Читать книгу: «Это было недавно, это было давно»

© Рэм Логинов, 2021

Это было недавно, это было давно

Жили мы или нет ?

Родине и человечеству безразлично.

Пессимист

Наши достижения – факт нашего существования в истории.

Оптимист

История помнит только творцов, героев и мерзавцев.

Реалист

Мой отец Яков Логинов после окончания Гражданской войны остался на военной службе в городе Новониколаевске. Здесь он влюбился в девушку еврейку Рахиль и женился на ней, вопреки мнению своего окружения, которое считало, что военный комиссар, коммунист не должен вступать в брак с женщиной из непролетарских слоев населения, а его брак является уступкой мещанству.

Однако отец, будучи интернационалистом, считал, что женитьба на еврейской девушке является не мещанством, а реализацией политики партии по единению всех наций в борьбе за построение социалистического общества. Да и вообще, о какой идеологии может идти речь, когда к тебе пришла любовь! Таким образом я сын Якова и Рахили родился в условиях идеологической борьбы в лагере моего отца и это обстоятельство не могло не повлиять на мое будущее.

И тот факт, что я стал идеологическим бойцом партии, было предопределено условиями моего рождения. Однако моя мама Рахиль и бабушка Роза Соломоновна в тот час не думали об идеологии. Они думали о главном событии в жизни еврейского мужчины, о его посвящении в евреи, то есть о моем обрезании. Втайне от отца, они понесли меня к раввину, чтобы совершить торжественный акт моего обрезания. Но случилось так, что главный специалист по обрезанию, моэль, находился в отъезде, и акт моего обрезания не состоялся. Таким образом я на всю жизнь остался необрезанным полуевреем, о чем никогда не сожалел. А сейчас расскажу о своем детстве.

Детство

Есть дети послушные, ласковые и есть такие, с которыми родителям очень сложно. Я относился к последним. Почему? Трудно объяснить. Семья интеллигентная, родители воспитанные, ласковые, терпеливые. А я, их противоположность. Может быть, наследственность подвела? Отец, как-то сказал, что своим поведением я очень похож на его старшего брата Василия. Видел я этого Василия, когда он приезжал к нам в гости. Пьяница и грубиян. Неужели я буду таким же, когда вырасту? Не дай Бог, как говорит моя бабушка.

Рычагов воспитания на меня действовало много. С трех лет на мое воспитание подналег детский сад. Утром каждого дня кто-то из моих родителей привозил меня в эту обитель добра и вежливости и оставлял на попечение воспитательниц, которые, не жалея сил трудились над моим характером и образованием. Их было несколько. Мы звали их тётями. Тётя Шура, тётя Ирина, тётя Матильда и так далее. Заведовала садиком тётя Фима, о которой говорили, что она была героем Гражданской войны и смелой пулеметчицей. Замыкала строй моих благодетельниц тётя Фрося, которая не давала обитателям детского сада умереть от голода.

Все тёти были незамужними женщинами. У них не было собственных детей и с позиций сегодняшнего дня можно сказать, что они едва ли владели знаниями детской психологии, ибо знания их ограничивались в лучшем случае, дипломом об окончании реального училища. Поэтому едва ли они знали, как с детьми нужно обращаться. Они были слишком интеллигентными. В то время как в отношении к некоторым из нас и, в частности, ко мне нужно было применять «кнут», то есть беспощадную строгость, а я слышал интеллигентский лепет вроде: «Так, дети, делать нельзя, это нехорошо…» – и прочее и прочее в таком же духе. Такое отношение к нашим шалостям вело к тому, что дети, которых нужно было пороть, злоупотребляли мягкостью воспитателей и продолжали безобразничать. Был, например, в нашей группе такой хулиган – Васька Голиков. Он, несмотря на замечания тёти Шуры, продолжал носить в садик рогатку и во время прогулок палил из неё по собакам, кошкам и воробьям. Кончилось тем, что он попал девочке в глаз и едва не сделал её инвалидом. Был страшный скандал, и тётя Фима при всех пообещала уволить тётю Шуру с работы.

Во времена, о которых я рассказываю, в распоряжении воспитателей не было кинофильмов, телевидения, компьютеров и других технических средств с помощью, которых нынешнее поколение воспитателей влияет на сознание детей. Поэтому, в наше время основным средством такого влияния были книги и слово воспитателя. Нам читали большое количество сказок и детских книжек, появившихся тогда детских писателей: Маршака, Чуковского и других. Тот факт, например, что я до сих пор знаю наизусть фрагменты сказок Пушкина: о царе Салтане, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и другие – это заслуга детского сада.

В детском саду уделяли большое внимание прогулкам на свежем воздухе. Особенно нам нравились они летом, когда детский сад выезжал в летние лагеря. Это было настоящее приволье для наших детских, законсервированных в городе душ. Создание коллекций насекомых, гербариев, походы по грибы и за ягодами, обогащали наше знание о природе, формировали здоровое отношение к ней. Именно в этот период у нас сложилось особенно теплое отношение к тёте Матильде. Это была, в отличие от других сухих и педантичных воспитателей, обаятельная, жизнерадостная женщина. На мой взгляд очень, красивая блондинка с голубыми лучистыми глазами. Она была неразлучна с гитарой и постоянно напевала нам песни о жизни, которую мы совсем не знали. И хотя, с того времени прошло девяносто лет, некоторые из них отпечатались навсегда в моей памяти. Вот и сейчас перед мною возникает картина одного солнечного дня: зеленая поляна, покрытая полевыми цветами, Матильда Яковлевна, сидящая на траве с венком на голове и с гитарой в руках, и мы дети, сидящие вокруг неё, как цыплята около наседки, и её песня:

 
Чуть свет и под покровом ночи,
Спешит на фабрику рабочий,
Проснулся весь пролетариат,
Гудки гудят, буржуи спят.
На рынок тащится кухарка,
Трамвай спешит уйти из парка,
Курьеры быстрые летят:
Вперед-назад, назад-вперед,
Вот остановка, вожатый ловко
Согласно правил трамвай поставил,
Кондуктор в шубке, в короткой юбке,
Кусает губки, билеты рвет.
Кричит кондукторша Анюта:
«Трамвай из дальнего маршрута».
Пропал у дамы ридикюль
Да еще с площадки чей-то куль.
Доехать надо до Ленинграда,
Терпи, мужайся, с семьей прощайся
И постарайся билет достать!
 

Практиковался в детском саду и послеобеденный «мертвый» час. И хотя спать не хотелось, приходилось раздеваться и лезть под одеяло. В это время, когда наши тёти уходили на обед и отдых, мы совершали действия, не предусмотренные распорядком дня, то есть хулиганили.

Однажды мой приятель Фридка Курсевич предложил мне не раздеваться и не ложиться в постель, а воспользоваться отсутствием тёток и совершить выход на волю, то есть за пределы территории детского сада. Решили – сделали. Мы вышли во двор, а затем и на улицу, что нам запрещалось. Фридка мне говорит: «Слушай, пойдем бить стекла в церкви, папа мне говорил, что все попы жулики и враги советской власти». «Пошли», – ответил я, ибо мне было все равно, так как слова: церковь, попы, жулики и враги советской власти были для меня пустым звуком. Подошли к церкви, которая была в двухстах метрах от детского садика. Фридка начал собирать камни для рогатки, которую он вытащил из кармана, а я последовал его примеру, набив камнями карманы своих штанов. Фридка выстрелил из рогатки по одному из окон церкви, но не попал, а я свой камень даже не добросил. В это время старушка, которая молилась на паперти, увидев, чем мы занимаемся, заверещала пронзительным голосом: «Нехристи, фулиганы, ироды!!» Услышав её вопли, из дверей церкви выскочил молодой монах, схватил нас за уши и спросил: «Кто вы, христопродавцы, сознавайтесь или уши оторву!» «Мы из садика», – пропищал Фридка. Так, держа нас за уши, монах притащил нас в садик, прямо в кабинет, где восседала тётя Фима – пулеметчица. После того как монах, ругаясь, покинул её покои, она строго спросила нас, кто позволил нам покинуть территорию детского сада и нарушить распорядок дня. Фридка ответил: «Мы не хотим спать, пусть спят малыши, вот мы и вышли погулять».

Не буду подробно рассказывать, сколько шума произвела наша антирелигиозная вылазка среди всех тёть, но надзор за нами усилился, а на калитку, которая вела к выходу на улицу был повешен пудовый замок. Впереди предстояли неприятные встречи с родителями.

Отец на мое участие в террористическом акте против русской православной церкви отреагировал спокойно и прочел мне лекцию о том, что церковь – это произведение архитектурного искусства и витражи, которые мы с Фридкой собрались бить, создавал художник, и что его труд имеет большую ценность и так далее, и тому подобное, и ни слова о том, что попы это плохие люди и что они враги советской власти. Сегодня мне понятно, почему отец оставил без внимание мое отношение к попам и религии, ибо знал, что по всей стране идет процесс разрушения храмов и уничтожения их служителей. Смешно, но наши хулиганские поступки соответствовали политике Партии в отношении к церкви.

Возвращаясь к роли детского сада в моем воспитании, следует честно сказать, что она была благотворной. Я получил урок гуманного отношения к людям. Однако детский сад, к сожалению, не решал очень важную для воспитания детей проблему, проблему их физического воспитания. Дело в том, что в процессе воспитания детей в садике преобладали их нравственное и образовательное развитие, но начисто отсутствовало их физическое совершенствование. Никаких игр, никаких физических упражнений, никаких соревнований в ловкости, в силе, в умении владеть своим телом. Именно поэтому, возвращаясь из садика домой, я отчаянно бросался в объятия своего двора, где детвора «ходила на головах», играла в прятки, в лапту, бегала наперегонки, дралась и плакала, мирилась и снова дралась. В этой боевой обстановке я получал подлинное наслаждение от жизни.

Читая мои словесные излияния, читатель должен представить, что речь идет о стране, в которой всего десять лет назад произошла социальная революция, а Россия оставалась крестьянской страной, что оказывало серьёзное влияние на быт и нравы её обитателей.

В городе Пермь, где проживала моя семья, было всего три легковых автомобиля и несколько пожарных машин. Поэтому в городе господствовал гужевой транспорт: скрип телег и запах лошадей. Лошади были и основным транспортным средством. При отсутствии газа в городе царило печное отопление квартир и учреждений, и вы можете себе представить количество дров, которые было необходимо для отопления города, учитывая уральские морозы. Радиотехническое обслуживание населения ограничивалось установкой в квартирах репродукторов. Радиоприемники были только у нескольких жителей города. Музыкальная культура ограничивалась наличием у граждан патефонов. Первыми пластинками, которые я услышал в грамофонной записи, была речь Сталина на 17-м съезде партии и несколько вальсов и танго.

Забота о собственной гигиене побуждала граждан пользоваться услугами городских бань. Ванные комнаты сохранились только там, где до революции жила буржуазия. Поэтому сознание молодого поколения формировалось под воздействием всех этих бытовых факторов. Что касается факторов политических, то они, до поры, сознания граждан моего дошкольного возраста не касались. Поэтому я расскажу лишь о некоторых эпизодах нашего семейного быта.

