Читать книгу: «Вариация»

Посвящается моей маме

Variation

by Rebecca Yarros

Текст подготовлен совместно издательствами «Строки» и «Азбука»

© 2024 by Rebecca Yarros

© Киштаева М., перевод, 2025.

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Глава первая
Хадсон

Одиннадцать лет назад

В такие дни становилось понятно, почему 73 % кандидатов не заканчивают обучение в школе пловцов-спасателей. Еще два лета – и выяснится, окажусь ли я среди 27 % счастливчиков.

В тот День поминовения южное побережье Кейп-Кода преподнесло нам в подарок двухметровые пенные волны с бонусом в виде переохлаждения. Да, погода, может, не самая приятная, но для тренировки подходила идеально.

Усталость навалилась двадцать минут назад; еще через десять – изнеможение. Я чувствовал, что вот-вот выбьюсь из сил; мне не хватало всего пяти минут. Сотня метров – и я побью свой личный рекорд на высоких волнах. Сдаваться, пока я не достигну этой отметки, в мои планы не входило.

Триста секунд казались сущим пустяком.

Я сосредоточился на дыхании, опустил голову и поплыл вперед, считая секунды. На двести одиннадцатой глотнул чистой соленой воды, вынырнул, кашляя, и, едва одолев волну, залившую трубку от маски, вырвал изо рта загубник.

– Хадсон! – Плывущий по левую руку Гэвин заглушил мотор семиметровой рыбацкой лодки. Отец ласково называл эту посудину своим четвертым ребенком, хотя по возрасту она, скорее, была старшенькой. – На сегодня хватит.

– Чуть-чуть осталось до рекорда! – крикнул я в ответ, преодолевая очередную волну.

– Чуть-чуть осталось до шторма, так что дуй в лодку, – возразил Гэвин, глядя на приборную доску поверх солнцезащитных очков, которые он носил, несмотря на пасмурную погоду. – Ты устал, еще тридцать метров ты не выдержишь.

– Иди к черту.

Я сунул в рот загубник, собираясь плыть дальше, просто чтобы доказать, что мне хватит сил.

– Меня штормит от похмелья. Если не хочешь, чтобы на следующей тренировке за штурвалом была Кэролайн, забирайся в лодку, пока я не повернул обратно. Течение слишком сильное.

Он прошел на корму дрейфующей лодки, наклонился и опустил телескопический трап.

Вот же блин! Он не шутит.

Наша старшая сестра была курицей-наседкой. Она бы в жизни не взяла меня поплавать среди таких волн. Значит, личный рекорд придется пока отложить. До лодки я добрался за несколько гребков – меня подгоняла ярость. Подплывая, я рассчитал момент, когда корма качнется вниз, а затем взобрался по трехступенчатому трапу.

– Я скучал по тебе и рад, что ты дома, но какой же ты засранец! У меня почти получилось…

Я перебрался через узкую купальную платформу, плюхнулся на сиденье, накрытое полотенцем, и поднял трап. Папа страшно бесится, когда мы забываем накрыть выцветшие кожаные сиденья.

Лодку снова накренило. Я стянул подводную маску и капюшон гидрокостюма и бросил их в черную парусиновую сумку у ног Гэвина.

– Ранил, братишка, – саркастически сказал он, коснувшись груди, и ухватился за спинку штурманского сиденья, чтобы не упасть. – Ну что, плывем домой слушать лекцию, к которой папа готовился весь день? Не хотелось бы, чтобы его труды пропали даром, мы же не можем лишить его аудитории.

– Он просто…

Но подходящие слова не шли мне на ум с самого утра. А если точнее, с того самого момента, как брат встал посреди родительского кафе и объявил о своем решении.

– …разочарован тем, что я бросаю колледж, – продолжил за меня Гэвин. – В отличие от Кэролайн, которая смогла доучиться, даже будучи замужем и совмещая с учебой аж две работы.

– Не сравнивай себя с сестрой и дай папе немного времени. Он просто шокирован.

Я стянул гидрокостюм и носки для дайвинга. На мне остались лишь старые плавки Гэвина с гавайским принтом.

– За два года я четыре раза менял специальность, – сказал Гэвин и потянулся за моей бейсболкой с эмблемой хоккейного клуба «Брюинз». – Поверь, не такой уж это для него шок.

Верно подмечено. Все знали, что веселиться Гэвин любит, а вот доводить дела до конца – не очень.

– Может, переночуешь у Кэролайн и Шона, пока мама все не уладит?

Я направился к нему по выцветшему от соли и солнца ковру.

– Чтобы маме пришлось разбираться с тем, что я натворил? Нет уж. Сменим тему. – Гэвин улыбнулся. – А вот ты, едва тебе исполнилось семнадцать, уже спустил все сбережения на новый гидрокостюм. Похоже, ты и впрямь намерен добраться до Аляски вплавь. Думал, я не замечал карту над кроватью?

– Некоторые мечты не меняются.

Три года назад я случайно наткнулся на один документальный фильм, и с тех пор мечта стать пловцом-спасателем в Ситке не оставляла меня. Помощь людям? Есть. Адреналин? Есть. Переезд на другой конец страны из городка, откуда я ни разу не выезжал? Есть.

Я схватил с кормовой банки полотенце, вытер голову и грудь и натянул футболку.

– Спасибо, что отвез меня. Папа занят.

– Если нужно, будем выходить каждый день.

Гэвин пихнул бейсболку мне в грудь, удержав равновесие, даже когда лодка накренилась.

– Спасибо.

Но я знал, что на слово ему лучше не верить. Намерения у брата всегда самые добрые, но вот постоянство к числу его достоинств не относится.

– Может, с этой тренировкой я и впрямь немного перестарался. Зато теперь знаю, над чем работать.

Я надел бейсболку козырьком назад. От легкого ветерка по рукам побежали мурашки. Восемнадцать градусов – довольно тепло для этого времени года, но чертовски холодно, если ты только что вылез из воды.

– Вот за это я тебя и уважаю.

Он повернул ключ зажигания, завел двигатель, но увидел что-то у меня за спиной и оставил двигатель на холостом ходу.

– Это гребная лодка?

– Так далеко от берега? Не может быть.

Я проследил за его взглядом и заметил примерно в сотне метров к западу небольшое судно. Похоже, на лодке был подвесной мотор, а двое гребцов как будто… прятались?

– Что они там делают? – спросил Гэвин. Высокие волны время от времени скрывали лодку, но, когда она появлялась, было видно, что люди в лодке наклоняются и выпрямляются, сидя на банках. – Решили раскачаться на волнах?

Я почувствовал такую тяжесть в животе, словно проглотил камень. Взяв из бардачка бинокль, навел его на лодку вдалеке.

Твою ж! Две темноволосые девчонки примерно моего возраста сидели посреди какой-то посудины. Посудина оказалась четырехметровой лодкой с крошечным мотором, и она явно знавала лучшие времена. Девушки вычерпывали воду голыми руками.

– Они не раскачиваются, а вычерпывают воду.

Ни на одной не было спасательного жилета. Я протянул Гэвину бинокль. Он поднес его к глазам.

– Надо им помочь.

– Твою мать! – сказал Гэвин, бросил бинокль в бардачок и хлопнул крышкой. – Погоди-ка…

Гэвин нажал на газ. Я уперся одной рукой в край ветрового стекла, а другой – в поручень приборной панели.

Нос лодки взмыл, но Гэвин отрегулировал балансировку. Лодка выровнялась, едва не планируя, но даже это не смягчило ударов волн о корпус. После третьего удара, прошибающего до костей, нас чуть не выбросило за борт. Гэвин выругался и скорректировал план действий.

– Нам придется подойти к ним… – начал он.

– По течению, – закончил я.

С каждой волной ветровое стекло заливало. Я не сводил глаз с посудины. Когда ее накренила очередная волна и через борт хлынула вода, меня охватил страх, тут же сменившийся приливом адреналина.

Ситуация и до этого была так себе, а теперь стала откровенно опасной.

Я метнулся к правому борту и поднял кормовое пассажирское сиденье за спиной Гэвина. Тот потянул назад ручку управления двигателем и замедлил ход. Увы, тормозов у лодок не бывает… Я заглянул под сиденье и не поверил своим глазам.

– Всего два спасательных жилета?

– Так ведь и нас на борту всего двое! – крикнул Гэвин в ответ.

Мы легли в дрейф на холостом ходу метрах в двадцати по левому борту лодки. Я натянул один ярко-желтый жилет и застегнул три застежки на груди, затем взял второй и проделал то же самое. Потянув за язычки, чтобы увеличить размер, надел второй жилет поверх первого.

– Сможешь подойти ближе?

– Нет, а не то мы столкнемся с ними или проскочим мимо, – ответил Гэвин, снимая солнечные очки. – Черт! Кажется, они…

– Помогите! – закричала девушка в розовой рубашке.

Она стояла на носу сильно раскачивающейся лодки и так отчаянно размахивала руками, как будто у нас был хоть малейший шанс ее не заметить. У меня округлились глаза.

– А ну сядь!

О чем она только думала?

– Дай жилет, – сказал Гэвин, протягивая руку.

Девушка на корме потянулась ко второй пассажирке, но лодку было уже не спасти. Очередная волна захлестнула и без того неустойчивую посудину, и та перевернулась.

Девушки ушли под воду. У меня екнуло сердце.

– Я ныряю.

Я взобрался на пассажирское сиденье. Раздумывать было некогда.

– Черта с два ты ныряешь! Я тебя не пу…

Но я уже прыгнул.

В мокром гидрокостюме холод и так был почти невыносим, а без него обжигал настолько, что становилось трудно дышать. Спасательные жилеты тянули меня вверх. Вынырнув, я тут же сделал глубокий вдох и почувствовал, как щиплет глаза от соли.

– Какого черта, Хадсон! – раздался за спиной крик Гэвина, но я был слишком сосредоточен и не ответил.

Боже, пожалуйста, хоть бы успеть…

Так быстро я еще никогда не плавал, даже несмотря на то, что мне мешали жилеты. Меня подпитывали адреналин и страх того, что могло произойти.

Сердце бешено заколотилось: я подплыл к носу перевернувшейся лодки и увидел девушек. Они хватались за киль своей мелкой посудины. Я с облегчением выдохнул: они целы. Их положение оставалось опасным и ухудшалось с каждой секундой, но они были живы и… спорили.

– Я же не знала, что там дыра! – кричала та, что в розовой рубашке, на девушку в зеленом, чьего лица я не видел. – И что бензина так мало, и я уж точно не просила тебя тоже запрыгивать!

– Еще бы я не запрыгнула, – ответила девушка в зеленом на удивление спокойно, хотя зубы у нее громко стучали. – Я думала, мне удастся тебя остановить. Папа же говорил нам никогда не брать эту лодку.

– Я всего-то хотела на пару минут оказаться подальше от нее! – разрыдалась девушка в розовом. – А теперь она узнает, что мы потопили лодку, и убьет нас обеих!

– Так и будете тут плавать и ругаться? – спросил я, обогнув лодку. Грудь вздымалась под жилетами.

Девушки резко обернулись через плечо, хлестнув по воде стянутыми в хвост намокшими волосами.

