей живности, что в реке обитала. Золотистые карпы к ней приплывали, чтоб понежиться в её нежных руках, сом с удовольствием подставлял своё брюхо, а ракушки раскрывали створки, давая себя почистить. Помня знахарское своё прошлое, собирала Олеся на дне водоросли да речные травы, складывала в мешочек, надеясь с собой забрать, когда неволя её закончится. И даже с названными сестрицами смогла она найти понимание, правда, не со всеми. Были и те, что завидовали, хотели на её месте оказаться, быть женой Водяного и жить во дворце. Но шипели они где-то в зарослях, меж собой, а к Олесе приплывали с улыбкой и радушием. Единственным близким другом здесь была Купава, что и обратила её в русалку.

– Как тебе новая жизнь? Нравится? – спросила она, усевшись на заросшем тиной и водорослями камне.

– Ох, холодно мне и тоскливо, – вздохнула Олеся и поглядела наверх, на гладкое зеркало Красуни, сквозь которое облака виднелись и солнце. – Хочется погреться, тепло ощутить… Замёрзла я здесь, заледенела, – она сжала руками худые плечи.

– Ничего, милая, привыкнешь, – улыбнулась Купава. – Все привыкают. А что батюшка говорит о дитятке?

– Каком? – удивилась Олеся.

– О потомстве своём, – русалка вытянула ноги и поболтала ими. – Нужен ведь царю наследник. Или нет?

– Ничего о том я не знаю, – опустила голову Олеся, а в душе страх появился: ведь пока она хоть и нежить речная, но существует, надеется на освобождение через три лета, а так…

– Ну, не время, значит, – улыбнулась Купава. – Не расстраивайся, понесёшь и ты когда-то дитя.

– Угу, – закусила губу Олеся и кивнула. Если б можно было под водой разрыдаться от горя, полились бы тогда солёные слёзы, может, легче бы стало.

– Пойдёшь с нами сегодня на берег? Ночь будет лунная, светлая, песню споём, завлечём какого-нибудь горячего парня, согреемся. Хочешь?

– Нет, не хочу.

– Ну, хоть просто посидишь рядом, всё ж развлечение. Идём, – Купава подплыла ближе и легонько толкнула плечом Олесино плечо. Та голову подняла и чуть улыбнулась.

– Ладно, только недолго, батюшка не любит, когда я ухожу.

-14-

Близился конец лета, уже август наступил, ночами стало прохладнее, темнее. Вода скоро липкой станет, скользкой, говорили, что после Ильина дня уж и купаться нельзя. Правда, ребятня правила такие не соблюдала, плюхались в реке чуть не до осени.

Хотел Олег подождать, не ходить этой ночью на берег, да только знал, что следующее полнолуние только в другом месяце будет, а там уж как знать, может, русалки и выходить не станут. Сходил он в деревню, купил свежего хлеба, чтоб Водяного угостить и уластить, и пошёл к реке. Уселся на самом краю, ноги в воду опустил, почувствовал прохладу речную. Солнце уже к кромке леса клонилось, скоро совсем закатится, а там уж недолго и красавицу луну ждать останется.

– Олежка, здравствуй, милый мой, – послышался сладкий женский голос.

Олег обернулся и увидел Анфиску. Стояла та босая, улыбалась, в одном лишь платье без рубахи, волосы распустились по округлым плечам. Шагнула она к нему, села рядом, руками за шею обвила, губами к уху прижалась и дыханием своим почти обожгла. Хотел он отодвинуться, да крепко она обнимала.

– Куда же ты, любый мой? – улыбнулась Анфиса, и пальцы в волосы его тёмные запустила. – Неужели не мила уже тебе?

Откашлялся Олег, пытался слова подобрать. Разум туманился от такой жаркой близости с бывшей своей невестой. А Анфиса повернулась ловко и уселась к нему на колени, нарочито не поправляя задравшийся подол.