В связи с тем, что в нашей семье было двое малолетних детей: я и сестра, а родители работали, то они вынуждены были нанять для присмотра за нами работницу. И такая вскоре объявилась. Звали её Ивановна. Это была простая деревенская женщина, совершенно безграмотная и суеверная. Я считал себя уже взрослым и власть Ивановны распространялась лишь на сестренку, которая в уходе действительно нуждалась. Некоторые эпизоды поведения этой женщины меня поражали. Жила у нас кошка Мурка. Она добросовестно ловила мышей, которых у нас было в изобилии, а остальное время где-то бродила по своим кошачьим делам. Ивановна, внимательно посмотрев на неё, изрекла: «Наша красавица беременна и скоро будет рожать». Меня это удивило, и я стал внимательно наблюдать за кошкой, чтобы не пропустить момент, который я никогда не видел, но в разговорах женщин часто слышал. И как раз на моих глазах началось это таинственное явление – факт рождения новой жизни. Мурка родила пятерых котят, и мы с сестрой внимательно наблюдали, как кошка облизывает их и кормит своею кошачьей грудью. Но кошка, видимо, обеспокоенная нашим присутствием, вдруг начала таскать котят по комнатам: то перенесет их под кровать, то в коридор… Ивановна, увидев это с её точки зрения безобразие, молча пошла на кухню, взяла помойное ведро и на наших глазах утопила всех котят в этом ведре. Я был поражен, а сестренка в истерике. В это время с работы пришла мама, и мы бросились к ней рассказывать про самосуд, который учинила злодейка Ивановна. Мама закрылась с Ивановной на кухне и начала ругать её. Я, как завзятый шпион, подслушал их разговор и четко слышал, как мама ругала Ивановну не за то, что она утопила котят, а за то, что она сделала это при детях. Я был поражен позицией мамы и не раз вспоминал этот случай поддержки ею злодейства Ивановны. Она мне отвечала: «Ты понимаешь сынок, в деревне у них так заведено, избавляться от лишних ртов. Вот ты ешь мясо и не задумываешься над тем, что это мясо коровы или курицы, которых вчера убили для того, чтобы накормить тебя». Это была голая рабоче-крестьянская правда и она поразила меня. И мне, семилетнему городскому мальчишке, пришлось рано прийти к выводу, что человек по природе своей убийца, что он живет потому, что убивает животных. Он их выращивает, кормит и поит для того, чтобы потом сожрать в ресторанах, продать подороже их мясо на рынках или просто выбросить его на помойку, если оно испортилось. Это размышления городского мальчишки. А ведь крестьянские дети с раннего детства наблюдают за убийством животных, учатся их убивать и с удовольствием их убивают. Читатель скажет: «Это проза жизни, о чем тут говорить?» Да, это проза жизни, но семья, общество должны думать над тем, чтобы эта проза как можно позже проникала в сознание подростков и не корежила бы их неокрепшую психику.

Второй поступок Ивановны серьезно ударил по экономике нашего семейства. Приехав в город, она впервые увидела водопровод и естественно не знала о его внезапных «капризах». Случилось так, что в водопроводе вдруг исчезла вода. Видимо, где-то возникла неисправность. Ивановна, столкнувшись с такой трудностью, оставила кран открытым в ожидании того, что вода вскорости пойдет. Случилось это вечером, когда наше семейство уже отошло ко сну. Ночью воду включили, и она, переполнив раковину, вырвалась на волю и, затопив квартиру, прорвалась в первые этажи нашего дома. А на первых этажах дома находился продовольственный магазин и его склады с товарами.

Возникла аварийная ситуация, в которой погибло много продовольственных товаров. Кто виноват? Фактически темная деревенская женщина и городские органы, которые обязаны были предупредить население о прекращении подачи воды, и в конце концов виноват хозяин квартиры, то есть мой отец. Учитывая мой малолетний возраст мне никто не докладывал о ходе следствия, но по нервной обстановке, которая царила в квартире, я понял, что родителям обошлось это дорого.

У Ивановны была дочь Вера, которая приехала с нею из деревни. Это была девица лет двадцати с пышным телом и круглым, курносым, веснушчатым лицом. Она иногда помогала Ивановне в уборке квартиры. Однажды, придя из детсада, я сел за стол и начал читать книжку Корнея Чуковского «Мойдодыр». Неожиданно в комнату со шваброю в руках вошла Вера, бесцеремонно пересадила меня на диван и заявила, что она будет мыть пол и чтобы я ей не мешал. Я удивился, ибо знал, что паркетный пол не моют, а натирают воском, но промолчал. Нужно сказать, что Вера была одета слишком легко. На ней было легкое короткое платьице и калоши на босую ногу. Когда она начала мыть пол около дивана, то вдруг внезапно поскользнулась и упала на спину, сильно ударившись головой об пол. Я увидел, что она даже без трусов, а легкое платье во время её падения откинулось ей на голову. Передо мною оказалось абсолютно обнаженное тело женщины со всеми его прелестями. Я впервые в жизни увидел такое и был ошарашен увиденным. А Вера молча поднялась и стала продолжать свою работу, как будто ничего не произошло и на её голое тело смотрел не будущий мужчина, а ребёнок. На меня это событие произвело неизгладимое впечатление. Я стал присматриваться к женщинам, меня окружающим: обращать внимание на их талию, ноги, шею, грудь, походку… Иными словами, во мне начало просыпаться мужское начало. Между прочим, несмотря на непривлекательность своего лица, Вера удачно вышла замуж за курсанта летного училища, и я видел её, гуляющую с ним под руку по нашей Красноуфимской улице.

Вспоминая свое детство, не могу не упомянуть свой двор, который являлся школой детворы, которая жила в домах, его окружающих.

Этот двор представлял из себя сложное явление. Здесь проходили все наши ребячьи игры, ссоры, примирения. Здесь мы видели жизнь во всей её неприглядности. На дворе зимой и летом собирались десятки груженных разными товарами подвод, которые приезжали и уезжали, разгрузив свой товар в склады окружающих двор магазинов. Здесь мы, дети, наблюдали жизнь животных: их кормление, их распрягание и запрягание, их драки и соития. Здесь мы были свидетелями негативных сторон человеческих отношений: драк, пьянства и воровства. Во дворе жили огромные полчища крыс, которые питались отходами человеческой жизнедеятельности и за которыми мы охотились с камнями и рогатками. До сих пор удивляюсь, почему администрация города не принимала никаких мер для их ликвидации.

В этот период моего детства произошло мое первое знакомство с лошадями, о котором я часто вспоминал, когда служил в артиллерийском полку на конной тяге.

В тридцатых годах прошлого столетия отец мой был директором Пермского государственного химико-технологического института. Для передвижения его и его заместителей при институте была конюшня с тремя лошадями, которых летом запрягали в коляски, а зимой в сани-кошовки. Заведовал этой конюшней некто Иван Булычев, который был одновременно и конюхом, и ветеринаром, и кузнецом, и который был всегда «под мухой», и с которым у меня сложились дружеские отношения. Он мне много рассказывал о жизни лошадей, их характере и привычках. В его распоряжении, как я уже сказал, были три коня: жеребец Май, кобыла Лучинушка и мерин Бурко. Булычев очень любил лошадей и особенно кобылу Лучинушку и уверял меня, что она всю Гражданскую войну провоевала в Первой конной армии товарища Буденного. Врал, конечно, Иван, ибо четырехгодовалая кобыла не могла участвовать в войне, которая закончилась десять лет тому назад, но я воспринимал это вранье в то время как истину. Мне было интересно, как Булычев ухаживает за лошадями, как он их кормит, чистит, купает, запрягает и распрягает. При езде в коляске он иногда давал мне в руки вожжи и разрешал управлять лошадями.

Поскольку жеребец Май был очень резвым и капризным животным, управлять им мне Булычев не позволял. А вот управлять Лучинушкой или Бурко было большим удовольствием. Они чувствовали каждое движение вожжей и плетка им была не нужна.

В период моего дошкольного бытия произошли события, о которых мне даже сегодня неудобно вспоминать. Эти события были связаны с обманом родителей.

Всем известно, что все дети до определенного возраста писаются во время сна под себя, у меня этот процесс затянулся до семи лет. Мне от этого было страшно стыдно и перед родителями, и перед маленькой сестренкой. Читатель будет смеяться, но я пытался скрыть от родителей этот печальный факт. Чтобы обмануть их, я каждое утро, просыпаясь, спешил перевернуть описанную перину на другую сторону и создавал впечатление, что она сухая. Так длилось около месяца, пока перина не стала издавать такую вонь, что к моей кровати нельзя было подойти. Обман раскрылся, но мои интеллигентные родители не стали меня ругать. Отец, подозвал меня и объяснил, что все люди, будучи детьми, писаются ночами под себя, но это проходит, и у тебя сынок пройдет. Но я еще долго переживал случившееся. Слава Богу, что к восьми годам это испытание для меня закончилось.

Второй факт обмана родителей был настоящим преступлением.

Одним из друзей моей дворовой жизни был Ромка Роткин – сын милиционера. Однажды я увидел на его рубахе очень большой и на мой взгляд красивый значок, похожий на орден Красного Знамени. Мне этот значок очень понравился, и я стал уговаривать Ромку обменять его на какую-нибудь вещь, например, на противогаз, который остался у отца еще с Гражданской войны и валялся в кладовке. Ромка сказал, что отдаст значок только за деньги. Я долго решал, как поступить, но желание иметь красивую вещь победило и боязнь, и возможную ответственность за содеянное. Я пришел домой, когда отец отдыхал после работы, залез в карман его пиджака, вытащил десятирублевый червонец и отдал его Ромке. Преступление раскрылось на следующий же день, когда мама обратилась к отцу за деньгами на продукты. Денег не оказалось. Стали думать и гадать, куда они делись. В это время приходит отец Ромки, отдает отцу деньги и объясняет суть случившегося. Я готов был провалиться сквозь землю. Позор был публичный. Я вор! Долго отец объяснял позор моего проступка. В конце концов он сказал мне, что, если мне понравится какая-то вещь или игрушка, я должен обратиться к нему и он всегда мне поможет. Это был для меня урок на всю жизнь.

О том, каким я был в то время беспризорным, свидетельствует факт моего тайного знакомства с боевым оружием. Речь идет о том, что в период борьбы с кулачеством весь партийный актив был вооружен, у отца в этот период был браунинг, и он хранил его в платяном шкафу. Никто не знал, что, оставаясь в доме один, я тайно обследую каждый уголок нашей большой квартиры. Очередь дошла и до платяного шкафа. Однажды, совершая экскурсию в этот шкаф, я обнаружил этот пистолет, повертел его в руках и положил на место. Причем я делал это несколько раз, уж очень меня привлекала эта игрушка. Что было бы, если бы пистолет был заряжен, я сегодня с ужасом представляю. Это было тоже моим детским преступлением в период, о котором я рассказываю. Хорошо, что отец хранил патроны в другом месте. Отобрали у отца пистолет на пленуме Свердловского обкома партии, на котором обсуждался вопрос о бдительности и борьбе с «врагами народа» и на котором отца исключили из партии. На этом пленуме представитель НКВД прямо при входе в здание обкома у всех участников пленума забирал личное оружие. Через двадцать лет я, уже будучи офицером, признался родителям, что трогал пистолет отца. Трудно описать их волнение и разочарование. Они разочаровались в моей порядочности и считали, что только армия сделает меня настоящим человеком. Ивановна как-то дала мне с её точки зрения исчерпывающее определение моей личности: «Пакостник», то есть человек, способный только на пакости. Представляется, что она ошибалась, ибо под пакостями понимала мое любопытство. Действительно, я совал нос туда, куда совать его в моем возрасте было не положено.