Я заметил красную полосу на виске той, что была ко мне ближе, но внимание тут же отвлекли ее глаза. Цвета чистого виски, большеватые для овального лица, окаймленные густыми промокшими ресницами. Ее взгляд пробежался по мне, опустился и задержался на застежках жилета.

В ту секунду, когда наши глаза встретились, я забыл, как дышать, а мысли улетучились. В меня никогда не ударяла молния, но, готов поспорить, в тот момент я испытал нечто похожее. У девушки текла кровь. Так, надо взять себя в руки.

– Ты ранена… – начал я, и в груди все сжалось от удивительно сильной тревоги.

– Ох, слава богу! – Девушка в розовом оттолкнулась от лодки и ринулась ко мне. Я инстинктивно ее поймал. – Мне всего четырнадцать! Я слишком молода, чтобы умирать только потому, что не проверила бензин… и лодку, – драматично заявила она, схватив меня за плечи, и посмотрела на меня испуганными карими глазами. – И я не очень хорошо плаваю.

И при всем при этом она вышла в океан без спасательного жилета на гребной развалюхе?

– Дай мне секунду, мы тебя вытащим, – сказал я и поплыл обратно к лодке. – Держись как можно крепче.

Девушка в негодовании запрокинула голову и так широко раскрыла рот, что, вероятно, чуть не вывихнула челюсть.

– На нем два спасательных жилета, Ева, – тихо сказала девушка с глазами цвета виски. – Надень один, и он оттащит тебя к той лодке.

– А, точно.

Ева схватилась за лодку. Очередная волна нахлынула, подбросила нас и снова уронила, но лодка под воду не ушла.

– Ты же вернешься за Алли, правда?

– Со мной все будет в порядке, Ева… – заспорила вторая девушка.

– По-моему, первой надо спасать тебя, – сказал я девушке в зеленом, которую, как я понял, звали Алли.

Холод пробирал до костей.

– Ей шестнадцать, и она плавает намного лучше меня, – повысила голос Ева.

– Это абсолютная правда, – подтвердила Алли, стуча зубами. – Пожалуйста, забери Еву. Я подожду.

– У тебя идет кровь, и спорить нам некогда.

Нас потащило течение. Я принялся грести ногами, чтобы удержаться между девчонками.

– Ранена голова, не ноги. Со мной все будет в порядке. – Она бросила встревоженный взгляд на Еву.

– Что, прости?

С каких это пор ссадина на ноге считается серьезнее раны на голове?

– Она правда плохо плавает. Пожалуйста, спаси ее, – взмолилась Алли. По ее подбородку стекала розоватая вода. – Как тебя зовут?

– Хадсон Эллис.

Мы и так потеряли слишком много времени. Я расстегнул верхнюю пару застежек, и, как только снял жилет с плеч, его перехватила Ева.

– Эй…

– Хадсон, – повторила Алли, все так же стуча зубами. – А я Алессандра. Не знаю, есть ли у тебя братья и сестры, но для меня нет ничего и никого важнее сестер.

Так они сестры. Вот почему она со мной спорила.

– И балета, – пробурчала Ева, по очереди просовывая руки в жилет, пока нас качало на очередной волне.

– Ничего и никого, – повторила Алессандра, пристально глядя мне в глаза. – Забери сперва мою младшую сестру. Пожалуйста. Я ее тут не оставлю. – Ее взгляд был полон страха, брови нахмурены, губы поджаты, но острый подбородок непокорно вздернут. – Я без нее никуда не поплыву.

Черт возьми! Я бы и сам не оставил Кэролайн или Гэвина. Я понимал ее на клеточном, примитивном уровне. Да, иногда мы с ними собачились, но всегда поддерживали друг друга, несмотря ни на что. Алессандра переживала за своих родных так же сильно, как я за своих. В груди словно что-то надломилось. Мне вдруг показалось, что мы с ней родственные души, пусть это и противоречило здравому смыслу: все мое благоразумие, видимо, размокло в воде.

– У меня тоже есть брат и сестра, – сказал я, потянувшись к следующей паре застежек. – Я все понимаю.

Она в замешательстве сощурила глаза:

– Что ты делаешь?

Я высвободил из жилета правую руку, ухватился за лодку, стащил с левой руки жилет, покрытый желтым неопреном, и протянул ей:

– Надевай.

– Нет. – Она посмотрела на жилет, а потом снова на меня. – Тебе понадобится жилет. Волны слишком большие.

– Не понадобится. Я прекрасно плаваю, к тому же другого выхода у нас нет. – Я улыбнулся – хотелось бы верить, что ободряюще. – И пяти минут не пройдет, как вы обе будете у нас на лодке.

– Пять минут? – в панике переспросила Ева.

– Меньше, – повторил я, не сводя глаз с Алессандры. – Пять минут – это недолго, ты справишься. И я буду рядом. Возьми жилет.

Я нарушил все существующие правила проведения спасательных операций, но мне было глубоко плевать. Алли покачала головой:

– Я не могу так с тобой поступить.

– Я тебе никто, – напомнил я ей.

– Нет. Ты Хадсон Эллис.

Ее руки дрожали.

– Тогда мы в тупике, потому что ты не оставишь сестру, а я не оставлю тебя, – сказал я и подтолкнул к ней спасательный жилет. – Я довольно упрям, так что чем быстрее согласишься, тем меньше вы пробудете в воде.

– Ну же, Алли! Я сейчас околею! – взмолилась Ева.

Алессандра взяла жилет. Как только она его надела, мы все втроем поплыли к Гэвину.

Когда я помог девушкам забраться в нашу лодку, губы у обеих уже приобрели синеватый оттенок, а волны поглотили то, что осталось от их суденышка.

– О чем ты вообще думал? – рявкнул на меня Гэвин.

– Они живы.

Алессандра пыталась отнекиваться, но я все равно всучил ей свое черное худи. Затем мы укутали Еву во все полотенца, что у нас были, и надежно усадили обеих.

– Тебе надо к врачу, – сказал я.

Алессандра застегнула молнию на худи и покачала головой:

– Тогда мама узнает, что мы брали лодку.

Серьезно? У меня глаза на лоб полезли.

– Если тебе нужен врач, давай лучше съездим, – прошептала Ева.

– Не нужен, – резко заверила Алессандра сестру. – Ты хоть понимаешь, что она с нами сделает?

Что за хрень? Даже когда нас с Гэвом ловили с поличным, первой реакцией мамы всегда было облегчение от того, что наш собственный идиотизм нас не погубил.

– Можем просто позвонить папе и подождать. Ты же не расскажешь ей, что я… – начала Ева, и ее глаза наполнились ужасом.

– Я хоть раз ей о чем-то рассказывала? – парировала Алессандра, пряча руки в рукавах.

Худи на ней сидело почти как платье.

– Разрешишь осмотреть твою голову? – спросил Гэвин, протискиваясь мимо меня.

Нас снова качнуло. Наша лодка была глубже гребной, но задерживаться не стоило: надвигался шторм.

Алессандра кивнула. Гэвин склонился над ней, осматривая рану.

– Небольшая царапина, кровоточить перестала. Наверное, швы накладывать не придется, – сообщил он, а затем бросил на меня взгляд, означавший, что о моем поведении мы поговорим позже.

– Не могли бы вы, пожалуйста, отвезти нас домой?

Алессандра расправила плечи и взяла себя в руки со скоростью, которая одновременно и впечатляла, и немного раздражала. И все же по глазам было видно, что она не настолько спокойна, как ей хотелось бы. Она как будто играла роль.

– Мы живем…

– Да знаю я, где вы живете, – прервал ее Гэвин, скривившись в улыбке. – Мы вас отвезем.

Откуда он знает? Я зыркнул на него.

– Спасибо, – ответила Алессандра, натягивая на колени мое худи, и скользнула по мне взглядом. – Правда. Спасибо, Хадсон.

– Без проблем.

До чего же приятно было слышать, как она называет меня по имени.

– Будем на месте минут через пятнадцать.

Гэвин посмотрел на меня и указал на консоль. Я последовал за ним к месту штурмана.

– Совсем спятил? – спросил он, качая головой. Я еле успел схватиться за поручень – Гэвин дал по газам и направился мимо пляжей к утесам в западной части города. – И нечего так на нее пялиться. Ты ведь знаешь, кто это? – спросил Гэвин так, чтобы слышал его только я.

– Нет. Зато ты, похоже, знаешь, – ответил я, растирая руки полотенцем, чтобы разогнать кровь. Черт, как же холодно! – И я на нее не пялился.

Это была не совсем ложь, потому что теперь я стоял к ней спиной.

– Да видел я все. Пялился еще как, – усмехнулся он. – И если продолжишь, тебя ждут проблемы. Это младшие дочки Руссо. Алессандра и Ева, если я ничего не путаю. Если думаешь пригласить ее на свидание, забудь. Родители не позволяют им общаться ни с кем вне своего круга, не говоря уже о местных.

Руссо. Одна из семей, которым принадлежат летние дома на утесах. Богачи и аристократы.

У меня защемило в груди.

– А, балерины…

Неудивительно, что я их не узнал. Девочки занимались здесь каждое лето, но в основном в четырех стенах, пока в августе мать не выводила их на соревнования, ради которых каждый год в наш город съезжались толпы фанатов балета и богатенькие родственники самих Руссо.

– Их же четыре, да?

Я был уверен, что пару раз видел их в кафе, когда туда заглядывал. Но обычно я проводил лето, работая спасателем на пляже.

– Да, – подтвердил Гэвин. – И ты положил глаз на ту, которую Лина прозвала тихоней, так что давай не будем.

– Кто такая Лина? – После того как Алессандра вступилась за Еву, не верилось, что она тихоня.

Гэвин поморщился:

– Их старшая сестра. Ей девятнадцать, она невероятно талантлива, восхитительно красива и страшно меня бесит. Она неприступна как скала, и, по-моему, к несчастью для тебя, у них это семейное.

– Значит, они все-таки общаются с местными, – сказал я, бросив на него многозначительный взгляд.

– Алессандра не Лина. Она не пойдет наперекор родителям, – ответил он. Мы двинулись против течения. – И мы никому не расскажем об этом чудесном спасении, потому что Кэролайн их до чертиков ненавидит. Был один случай с молочным коктейлем, после которого она решила, что сестры задирают нос.

Вот уж чего бы я не хотел, так это расстраивать Кэролайн.

– Вряд ли виновата Алессандра.

Я провел с ней всего пять минут, но уже готов был поклясться, что она не похожа на девушку с претензиями.

– А говоришь, что не смотрел! Я серьезно, им запрещено ходить на свидания. Не хочу стать свидетелем того, как ты распустишь нюни, – сказал Гэвин, закатив глаза, но, к счастью, после этого оставил меня в покое.

Я оглянулся через плечо и увидел, что Алессандра с интересом рассматривает меня. Она явно наблюдательна, потому и заметила, что на мне два жилета. Наблюдательную девушку легко принять за тихоню, особенно когда у нее много сестер.

Она наклонила голову, и мне остро захотелось провести с ней еще немного времени. Не в романтическом плане, само собой, – об этом я не мог и мечтать. Просто было бы здорово узнать, какую музыку она слушает, какие книги ей нравятся, какие фильмы ее любимые. Выяснить, не возражает ли она против того, что ее держат взаперти, и отчего она улыбается. Чем ближе мы подходили к утесам, тем тяжелее становилось у меня на душе.