– Как скучала я по тебе, Олежка, – выдохнула она и поцелуями лицо его осыпала. Пытался снять с себя её Олег, руками за талию схватился, а Анфиска их перехватила и на оголённые бёдра переложила. Потом пальцами подбородок приподняла и губами в губы его впилась пиявкой. Позабыл обо всём на свете тогда Олег, повалил её на траву, сорвал платье…

На тёмном небе появились первые звёзды, приветливо мелькали огоньками, подмигивали. Луна белой монетой сияла, поливала речную гладь серебром, рисовала таинственные дорожки, уходившие к тому берегу. Олег с Анфисой рядом лежали, запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Анфиса травинку в руках вертела, улыбалась, платье надела наскоро, задом наперёд, а Олег штаны натянул и задумчиво вдаль поглядел, не зная, как ему поступить было надобно. И почему чувства такие бывали, что разум затмевали, сносили на своём пути всё, как мощная река?

– Хорошо тебе было, Олеженька? – ласково спросила Анфиса, повернувшись на бок и закинув свою ногу на Олега.

Он её аккуратно снял и поднялся, сел на землю.

– Зачем ты пришла сюда?

– Разве не хотел ты на мне жениться? – хитро прищурилась Анфиса и повалилась на спину, руки раскинув. – Папка мне рассказал, что ты приходил.

– Приходил. Но он сказал, что ты уже вышла за кого-то.

Анфиса рассмеялась.

– То я ему велела так сказать, а сама за тобой наблюдала. Увидела, что расстроился, и решила подластиться. Удалось мне, а? – она поднялась на колени и сзади за шею обвила руками Олега, поцеловала в ухо.

– Хороша ты, Анфиска, да только не люблю я тебя.

– Не поверю, Олежка, – продолжая целовать его щёки, прошептала Анфиса, – только что ты меня так любил, так любил… Горячо, страстно…

Отвернулся Олег, нахмурился.

– То помутнение было, морок какой-то. Другую я люблю.

– Ну и что… Ведь сейчас ты со мной, – она расцепила объятия и встала перед ним, улыбнулась сладко. Пальчиками подол подцепила и стянула платье через голову, оставшись нагой.

– Анфиса, ну зачем?

Она же его не слушала, на траву повалила и жаркими поцелуями укрыла.

***

– Сестрицы, смотрите, кто-то там милуется, – проговорила русалка.

– И правда! – кивнула Купава. – Ох, и жарко у них. Может, поделятся своим теплом?

Она рассмеялась и, нырнув в воду, быстро добралась до берега, выбралась на большой камень и села на него. Достала гребень и принялась свои зелёные волосы расчёсывать.

– Плыви ко мне, поглядишь хоть, как парней заманивать, – обернулась она к замершей в зарослях Олесе. Та несмело приблизилась, вылезла на краешек мшистого камня.

В лунном свете Купава расцвела, стала девицей неземной красоты: длинноволосая, стройная, статная, кожа, будто пыльцой неведомой присыпана, так и светилась. Подогнула она ноги, прикрыв их белым подолом, и затянула песню. Голос её чудесный лился, словно сладкий нектар, звенел колокольчиками, манил к себе.

Согрей меня, любый, дай тепла,

Я жизнь свою загубила…

Но тоже хочу любви до дна,

Иди же ко мне, мой милый.

Я буду и ласкова, и нежна,

И ты обо всём забудешь,

Другая будет уже не нужна,

Ты тоже нежитью станешь.

Встрепенулся Олег, услышав голос, откинул от себя Анфису, та лишь недовольно вскрикнула. Подбежал к берегу, всматриваясь в очертания стройной фигуры. Купава перестала петь и повернулась к Олесе:

– А это не твой Олежка?

– Олежка, – дрожащим голосом ответила она, разглядывая нагую девушку позади. – Только он уже не мой…

– Олеся! Олесенька! – крикнул Олег, забегая в воду. – Я так тебя ждал!

– Я вижу, – хмуро свела брови Олеся. – Не скучал тут без меня.

– Это не то… Ай! – махнул он рукой. – Я понял, что тебя люблю. И быть хочу с тобой.

Он забегал всё глубже, по пути стягивая с шеи кулон. Русалки вынырнули из воды и ощерились, зашипели, окружая Олега. Купава подняла руку:

– Не время ещё.

Русалки злобно переглянулись и замерли.