Я часто думаю: почему в нашем обществе огромное количество нечестных людей? Я имею в виду не воровское сословие. Я имею в виду порядочных на первый взгляд граждан, которые живут двойной моралью, у которых два лица. Одно лицо для окружающих, другое свое, спрятанное за семью печатями. Известно, что любой человек хочет выглядеть в глазах людей, его окружающих, лучше, чем он есть на самом деле. Это явление, а сущность его скрыта от окружающих. На вид вроде бы хороший порядочный человек, а дома изверг, избивающий жену и детей. На глазах начальства честный, добросовестный работник, а в душе человек, готовый это начальство убрать и сесть на его место. На словах человек, призывающий соблюдать священные принципы коммунистической морали, а в тайной жизни своей развратник и негодяй. И так далее, и тому подобное. В обществе масса людей, живущих двойной моралью. Если поставить вопрос: откуда такая массовая нечестность, то вывод напрашивается один: она формируется семьей и всей нравственной обстановкой, царящей в обществе. Человек вырастает честным, если его родители честные люди, если среда, в которой он растёт, является примером высоконравственного поведения окружающих его людей.

Мне исполнилось восемь лет. Наступила школьная пора моей жизни. Я рвался к этой жизни, я мечтал о ней, а когда окунулся в неё с головой, то разочаровался. Почему? Да потому, что впервые столкнулся с требованиями, которые предъявила школа к моей свободной личности. Она потребовала: быть внимательным, трудолюбивым, исполнительным, то есть таких качеств, которых у меня никогда не было. И моя душа воспротивилась этому требованию школы, и я стал плохим учеником. Был рассеянным и невнимательным, домашние задания выполнял кое-как. На замечания учителя реагировал нервно. Стал злым. Стал постоянно участвовать в драках. Постоянно ходил с ссадинами и синяками на теле. Одежда, по словам мамы, просто горела на мне. Большое отрицательное влияние на становление моей юной личности сыграло знакомство с беспризорниками.

В то время, о котором я повествую, в стране шла активная борьба с беспризорностью. Речь идет о детях, которые в годы Революции и Гражданской войны потеряли родителей. Их было очень много и жили они случайным пропитанием: где украдут, где добрые люди подадут. Ленин поручил Дзержинскому и его ВЧК заняться устройством этих детей в колонии и детские дома. Беспризорники сопротивлялись этому и не хотели расставаться со своею вольницей. Чекисты постоянно прочесывали подвалы, чердаки и другие нежилые строения, где обычно прятались эти вольные казаки, как они себя с гордостью называли. Облюбовали они и чердак нашего дома, где я с ними и познакомился.

Чердак нашего дома был удобен тем, что на него вела старая ветхая полусгнившая лестница. Она выдерживала вес ребенка, взрослые же боялись к ней даже прикоснуться. Эта лестница и спасала колонию беспризорников, которая квартировала на чердаке нашего дома. Я был у них своим человеком и с удовольствием информировал их об окружающей обстановке. Мне нравилась их вольная жизнь, взаимовыручка и готовность делится теми благами, которые им доставались. А доставалось им всё, чем жили взрослые. Во всяком случае у них была такая еда, которую я ранее и не пробовал: всякие колбасы, торты, конфеты, шоколад и так далее. Конечно, я не имел никакого представления о том, как все эти ценности достались, но вкушал их с удовольствием. Ребята мне полностью доверяли, хотя называли пижоном. Это прозвище закрепилось за мной потому, что однажды я явился на чердак в новеньком костюмчике, который моя мама смастерила мне из перелицованного папиного костюма. Я, обиженный таким прозвищем, специально опрокинул на этот костюмчик бутылку с чернилами, чтобы не слыть среди братвы пижоном. Видимо так я, дурачок, ценил мнение своих новых друзей. А они, увидев это пятно, с сожалением и укоризной говорили: «Эх ты, не сберёг такую фартовую штуку!» у беспризорников я научился курить, сквернословить, играть в карты и даже попробовал вино. Они никогда не мылись, не ходили в баню и от них всегда дурно пахло. Я, как обезьяна, попытался им в этом подражать, но моя мама пресекла эти попытки и взяла мою гигиену под свой неусыпный контроль, за что я ей очень благодарен. Но как дрались беспризорники! Это нужно было видеть! Я научился у них различным приемам драки и поэтому по сей день готов в любую минуту защитить свой суверенитет.

Мое знакомство с беспризорниками продолжалось около года, и это была моя тайна, тщательно скрываемая от родителей. Однажды я обнаружил, что чердак пуст. Как в воду канули мои новые друзья. Видимо, достали их чекисты. И я считал это большой потерей для себя.

В мое время у молодежи пользовались популярностью сообщества, которые возникали в масштабе улицы, района, школы и так далее. Я назвал бы их шайками. Они имели своих авторитетов, свои границы господства. Их члены держались друг друга, заступались друг за друга, устраивали драки: улица на улицу, район на район, школа на школу и так далее. В одной такой драке мне пришлось участвовать. Дело было в 1935 году, когда я учился во втором классе. В конце учебного года городской отдел народного образования объявил о результатах учебного года и назвал лучшую школу года. Ею оказалась школа N9 которая носила прозвище «Муравейник», и её почему-то за это первое место невзлюбили. На нелегальном совете старших решили: ребят этой школы бить. Назначили день наказания, но для начала драки нужны были зачинщики, на политическом языке провокаторы. На совете указали на меня, как на заядлого драчуна, и на моего друга Тольку Ретнева, у которого отец был начальником милиции города. Наша задача состояла в том, чтобы после конца занятий этой школы начать драку с ребятами из младших классов, которая будет сигналом для вступления в драку старшеклассников. Мы с Толькой так и сделали. Как только «муравьи» начали выходить из школы, мы начали драку. Толька сорвал с одного малыша ранец, а я как футбольный мяч пнул ранец на дорогу. Парнишка вцепился в меня и мы, как коты начали возится на пыльной дороге. В пылу драки я не заметил, как из дверей школы вышел старшеклассник. Он размахнулся, и гирька на резинке врезалась мне между лопатками. Я взвыл от страшной боли, а он уже крепко держал меня за шиворот. Другой старшеклассник крепко держал за руку Тольку. В это время с криками «наших бьют» в драку вступили наши ребята, а нас, как зачинщиков, увели к директору «Муравейника».

Всего сражения я не видел. Говорят, что директор школы вызвал конную милицию и что многих старшеклассников арестовали. На допросе мы с Толькой молчали, как партизаны. На справедливые требования ответить, как мы оказались на территории школы N9, которая находится в противоположной стороне города и в пяти километрах от школы N2, в которой мы учимся, мы только мычали и бессвязно бормотали, что хотели пойти в кино в «Красном саду», который действительно находится рядом с «Муравейником». Нам, конечно, никто не поверил. Спас отец Тольки, который вывел нас, провокаторов, из-под удара. Это он подробно рассказал моему отцу о моем участии в драке и что я проявил себя не лучшим образом. Родители потребовали объяснить мое активное участие в коллективной драке. Они выслушали мой лепет, сели со мной за стол и начали проводить воспитательную работу. В процессе этой беседы отец сказал, что Михаил Иванович Калинин издал указ о создании спецшкол для обучения трудновоспитуемых детей. Такая школа есть и в нашем городе и придётся меня в эту школу переводить. И сказал он это тоном, нетерпящим возражения. Но мы с мамой, сказал он, даём тебе шанс исправиться, и если ты еще раз выкинешь какой-нибудь «фортель», тебе 25 школы не миновать. Я дал слово, что буду вести себя хорошо. Но слово свое не сдержал.

Однажды, на уроке географии, я от нечего делать вытащил из кармана рогатку, из которой стрелял по воробьям, и начал искать цель, по которой мог бы выстрелить без последствия наказания. Такая цель была. Мне очень нравилась девочка Таня, но она на меня никакого внимания не обращала и даже называла меня хулиганом. А сидела она на первой парте, прямо напротив учительницы. Я прицелился в её роскошную прическу и отпустил резинку. В эту минуту Таня внезапно опустила голову к столу и мой снаряд угодил прямо в лоб учительницы. Нужно было видеть, как она испугалась и как упала со стула. Я себе этого простить до сих пор не могу. Директор вызвал в школу отца и заявил ему, что за хулиганское поведение он вынужден ставить на педсовете вопрос о моем исключении из школы. Вопрос о моем переводе в школу трудновоспитуемых детей был решен положительно.

Новый учебный год я начал в новой школе. Здесь образцовый порядок. Все учителя мужчины с дореволюционным стажем преподавания, то есть преподавали до революции в гимназиях и реальных училищах. В школе жесткий контроль за поведением учеников как на уроках, так и на переменах. Есть специальный работник, который следит за поведением учеников дома и на улице. То есть тотальный контроль за нашим братом, как за преступником.

С переходом в новую школу я затаил обиду на нашего Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина, который эту школу придумал. Как-то, выполняя домашнее задание, я отвлекся и стал рассматривать портреты вождей, которые украшали стены кабинета отца. Это сегодня у руководящих мужей на стенах их жилья развешаны образцы изобразительного искусства. В мое время на стенах квартир старых большевиков, каковым был мой отец, висели портреты большевистских лидеров, у нас в квартире это были портреты Ленина, Сталина, Калинина и Ворошилова.

Так вот, рассматривая портреты наших вождей я особое внимание обратил на портрет Калинина. Вождь сквозь очки пристально смотрел в мои глаза и как будто спрашивал: «Ну как, паршивец, хорошо тебе в моей школе?» – «Хуже не может быть, старый хрен», – мысленно ответил я ему. С этими словами я снял портрет со стены, выколол циркулем вождю глаза и повесил портрет на место.

Вечером, когда наша семья собралась на ужин, моя сестренка Нелька громко объявила: «Папа, а Рэмка сегодня выколол глаза товарищу Калинину». Она, видимо, наблюдала за процессом экзекуции, которую я совершал. Отец побледнел. Я его раньше таким никогда не видел. Он вскочил, схватил меня за плечи и начал трясти, приговаривая: «Как ты смел, как ты смел это сделать, подлец?» Это была первая и последняя вспышка, которую отец позволил себе в отношениях со мной. Я уже тогда понял, в какое трудное положение поставил отца. Если Нелька разболтает своим подругам про террористический акт, который я совершил, то поставит под угрозу всю семью. Во времена, о которых я пишу, это было вполне реальной опасностью.