Я понял, что от всего, что скажу и сделаю в течение следующих пяти минут, зависит, появится ли у меня шанс узнать ее, или же наша встреча останется случайной и я до конца жизни буду гадать, как все могло бы сложиться.

Одной рукой Алли прижимала колени к груди, а другой держалась за поручень. Сестра что-то сказала ей – я не расслышал, – и она отвела взгляд.

Когда мы наконец добрались до огромного пирса на берегу океана и эллинга у подножия утесов, где располагалось большинство летних особняков, нас уже ждали две темноволосые девушки. Одна явно была взволнована, другая – в ярости.

– Кое-кто в бешенстве, – пробормотал Гэвин, глядя снизу вверх на разъяренную брюнетку, когда мы подошли к левому краю пирса. – Как дела, Лина? – спросил он и заглушил двигатель, когда мы подплыли ближе.

Следующие две волны, вероятно, подведут нас к причальному трапу, но, если Гэв неправильно рассчитал расстояние, мы шмякнемся о пирс, и тогда нам достанется от папы.

– Мои сестры у вас на борту, и это уже отвечает на твой вопрос, – сказала Лина, уперев руки в бока. – Хотя, признаюсь, рада тебя видеть, Гэвин.

– Принято.

Да ладно! Неужели братец покраснел?

– Откуда ты их знаешь? – крикнула Ева.

Я перешел на правый борт и выбросил кранцы, чтобы лодка не ударилась о пирс. Перегнувшись через борт, приготовился схватиться за трап и придержать лодку.

– Не твое дело, – парировала Лина. – А теперь поблагодарите Эллисов и поднимайтесь уже сюда… черт, Алли, ты ранена?

Она опустилась на колени и заглянула за край пирса, пока мы, покачиваясь, приближались к трапу.

– Ранена? – тут же присоединилась к Лине вторая сестра. – Рана серьезная? Сможешь подняться?

– Ничего страшного, Энн, – ответила Алессандра. – Честное слово.

Я ухватился за толстый трап. Дерево застонало, когда я принял на себя вес лодки, обвел трап швартовом и закрепил на среднем кнехте, чтобы следующая волна не унесла нас вместе с трапом.

– Она их знает? Лина успела куда-то улизнуть? – зашипела Ева на Алессандру.

Гэвин заглушил двигатель.

– Похоже на то, – ответила Алли, сдерживая улыбку. – Рада за нее.

Сестры направились ко мне. Искра надежды затеплилась в груди. Может, Гэвин прав и Алли не нарушала правил, но я готов был поспорить, что обойти их хитростью она вполне могла.

Ева бросила мокрые полотенца на палубу, пробормотала «спасибо» и вскарабкалась по трапу, дождавшись затишья. Через несколько мгновений новая волна захлестнула палубу и банки.

– Тебе надо подняться до того, как накатит следующая, – сказал Гэвин Алессандре, а я всерьез задумался, не врезать ли братцу.

– Точно. Спасибо, что спасли нас, – сказала она, одарив меня мимолетной улыбкой.

– Не за что.

Я протянул ей руку, чтобы помочь, но она уже перелезла через банку и без особых усилий добралась до трапа.

Только она преодолела несколько ступенек, как нахлынула следующая волна. Она нахмурилась, обернулась и посмотрела вниз. Лодка качнулась.

– Черт! На мне же твое худи!

– У тебя два варианта, – улыбнулся я ей. – Оставь или захвати с собой, когда я в следующий раз возьму тебя покататься на лодке.

– Смело, – пробормотал Гэвин себе под нос.

Так оно и было, но у меня оставалось секунд десять до следующей волны.

– Я…

Она дважды открыла и закрыла рот.

– Мне не разрешают ни с кем встречаться, и я здесь только на лето.

– Я в курсе, – сказал я, улыбнувшись еще шире. – А дружить тебе разрешают?

Она нахмурилась:

– Сложно сказать. Я не очень-то лажу с людьми.

– Если все-таки решишься, просто оставь записку в «Эллисах» – это кафе.

Я дотянулся до кнехта и отвязал лодку, не сводя глаз с Алессандры.

– Хорошо.

Она улыбнулась, и мне пришлось напомнить своему колотящемуся сердцу: если что, мы просто останемся друзьями.

– Друг назвал бы меня Алли.

Один ноль в мою пользу.

– Значит, Алли.

Я отвязал швартов, пока Гэвин заводил двигатель.

Алли покачала головой, словно поверить не могла, что хотя бы на секунду задумалась, не нарушить ли запрет, а потом поднялась к сестрам.

К концу лета она стала моей лучшей подругой.

К концу следующего возненавидела меня.

И я не мог ее винить.

Глава вторая
Алли

Год и три месяца спустя

Перед глазами все плыло, в ушах звенело. Что произошло?

– Все хорошо, – твердила Лина, прижимая что-то к моей голове. На лицо стекали капли. – С тобой все будет хорошо, Алли. Ты только держись. Мне так жаль. Как я могла так резко повернуть…

В глазах замелькали искры. Я посмотрела на сестру, но не нашла что сказать. С каждым вдохом легкие обжигал едкий запах дыма и расплавленной резины.

Лина улыбнулась:

– Я тебя люблю, Алли. Прости меня.

Я открыла рот, чтобы сказать, что тоже ее люблю, но вместо этого вырвался стон. Голова раскалывалась, а по голени расползалась боль. Я попыталась сдвинуться с места, уперлась левой ногой в травянистый край насыпи и оттолкнулась всем телом, но правая нога меня не слушалась. Где мы? На обочине? И почему мне так холодно?

– Послушай меня, – резко приказала Лина. На секунду все закружилось перед глазами, а потом ее черты прояснились. Часть того, что она сказала, растворилась в непрекращающемся звоне, от которого у меня раскалывалась голова. Лина сильнее надавила мне на висок. – Слушай свое сердце и позаботься о том, что останется после меня.

Останется после? А сама она что, с нами не останется? И как мне заботиться об Энн и Еве? Им нужна Лина, а не я. Мы все на нее полагались.

– Ты должна жить. – Лина сняла с пальца кольцо – мамино кольцо – и сунула его в карман моей белой юбки.

Юбки, которая раньше была белой. Теперь же местами она казалась коричневой и серой, а местами – красной.

Лина взяла мои руки и приложила к свертку из ткани, прижатому к моей голове.

– Я люблю тебя. Не двигайся. Помощь уже в пути, ты только подожди здесь.

Она встала, отряхнула подол голубого платья и, ускоряясь, побежала вниз по насыпи. Длинные каштановые волосы развевались за ее спиной.

Останься. Это слово отчетливо звучало в моей голове, но губы так и не пошевелились.

Огонь взметнулся в ночное небо, пожирая ветви корявого дерева, к которому бежала Лина.

Нет, не к дереву – к машине, вмятой в основание ствола. Пассажирская дверь была распахнута, из-под искореженного капота вырывались языки пламени.

Несчастный случай. Мы попали в аварию. Что она творит?

Нет. Я попыталась закричать, но ничего не вышло. Лина бросилась к водительскому месту. Она что, не видит огонь?

Что такого важного было в этой машине?

Боже, неужели Энн и Ева были с…

Бум! Жар полыхнул мне в лицо, осветив ночную темноту.

Машина взорвалась.

Глава третья
Алли

РизНаПальцах: ОМГ, она лучшая! Сегодня иду смотреть на нее в роли Жизели. Жду не дождусь!

Десять лет спустя

Включить любимый плейлист? Сегодня вечером совсем не хотелось рисковать, поэтому я ткнула в привычную подборку и положила телефон на плед. Взяла в руки иголку с ниткой и приступила к работе.

Воткнуть иглу. Сделать стежок. Вытянуть. Воткнуть. Стежок. Вытянуть.

В наушниках играла «Жизель» Адольфа Адана. Знакомая музыка заглушала мысли обо всем, кроме предстоящего выступления. Вчера вечером во время вариации первого акта я на секунду запоздала с диагональными прыжками. Это не должно повториться. Я не задумываясь пришивала к пуантам низ трико – руки все помнили. Я готовилась к премьере.

На моем месте должна быть Лина. Она идеально подходила для этой роли. Все три месяца репетиций мама не забывала мне об этом напоминать.

Воткнуть. Стежок. Вытянуть. Я будто пыталась зашить рану от потери, так и не зажившую за десять лет.

К черту больную лодыжку! Сегодня вечером все пройдет безупречно.

Мама собиралась прийти. Из всего выступления она запомнит только недочеты. Рука задрожала, и, проткнув ткань, я уколола кончик пальца. Я выругалась, машинально сунула палец в рот, затем проверила, не осталось ли ранки. К счастью, кожу не повредила, только чуть-чуть задела.

Вся моя жизнь готовила меня к этому моменту. Каждый час у станка, каждый сломанный ноготь и каждый сломанный палец на ноге, каждый месяц реабилитации после травмы… даже тендинит¹, от которого я уже и не думала излечиться. Ради роли Жизели на этой сцене в балетной труппе «Метрополитена»² я пожертвовала своим телом, временем, психическим здоровьем и хоть каким-то подобием нормальных отношений с матерью, одобрения которой я так отчаянно хотела добиться сегодня вечером.

Я пожертвовала им. Боль привычно запульсировала в такт сердцебиению, и это было гораздо мучительнее, чем укол иголки. А может, он пожертвовал мной? Рука замерла.

– Ты как?

Музыка заглушила вопрос Евы, поэтому я вытащила наушник и оглянулась. Сестра устроилась на единственном стуле в моей гримерной. Она отвела от губ карандаш, которым красилась, и в зеркале туалетного столика я перехватила взгляд ее проницательных карих глаз.

– Алли? – Она приподняла накрашенную бровь.

Пожалуй, Ева была самой миловидной из нас: круглое личико, изящные черты и выразительные глаза, способные изображать невинность с поразительным правдоподобием. Но она же быстрее всех сестер Руссо наносила удар, когда ее ранили… или просто случайно задевали.

Неудивительно, что из всех нас Ева сильнее всего походила на маму с ее привычкой бить первой.

– Все в порядке, – ответила я, изобразив безупречную улыбку.

Сейчас ни в коем случае нельзя зацикливаться на маме. Не то сердцебиение участится, дыхание собьется, а горло сдавит, как…

Проклятье! Запрокинув голову, я сглотнула нараставший в горле комок.

Вот как сейчас. Я вдохнула через нос и выдохнула через рот, чтобы избавиться от комка в горле и подавить волну тошноты, подступавшую перед каждым выступлением. Сегодня эта волна была скорее похожа на цунами.

Глаза Евы в отражении слегка сузились.

– Что-то я тебе не верю.

Не хватало еще, чтобы она переживала из-за меня! Только не сегодня, когда она впервые выступает в кордебалете. Сестры, танцующие в одной труппе, в США не редкость: я знала минимум четыре таких балетных семьи. Но мы определенно были единственными сестрами в балетной труппе «Метрополитена».

Только нас должно было быть трое.

– Тебе не о чем волноваться.

Я снова занялась пуантами, оставив левый наушник рядом на мягком сером покрывале. В правом ухе оркестр заиграл вариацию. Воткнуть. Вытянуть. Сосредоточившись на движениях иглы и нитки, я прокручивала в голове хореографию вариации, одной из самых моих любимых. Впрочем, исполнять ее все равно тяжело, как бы я ее ни любила.