– Олеся, я вызволить тебя хочу.

– Так хочешь, что решил напоследок с невестой своей понежиться? – Олеся спустилась с камня и подплыла к Олегу, а тот уже стоял на носочках, по самый подбородок в реку зашёл. – Я за тебя жизнь свою отдала, а ты…

Глаза её почернели, как грозовые тучи, губы поджались. Она была готова вцепиться ему в горло и разорвать когтями.

И холодное сердце может болеть.

– Прости меня, Олеся, какими-то кол…довскими чарами она меня оку…тала, не иначе, – булькая, проговорил Олег. Он шатался в волнах, то и гляди, захлебнулся бы.

Она пнула его в грудь, выталкивая на мелководье. Олег от неожиданного удара согнулся, закашлялся, но, ощутив почву под ногами, выдохнул.

– Не нужна мне такая свобода, уходи, – Олеся махнула рукой на берег. – Лучше уж я сгину в речных пучинах, чем так…

Анфиса уже надела платье и во все глаза уставилась на русалок. Купава оголила зубы и зашипела, приближаясь к берегу, её сестрицы тоже поплыли с ней.

– АААА! – истошно завопила Анфиса и побежала прочь.

– Но я домовому твоему уже обещал, что вызволю тебя, – Олег вытянул руки и надел на шею Олесе кулон.

Она замерла, оглядываясь по сторонам, задышала часто. Бледность вдруг стала уходить с её лица, на щеках проступил румянец, глаза вновь голубизной засияли, с волос тина зелёная сошла, показав их настоящий пшеничный цвет.

– Что… Что ты сделал? – проговорила Олеся, с удивлением рассматривая руки, порозовевшие ногти, трогая тёплые пальцы.

– Он сестрицу нашу украл! Вор! – осклабились русалки и кинулись на Олега.

Они хватали его за рубаху, за плечи, за волосы, но он всё равно пытался уйти к берегу и тащил за собой Олесю. Вода будто противилась, не пускала, затягивала к себе. Казалось, что сил уже не осталось, когда ноги почувствовали берег. Почти бездыханный бухнулся Олег на землю, а Олеся рядом. Он нащупал рукой в траве хлеб, взял его, приподнялся, откашливаясь.

– Купава, – проговорил еле слышно.

Зеленоволосая русалка по-прежнему сидела на камне и внимательно смотрела на них.

– Чего тебе?

– Передай вашему батюшке подарок от меня и извинения… – он с трудом поднялся, подобрался к краю берега и протянул хлеб.

Купава хмыкнула, но всё же с камня соскользнула, взяла подношение.

– Ладно. Отважный ты, однако, – улыбнулась она. – Правда, не знаю, как ты теперь любовь Олесину вернёшь. А она у неё ой какая сильная была…

Олег посмотрел на лежавшую без чувств Олесю, такую хрупкую, беззащитную, и покачал головой.

– Я буду очень стараться.

-15-

После пропажи Олеси сильно рассердился Водяной: и Красунь снова из берегов выходила, и сети у рыбаков запутывались сами собою, и улова не было никакого, даже сгинули трое мужиков в реке. И подарок Олежкин нисколько гнев его не сбавил – почти до самой зимы он вредил. Правда, после слов Купавы о том, что хорошо Олесе на земле живётся, что любит она тепло да солнце, немного успокоился.

– Обещалась она прийти на берег сегодня, повидаться хотела, – как-то сказала Купава. – Рассказать, как её жизнь сложилась…

– Больно надо, – обиженно надулся Водяной, но всё ж повернулся к русалке: – А когда придёт-то?

На закате и правда пришла Олеся к реке, села на берегу, разложила красивые ленты да гребни для русалок, свежий хлеб с пирогами для батюшки речного.

– Явилась, – буркнул Водяной, вынырнув в зарослях осоки.

– Здравствуй, батюшка, – поклонилась Олеся, косами до земли почти доставая.

Была она в красивом платье да тёплой кофте поверх, в красных сапогах с рисунками, розовощёкая и улыбчивая.

– Рад видеть, что всё у тебя хорошо, – пробулькал Водяной, подобрался ближе и протянул перепончатую руку.