Странно, но мой поступок, о котором идет речь, подтолкнул мои интересы к политике. Я вдруг повзрослел. Мне стали неинтересны ребячьи забавы, которыми увлекались мои сверстники. В кабинете отца была большая библиотека художественной и политической литературы. Что касается её художественной части, то я её уже освоил. Я прочёл многих русских классиков и у меня были среди них свои авторитеты, но самыми близкими до самой старости остались Горький, Куприн, Мамин-Сибиряк и Чехов. А вся политическая часть библиотеки осталась для меня тайной за семью печатями. Отец считал, что в десять лет мне рано читать политическую литературу потому, что у меня нет для этого достаточных знаний. Но я упрямо лез в политику и замучил его своими вопросами, на которые ему, учитывая мою политическую девственность, отвечать было очень трудно. Я спрашивал у него, например, что такое оппортунизм в ВКП(б), в чем проявляется правый и левый уклон в партии и почему Сталин сказал, что опаснее тот уклон, против которого перестали бороться. Это все я прочитал в газете Правда и в журнале «Большевик», который регулярно выписывал отец. Мой недоверчивый читатель усомнится и скажет: «Не мог десятилетний засранец задавать подобные вопросы». А вот я удосужился и задавал. Особенно раздражал отца тот факт, что я стал замечать его политические симпатии и антипатии. После 17-го съезда партии я заметил, что отец активно избавляется от фотографий, которые его связывали с некоторыми лидерами партии, которые уже перестали быть лидерами. Как-то вечером я застал его возле печки, в которой он предавал огню сочинения Троцкого, фотографии Бухарина, Бубнова, Гамарника и других. Я не понимал тогда, что эти документы компрометируют отца при новой политической конъюнктуре. Короче, я лез не в свое дело и отца видимо беспокоил вопрос: не обсуждаю ли я со своими сверстниками политическую обстановку в стране. Здесь он мог быть спокойным. Моих школьных и дворовых товарищей совершенно не волновали вопросы политики. Они были совершенными детьми, и я не мог обсуждать с ними вопросы политики.

Не оставлял я в покое и мать, ибо начал уже интересоваться отношением полов. Помню, как однажды, еще в детском саду, я спросил у нее: «Мама, ты женщина легкого поведения?» Она растерялась и спросила: «Откуда это у тебя?» Я ответил, что вчера, когда мы с папой ехали на трамвае, две женщины осуждали третью и говорили, что она легкого поведения. Я думаю, ты тоже легкого поведения, у тебя спокойный характер, ты меня никогда не ругаешь. Вот тетя Шура женщина тяжелого поведения, она никого не любит и всех ругает. Очень вредная тетка.

Моя мать была очень красивой женщиной и, наверное, многие мужчины ей симпатизировали. Но меня интересовал вопрос о том, как она относится к этим симпатиям. Однажды в журнале, который она читала, я обнаружил закладку. Ею оказался лист бумаги, на котором были написаны стихи. Я их запомнил. Вот они:

 
Люблю читальню городскую,
Люблю туда всегда ходить,
Люблю там женщину молодую,
И никогда мне её не забыть.
Придешь в читальню, нежно спросит:
Вам Шиллера? И подает,
Какое сердце она в груди носит!
И сколько радости он мне дает!
 

(Еще не дописал, но обязательно допишу!)

Поскольку этот журнал читала мать, то я спросил её о записке. Она мне сказала, что стихи написал один читатель, имени которого она не знает. Я спросил её: знает ли об этих стихах отец. Она ответила мне смеясь, что отец эти стихи, конечно, видел. Для меня это было загадкой. Твоей жене пишут любовные стихи, и ты остаешься спокойным? Во времена Пушкина за это вызывали на дуэль! Я спросил отца, как он относится к этим стихам. Он ответил мне: отношусь совершенно спокойно и горжусь твоей мамой. Но ведь это чужой мужчина признается в любви твоей жене, вспылил я. Ну и что же, ответил отец, пусть завидует.

Только позже я понял, что после революции вопрос о женской эмансипации стоял очень остро и даже существовала теория «Стакана воды». И старые коммунисты снисходительно относились к ней и всерьёз её, видимо, не воспринимали. К ним относился и мой отец.

Для меня такой подход был совершенно чуждым и неприемлемым. Я всю жизнь считал и ныне считаю, что отношение мужчины и женщины это «святая святых» и никто не имеет права вмешиваться в эти отношения. Видимо, я рано начал взрослеть. Другие мальчишки в моем возрасте даже не помышляли о тех проблемах, которые я поднимал.

Для меня остается тайной тот факт, что, когда моей маме было за сорок, мужчины продолжали ей писать письма и она им прилежно на них отвечала. Отец знал об этом и никогда не спрашивал её о содержании переписки. Я этого не понимаю и не принимаю. Это что-то ненормальное.

Несмотря на критическое отношение к родительским взаимоотношениям, я объективно отношусь к оценке их огромного вклада в воспитание моей личности. И в этом большая роль принадлежит маме.

Она очень много сделала для формирования моей духовной культуры. Ей я обязан появлению у меня тяги к чтению художественной литературы. Она пробудила у меня интерес к оперному искусству и музыке. Она осторожно, без нажима, обуздала мои хулиганские, а значит, антиобщественные наклонности и направила мое внимание на духовные ценности.

Первое мое знакомство с оперным театром произошло тогда, когда я еще ходил в садик и мне было пять лет. И хотя оно было неудачным, но впечатление оставило незабываемое. Как-то мама зашла за мной в садик и предложила мне в выходной день пойти на детский утренник, который проходил в театре. Я согласился. На следующий день мы вошли в здание знаменитого Пермского оперного театра. Само здание театра, его убранство, торжественная тишина, произвели на меня большое впечатление: пробудило интерес к новому неизведанному. Мы заняли место в первом ряду партера, погас свет, началось музыкальное вступление. Сцена была абсолютно темной и пустой. Вдруг вспыхнул яркий прожектор и уперся своим лучом в дальний левый угол сцены, и оттуда вдруг вышла огромная человеческая фигура и двинулась к рампе в мою сторону. Прожектор осветил эту фигуру. Это был огромный старик с большой черной бородой и огромными сверкающими глазами. Его глаза уперлись в мою сторону, и он громовым голосом произнес: «Где этот мальчишка, который не слушает своих родителей, покажите мне его…» Меня, как ветром сдуло с мягкого кресла партера. Я не помню, как вылетел из театра… Мама догнала меня через два квартала. Я был бледен и молчал. Так закончился мой первый визит в святилище Мельпомены. После этого я два года не мог даже слышать о театре. А мама не уставала проводить со мною душеспасительные беседы. Она внушала мне, что театр это искусство, что артисты такие же как мы люди, что у них есть такие как я дети, что старик, который меня напугал, очень хороший человек, что у него есть внук по возрасту такой же как я. Поскольку этот «старик» был читателем библиотеки, в которой работала мама, то она упросила его поговорить со мной. Однажды, когда я в очередной раз был в библиотеке и рассматривал огромный том иллюстрированных басен Крылова, ко мне подошел незнакомый человек, поздоровался, сел рядом и неожиданно спросил меня: «Ну как, здорово я тебя напугал?» Я спокойно посмотрел на него и спросил: «Дядя, разве мы с вами знакомы?» – «Еще как знакомы. Я с тобой хотел поговорить, а ты из театра сбежал». Я, озадаченный, силился вспомнить, где я мог видеть этого мужчину. Он помог мне вспомнить. «Помнишь, когда ты был в театре, я вышел на сцену и спросил: где тот мальчишка, который не слушает своих родителей?» Я вспомнил и рассмеялся: «Это были вы?» – «Конечно, я, и жду не дождусь, когда ты снова посетишь наш театр», – ответил он. Таким образом мама разрешила проблему, убрав психологический барьер, который возник между мною и желанием ходить в театр. Позже, познакомившись с артистами театра, я посмеялся над своими страхами и понял, что они такие же смертные, как и мы все, только обладающие даром перевоплощения. После этого посещение мною театра стало систематическим. Мама была «больна» театром и по её инициативе я прослушал весь его репертуар. Я уже наизусть знал тексты любимых арий и про себя нередко напевал арии Гремина, Мельника, Германа, Сусанина, Игоря, Ленского, Онегина и других героев русских опер, даже однажды, когда мне было 15 лет, пытался исполнить на школьной самодеятельности песенку Томского из оперы «Пиковая дама»: «Если б, милые девицы, вы б могли летать, как птицы, выводили бы птенцов…» Но был забракован комиссий учителей за безыдейность.

После «театрального заряда», полученного мною в детстве и юности, я стал посещать оперные спектакли везде, куда меня забрасывала военная судьба, будь то в Москве, Свердловске, Германии или Польше. Что касается привития мне любви к чтению художественной литературы, то это опять-таки заслуга мамы. Под её влиянием я прочитал всю приключенческую литературу, которая была в нашей домашней библиотеке, и перешел на классику. Мама специально приносила новинки литературы, оставляла их открытыми на интересной странице, зная, что я не пройду мимо и начну книгу читать. Но с одной из книг, которые мама принесла домой, у меня связаны неприятные воспоминания. Однажды, когда я выполнял домашнее задание, мама пришла с работы с книгой, которую она не оставила, как обычно, на столе, а прошла с нею в спальню, вернулась без неё. Меня это заинтриговало, и на другой день, оставшись дома один, я прошел в спальню родителей, открыл шкаф и обнаружил эту книгу. Это была книга, изданная накануне первого съезда советских писателей. Она была посвящена дружеским шаржам на некоторых из них. Я эту книгу прочел и некоторые стихи из неё выписал себе в тетрадь. Все осталось бы в тайне, если бы не мамин день рождения. Я решил, что на день рождения я одно из стихотворений прочитаю. Собрались гости, все шло нормально, пока дело не дошло до приветствий. Все собравшиеся поздравляли маму, произносили спичи, читали стихи, преподносили ей подарки, заставили её прочитать любимое стихотворение. Я преподнес ей её любимые белые розы и добавил, что хочу прочитать стихотворение, которое видел недавно в одной из газет. Вот оно:

 
На плечах его – рубашка,
На грудях его – часы.
Промеж ребер бьется фляжка,
Набекрень лежат власы.
Подминает он с разгону
Заливного порося,
Сорок ведер самогону
И в сметане карася.
Рожа сквозь лоснится салом,
Ходит в стужу без пальта,
Может смазать по сусалам,
Дать хорошего «винта».
Ухмыляется погано,
Кроет в бога, в душу, в кровь,
Сорок два приём нагана
Попадают в глаз и в бровь.
Он заносит ногу вправо —
Море черное кругом,
В стольный город Балаклаву
Попадает сапогом.
Он заносит влево ногу,
Сам собою голубой —
Попадает в Кондапогу
Зачинает мордобой.
В мышцах бродит сила бычья,
Чернозем лежит в глазах,
Под ногами шкура птичья
Слава пышет в облаках.
Что ему калач румяный,
Шкура, баба, облака?
Он выводит стих духмяный,
Забубенная строка…
 

После моей декламации аплодисментов не последовало. Только один из гостей заметил: «Автор стиха кого-то очень не любит». Я понял, что совершил ошибку. Стиху, который я прочитал, было не место за праздничным столом. Я обидел маму в день её рождения. Она, безусловно, поняла, что мой поступок – это месть за то, что она спрятала от меня книжку, где этот стих был напечатан.

Когда гости разошлись, отец подошел ко мне и строго спросил: «Ты ничего худшего не мог придумать, чтобы обидеть мать в день её рождения?» Вмешалась мама: «Это я виновата в том, что не показала сыну книгу, где это стихотворение было напечатано. Дело в том, что эта книга запрещена и изъята из библиотечного фонда. Я нарушила закон, взяв один экземпляр книги домой. Так что ты, сынок, меня «подставил» под удар закона». Я был уничтожен. Я проклинал свою самонадеянность, свой эгоизм и ничтожество. Я просил её простить меня за мою черную неблагодарность и невоспитанность. Но словами делу не поможешь, я совершил подлость и никакое оправдание мне не поможет. Мама поняла, что со мною «на равных» быть нельзя, что она, как воспитатель, обязана влиять на меня своим авторитетом и волей. Не знаю, получится у неё это или нет, ведь она человек очень мягкий и душевный? Я со своей стороны готов ей повиноваться во всем.