Вот. Вчера на генеральной репетиции на этой ноте адреналин перестал заглушать боль в лодыжке. Я замешкалась и сбилась с ритма. Да, я требовала от себя слишком многого, но ведь для роли так и нужно.

– Как твое сухожилие? – спросила Ева, словно прочитав мои мысли.

– Нормально.

Услышав любой другой ответ, Ева в ту же секунду побежала бы к Василию, руководствуясь сестринской заботой.

– Врушка, – пробормотала она, все более нервно роясь в косметичке. – Да где же она?

Вытянуть. Музыка в наушнике звучала единым целым с мягким постукиванием по столешнице кисточек для макияжа, шорохом, который издавали мои спортивные штаны при малейшей смене позы, жужжанием обогревателя, который защищал от поздней январской стужи, прочно обосновавшейся за кулисами «Метрополитен-опера».

– Куда подевалась моя счастливая помада? – негодовала Ева, повысив голос до небес.

– Посмотри у меня в сумке.

– Ты же не красишься такой! – Она чуть не сорвалась на визг.

– Нет, но ты-то красишься, – сказала я, оглянувшись. – А я тебя люблю.

Ее плечи поникли.

– И ты знала, что я потеряю свою.

Она выпустила из рук косметичку и с улыбкой потянулась к моей.

– И я знала, что ты потеряешь свою, – кивнула я.

– Спасибо, – выдохнула она с явным облегчением.

Лейси тихонько постучала по дверному косяку, сжимая в руках любимую папку. Я вытащила второй наушник, и музыка затихла.

– До выхода на сцену полчаса, – проинформировала она нас. – Да, и ваша сестра…

– Уже тут, – перебила ее Энн, заглядывая в гримерку с широкой непринужденной улыбкой.

Эта черта досталась ей от отца вместе с карими глазами и золотисто-каштановыми кудрями, которые Энн уложила в сложную прическу. Мы же с Евой скорее пошли в маму – наши волосы были темнее самого крепкого эспрессо. У Евы они всегда были прямыми, но вот чтобы приручить мои кудри нужен был мешок косметических средств и регулярный салонный уход. А локоны Энн всегда выглядели безупречно даже без особых усилий.

Я тут же расслабилась и улыбнулась, как она. В нашей семье, где характер каждого напоминал бурный океан, Энн была скорее пальмой: во время урагана ее шатало, но ничто не могло сломить.

– Энн!

Ева вскочила и бросилась обнимать старшую сестру.

– Ого! – рассмеялась Энн и заключила Еву в объятия. В ярком свете ламп сверкнули бриллианты на ее обручальном кольце.

– Спасибо тебе, Лейси. Дальше мы сами, – сказала я.

Помощница режиссера кивнула в ответ и убежала.

– Выглядишь великолепно! – Энн отстранилась от сестры и быстро ее оглядела. Ее взгляд смягчился. – Костюм сел идеально. Скорей бы увидеть тебя на сцене!

– Я же в кордебалете, – пожала плечами Ева и отошла в сторону. – А вот Алессандра – настоящая звезда. Правда, Алли?

– Разве что сегодня.

Я затянула ряд стежков, а затем несколько раз согнула ногу, чтобы убедиться, что все держится.

– А по-моему, всегда.

Энн опустилась рядом со мной на колени, не боясь помять стильное черное платье, и нежно обняла меня, стараясь не размазать сценический макияж.

Я потянулась к ней и крепко обняла в ответ, зажав иглу двумя пальцами, чтобы не уколоть.

– Как я рада, что ты пришла.

У Энн был талант все улаживать. Папа уехал по делам? Никаких проблем, Энн знает расписание. Мама набросилась на кого-то из нас с претензиями? Энн вмешается, чтобы ее отвлечь. Рядом с Энн мне было спокойно, будто меня баюкали в теплых объятиях. И пускай первой из нас четырех была Лина, Энн гораздо больше напоминала старшую сестру.

– Я тоже, – прошептала она и слегка отстранилась, чтобы оглядеть и меня. – Прекрасна, как всегда. У тебя все получится.

– А я хочу, чтобы у Евы все прошло идеально, – ответила я.

Энн присела на плед, подогнув ноги.

– Как будто ты потерпишь неидеальное, – пробормотала Ева.

Энн бросила на нее укоризненный взгляд. Я положила правую ногу на колено и слегка поморщилась от настойчивого жжения в ахилле.

– Больно?

От Энн ничего не скроешь.

– Я…

– Даже не пытайся сказать, что все хорошо, – предупредила она, устремив проницательный взгляд на мою лодыжку.

– Вчера ей сделали укол кортизона, – сказала Ева, наклоняясь к зеркалу и проверяя свои стрелки.

Брови Энн взлетели.

– Кенна в курсе?

– Как моя лучшая подруга или как врач труппы? Ответ на оба вопроса – да, – парировала я, заправила колготки в другой пуант и принялась за шитье. – Ева, тебе двадцать пять. Не пора ли уже перестать доносить на меня старшей сестренке?

– А тебе не пора ли начать думать о себе? – отчитала меня Энн.

– Завтра, – ответила я, работая иглой.

Завтра декорации сменятся с «Жизели» на «Ромео и Джульетту». На этом представлении Ева тоже будет в кордебалете, а вот я официально освобожусь на следующие две недели – по крайней мере, от выступлений. Как и предлагала Кенна, я собиралась дать отдых лодыжке на день или два, а потом порепетировать с Айзеком и проверить, как все зажило.

– У тебя вечно все завтра, – вздохнула Энн. – Знала бы мама, что ты танцуешь с травмой…

– А у кого, по-твоему, мы этому научились? – съязвила Ева.

Я усмехнулась. Она была права. Выступать, преодолевая боль, как на сцене, так и за ее пределами, – первый урок, который преподала нам мама. К сожалению, он сделал из нас не только профессиональных танцоров, но и профессиональных лжецов.

– Все хорошо. Просто у меня были тяжелые две недели – репетиции, выступления, занятия с Айзеком…

– Айзек?

Энн подняла глаза на Еву. Я провела пальцами по бледному шраму на ахилловом сухожилии.

В голове раздался звон бьющегося стекла, но я прогнала это воспоминание, пока оно не пустило корни. Только не сегодня. Сегодня для мамы буду танцевать я, потому что Лине эта возможность так и не выпала.

– Айзек Бёрдан, – ответила Ева.

– А, новый Баланчин³, – сказала Энн, поднимаясь и отряхивая колени. – Не смотри на меня так, Ева. Даже если я больше не танцую, это не значит, что я не в курсе. Я читаю новости.

Энн не просто читала новости. Она была организатором большинства мероприятий нашей труппы, в том числе летнего фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув» – едва ли не главного балетного состязания в категории до двадцати лет, который обрел популярность во многом благодаря нашей матери.

– А я ничего и не говорю, – сказала Ева и вскинула руки, будто сдаваясь. – Просто удивилась, откуда ты знаешь, что Айзека называют новым Баланчиным.

– Только ему не говори, – усмехнулась я, заканчивая последние стежки и завязывая нитку. – Не то его эго раздуется до потолка.

Я согнула и вытянула ногу, проверяя швы, и встала только после того, как испытала их на прочность.

– А ты читала, что Алли ставила балет вместе с ним? – лукаво спросила Ева.

– Правда?

Энн повернулась ко мне. Ее брови поползли вверх.

– Ерунда это все. Ну, может, совсем чуть-чуть правды. До начала сезона «Щелкунчика» он руководил труппой. Хореографию ставил он, я лишь иногда подсказывала, как лучше.

При воспоминании о поздних вечерах в студии и ранних утрах в его постели я улыбнулась. Он не был «тем самым» – этот корабль давно ушел. Он скорее «сейчас самое то», и этого было вполне достаточно.

Улыбкой Энн можно было осветить все здание.

– Фантастика! Собственный балет…

– Посмотрим. – Я постаралась сдержать улыбку, как сдерживала любые ожидания насчет Айзека, и потянулась за костюмом для первого акта.

Я провела пальцами по кольцу с аметистом в правом кармане, расстегнула молнию на поношенной и выцветшей черной толстовке с обтрепавшимися манжетами и повесила ее на спинку стула. Сняла спортивные штаны и надела костюм.

– Повезло тебе! Костюм на молнии, – пробормотала Ева, когда Энн потянулась к замку на моей спине. – У кордебалета костюмы до сих пор на крючках, чтобы подгонять под кого угодно.

Энн взялась за молнию. Я убрала спадающие на плечи волосы, уложенные для первого акта, и решила не реагировать на негодование Евы.

– В следующем году и у тебя будет молния, – успокоила ее Энн и похлопала меня по спине, закончив с костюмом. – Мама была в восторге, когда услышала, что сегодня вы обе выступаете.

Снова накатила волна тошноты. Овощной суп, который я заставила себя съесть час назад, так и просился обратно.

– Она в семейной ложе?

Муж Энн наверняка тоже там. Я подобрала с пола плед и накинула на свою сумку.

– С Финном и Элоизой.

Энн зорко наблюдала, как я несколько раз поднялась на пуанты, чтобы проверить, насколько в них удобно, и размять стопы.

– Мне казалось, Элоиза преподает в Вагановском⁴.

Ахиллово сухожилие в знак протеста свело от боли, но я не подала виду.

– Она только что вышла на пенсию. А тебе не просто так дали дублершу, – шепотом закончила Энн и нахмурилась. – Ты слишком нагружаешь ахиллово, и…

– Все пройдет, как только я услышу музыку, – так же тихо перебила я. Взгляд метнулся к Еве, направлявшейся к выходу. – Может, я и согласилась бы на замену в любой другой роли, но Жизель…

Мы с Энн переглянулись. Ее глаза заблестели, но она быстро сморгнула слезы. И, поджав губы, кивнула.

– Идем? – спросила Ева через плечо.

Мимо открытой двери танцоры шагали за кулисы.

– Конечно, – кивнула я, фальшиво улыбнувшись.

Энн взяла меня под руку и тихо спросила:

– Ты разрешила ей одеваться у себя в гримерной? А ей не нужно быть с кордебалетом? Поддерживать командный дух, вот это все…

– Что бы она ни говорила, ей до сих пор не по себе. Для всех, кроме меня, она новенькая.

Я танцевала в этой труппе с восемнадцати лет и к двадцать пятому дню рождения уже прошла путь от начинающей танцовщицы до ведущей. Еву же пригласили на пробы в «Метрополитен» лишь после того, как она несколько лет протанцевала в Бостоне, а затем в Хьюстоне, медленно продвигаясь по карьерной лестнице.

– Просто я хочу, чтобы ей было чуточку легче, – сказала я.

– Ты устроила ее на пробы и согласилась на нелепый аккаунт в «Секондз», от которого она в таком восторге, – ответила Энн, нежно сжимая мою руку. – Думаю, ты достаточно ей помогла.

Ева поджидала нас в коридоре вместе с Василием Козловым, художественным руководителем балетной труппы «Метрополитен-опера». При виде Василия внутри все сжалось. От него зависело, что нас ждет впереди: успех или провал. Его серебристые волосы были, как всегда, аккуратно подстрижены, а костюм-тройка идеально выглажен. Трудно было поверить, что этому высокому мужчине с живыми голубыми глазами уже исполнилось шестьдесят четыре, как и маме.