Олеся легонько сжала её своей маленькой рукой и, подняв другой угощение, протянула его батюшке.

– Сама испекла. А это, – она взяла ленты и гребни, – сестрицам моим названным украшения.

Водяной довольно крякнул и сразу откусил добрую половину краюхи.

– Ну, рассказывай, как устроилась.

– Всё ладно, – Олеся поправила платок и начала перебирать пальцами кончики кос. – Я снова знахарством занялась, приходят ко мне люди, от хворей их избавляю… – и как бы между прочим добавила: – Замуж выхожу…

– За парня этого дурного? – нахмурился Водяной.

– Олежку? – встрепенулась Олеся.

Сердце застучало напуганной птичкой, сжалось. Больно ей было вспоминать, как любовь её растоптали да по ветру пустили.

– Олежку, Олежку, – кивнул Водяной и снова откусил хлеба.

– Нет, – мотнула головой Олеся. – Не смогла я его простить, хоть и ластился он, и божился, что только меня любил и любить будет…

– Вот и правильно! И правильно! – улыбнулся Водяной и даже будто легче ему стало. – Ценить надо было добро. А за кого ж тогда?

– Не видал ты его, батюшка. На ярмарку к нам приехал да задержался, – щёки её румянцем покрылись. – Баженом звать. Он ведь тоже, как я, знахарь. Вот за травами редкими к нам и наведался. И руки у него золотые, он крышу в домишке моём подлатал, не течёт теперь, даже когда ты гневаешься.

Водяной усмехнулся.

– А про дитятко знает? – он показал на едва-едва округлившийся Олесин живот.

Она вздрогнула и прикрыла его руками.

– И как ты только всё замечаешь, – улыбнулась Олеся. – Знает, конечно. Но никто больше. И ты никому не говори, а то сам знаешь, какие слухи по деревне поползут…

Водяной только отмахнулся:

– Вот мне дело есть средь людей сплетни распускать.

Олеся кивнула.

– Мне итак покоя нет от Анфиски этой, – она поджала губы. – Ходит под ручку с Олежкой да скалится. Будто не видит, что всё равно мне…

Посмотрел на неё Водяной, вздохнул. Он-то понимал, что ещё не отпустили её те чувства, так и торчала заноза в сердце девичьем. Много работы Бажену этому досталось.

– Ну да зачем прошлое ворошить. Я ведь тебя поблагодарить пришла, за заботу твою. Ты мне как батюшка родной стал…

– Ладно-ладно, нечего сырость разводить, – Водяной потёр глаза. – Иди уже к своему суженому. Долгие проводы – лишние слёзы. Прощай.

– Прощай, батюшка, – махнула рукой Олеся и поднялась.

– Теперь уж до весны… Скоро реку льдом покроет, мы спать будем.

– Не знаю теперь, когда и свидимся. Уезжаю ведь я, далеко отсюда жить будем.

– Вот как, – Водяной почесал бороду. – Ну, реки, чай, везде текут, может, и не навсегда прощаемся.

– Хорошо бы, – она уже собралась уходить, но замерла, вдохнула глубоко, будто с волнением справиться хотела, да только голос всё равно дрогнул.

– Батюшка… А что будет с папоротниковым цветом?

– Решили мы, что отныне ни один человек его отыскать не сможет. Был когда-то, а теперь нет, – строго ответил Водяной и, взмахнув хвостом на прощание, скрылся в воде.

– Оно и к лучшему, – проговорила Олеся и направилась к дому.

***

Вскоре уехала Олеся из родных Озерков далеко-далеко, построили они с мужем дом ладный да складный, тоже на берегу реки у леса. И даже Фаня с ними перебрался, хоть и говорил, что никуда уж отсюда не пошёл бы.

– Как тебя бросить, непутёвую такую? – проворчал он тогда. – Не пущу одну.

С тех пор и стали все вместе жить-поживать да добра наживать. А в положенный срок и дитя родилось – девочка с глазами большими да синими. Назвала её Олеся Купавой, в честь русалки той, что добра к ней была да ласкова.

А вот папоротников цвет и правда больше никто найти так и не смог. Да может и правильно?