Подводя итог сказанному, еще раз подчеркну, что влияние моей мамы на формирование моего духовного облика было плодотворным и способствовало зарождению моих духовных потребностей.

Извините, читатель, но я своими лирическими отступлениями отвлек вас от весьма прискорбного события, которое произошло на праздновании 30-летия моей матушки – события, которое его участники надолго запомнят.

Отец, как директор института, пригласил на день рождения своей жены своих заместителей профессоров: Лопатина, Ведерникова, Чегодаева с женами, а также двух офицеров с военной кафедры: майоров Сороку и Кортеновича. После торжественной части начались танцы под патефон. Я, как участник торжества, тоже суетился между танцующим, ибо полагал, что мамин праздник – это и мой праздник, так как мы оба родились 4 апреля, только она на двадцать лет раньше меня, и сегодня ей тридцать, а мне десять лет. И вот мама во время танца попросила майора Картеновича, который был её партнером по танцу, показать ей оружие, которое он носил, как все военные того времени, у себя на ремне. Трудно сказать, почему мама это сделала, но факт остается фактом: майор, выполняя просьбу именинницы, достал оружие из кобуры и стал объяснять маме устройство пистолета. В это время все гости прекратили танцевать и стали наблюдать эту сцену, а я стоял совсем рядом и тоже с любопытством глядел на диковинную «игрушку». Не знаю, что там майор сделал не так, но во время демонстрации им оружия произошел выстрел и пуля ударила в паркет у самых моих ног. Наступила гробовая тишина, все присутствующие замерли на своих местах, не понимая, что произошло. Раньше всех опомнился мой отец. Он подошел к майору, взял его за шиворот и как щенка выбросил на лестничную клетку. Не буду говорить о майоре. Последствия этого события для него были самыми печальными. Если говорить о присутствующих на юбилее, то они быстро собрались и исчезли.

Прошло 12 лет после описанных мною событий. Закончилась война. После неё мне пришлось три года служить на территории Германии, а в 1948 году в чине лейтенанта я вернулся на Родину и попал служить в родной мне Свердловск.

Однажды по заданию командования мне пришлось поехать в Пермь – город моего детства. Конечно, прибыв в Пермь я не мог не посетить место, где когда-то было мое родное гнездо. На мою просьбу отвезти меня по адресу Красноуфимская, 16, таксист ответил странно, заявив, что такой улицы в городе нет. Он позвонил в свой гараж и, поговорив с диспетчером, ответил мне, что Красноуфимская улица еще до войны переименована в улицу Куйбышева. Наконец-то я прибыл по адресу.

Двор и окружающие его дома показались мне низенькими, старенькими, грязными, чужими. Впрочем, читателю известно, как ныне выглядят дома дореволюционной постройки. Я поднялся на второй этаж дома, где когда-то жила моя семья, позвонил. Дверь открыла пожилая женщина, которая, конечно, не знала, кто жил в квартире до неё. Я рассказал ей, кто я и что зашел в квартиру, чтобы вспомнить свое детство. Я честно рассказал ей, что 12 лет назад в этой квартире произошел случайный выстрел и что мне это особенно памятно, так как было мне в ту пору всего 10 лет. Я спросил у хозяйки разрешения пройти в соседнюю комнату, в которой происходили события 1936 года, подошел к тому месту, где когда-то стоял шкаф, нагнулся и увидел то место, в которое когда-то угодила пуля. В это время в квартиру вошел муж хозяйки, и я вынужден был поведать ему свою историю заново. Он понял меня и даже заинтересовался происшествием, о котором я рассказал. С его разрешения я достал перочинный нож и ковырнул им паркет в том месте, где как старая рана проходила черная трещина. Из неё я извлек предмет своего поиска – медную позеленевшую от времени пистолетную пулю. Я поблагодарил хозяев за оказанную помощь, извинился и вышел во двор, держа на ладони улику когда-то совершённого выстрела.

Приехав в Свердловск, я доложил командованию о выполненном поручении и получил разрешение на неделю поехать и навестить родителей. Стояло начало апреля. Весна уже заявила о своих правах: снег бурно таял и по улицам текли ручьи. Я поехал на вокзал, сел в электричку и через два часа был в родных пенатах. Родители радостно встретили меня и были рады, что я приехал к ним на побывку именно накануне своего дня рождения и дня рождения мамы.

4 апреля 1948 года наша семья села за праздничный стол, выпили за здоровье именинников и всех присутствующих и стали вспоминать прошлое. Я подвел разговор к 4 апреля 1936 года и вспомнил про выстрел, прогремевший в нашей квартире в тот день. Все замолчали, вспомнив тот печальный для семьи день. Помолчав немного, я на чайном блюдечке выдвинул на середину стола улику того печального события – пистолетную пулю. Все смотрели на неё, как на реликтовое явление, и молчали, а я подробно рассказал, как мне удалось её добыть.

Отец сказал: «Хорошо, что хозяева нашей бывшей квартиры оказались добрыми людьми, а другие могли бы вызвать милицию. Вот тогда тебе пришлось бы расхлёбывать свою инициативу». Я ответил ему, что в этом мне помогла военная форма. В войну и после неё людям в военной форме народ очень доверял.

Юность

Решающую роль в формировании моего политического самосознания сыграл отец и его трагическая политическая судьба. Кто же такой был мой отец Логинов Яков Кондратьевич? Благороднейший из людей, которых я встречал в жизни. Большевик с дореволюционным партийным стажем, комиссар в годы Гражданской войны, заместитель председателя Пермского городского совета, проректор Пермского государственного университета, директор Пермского химико-технологического института, Первый секретарь Куединского райкома ВКП(б). Это был человек исключительной доброты и нравственного здоровья, кристально чистый, как говорили в то время, коммунист.

И этого человека, занимавшего в то время пост Первого секретаря Куединского райкома ВКП(б), внезапно снимают с работы, исключают из рядов ВКП(б) по смешной, противоречившей логике статье: «За связь с врагами народа».

Кто же эти враги, в связи с которыми был обвинен мой отец? Это:

– Маршал Советского Союза Блюхер В.К.

– Нарком земледелия Эйхе Р.И.

– Начальник Политического управления РККА Гамарник Я.Б.

– Нарком просвещения Бубнов А.С.

– Первый секретарь Уральского обкома ВКП(б) Кабаков И.Д.

Все эти люди в разное время были начальниками, которым подчинялся мой отец, указания которых он выполнял. Разве он не должен был их требования выполнять? Следуя этой логике, врагом народа нужно было назвать самого Сталина, который назначил врагов народа на руководящие посты в государстве. Если идти этим путем, то врагами народа нужно назвать сотни тысяч подчиненных им людей. Бред сивой кобылы – вот как я называю обвинение, выдвинутое против моего отца.

Особенно опасным в поведении отца судьи посчитали его заботу о семьях репрессированных товарищей. Речь идет о семье товарища отца, бывшего Первого секретаря Пермского горкома партии Голышева.

Его объявили врагом народа и сослали без права переписки. Люди помнят, что такое наказание означало расстрел. Семья Голышева осталась в нищенском положении, и отец, бывший в то время Первым секретарем Куединского райкома партии, сделал все необходимое, чтобы обеспечить семье Голышева достойное существование, и это, естественно, не прошло мимо всевидящего ока НКВД. Безумное обвинение, выдвинутое против моего отца, явилось отправной точкой наших семейных бед.

В первую очередь нас выселили из отдельного дома, где мы жили, и переселили в старый полуразрушенный барак. Отец каждый день ожидал ареста, ибо многих секретарей райкомов области уже арестовали. Я вспоминаю, как, просыпаясь ночью, видел свет в комнате, мать и отца, сидящих возле стола, одетых, с чемоданами наготове и вздрагивающих при любом звуке, доносившемся с улицы. Я несколько раз, по поручению отца, бегал на станцию железной дороги к утреннему московскому поезду, чтобы передать в почтовый вагон письма, которые отец адресовал Сталину. Но ответа не было. Через два месяца ожидания отец выехал на поиск работы. Нужно было кормить семью. Мы остались одни: я, мама и сестра.

В школе у меня дела не заладились. Как-то на перемене один парень сказал мне вызывающе: «Эй ты, вражонок, иди сюда!» Я взбесился. Не помню, кого еще в жизни я бил так ожесточенно, как этого парня. Я не только повалил его на пол, но стал пинать куда попало, пока не увидел его окровавленное лицо. Он назвал меня сыном врага народа. Я бил его до тех пор, пока меня не оттащили преподаватели. Через минуту я, озлобленный и взъерошенный, стоял перед директором школы. Директор школы сказала мне, что, если я когда-нибудь повторю содеянное, мне придется расстаться со школой. Я зло и вызывающе спросил её: «Вы тоже считаете, что мой отец враг? Если он враг, то и вы враг, потому что он давал вам рекомендацию для вступления в ВКП(б). Разве не вы аплодировали врагу после его доклада на последней партийной конференции? »

Директорша сменила тон разговора и уже спокойно сказала: «Не обращай внимания на глупости, которые тебе говорят». – «Как не обращать внимания, когда оскорбляют моего отца? Да я буду бить морду каждому, кто посмеет сказать о нем хоть одно плохое слово!» – почти прокричал я. «Ну ладно, иди, успокойся» – посоветовала мне директорша. «Я больше в школу не приду», – заявил я. «Ну это ты зря, тебе нужно продолжать учиться», – сказала она. На этом наш разговор закончился.

В школу я больше не пошел. Слышал, что за хулиганское поведение меня исключили из пионеров, но мне уже было всё равно.

Мой долг сейчас состоял в том, чтобы помогать беременной матери. Я колол дрова, топил печь, носил воду из колодца, бегал на рынок за продуктами. Одним словом, делал все для того, чтобы матери было легче. А весной отца вызвали в Москву, в ЦК ВКП(б), извинились за ошибку и вернули партийный билет.

Теперь наша жизнь проходила на новом месте. А занесла нас судьба в такую глухомань, которой мы в своей городской жизни не видывали. Этой глухоманью был шахтерский поселок в пятидесяти километрах от Свердловска, и назывался он Дегтярка. Все население этого поселка занималось добычей медной руды, именуемой в науке медным колчеданом. Именно здесь нашел себе работу только что восстановленный в рядах ВКП(б) мой отец, который получил должность парторга на одной из шахт рудника.

С этого началась наша новая полудеревенская жизнь. Нужно сказать, что именно в это время появился на свет мой младший брат Женька, и наша семья пополнилась родителями моей мамы, которые приехали из Новосибирска. В Новосибирске во время НЭПа дед пытался наладить производство конфет, но НЭП быстро закончился, и дед, разочарованный неудачей, решил поменять место жительства, поближе к детям. Я в шутку называл его нэпманом, за что он на меня очень сердился. Дед был человеком очень деятельным и, увидев, что наша семья стала большой, убедил отца построить собственный дом. Так и порешили: строить! Учитывая, что отец и мать целыми днями были на работе, а к физическому труду были равнодушны, все заботы по строительству дома легли на плечи деда и мои неприученные к физическому труду мышцы.

Мы с дедом возили на лошадях бревна, предназначенные для сруба дома, копали ямы под фундамент, ставили ограду для нашего единоличного владения и прочее, а все строительные работы вела бригада плотников, которых дед нанял для строительства сруба дома и его отделки. К этим нашим трудам внезапно добавилась еще одна, неожиданная забота. У моей мамы исчезло молоко и кормить новорожденного брата стало нечем. На семейном совете было принято решение: купить коз. И в нашем распоряжении оказалось «стадо» из пяти коз – очень своевольных животных, и мой брат, да и вся семья, оказались обеспеченными молоком.