В мои годы они с мамой работали в этой же труппе, но Василий со временем ушел в хореографию и женился на нашей директрисе. А мама после рождения ребенка была вынуждена завершить успешную карьеру и в конечном счете стала преподавать.

– А вот и она. – Василий с улыбкой потянулся к моей ладони, и я позволила взять меня за руку. Он небрежно поцеловал мои костяшки, как делал перед каждым выступлением с тех пор, как меня повысили до ведущей танцовщицы. – Готова поразить нас, Алессандра?

– Сделаю все, чтобы вы мной гордились.

Живот скрутило.

Держи себя в руках. Тебя не может стошнить на глазах у Василия! После смерти отца у меня не осталось никого ближе, чем он.

– Сегодня она будет танцевать для мамы, – добавила Ева.

– Софи здесь? – Взгляд Василия метнулся к Энн, и между его бровями залегли две морщинки, словно он пытался вспомнить, кто она. – Она совсем не выбирается из этой своей элитной школы, разве что на «Классику». Она не…

– Я непременно передам ей от вас большой привет, – прервала его Энн, пока он не попросил о встрече и нам не пришлось придумывать отговорки.

– А! – нахмурился он. – Аннели? Дочка, которая не танцует?

– Зато организует мероприятия нашей труппы, и «Классику» в том числе.

Я немедленно встала на защиту Энн, хотя знала, что Василий не хотел ее обидеть. У него была скверная привычка интересоваться лишь теми, кто входил в его круг.

– Да, это я, – ответила Энн с дежурной улыбкой и посмотрела на нас с Евой. – А с вами мы встретимся после выступления. Нужно обсудить планы на лето в Хэйвен-Коув.

– Я не смогу… – начала было Ева.

– Сможешь и приедешь, – перебила Энн и серьезно посмотрела на младшую сестру. – Мы не можем потерять дом лишь потому, что ты не хочешь брать отпуск. – Она перевела на меня взгляд карих глаз. – Тебя это тоже касается. Увидимся.

Она ушла, не сказав больше ни слова, и растворилась в коридоре среди моря танцоров в сценических костюмах.

– Это про дом в Хэйвен-Коув? – спросил меня Василий по пути к сцене.

Танцоры расступались перед ним, словно вода в ручье огибала валун.

– Прошлым летом мама передала нам доверенность на этот дом и поставила одно абсурдное условие. Нам придется продать его, если мы не предоставим доказательств, что каждый год вместе проводим там время, – опередила меня Ева.

– Не похоже на Софи, – удивился Василий. – Она ненавидела этот дом и то, что ваш отец заставлял ее возить вас туда. Сколько летних интенсивов ей пришлось пропустить… Зато из этого выросла «Классика». – Он взглянул на свой «ролекс». – Да, Алессандра! Я поговорил с Айзеком. На следующей неделе он хочет встретиться и обсудить новый балет. Мы планируем включить его в осенний сезон.

Сердце подпрыгнуло.

– «Равноденствие»?

– Вы так его называете? Прелесть.

Василий задумчиво улыбнулся. Затем цыкнул на юную танцовщицу кордебалета, которая выбежала в коридор, и она тут же замедлила шаг.

– Если захотите посмотреть, что у нас вышло, будем рады, – заверила я, изо всех сил стараясь скрыть волнение в голосе. Превыше всего Василий ценил самообладание.

– Весьма признателен, – кивнул он в ответ. Мы как раз подошли к развилке, где коридор раздваивался, уводя за левую и правую кулису. – Удиви меня, Алессандра. И ты, Елена… Максим, а вот и ты!

И он свернул, увидев сына, хореографа и настоящую занозу в заднице. Судя по фотографиям, которые я видела у мамы, Максим был вылитый тридцатилетний Василий.

– Я Ева, – прошипела сестра, как только он отошел подальше. – Я для него пустое место. Но за тебя я рада.

Она обняла меня за талию, и я положила голову ей на плечо.

– Спасибо. К началу следующего сезона Василий запомнит, как тебя зовут. Ты блистаешь ярче всех в кордебалете, это невозможно не заметить.

От криков восторга меня удерживала лишь многолетняя привычка к дисциплине. Если «Равноденствие» включат в осенний сезон, я буду исполнять роль, созданную специально для меня.

Мы вошли в блаженную темноту кулис для обязательного ритуала перед выходом на сцену. Я шла мимо других танцоров и работников сцены, и с каждым шагом время словно бежало вспять. Когда мы подошли к занавесу, где лишь узкая полоска света отделяла нас от публики, я будто перенеслась в детство: мне шесть лет, я стою за кулисами и выглядываю в зал, стараясь увидеть маму и папу.

Только тогда мы с сестрами стояли тут вчетвером, а теперь нас только двое.

– Я ее вижу, – прошептала Ева. Она была чуть выше моих ста шестидесяти пяти сантиметров и смотрела поверх моей головы.

– И я.

Я окинула взглядом наши семейные места – правый бельэтаж, седьмая ложа – и тут же увидела маму с ее лучшей подругой Элоизой. Ладони запылали, сердце бешено заколотилось.

Вот черт! Она уже не в настроении.

Для посторонних легендарная Софи Ланжевен-Руссо была королевой балетной труппы «Метрополитена» и вершиной изысканности и элегантности, но я видела перед собой пороховую бочку с подожженным фитилем. Мама сидела, вздернув подбородок и расправив плечи. Темные волосы с проседью уложены в безупречный французский пучок. Ее выдавали руки, всегда идеально ухоженные: глядя вниз, на оркестр, она нетерпеливо барабанила пальцами по перилам. Она не смотрела, а выискивала недостатки. Когда флейтист, явно опаздывая, пробежал к своему месту, мама неодобрительно поджала аккуратно накрашенные губы.

Энн вошла в ложу и села рядом с мужем, одетым в костюм в тонкую полоску. Готова поклясться, прежде чем открыть программку, она посмотрела на нас.

– Элоиза прекрасно выглядит, – прошептала Ева. – Как и ее спутники.

– У Элоизы всегда был безупречный вкус, – согласилась я.

Прохладный ветерок приподнял волосы на затылке, когда Ева отошла, оставив меня у занавеса в одиночестве. Я попыталась побороть искушение, но, как всегда, не удержалась и посмотрела на последний ряд партера. Место в центре пустовало, что и было предусмотрено моим контрактом. В груди снова вспыхнула боль, не покидавшая меня всю неделю.

В тот раз, когда я блестяще исполнила вариацию, он был…

Хватит.

Однажды мне это удалось: я исполнила этот номер идеально. И сегодня вечером сделаю это снова. Я оторвала взгляд от пустого кресла и вернулась за кулисы.

Пару минут спустя занавес поднялся и заиграла музыка. Я наблюдала, как вышел на сцену Эверетт, танцевавший Илариона, а за ним Дэниэл, исполнитель партии Альбрехта. Оба блистали, как и следовало ожидать от танцоров нашего уровня.

Как только я вышла на сцену под аплодисменты зрителей, не обращая внимания на сопротивление в лодыжке, адреналин тут же хлынул в кровь. Свет и музыка поглотили все мысли, заглушив боль, беспокойство и даже свинцовую тяжесть маминого взгляда, ведь я не просто танцевала Жизель – я была ею.

Через двадцать минут адреналин пошел на убыль. Каждый раз, как я вставала на пуанты, ногу пронзало болью. Я заметила, как Ева взглянула на семейную ложу и на секунду отстала от остального кордебалета. Ошибка пустяковая, но мама, вне всяких сомнений, будет отчитывать ее весь оставшийся вечер. Повернувшись спиной к зрителям, я ободряюще улыбнулась сестре, но та все равно покраснела, что было заметно даже под несколькими слоями сценического грима.

Началась моя вариация. Я сделала глубокий вдох и протянула руку к единственной матери, которая сейчас имела значение, – моей сценической матери, – а затем к Альбрехту, своему будущему возлюбленному.

Пришло время моего танца.

Я встала на пуанты в первом арабеске, и правую лодыжку пронзила боль. Проклятье. Я стиснула зубы, продолжая улыбаться.

Боль оказалась мимолетной, а вот арабеск я исполнила безупречно. Остальное не важно. Я танцевала. Боль стихала, пока не наставало время повторить арабеск. Тогда она вспыхивала, как пламя от дуновения ветра. Боль накатывала и стихала снова и снова. Она разливалась выше по ноге и становилась все мучительнее, но вариация продолжалась. Каждое движение испытывало на прочность мою улыбку и мою выносливость.

Энн права. Мне дали дублершу. Но я танцевала не только для себя. Сегодня я танцевала для Лины. Я танцевала для мамы.

Всего один вечер, заклинала я ахиллово сухожилие. Завтра я отдохну, передам дублерше роль в следующем спектакле, только пусть я переживу сегодняшний вечер. Только бы не запнуться, только не перед ней…

После нескольких пируэтов улыбка превратилась в гримасу. У Евы, сидевшей с другими крестьянками, слегка округлились глаза.

Я отвернулась от Евы, снова переключила внимание на публику и перешла к серии диагональных прыжков с левой ноги через всю сцену. Ахиллово сухожилие получило передышку – боль стала тупой и неприятной, но терпимой.

Осталось лишь осилить тур пике⁵.

Музыка изменилась, и я приступила к серии из восемнадцати пируэтов вокруг сцены.

Пять минут – это недолго, ты справишься, раздался в голове его незваный голос.

Мне же требовалось всего пятнадцать секунд. Я справлюсь.

Лица расплывались. Я поворачивалась на пуантах, фиксируя взгляд, чтобы сохранить равновесие. Лодыжка горела, от жгучей боли я закусила губу… и не останавливалась. На одиннадцатом пируэте я добралась до левого края сцены и бросила взгляд на пустое кресло в заднем ряду – место, служившее моим якорем.

Двенадцать. В кресле сидел мужчина. Дыхание перехватило, руки дрогнули. Не может быть! Билет можно было получить только на одно имя, но он не приходил уже десять лет.

Тринадцать. Я резко повернула голову. В кресле никого. Должно быть, от боли у меня помутился рассудок.

Четырнадцать. Мне показалось, или я все-таки видела выгоревшие на солнце, спутанные ветром песочно-каштановые волосы?

Пятнадцать. При воспоминании о его глазах цвета моря и ямочке на левой щеке запылала не только нога, но и сердце. Неужели он пришел?

Шестнадцать. В кресле никого. Оно пустовало уже десять лет и будет пустовать до тех пор, пока труппа держит его за мной. Оно так и будет зиять посреди зала, как бездонная дыра в моей груди на месте сердца. Дыра, которая разверзлась в ту ночь, когда разбилось стекло, смялась сталь, и моя лодыжка… Соберись!

Семнадцать. Я стала болью. Оставалось всего два пируэта. Перегруженное сухожилие горело огнем, лодыжка молила о пощаде.

И в паузе между последними нотами стаккато я его услышала – этот звук, будто кто-то щелкнул пальцами под водой.

Я упала на правое колено – последняя позиция в вариации – и протянула руку к матери Жизели.

Я сделала это, Лина. У меня получилось.

Раздались бурные аплодисменты. Я попыталась встать, но сила тяжести потянула меня вперед. Ладони уперлись в полированный пол, где-то справа от меня ахнула Ева.

Прошла секунда, за ней еще одна, и тогда я поняла.

Моя стопа.

Она не слушалась – словно принадлежала не мне, а кому-то другому.

Испепеляющая боль пронзила меня до костей, кислотой разлилась по венам и выжгла нутро, вырвавшись криком, от которого затих весь зал.

Моя карьера окончена.

Иллюстрация создана творческим объединением Wizard’s Way специально для сервиса Строки. Художник kangusha

Глава четвертая
Хадсон

НЙФуэте92: Кто-нибудь видел Алессандру Руссо после травмы? Публикуют только ее старые видео. Думаю, все серьезнее, чем нам говорят. @СестрыРуссо4

Четыре месяца спустя

У берегов Кейп-Кода, штат Массачусетс

– А ну, прекратите! – заорал я, перекрикивая рев разбушевавшегося океана и истошные вопли мужчины за сорок, которого пытался спасти.

Против его воплей я, в общем-то, ничего не имел.

А вот то, что он меня топил, действовало на нервы.

Парень навалился мне на плечи, будто я его личное спасательное средство, и я снова нахлебался атлантической воды.

Ну все! Сбросив его руки, я высвободился, оттолкнулся ногами и глубоко вздохнул, а затем перевернул барахтающегося парня и прижал его спиной к своей груди.

– Хватит, а то утопите нас обоих!

– Я не хочу умирать! – взвизгнул он.

– Да что вы говорите! А я, думаете, хочу?

Я придержал его руки и поплыл, изредка оборачиваясь, чтобы не терять из виду его собаку. Золотистый ретривер изо всех сил греб лапами рядом с перевернувшейся в опасной близости от нас лодкой. Судя по времени сигнала бедствия, они пробыли в воде более сорока пяти минут. Собака едва удерживала голову над волнами.

– Не дергайтесь, дайте дотащить вас до корзины. А потом я вернусь за собакой.

– Да к черту собаку!

Мужчина вцепился мне в руку, пытаясь вырываться. На секунду я задумался, в каком порядке спасать этих двоих. Возможно, стоило все же начать с собаки.

– Вы слишком близко к месту крушения, а у нас топливо на исходе, – послышался в коммуникаторе голос Ортиса, но я не мог высвободить руку, чтобы нажать кнопку и ответить пилоту вертолета, зависшему слева от нас.

Я постарался отплыть подальше от тонущего судна – какого-то семиметрового воднолыжного катера – и оказался прямо под нисходящим воздушным потоком от лопастей вертолета. Вода брызнула в лицо, от чего мужик забарахтался еще сильнее. Его внезапно освободившийся локоть пришелся мне точно в челюсть.

Я почти не почувствовал боли, но знал, что она настигнет позже.

– А ну, быстро в корзину!

Спасенный полез в корзину практически по моей голове. Я освободился от веревки и посигналил Бичману, что корзина готова к подъему.

– Принято, – ответил Бичман, стоявший у подъемника. – Поднимаю.

Корзина поползла вверх, а я развернулся к катеру.

– Эллис! Ты куда собрался? – отчитал меня через наушник Ортис, и я почти что почувствовал на себе его свирепый взгляд.

– За псом, – ответил я, нажав на кнопку коммуникатора, нырнул и поплыл к перевернутой лодке.

Лучи утреннего солнца отражались от блестящего корпуса: катер явно купили совсем недавно. Я отчетливо расслышал, как Ортис проворчал по радиосвязи:

– Кто бы сомневался.

– Ты же не запретишь спасать собаку?

Я убрал палец с кнопки и поплыл дальше.

– Давай живее. Топлива осталось минут на десять.

Когда поступил вызов, мы патрулировали территорию. Не встреть мы этот катер, могли бы зависнуть здесь еще на несколько часов.

Я плыл к собаке, сражаясь с волнами. Та безуспешно карабкалась обратно на борт, и я тихо выругался. Слишком близко к лодке. Я сложил губы трубочкой и свистнул. Пес навострил уши, но тут его накрыло резко поднявшейся волной.

Твою ж мать!

– Даже не смей… – пригрозил Ортис, но я уже вставил загубник.

Я нырнул, проплыв в опасной близости от накренившегося судна, схватил собаку за ошейник и, прижав к себе на удивление маленькое тельце, выплыл обратно на свет. То ли я ошибся насчет породы, то ли это был щенок.

Едва мы вынырнули, собака задышала. И слава богу, потому что делать искусственное дыхание псам я не умел. Я прижал ее к груди, выплюнул загубник и поплыл назад, подальше от злополучного катера, который вообще не следовало выводить в такую погоду.

– Хорошая работа, – сказал я.

– Пассажир в безопасности, – объявил Бичман по коммуникатору. – Спускаю за вами корзину, Эллис.

– Принято.

Когда мы попали в воздушный поток вертолета, собака даже не вздрогнула. Дышала она медленно. Переохлаждение. Май в наших краях не самое подходящее время для купания.

– Почти выбрались. Ты умница, – снова сказал я и погладил ушастую голову рукой в перчатке.

Как только корзина опустилась, я посадил в нее щенка, а затем забрался и сам со всей грацией, на какую только способен парень в ластах. Усадил собаку на колени и, крепко ее ухватив, нажал кнопку связи.

– Пассажир спасен. К подъему готов.

– Вас понял. Поднимаю корзину, – ответил Бичман.

Секундой позже мы взмыли ввысь и с высоты птичьего полета увидели, как воднолыжный катер постепенно погружается под воду. За последние десять лет я видел не меньше сотни подобных сцен.

– Хорошо, что тебя там не было, – сказал я, хотя щенок явно не расслышал из-за шума вертолета.

Бичман затащил нас в кабину. Увидев собаку, он в кои-то веки перестал жевать жвачку и широко улыбнулся под шлемом:

– Все пассажиры на борту.

– Вас понял. Возвращаемся на базу, – ответил Ортис из кресла пилота.

– С собакой на борту, – добавила из кабины Шэдрик, оглянувшись через плечо и сверкнув улыбкой.

– Да, с собакой на борту, – кивнул я.

Я сел в кресло и переобулся в кроссовки: куда удобнее, чем разгуливать в ластах. Бичман завернул щенка в одеяло. Теперь оценить возраст собаки было легче: на вид ей было месяцев семь-восемь. Бичман передал мне промокший сверток и поспешил заняться хозяином пса – тот смотрел в окно остекленевшим взглядом. Еще одна знакомая картина для спасателя.

– Станция Кейп-Код, на связи Эхо-шесть-восемь, – передал Ортис по широкополосному каналу связи. – Прибываем с пассажиром. Нужна медицинская помощь. Подозрение на переохлаждение.

Пока диспетчер отвечал, я все крепче прижимал щенка к груди. Глаза у собаки слипались; не помогал даже массаж, который я делал, чтобы разогнать кровь.

Обратный путь до Кейп-Кода занял двадцать минут. К моему облегчению, когда мы добрались, собака все еще дышала. Пока пилоты отключали приборы, мы c Бичманом помогли мужчине выбраться из кабины и проводили к машине скорой помощи.

– Собаке месяцев семь? – крикнул я, перекрывая затихающий шум замедляющихся винтов, как только мы отошли подальше от вертолета.

– Что-то около того, – ответил парень, кутаясь в одеяло поверх неоново-зеленого поло. – Точно не помню.

– Как ее зовут?

Я перехватил щенка поудобнее. Мы подошли к бригаде медиков и командиру. Капитан Хьюитт всегда выглядел немного раздраженным, но сейчас был вне себя от ярости.

– Сэди, – пробормотал парень. – Моя бывшая так ее назвала. – Он поднял на меня взгляд. – Может, катер все-таки удастся поднять?

Этот чудик серьезно?

– Нет. Ему уже не помочь, – ответил за меня Бичман и передал медикам сводку о пациенте. – Не зря это место называют кладбищем Атлантики.

– Ты рисковал экипажем из-за собаки? – спросил меня капитан Хьюитт, нахмурив густые серебристые брови и скрестив руки на идеально отглаженной форме.

Кажется, меня ждала очередная лекция о том, насколько я безбашенный, но я давно усвоил: лучше рискнуть собой и вернуться с выжившим, чем даже не попытаться.

– Никакого риска для экипажа не было. Закончили за пять минут до критического срока Ортиса, – ответил я.

Я передал Сэди медику и почувствовал, что закипаю от гнева: хозяин на щенка даже не посмотрел.

– Ей нужен ветеринар.

Медик кивнул.

– Ты избежала печальной участи, кроха. – Бичман на ходу почесал собаку за ухом. – Я бы даже сказал, ты от нее уплыла.

Тяжкий вздох капитана Хьюитта чуть не сбил меня с ног, как поток из-под лопастей вертолета.

– Почему с вами вечно одни проблемы, старшина Эллис?

– Потому что я всегда оказываюсь в нужное время в нужном месте, – пожал плечами я.

Это было моим величайшим благословением, но в то же время величайшим проклятием.

– Самый везучий сукин сын из всех, кого я знаю. – Бичман постучал по моему шлему.

Мы с Эриком перевелись на авиабазу Кейп-Код примерно в одно и то же время. За три года этот калифорниец стал моим лучшим другом, ближе него и семьи у меня никого нет. Капитан Хьюитт закатил глаза:

– Высохните как следует. Увидимся послезавтра.

Ура! Целый выходной перед следующей сменой!

– Так точно, сэр.

– Какие планы на вечер? – спросил Бичман. Мы шли к ангару; он сунул шлем под мышку и провел рукой по коротким каштановым кудрям. – Если вдруг забыл, сестра Джессики жаждет с тобой познакомиться.

– Я подумаю.

Я и правда думал, пока не открыл шкафчик и не увидел на телефоне сообщение от Кэролайн.

Спустя два часа и одно переодевание я вошел в незапертую боковую дверь с двумя пакетами продуктов в руках и оказался на родительской кухне… то есть на кухне Кэролайн. Пять лет назад моя старшая сестра выкупила у родителей дом и кафе. Они оставили ей заведение и уехали с побережья, но для меня это все еще было их кафе.

– Я пришел! – объявил я, перекрикивая доносившуюся сверху классическую музыку, и положил пакеты вместе с ключами на столешницу кухонного острова.

Кухня не менялась с тех пор, как я перешел в среднюю школу. Тогда мама была без ума от яблок. Она поклеила обои с рисунком из яблок и повесила занавески с таким же узором. Даже ручки выдвижных ящиков были сделаны в виде красных яблок. Кэролайн постоянно твердила, что надо бы сделать ремонт, но так ничего и не тронула. Время здесь словно остановилось. Вернувшись сюда три года назад, я почувствовал себя чужаком. Я изменился, а мой дом – совсем нет.

– Спасибо! – Кэролайн вошла в комнату, на ходу закалывая шпильками светлые волосы, чтобы не лезли в лицо. – Что бы я без тебя делала, Хадсон!

Она чмокнула меня в щеку и заправила в джинсы белую форменную рубашку с вышитой надписью «Эллисы» на груди.

– Есть идеи, где он? – спросил я, стараясь скрыть раздражение в голосе, и приподнял козырек бейсболки с эмблемой «Брюинз».