Но животных нужно кормить, пасти, доить и вообще ухаживать за ними. Это целый университет. Доение коз взяла на себя бабушка. Пришлось ей вспомнить полузабытое с юности ремесло. Ну а вопрос корма пришлось решать нам с дедом. Летом козы живут на подножном корме, леса и поля в их распоряжении, а вот зимой им нужен корм, заготовленный хозяевами. Козы очень прожорливые животные, и нам с дедом пришлось летом готовить для них около двухсот берёзовых веников, которые запасали во время ежегодной заготовки топлива для печей. Этим топливом были берёзовые деревья, которые мы валили, разделывали и складывали в штабели для того, чтобы зимой по снегу, на лошадях вывезти их домой. Так вот, если раньше, когда мы жили без коз, сучья срубленных деревьев вместе с листвой сжигались на кострах, то сейчас эти сучья и листва пошли на изготовление веников для корма коз. Но чтобы накормить коз зимой, одних веников было недостаточно, кроме веников нужно было сено. Для этого мы получили у властей место для покоса, где косили траву, метали её в копны, а зимой по санному следу вывозили сено домой. Для меня все эти занятия были удовольствием. Я никогда не занимался физическим трудом, а тут вмиг превратился в пастуха, дровосека, косаря, коневода, водоноса и получил опыт общения с животными. Я окреп физически и в результате в свои двенадцать лет стал сильным и выносливым парнем.

Если подвести итог сказанному, то мы быстро превратились, по сути, в деревенских жителей и естественно переняли многие деревенские привычки: рано подниматься утром с постели, ходить все лето босиком, а зиму в валенках, выгонять коз на пастбище, а вечером встречать их, заготавливать для них корм и так далее.

Все это было школой жизни, и позже, когда я начал служить в армии, то не боялся никакого труда, никаких физических трудностей, ибо был и морально, и физически подготовлен к суровой армейской службе. За это я должен благодарить своего деда Айзика, который был ко мне суровым и требовательным и сам показывал мне пример добросовестного труда.

Конечно, были у нас с ним и неурядицы и стычки по мелочам, в которых виноват был всегда я, мой строптивый характер. Дед с детства был круглым сиротой, сам выбился в люди, стал лесником и действительно знал лес и все его тайны. А я дурак смел его учить.

Однажды при заготовке дров я начал спорить с дедом по вопросу: куда упадет дерево после того, как мы его спилим. Он утверждал, что дерево упадет вершиной на север, а я считал, что оно упадет вершиной на северо-восток, так как его ствол искривлен в ту сторону. Вопрос не праздный, ибо от того, куда упадет дерево, зависит наше решение: с какой стороны мне его нужно подрубать топором. В процессе спора дед разгорячился, стал называть меня молокососом, что он за свою жизнь повалил миллионы деревьев и на этом ремесле «все зубы проел» и так далее и тому подобное. Я его послушал и подрубил дерево с той стороны, на которую он указал. Результат: дерево упало вершиной в направлении, на которое указывал я. Нужно было видеть, в какое смущение это событие повергло моего учителя… Я сделал вид, что ничего не случилось, и пошел обрубать с упавшего дерева сучья. Жаль было старика. Но что поделаешь, порой и молокососы бывают правыми. А в целом мы редко конфликтовали. Я, учитывая его жизненный опыт и знания, всегда выполнял его требования и был для него хорошим помощником. Что касалось вывоза березовых бревен зимой, по санному пути, их распилки и превращения в нормальные дрова для топки печей, то это была «моя епархия» и здесь дед доверял мне полностью.

К сказанному добавлю, что дом построить полдела, а как быть с целиной, что его окружает. В центральных губерниях России целина это поле, а на Урале целина это лес или то, что от него осталось, то есть бесконечное количество пней и камней, которые нужно убрать, чтобы превратить свой участок земли в нормальную землю, на которой можно возделывать огород. Так вот, на территории, которая стала нашей собственностью, оказалось более ста сосновых пней и бесконечное количество горной породы, то есть мелких и крупных камней, которых становилось всё больше и больше, чем глубже мы углублялись в почву.

Много сил и мозолей стоил нам процесс окультуривания нашего участка земли. Почти два года каторжного труда. Наконец весной 1940 года мы засеяли свой огород. Мы вдвоем с дедом, без посторонней помощи совершили этот трудовой подвиг и выиграли битву с природой. Сегодня мне просто не верится, что мы могли это сделать. Но на этом наши огородные заботы не окончились. Огород посадили, но, чтобы он давал урожай, нужна была вода. А вода рядом, в речке Сухарке. Беда в том, что речка в ста метрах от дома. Пришлось мне привыкать к коромыслу и двум десятилитровым ведрам, в которых я воду носил. А воды нужно было для огорода, дома, коз и бани двадцать ведер в день. Вот я, возвратившись из школы, засучив рукава совершал процесс транспортировки воды из речки в десятиведерные бочки. Труд, скажу вам, читатель, каторжный. Но и к нему я привык и выполнял его до самой войны, то есть до поры моего призыва в Красную армию. После меня этот труд лёг на плечи моей младшей сестры Нели. До сих пор не могу понять, как эта хрупкая девочка всю войну справлялась с решением этой задачи.

Я кратко описал процесс акклиматизации нашей городской семьи в полудеревенских условиях, в которые мы попали вследствие изменения места жительства. На меня этот процесс подействовал положительно. Я стал взрослым. Изменилось не только мое тело, но и сознание. Я стал хорошо учиться, вступил в комсомол, был избран председателем школьного ученического комитета. По заданию комитета комсомола участвовал в борьбе с неграмотностью. Мне досталось обучение грамоте трех старушек, с которыми я два раза в неделю проводил занятия. Все это способствовало формированию меня как активного члена общества. Но я по-прежнему увлекался политикой.

Исключение отца и многих его товарищей из партии, знакомство с большим числом несправедливости властей в отношении к честным советским гражданам породили во мне протест. Я понимал, что в стране происходит что-то неладное. Поводом для обращения меня к политике в это время стало мое знакомство с семьями репрессированных кулаков, которые были сосланы в наш поселок в результате процесса раскулачивания, который происходил в нашей деревне. Этих семей было много. Главы этих семей были сосланы в места «не столь отдаленны», где они пребывали до самой смерти. А семьи, жены, дети и старики, были сосланы в места, где проживала наша семья. Вместе с детьми из этих семей я ходил в школу, учился в одном классе, дружил. Это были нормальные здоровые люди, которые не понимали, за что их сослали, почему лишили места жительства, почему им не дают паспорта и так далее. Почему, почему, почему. А контролировал жизнь переселенцев некто Коновалов, представитель службы безопасности. Из разговора со стариками из этих семейств я понял, какую большую роль сыграли кулаки в подъеме российского сельского хозяйства. Кулачество было ядром русской деревни. Оно обеспечивало Россию продовольствием и торговлей им на внешнем рынке. Столыпин далеко смотрел, создавая класс деревенской буржуазии, но насильственная коллективизация, которая проводилась в деревне после революции, зачеркнула все его усилия по развитию российской деревни. Я сочувствовал жертвам этой коллективизации, но мое сочувствие сидело во мне и не давало покоя. С некоторых пор я перестал обращаться к отцу по вопросам политики, понимая, что ему это глубоко неприятно, ведь он сам по существу был её жертвой. Поэтому я стал осторожным и семью своими политическими симпатиями и антипатиями не беспокоил. Но они всю жизнь тяжелым грузом сидели во мне. И только сегодня, с падением большевистского режима я могу о них говорить открыто. Но кому это сегодня нужно?

Пришел 1940 год. Мне 14 лет. Я возмужал, стал взрослым человеком. Познал свои радости и горести. Научился тяжелому физическому труду. Обрел своих друзей и недругов, стал значительно умнее, то есть приобрел жизненный опыт. Но для мамы моей я по-прежнему оставался ребенком, трудным, но ребенком.

Возмужание

Рота! Подъем! Тревога! Во всю свою молодую грудь орет дежурный по роте младший сержант Черкасов. Рядом с ним с часами в руках стоит командир роты капитан Иванов и следит за скоростью выполнения команды новобранцами, молодыми солдатами, которые за секунду до команды спали молодым здоровым сном после тяжелого солдатского труда, которым они занимались прошедшие сутки. Для них команда «Тревога» словно удар обухом по голове, после которой они не могут долго опомниться и сообразить, что к чему. Наконец осмыслив ситуацию, они начинают не спеша слезать с нар, одновременно надевая на себя нехитрую солдатскую одежонку. Портянки и обувь они не успевают надеть, когда звучит команда: «Рота повзводно, в две шеренги становись!» Живописное зрелище развертывается перед глазами командира роты. Перед ним то, что должно стать маршевой ротой: дети, волею судеб ставшие солдатами. Полураздетые, в гимнастерках и без них, обутые и босые, без обмоток и портянок. Но служба есть служба, и поблажек в ней нет никому. Они должны стать солдатами и выполнять положенные нормативы. Десять минут на то, чтобы солдат в полной боевой готовности после команды «подъем» стоял в строю, – это закон, и он должен быть выполнен. И звучит неумолимая команда: «Отставить! Отбой!» По этой команде солдат должен раздеться и занять свое место на нарах, а по команде «подъём» снова должен быть готовым к построению. И так до тех пор, пока он не уложится в норматив. Так меня встретила армия с её беспрекословными законами и волей командиров. Так я начал воинскую службу в 24 запасном стрелковом полку Уральского военного округа в солдатской столице Чебаркуль.

Полк готовил маршевые роты для фронта и был начальной школой военной подготовки для только что призванных в армию мальчишек.

Жильем нашим стала пятидесятиметровая казарма-землянка, которая представляла собою ров, вырытый в земле, изнутри обшитый тесом и превращенный в удобное временное жилище. Внутри казармы с левой стороны возвышались двухэтажные нары, на которых каждый солдат имел свое спальное место. Оно представляло собой подушку и матрац, набитые ватой, и одеяло. Что еще нужно солдату? Лежбище что надо. Я не привык к пуховым перинам и подушкам, и меня эта постель вполне устраивала. А вот те юноши, которых дома баловали, глядели на предложенное им жилье как на унижение их человеческого достоинства. Тяжело им было привыкать к такому аскетическому жилью.

При входе в казарму стояла большая печь, которую постоянно топили дежурные и дневальные по роте. Правая часть казармы была предназначена для построения личного состава и расположения шкафов с вооружением и столов для чистки оружия. В конце казармы располагалась ленинская комната – место нашего культурного отдыха.

Тренировка «подъем» – «отбой», которую нам устроил утром командир роты, была «легким жанром» по сравнению с тем, что могло быть.

А нередко было так. После команды «подъем» следовали команды: «в ружье», «взять лыжи», «выходи строиться»! И по этой команде в четыре часа утра в сорокаградусный мороз нужно было быстро выбегать из казармы, надевать лыжи и совершать пятикилометровый марш-бросок на стрельбище, где выполнять положенные упражнения по стрельбе, выслушивать разбор, поощрение отличившихся и критику слабаков. И только после этого, совершив обратную пятикилометровую прогулку в казарму, совершаешь туалет и с песней следуешь в столовую, чтобы вкусить очень скромную для твоего молодого здорового тела еду.