Субботние смены приносили Кэролайн большую выручку, и Гэвин это знал. Не явиться сегодня было просто свинством.

– Наверное, отсыпается, – бросила она, пожав плечами, и потянулась за сумочкой, висевшей у двери. – Ты же знаешь Гэвина.

– Еще бы.

К сожалению, именно поэтому меня и не удивило утреннее сообщение сестры. Полагаться на Гэвина – все равно что на однослойную туалетную бумагу. Из-за его легкомысленности мы вечно влипали в какое-нибудь дерьмо, и со временем его нелепые отговорки перестали казаться такими смешными.

– Если он появится, дай знать. Я заканчиваю в пять, – сказала Кэролайн, взглянув на часы.

Обе стрелки стояли почти вертикально.

– Выдержишь с ней пять часов? Она… не в духе.

– Ей же десять.

Светильник с тремя лампочками над островком задребезжал, и музыка оборвалась.

– Просто ты единственный, кто нравится моей дочери. Наверняка она только что заметила твой пикап у дома, потому что до этого музыка не смолкала два часа, – сказала Кэролайн, перекинув сумочку через плечо. – А вот меня она, кажется, считает врагом общества номер один.

– Если согласишься записать ее в школу Мэдлин, это поможет.

Судя по плейлисту, они опять поругались из-за балета.

– А потом смотреть, как моя дочь превращается в избалованную фифу? – усмехнулась она, услышав легкие шаги на лестнице. – Ни за что! Мало того, что сестрички Руссо со своими постными минами и августовским конкурсом превращают этот город в цирк, – они еще и морочат голову нашим девочкам, которые потом лелеют надежду, что у них есть шанс обойти этих претенциозных соплячек и получить стипендию в этой дурацкой школе! Меня просто… – Она напряглась, как струна. – В общем, ни за что.

Ну началось.

– А вдруг у Джунипер получится? Не попробуешь – не узнаешь.

Я по обыкновению пропустил мимо ушей ее выпад в адрес самой известной семьи отдыхающих в нашем городке, но сердце сжалось. Я сунул руки в карманы джинсов. Теперь только одна сестра Руссо бывала в Хэйвен-Коуве каждый август – Энн. Ева и Алли – ни разу. Может, оно и к лучшему.

За спиной скрипнула ступенька, наверняка третья: в детстве она всегда выдавала и меня.

– Балерины и их конкурс делают Хэйвен-Коуву кассу. На это ты вроде не жалуешься, – заметил я.

Сердце защемило сильнее. Почему я по-прежнему так сильно скучаю по ней, ведь прошло десять лет? Я все еще тосковал по глазам цвета виски, по тому, как она морщила нос, когда смеялась, по ее улыбке – не безупречной и фальшивой, какой она одаривала других, а искренней, предназначавшейся только мне. А еще она умела слушать, очень редкий дар…

– Кассу делают их родители. И поддержи меня для разнообразия, – сказала Кэролайн, ткнула в меня пальцем и приподняла брови. – Вы с Гэвином во всем потакаете Джун, а мне хочется, чтобы хоть кто-то из вас был на моей стороне.

Ее плечи поникли. Она вздохнула. Свет упал на ее лицо, подчеркнув темно-фиолетовые круги под глазами.

– Мы, дяди, для этого и нужны. Хочешь поддержки – позвони маме с папой, – отрезал я, пожав плечами.

Не слишком ли мы с братом разбаловали племяшку с тех пор, как умер Шон, а Кэролайн осталась матерью-одиночкой? Слишком. Жалел ли я? Ни капли. Когда Шон был при смерти, я дал ему слово, что буду остужать пыл гипертревожной Кэролайн. Должно же в жизни Джун остаться хоть немного радости. Я выполню клятву, и точка.

– Что принес? – Сестра заметила пакеты с продуктами и склонила голову набок.

Я полез в один из пакетов и вытащил связку бананов.

– Тебе уже пора.

– Встретимся в пять, – пообещала Кэролайн. – И спасибо. Правда, Хадсон, без тебя я бы не справилась.

Могла бы справиться, но она настойчиво отказывалась от помощи, которую неоднократно предлагали мама с папой. Однако свое мнение на этот счет я держал при себе.

– Не волнуйся, все под контролем.

Я кивнул на дверь, и Кэролайн вышла, захлопнув ее за собой. Услышав, как машина зашуршала гравием на дорожке, я обернулся к двери в гостиную:

– Все, можешь выходить.

– Дядя Хадсон!

Джунипер вылетела из-за лестницы, вбежала в кухню и бросилась меня обнимать. Взметнулся вихрь длинных каштановых волос; меня обхватили нескладные руки и ноги.

– Привет, Джу-жу!

Я легко поймал ее и крепко обнял, но секунду спустя постарался изобразить серьезность и поставил племянницу на ноги.

– Опять с мамой поругались?

– Она ограничивает мою свободу самовыражения! – заявила Джун, откинув волосы с лица. – Что у тебя с подбородком?

Я осторожно дотронулся до места, на которое она указывала.

– Спасал одного мужика, и он заехал мне локтем.

Джунипер наморщила веснушчатый носик:

– Разве так можно?

– От страха многие творят необъяснимые вещи. Лучше скажи, кто пытает маму Бахом в субботу утром?

– Это был Стравинский.

Она приподняла брови и посмотрела на меня точно так же, как несколько минут назад смотрела ее мать. Хотя Джун удочерили, кое-что явно передалось ей от Кэролайн.

– Это из «Весны священной». Даже если мне нельзя ходить на занятия, смотреть-то балет можно, – заявила она, скрестив руки на груди. – Дурацкие запреты.

– Она мама и имеет право устанавливать запреты.

Хотя Джунипер была права. Смысла в запрете Кэролайн заниматься балетом было столько же, сколько в родительских наказаниях для нас с Гэвином в детстве: запрет выходить из дома скрашивало наличие пожарной лестницы за окном нашей комнаты. Однако родителем тут был не я, так что я сменил тему.

– Ты писала дяде Гэвину?

Джун присела на барный стул у кухонного острова.

– Нет. У меня же вроде как нет телефона. – Она сдержала улыбку и изобразила невинный взгляд.

– Можно подумать, Гэвин не в курсе!

Я отодвинул бананы и выгрузил из пакетов запрещенку. Учитывая, что Кэролайн постоянно пропадает в кафе, мы решили, что телефон Джунипер необходим. К тому же обычно племянницу подвозил Гэвин, даже если не хотел встречаться со мной или Кэролайн.

Карие глаза Джунипер загорелись.

– Печеньки! – Она прижала упаковку к груди. – Ты лучше всех!

– Угу.

Я потрепал ее по волосам и убрал оставшиеся снеки в шкафчик, спрятав их за миксером, которым Кэролайн никогда не пользовалась. Поставляя сахар племяннице, я оставался никудышным братом, зато становился офигенным дядей, и меня это устраивало.

Джунипер разорвала фольгу и отправила в рот половинку клубничного печенья.

– Дядя Хадсон?

– А?

Я бросил сложенные пакеты в стопку на холодильнике, прислонился к кухонному шкафу цвета медового дуба и приготовился обороняться.

– Ты мне поможешь, если я найду способ переубедить маму и разрешить мне заниматься балетом?

Джун отломила крохотный кусочек второго печенья. Она явно что-то задумала.

– Нет, – покачал головой я.

Она нахмурилась:

– Но если бы способ нашелся, ты бы мне помог? До начала учебного года меньше двух недель.

– Если это положит конец бесконечным спорам, я за. Если можно заставить маму передумать, я помогу.

Легко обещать, зная, что ничего не выйдет. Кэролайн скорее разрешит Джунипер набить татуировку, чем запишет ее в балетную школу.

– Поклянись на мизинчиках!

Она протянула мне руку, выставив мизинец. Мы переплели мизинцы, исполнив священный ритуал.

– Клянусь.

Она улыбнулась, и на ее левой щеке появилась ямочка. По спине пробежал холодок.

– Понимаешь… – Джун отправила в рот крохотный кусочек печенья и принялась жевать. – По-моему, она не балет ненавидит, а балерин.

– Логично, – кивнул я.

– Потому что всю жизнь обслуживает в кафе богатеньких туристов.

Она проглотила еще один глазированный кусочек.

– Вроде того.

Я повернулся к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком.

– А ты не думала пойти на чечетку? Или джазовые танцы?

– Зато ты не ненавидишь балерин, – перебила она, проигнорировав мою попытку сменить тему.

Я налил нам по стакану сока и убрал кувшин.

– Все так.

Сердце пронзила боль. Наверняка можно было как-то избежать этого разговора. Я залпом выпил полстакана, будто сок мог смыть воспоминания, неотступно преследующие меня с возвращения в Хэйвен-Коув.

– Потому что любил балерину, – прошептала Джун.

Желудок сжался, и я чуть не выплюнул содержимое стакана обратно. Я с трудом проглотил сок, чтобы не забрызгать кухню.

– Что, прости?

Стакан звякнул о стол.

– Ты любил Алессандру Руссо, – заявила Джун. Она бросалась словом «любовь», как камушками в море. Сам я подростком ни за что не осмелился бы произнести это слово вслух. – Ну или она тебе сильно нравилась.

Какого черта? Я опешил. Из-за десятилетней племянницы я потерял дар речи. Откуда она… Кэролайн не знала: она бы всех на уши поставила. Даже мама с папой не догадывались. Только Гэвин знал, как я проводил лето те два года подряд.

Я его прибью.

– А значит, она не была ни избалованной, ни претенциозной, – продолжила Джун, раздувая ноздри, словно почуяла запах победы.

Вообще-то Алли как раз была избалованной и претенциозной, но одновременно и не была. В ней сходились противоречия: эгоцентричная, но самоотверженная по отношению к сестрам, избалованная, но добрая, целеустремленная, но сомневающаяся, открытая книга эмоций на сцене и неразрешимая головоломка за ее пределами.

По крайней мере, такой она была в семнадцать лет.

– И даже если вы с ней просто дружили, вряд ли она была злюкой, – продолжила Джун, сложив руки на коленях. – А это значит, если бы мама встретилась и поговорила с ней, она бы увидела, что и я могу стать такой же.

Она задумчиво вздохнула и устремила на меня большие карие глаза, словно прицеливаясь:

– Ты когда-нибудь видел, как она танцует? Она такая красивая и грациозная. Одна из самых молодых ведущих балерин в истории труппы. Она… безупречна.

Это правда. Алли была создана для сцены. Для сцены ее и растили.

Надо взять себя в руки и пресечь этот разговор.

– Послушай, Джун. Не знаю, что тебе наговорил дядя Гэвин, но…

– Не отнекивайся!

Она соскользнула с табурета, сунула руку в задний карман джинсов и хлопнула ладонью по столешнице. На столе осталась лежать фотография.

Я взглянул на поляроид, и сердце пронзила стрела. Я уже много лет не видел этот снимок. Мы с Алли стояли у входа на фестиваль «Классика в Хэйвен-Коув». Я приобнимаю ее за плечи, у нее в руках букет роз, который я купил в продуктовом по дороге на конкурс. С тех пор прошло десять лет, но я отчетливо помнил этот миг: Лина отвлекала миссис Руссо, чтобы Гэвин успел нас сфотографировать.

Зря мы тогда радовались. В тот момент я действительно верил, что между нами все возможно. Но всего через несколько часов мир рухнул.