А вообще, жизнь в полку проходила по четкому воинскому распорядку. Была война и ей подчинена была наша повседневная жизнь.

В семь часов утра после команды «подъем» рота выстраивалась на утренний осмотр. Эта процедура один раз в неделю проходила по форме 20. Старшина роты Труш, здоровенный усатый украинец, внимательно осматривал каждого из нас «на вшивость». Это была необходимость, ибо скученное житье 100 человек на нарах нередко приводило к появлению на нашем теле опасных животных. Если таковые на нашем теле или белье обнаруживались, то за этим следовал «аврал»: немедленная дезинфекция, баня, смена белья, врачебный осмотр и прочие санитарно-гигиеничные мероприятия. Если вшей не было, то осмотр закачивался анализом нашего внешнего вида: осмотром пуговиц, подворотничков, ремней, ботинок и обмоток. Далее следовали команды «разойдись», «выходи строиться на улицу», и мы в одних гимнастерках на морозе должны были совершить пробежку и помахать руками, имитируя утреннюю гимнастику. Далее следовал поход на завтрак. Мы уже одетые стоим в строю и ждем, когда из казармы выйдет его величество старшина Труш и поведет нас на кормежку. Он наконец выходит. Толстый, в валенках и полушубке, с красным, жирным, усатым лицом и останавливается перед строем. Звучит команда: «Рота, смирно, равнение на середину!» Маленький, худенький сержант Точкасов подбегает к старшине и докладывает: «Товарищ старшина, рота для следования в столовую построена!» Старшина, выждав минуту после доклада: «Рота, на-ле-во, шагом марш». Наконец-то рота двинулась к месту приема пищи. Скажу прямо, прием пищи в нашем полку не был большой радостью. Во-первых, столовых помещений как таковых в полку не было. Под открытым небом были построены навесы, под которыми стояли вкопанные в землю столбы, на столбах лежали доски, которые и являлись столами для приема пищи. Стены столовой составляли щиты из досок. Из досок, прибитых к вкопанным в землю столбам, состояли и скамейки для приема посетителей. В это помещение дежурный по роте приносил баки с едой и алюминиевую посуду, ложку каждый солдат имел при себе. Никакой санитарии, никакого мытья рук перед едой, никаких полотенец – все это гражданские слабости и гнилая интеллигентская мерехлюндия. Главное еда! А еда, братцы мои, в тот час только условно могла называться едой. Суп, где крупинка догоняет крупинку, каша или картофельное пюре. Вот и вся еда! Хлеб – это особая статья. В каждом отделении солдат роты избирался делильщик. Во время приема пищи каждая буханка попадала в руки делилыцика. Он своим ножом сначала разрезал буханку вдоль, а потом поперёк на равные десять частей, то есть на десять солдат. За этим процессом солдаты следили особенно бдительно, чтобы делилыцик не дай Бог не обделил кого-нибудь. Процесс унизительный, но в то трудное время был одним из проявлений справедливости. На принятие пищи отводилось двадцать минут. Успел или не успел ты съесть свою порцию за это время, никого не интересовало. Следовала команда «Встать! Выходи строиться». И вот мы уже в строю и перед нами прохаживается сытый и довольный старшина Труш. «Рота, становись, равняйсь, нале-во. Шагом марш!» Идем хмурые, невеселые. «Запевай!» – командует старшина. В ответ гробовое молчание и скрип снега под ногами солдат. «Запевай!» – второй раз командует старшина. Солдаты молчат, нет настроения веселиться после такой «сытной» еды. «Рота, стой! Нале-во!» – командует старшина. Рота молчит. Старшина начинает проводить с нами воспитательную беседу. Он говорит о воинских уставах, о необходимости их исполнения, о том, что приказ командира закон для подчиненного, и так далее, и тому подобное. И всё это на морозе, на ветру. Явно испытывает наше терпение. Солдаты начинают мерзнуть, а Труш спокойно прохаживается вдоль строя, продолжая читать нам нотацию. Наконец солдаты не выдерживают и начинают толкать меня локтями и толчками в спину, заставляя сдаться и начать петь. Да, я, на свою беду, был ротным запевалой, участвовал в художественной самодеятельности и уже однажды участвовал в концерте в Доме офицеров. Мне делать нечего, я обязан ребятам помочь.

Труш, как будто почувствовав мою готовность, командует: «Рота налево, шагом марш, запевай!» Я начинаю мямлить: «Якорь поднят, вымпел алый вьется на флагштоке, краснофлотец, крепкий малый, в путь идет далекий». Вся рота подхватывает: «Белоруссия родная, Украина золотая, наше счастье молодое, мы стальными штыками защитим». Вот так, идем и поем по принуждению. Наконец дошли до объекта назначения, до своего дома, до казармы, где можем отогреться и отдохнуть. Но это пустые мечты. Через полчаса после нашего возвращения с завтрака снова команда. Нужно готовиться к построению на занятия.

В полку было заведено всеобщее построение перед началом занятий. Это построение происходило по батальонам. В девять часов утра наш батальон в составе четырех рот уже стоял готовый к началу развода на занятия. Приехал командир батальона старший лейтенант Тонконог, его заместитель по политической части капитан Чернышов. Командиры рот доложили о готовности подразделений к занятиям, и началось мероприятие скорее похожее на митинг. Комбат и замполит прочитали последнюю информацию Совинформбюро о положении на фронтах Великой Отечественной войны и призвали личный состав отдавать все свои силы боевой и политической подготовке, чтобы стать достойными защитниками Родины. После этого мы прошли торжественным маршем мимо командования и направились на места занятий. Для нашей роты таким занятием ежедневно является тактическая подготовка. Это означает, что мы обязаны взять винтовки, противогазы, лыжи, саперные лопаты и совершить марш в район учений. Этим районом является дорога, ведущая на стрельбище. Она знаменита тем, что вдоль неё построена штурмовая полоса. Кто служил в пехоте, тот знает, что это за штуковина и какую «радость» испытывает бывалый солдат при виде этого сооружения. Непосвященным объясняю, что это чудо воинской инженерии придумано для того, чтобы формировать у солдата необходимые моральные и боевые качества. Эта полоса включает большие и малые проволочные заграждения, окопы, разные валы, бревна, на высоте человеческого роста, по которым солдат должен пробежать и не упасть, макеты стен домов с отверстиями для окон и так далее. Вот это чудо командирской изобретательности солдат должен периодически преодолевать и зимой, и летом, и в жару, и в мороз, и в дождь, и в снег, и днем, и ночью.

Начинаются тактические занятия обычно с объяснения командиром боевой обстановки. В армии это называется рекогносцировкой. Командир нашего взвода лейтенант Вдовин объясняет нам, где находится условный противник, где расположен его передний край, его огневые точки, инженерные сооружения и прочее. Потом он объясняет нашу боевую задачу и заставляет нас повторить им сказанное. После этого мы начинаем оборудовать наш передний край. Роем в двухметровом снегу траншеи, каждый из нас роет свой персональный окоп, пулеметчики свой, стрелки свой в зависимости от того, какая роль на сегодня каждому из нас назначена. Затем, после перекура, начинается условный бой. Мы идем в «атаку» на лыжах, стреляем холостыми патронами, бросаем холостые гранаты, захватываем «вражеские» позиции, падаем «убитыми», кричим «ура». Лейтенант командует: «газы». Начинается самое сложное, ибо бежать в противогазе по глубокому снегу это не шутка. Сразу падает темп «наступления», уже не бежим, а ползем шагом, спотыкаемся, падаем… «Стой! – кричит лейтенант, —перекур». Падаем, где стоим, сорвав с лица ненавистную маску, время передохнуть. Хорошо, если на этом занятия кончаются и пора идти на обед. А бывает и так, что в конце занятий командиру вздумается «прогнать» роту через штурмовую полосу… Это самое неприятное, что может случиться в конце занятий, ибо такой физической нагрузки не выдерживают и тренированные солдаты. Поэтому умные командиры предпочитают не включать преодоление штурмовой полосы в план тактических занятий, а проводят для этого отдельные занятия. Так делает, например, наш командир роты капитан Иванов. Он проводит занятие по преодолению штурмовой полосы по дороге на стрельбище. Да и это на мой взгляд неудачный вариант, ибо после преодоления штурмовой полосы разгоряченные, потные, уставшие солдаты плохо стреляют и не выполняют положенные нормативы. Во всяком случае, я могу об этом судить, так как сам попадал в такую ситуацию, когда в горячке преодоления препятствий случайно, неумышленно пропускаешь одно из них, слышишь команду: «Стой, красноармеец Логинов, назад!» Это кричит ефрейтор Савдулин, с которым у меня сложились далеко не теплые отношения. Он заметил, что я, по его мнению, где-то «схитрил» и пропустил одно из препятствий. Именно после такого штурма я не выполнил упражнение по стрельбе из противотанкового ружья. Так обычно проходят занятия по тактике, и это три раза в неделю, весь полугодовой период подготовки маршевой роты. Другая половина недели отдана стрелковой подготовке.

На стрельбище рота идет на лыжах форсированным маршем. Это значит, что речь идет не о лыжной прогулке, а о лыжном кроссе на пять километров. Причем в процессе этого похода солдаты часть пути бегут в противогазах, а вторую часть преодолевают штурмовую полосу. В связи с этим особое внимание уделяется состоянию солдатских ног. Поэтому перед походом можно видеть такую картину. Вся рота сидит босая на полу казармы, а сержанты, командиры отделений, тщательно осматривают ноги солдат и докладывают о результатах осмотра командирам взводов, а те командиру роты. Самое важное в этот момент правильно намотанная портянка. Солдат, который натер ногу по причине неправильно намотанной портянки, обвиняется в членовредительстве и подвергается дисциплинарному наказанию и всеобщему осмеянию. Так что перед походом каждый солдат заботился о том, чтобы его ноги были в порядке.

Придя после марша на стрельбище, уставшие солдаты втыкают в сугробы снега лыжи и лыжные палки и спешат в землянки, построенные специально для обогрева личного состава. Эти землянки просто рай для уставших солдат. Посреди землянки стоит старая бочка из-под бензина, докрасна раскаленная от обилия топлива, которое в неё непрерывно подбрасывают. Вокруг этой бочки, как цыплята возле наседки, сидят солдаты. Они заняты важным делом – сушат портянки, обувь, рукавицы и греют голые пятки в теплых лучах, идущих от печки. Этот момент для них очень дорог. Скоро появятся командиры и вызовут на огневой рубеж для выполнения очередного упражнения по стрельбе. Так и происходит. Не успели обогреться и высохнуть, как звучит команда: «Второе отделение, выходи строиться!» Это наш командир, ефрейтор Савдулин, спешит вытащить нас на мороз. Выходим, строимся в колонну по одному и по тропинке в снегу, протоптанной предыдущей группой, идем на огневой рубеж. Там нас уже ожидает наш командир взвода лейтенант Вдовин. Он в полушубке, в валенках, на руках меховые рукавицы. В таком обмундировании можно сутки жить без землянки, из которой нас только что вытащили. Лейтенант долго объясняет нам уже прописные для нас истины о том, как обращаться с оружием. Мы уже не желторотые новобранцы и сто раз были на огневом рубеже, но по уставу так положено, и лейтенант потребует от нас повторить им сказанное. Так и происходит. Выслушав наши доклады, лейтенант выдает нам патроны для стрельбы и командует: «На огневой рубеж шагом марш!» Мы занимаем места для стрельбы и по команде «огонь!» начинаем стрелять. После стрельбы докладываем о выполнении задачи, сдаем гильзы Савдулину и идем осматривать мишени. Лейтенант результатами удовлетворен, это главное. Не будут критиковать на комсомольском собрании за плохую стрельбу и назначать дополнительные занятия. В казарму возвращаемся пешим строем, с песней, с лыжами на плечах. Я запеваю: «Что ты, Вася, приуныл, голову повесил, ясны очи замутил, хмуришься, не весел, с прибауткой, с шуткой в бой хаживал дружочек, нет письма от дорогой, подожди чуточек». Вся рота дружно подхватывает: «Эй, дружок, эй, Вася-василек. Не к лицу бойцу кручина, горю места не давай, если даже есть причина, никогда не унывай, никогда не унывай, не унывай!»

Наконец мы дома, в нашей теплой казарме. Не успели сложить на место лыжи и поставить в пирамиды личное оружие, как звучит команда: «Выходи строиться!» Идем на обед. Об особенностях приема нами пищи я уже рассказывал, описывая ритуал завтрака. На обеде все так же. После возвращения с обеда солдат ожидает новая важная работа. Ею является чистка оружия. Помощник командира взвода сержант Точкасов долго и нудно рассказывает нам о важности содержании боевого оружия в чистоте и о недостатках, которые мы допускаем в уходе за ним. Нужно сказать, что кроме личного оружия за каждым из солдат закреплено и другое вооружение и военное имущество. За мною, например, закреплено противотанковое ружье, за другими солдатами пулеметы, третьи отвечают за оптические приборы, за чистоту и порядок в оружейной и так далее. Работы хватает всем. По опыту своему знаю, что чистка оружия очень ответственное дело. Если поленишься и вовремя не почистишь оружие, особенно то, из которого сегодня стрелял, хлопот потом не оберёшься.

Час чистки оружия окончен. Помощник командира взвода сержант Точкасов, человек серьезный и обстоятельный, проверяет качество работы придирчиво и некоторых заставляет устранять допущенные недостатки. Доходит очередь до меня. Точкасов долго рассматривает результаты моего труда, особенно ствол винтовки, из которой я сегодня стрелял, и говорит: «Ставьте в пирамиду». Хорошо, что пронесло, думаю я, вспоминая, что иногда, после отбоя, когда солдаты вкушают сладкие сны, старшина Труш устраивает тайную проверку оружия и, обнаружив недостатки, поднимает виновного с теплой кроватки и заставляет чистить оружие ночью.

После чистки оружия рота идет на ужин, а после наступает наконец-то личное время солдата, когда он может написать письмо близким, послушать радио и вообще подумать о личном. Но и это не всегда удается. Почему-то именно в это время устраиваются комсомольские собрания и заседания комсомольского бюро, на которых уставший за трудный день солдат «клюет носом», а иногда просто спит.

Я описал один день боевой жизни солдата нашего полка, но кроме того чем он занят повседневно, в его жизни периодически происходят события, в которых он обязан принимать участие. В их числе караульная служба, которую рота несет два раза в месяц, строевые смотры полка, наконец, заготовка дров для отопления казармы.

Я много писал о трудностях солдатской жизни, но о главной проблеме жизни хочу сказать отдельно. Речь пойдет о еде. Кормили нас прямо скажу плохо. И не только нас, плохо питались офицеры, плохо питалась вся страна. Шла война и всем жилось плохо. Лучше жили те, у кого были огороды и, соответственно, возможность пополнять свой рацион картофелем и другими овощами. Говоря о жизни армии, хочу заметить, что проблема еды стала толчком к совершению воинских преступлений, свидетелем которых я стал.

Большие физические и психические нагрузки при плохом питании толкали некоторых солдат на хитрости и аморальное поведение. Я имею в виду в первую очередь группу солдат «нестандартного образца». В полку таких было человек двадцать. Это были ребята почти двухметрового роста и соответствующего этому росту весом. Я по сравнению с ними был лилипутом. Нормальная человеческая логика подсказывает, что у этих солдат и питание должно быть в два-три раза большим по сравнению с моим лилипутским. Но командование вопросом их особого питания не занималось. Естественно, эти ребята искали выход, ибо ходили целыми днями голодными как волки и кроме еды ничего вокруг себя больше не видели. Некоторые из них бродили по помойкам и искали объедки пищи, другие уходили в самоволку, шли на станцию Чебаркуль и отбирали там у женщин вареную картошку или лепешки, которые те приготовили для продажи пассажирам проходящих мимо поездов, а более стеснительные поступали вообще дико: они съедали кусок солдатского мыла и попадали в санитарную часть, полагая там отлежаться, отдохнуть и поесть. Такое поведение солдата в армейской судебной практике называлось членовредительством и подлежало судебному наказанию. Некоторых из них разоблачали, судили. Какова их дальнейшая судьба не знаю.

Нас, желторотых солдат, особенно поразил случай, который произошёл в одной из казарм нашего полка. В эту казарму временно поселили роту морской пехоты, которая следовала на фронт с Тихоокеанского флота и почему-то оказалась временно в наших краях. Матросами этой роты были уже здоровые мужики по возрасту старше нас лет на десять. Они попробовали наших харчей и устроили забастовку, отказавшись от еды, которую мы ежедневно употребляли. В армии отказ солдат от еды это чрезвычайное происшествие, о котором немедленно докладывают Народному Комиссару Обороны. Естественно, наше полковое командование всполошилось и пошло уговаривать моряков, но было встречено градом мороженой картошки. Случай в нашей молодой солдатской жизни вообще не виданный. Не знаю, чем кончилось это событие, ибо нам было приказано сидеть в казарме и не выглядывать, но на следующий день моряков в казарме, где они находились, уже не было. Солдатское радио передало, что командование сообщило о случившемся в штаб округа. На станцию Чебаркуль был подан специальный поезд, который увез моряков в неизвестном направлении.

Большим событием для нашего взвода было периодическое назначение командира взвода лейтенанта Вдовина дежурным по кухне. В этом случае солдаты заступали на дежурство вместе со своим командиром. В связи с этим мы становились подсобными рабочими на кухне. Мы были обязаны чистить картофель и другие овощи, ездить на склад за продуктами и привозить их на кухню, носить в больших тяжелых кастрюлях готовую еду и посуду на обеденные столы солдат во время завтрака, обеда и ужина и мыть её и так далее, то есть делать все то, чтобы солдатская кухня функционировала нормально. В этих условиях все мы, естественно, оказывались в непосредственном соприкосновении с едой и использовали эту близость не в интересах своего здоровья. Часть солдат ели всё, что съедобно и что подвернулось им под руку. Как следствие этого, они оказывались в санитарной части с тяжелыми желудочными заболеваниями и отравлениями. Один мой товарищ, уходя с дежурства, решил запастись продуктами впрок. Для этого он набрал картофеля и гороха во все емкости своего солдатского обмундирования и в вещевой мешок, который припас заблаговременно. С этим багажом он с темнотой отправился в казарму с мечтой: припрятать припасы и во время своего дежурства по казарме, ночью без забот готовить в солдатской печке еду и втайне от всех съедать её. На его беду по пути в казарму он попался на глаза командира батальона старшего лейтенанта Тонконога, который, увидев солдата, внешне похожего скорее на беременную женщину, чем на военнослужащего, остановил его и потребовал от него привести себя в порядок. Подойдя к солдату вплотную, он понял причину его необычного вида и приказал: немедленно доложить командиру роты о том, что он, командир батальона, арестовал солдата на десять суток строгого ареста за кражу государственного имущества. На вечерней проверке командир роты капитан Иванов объявил солдату арест и под конвоем отправил солдата на гауптвахту. Во время пребывании солдата на гауптвахте её вздумал посетить командир полка полковник Бурмистров. Он опросил солдат о причинах их наказания, а когда узнал, что наш герой сидит на гауптвахте за кражу продуктов, то добавил ему от себя еще десять суток. Итак, двадцать суток строгого ареста! Когда он вернулся из-под ареста, то на него жалко было смотреть, так он ослабел. Хорошо, что его пожалел лейтенант Вдовин и дал ему работу без выхода на полевые учения: оформление ленинской комнаты и уборку казармы. Почему так ослаб солдат после пребывания на гауптвахте? Потому что пребывание на ней в наши времена были жестокими, особенно для тех, кто сидел под строгим арестом. Кормили таких солдат горячей пищей только через день. Кроме этого они ежедневно выполняли тяжелые работы на строительстве новых объектов, чистке солдатских нужников, разгрузке вагонов и так далее. Нынешнему солдату, который идет на гауптвахту как на отдых этого не понять. Я же сам испытал, что такое строгий арест в Красной армии на своей собственной шкуре и говорю об этом со знанием дела.

Говоря о плохом питании армии в годы войны, хочу сделать еще одно замечание. Может быть, я не имею право на него, но я все равно его выскажу. Наблюдение за жизнью командиров, с которыми мне пришлось общаться: я пришел к выводу, что большинство из них, вступая во внебрачные отношения в период войны, руководствовались практическими, а не семейными интересами. Я заметил, что большинство молодых офицеров живут половой жизнью с женщинами официантками, поварихами, работницами продовольственных складов, бухгалтерами и счетоводами ресторанов, заведующими столовыми, а также женщинами владельцами приусадебных участков, имеющих в своем распоряжении продовольственные резервы и так далее. Если я ошибаюсь и забыл о таком великом чувстве, как любовь, то прошу меня извинить.

Я просто хотел подчеркнуть, что недостатки в обеспечении продуктами питания нередко отвлекают людей от эстетических чувств и принуждают их к сугубо меркантильным предпочтениям.

С проблемой еды были связаны не только одиночные военнослужащие, а целые воинские подразделения. Однажды наша соседняя по батальону рота находилась в карауле. Служба проходила нормально, проверяющие караул начальники отмечали, что солдаты службу несут бдительно. Начальник караула и разводящие устав знают и действуют согласно его требованиям. И вдруг сенсация: во время несения караульной службы второй ротой первого батальона 24 запасного стрелкового полка на станции Чебаркуль исчез вагон с рыбой. Следствие зашло в тупик. Странно было одно, виновных не нашли, а все солдаты и офицеры ели соленую кету. Я тоже её пробовал. А случилось вот что. На станции Чебаркуль действительно стоял двухосный товарный вагон, набитый соленой кетой, и он охранялся караулами, и его передавали под охрану, не задумываясь о содержимом охраняемого объекта, пока не появился хозяин вагона и не обнаружил, что вагон

пуст. Кто из часовых и из какого по счету караула мог проделать эту хитрую комбинацию, выяснить было невозможно. Ясно было одно, что во время несения службы одного из тридцати караулов в течении месяца какой-то из часовых, находясь в сговоре с посторонними лицами, выломали пол вагона и через образовавшуюся брешь вагон опустошили. А караулы передавали под охрану пустой вагон. Солдатское радио передавало, что однажды солдаты соседнего с нашим полка всю ночь занимались разгрузкой этого злосчастного вагона. Следствие зашло в тупик потому, что в воровстве участвовали тысячи воров в солдатских шинелях и связывала их в этом деле круговая порука. Говорят, что следователи, которые вели дело о хищении вагона кеты, с удовольствием эту кету ели в офицерской столовой.