– Ты рылась в моих коробках на чердаке!

Это был не вопрос. Она подтолкнула ко мне фотографию.

– Они просто там лежали. В смысле, ты вернулся много лет назад, но так и не забрал их к себе домой. – Джун замолчала, опустив глаза, и прошептала: – Да, я рылась в твоих коробках.

– Это все равно что прочесть личный дневник. Ты вмешалась в мою личную жизнь.

Что еще она нашла?

– Понимаю. – Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, и подняла глаза. – И мне жаль. Наверно.

– Наверно?!

Мои брови взлетели.

– Ну же, дядя Хадсон! – Она пододвинула фотографию на край стола, но я ни за что бы к ней не притронулся. – Ты встречался с одной из самых известных танцовщиц в мире! Мы могли бы пойти к ней домой и попросить ее поговорить с мамой…

Я поднял палец:

– Во-первых, я с ней не встречался. – Она была моим лучшим другом, и от этого мой поступок казался еще непростительнее. – Во-вторых, если у Руссо здесь летний дом, это еще не значит, что она сейчас в городе. И в-третьих, уж поверь, я последний человек на свете, которого она хотела бы видеть.

Знакомое чувство вины усилилось и грозило вовсе меня поглотить.

– Она здесь уже целую неделю! – Джун спрыгнула со стула и схватила со стола ключи от моего пикапа. – В январе она получила травму и приехала восстанавливаться.

У меня округлились глаза. Алли здесь уже неделю?

– А ты откуда знаешь?

Стоп. В январе?

Джунипер уставилась на меня как на идиота.

– Из «Секондз», – сказала она. – У них с сестрой там аккаунт.

– У тебя есть «Секондз»? – Я прищурился и понизил голос. – А я-то думал, там возрастные ограничения!

– Я тебя умоляю, – закатила глаза Джун. – Мне пришлось добавить себе аж три года, чтобы зарегистрироваться.

Я моргнул. Вот почему я совершенно не готов стать отцом. Черт, как только Кэролайн узнает, до свидания все преимущества быть дядей.

– Поехали, – настаивала Джун. – Далеко она живет? Минут пять на машине?

– Четыре, – пробормотал я. Нет, я не поеду к Алли, ни за что на свете.

– Даже лучше!

Джунипер сунула мне ключи. Я покачал головой и сказал то самое слово, которое после смерти Шона поклялся никогда не произносить:

– Нет.

– Ты же поклялся на мизинчиках! – Она потрясла ключами и умоляюще посмотрела на меня, решительно поджав губы. – Ты же говорил, что никогда не нарушишь клятву на мизинчиках…

Да гори оно все огнем.

Ради клятвы на мизинчиках можно и потерпеть неудобства. Я поднял палец:

– При одном условии. Если Алессандры не окажется на месте, ты положишь эту фотографию туда, где взяла, и мы к этому больше никогда не вернемся.

Пожалуйста, боже, пусть ее не будет дома!

– Договорились, – кивнула Джун и сняла с крючка рюкзак.

Черт. А как же…

– А в «Секондз» случайно не писали, кто еще из Руссо приехал?

Если там ее мать…

– Только Энн и Алессандра. А что?

Она закинула рюкзак на плечи. Раз она знала имя Энн, значит, провела целое расследование.

Неужели я и правда выброшу на ветер десять лет выдержки? Встречусь лицом к лицу с самым большим сожалением за всю свою жизнь?

Джунипер смотрела на меня снизу вверх со всей надеждой и доверием, какие только вмещало ее тельце.

Так и быть. Я готов пойти на это ради Джун.

– Давай скорее с этим покончим.

Через шесть минут мой грузовичок свернул с прибрежного шоссе вдоль бухты, в честь которой назвали город, и оказался на длинной гравийной дорожке, которой я сторонился с самого возвращения. Дом Руссо. «Дом», впрочем, не совсем подходящее название для поместья с семью спальнями, большим гаражом, пятью гектарами земли в самом престижном районе, у пляжа и с пирсом в лучшей точке побережья, который каким-то образом выдержал два последних северо-восточных шторма, обрушившихся на наш городок.

И, будь оно все проклято, дом выглядел точно так же, каким я видел его в последний раз. Тогда я тайком забрался по увитой розами решетке в комнату Алли на втором этаже. Стены были все так же выкрашены серо-голубой краской, а карнизы – белой, на качелях на веранде лежали все те же узорчатые подушки. Воспоминания поразили меня предательским хуком справа.

Натянувшись, как струна, я припарковал машину перед круговой верандой, решив не сворачивать на дорожку к гаражу. Если бы я не любил Джунипер так сильно и не дорожил бы ее непоколебимой верой в то, что я всегда держу слово – что хоть кто-нибудь в этом мире держит слово, – я бы тут же убрался отсюда.

Джунипер вышла из пикапа и взбежала на веранду. На спине подпрыгивал фиолетовый рюкзак. Кстати, а рюкзак-то для чего? Она же не собралась сюда переезжать?

Я выключил зажигание, положил ключ в карман и вылез из пикапа, готовый увидеть на пороге миссис Руссо, которая прогонит меня прочь с угрозами и оскорблениями.

Джунипер позвонила в дверь. Я одолел четыре ступеньки крыльца. Впервые мне было все равно, скрипнут ли они у меня под ногами. Я подошел и встал рядом с Джун; та постучалась. Ладони вспотели, пульс участился. Содержимое желудка рвалось наружу.

Я будто вернулся в свои семнадцать лет, когда старался быть галантным и провожал Алли до двери. И в восемнадцать, когда ее потерял. В мои планы не входило возвращаться на порог ее дома, и это застало меня врасплох. А ведь я был готов всегда и ко всему.

Скажем прямо, это самый безбашенный поступок в моей жизни.

Я сосчитал до тридцати и вздохнул с облегчением, которое притупило укол разочарования.

– Ее здесь нет.

– Не может быть!

Джун снова нажала кнопку звонка.

– А вдруг в «Секондз» что-то напутали? Она уже много лет сюда не возвращалась, Джун, – тихо сказал я.

Она бросила на меня взгляд, в котором смешались отчаяние и паника, и резко развернулась.

– Она должна быть здесь! – крикнула Джунипер через плечо, перепрыгнула через ступеньки и кинулась за дом.

Да она прикалывается.

– Джун!

Я настиг ее в считаные секунды у той самой увитой розами решетки, из-за которой у меня на руках остались два шрама.

– Нельзя вторгаться к людям в дом.

– А может, она на заднем дворе, – сказала Джунипер и устремилась дальше. – Давай просто посмотрим, пожалуйста. Я должна с ней встретиться. Просто обязана!

Она прямо-таки умоляла, и ее глаза лишали меня воли почище криптонита.

Не день, а дурдом какой-то. Я колебался. Мне было не впервой тайком пробираться на этот задний двор. Кроме того, в это время дня Алли обычно занималась в студии. Студия располагалась у входной двери, так что она услышала бы звонок. А значит, ее точно нет дома, что бы там ни писали в этом проклятом приложении.

– Хорошо, – согласился я. По крайней мере, так мы положим конец этому безумию.

Джунипер заулыбалась.

– Кстати, а как вы с ней познакомились? – спросила она, когда мы обогнули дом и очутились у заднего крыльца, на крыше которого я провел бессчетные часы, любуясь звездами вместе с Алли. – Непохоже, что у вас была одна компания.

– Я оказался в нужном месте в нужное время, – сказал я второй раз за сегодня.

– А почему вы больше не дружите?

Джун заморгала и прикрыла глаза рукой, когда мы шагнули из тени на солнечный задний двор. Ухоженный газон резко заканчивался у обрыва, а к пляжу и пирсу вели деревянные мостки.

– Все… сложно, – тихо ответил я.

Окинув взглядом двор с бассейном и пышным цветущим садом, я обнаружил, что и тут никого нет.

– Ты сделал какую-то глупость? – прищурилась Джун.

В споре, о котором она даже не догадывалась, она приняла сторону Алли. И пошла к лестнице в скале. Мне оставалось лишь следовать за ней.

– Мама говорит, это дядя Гэвин склонен творить глупости, а ты у нас всегда поступаешь правильно.

А вот это больно.

– Проклятие того, кто оказывается в нужном месте в нужное время, заключается в том, что иногда поступить правильно нельзя.

Мы добрались до ступенек. Я развернул бейсболку «Брюинз» козырьком вперед, чтобы закрыться от солнца. Перед нами открылся пляж. Я пробежал взглядом вдоль линии пирса и остановился на фигуре в волнах чуть поодаль.

– Но в этом же нет никакого смысла, – возразила Джунипер.

– Да, знаю.

Я подался вперед; все исчезло, кроме этого силуэта в океане. Фигура скрылась в волнах, и я принялся считать про себя, а между тем Джун читала мне лекцию о тонкостях отношений с девочками.

Когда я досчитал до сорока девяти, фигура всплыла, но тут же снова ушла под воду.

Почему-то сомнений не возникло – это Алли.

И она тонула.

Глава пятая
Алли

Танцвщц6701: Везет же тем, кто может ходить на любые интенсивы.

РайанТнцХ: Просто больше тренируйся.

Тридцать три.

Я опустилась на дно и считала в уме, закрыв глаза под очками для плавания. Руки крепко сжимали гирю. Я бросила ее в воду двадцать минут назад, чтобы было за что держаться.

Тридцать четыре. Вокруг восхитительно ревел океан, каждая волна достигала крещендо, грозя вынести меня на берег, а потом отступала. Под этот шум мне наконец-то удавалось подумать, просто побыть собой, на время отмахнуться от бесконечных вопросов окружающих, которых интересовало, когда я снова выйду на сцену, как продвигается реабилитация, вернулась ли я уже к балетному станку.

Тридцать пять. Вместо того чтобы лгать, я просто уехала.

Тридцать шесть. Вода заглушала все, кроме биения сердца и прекрасного, болезненного желания вздохнуть, которое напоминало, что я все еще жива. Всякий раз, когда оно вынуждало подниматься на поверхность, я думала не только о том, как ослабели легкие за несколько месяцев без тренировок. Меня раз за разом накрывало осознание: я до сих пор хочу жить.

Тридцать семь. Несколько кошмарных месяцев я в этом сомневалась.

Тридцать восемь. Черт, как холодно. Все-таки стоило надеть гидрокостюм. В это время года вода еще ледяная. Сперва кожу покалывало, но теперь она совсем онемела.

Тридцать девять. Легкие горели. Я была не в форме. Я должна выдержать под водой хотя бы минуту, а то и две, даже наперекор набегающим волнам.

Сорок…

Кто-то схватил меня за талию и потянул, вырвав гирю из рук. Ужас охватил меня. Мой крик вырвался изо рта стаей пузырьков, и я распахнула глаза, ожидая увидеть акулу…

Меня стремительно тянуло вверх сквозь трехметровую толщу воды, отделявшую песчаное дно от солнца. Мне хотелось дать отпор неведомой силе – меня обхватили чьи-то руки, спиной я упиралась в чью-то грудь. Легкие отчаянно нуждались в воздухе, который я опрометчиво выпустила, но эти руки не ослабляли хватку.

Мы вынырнули рядом с пирсом. Хватая ртом воздух, я уперлась ногами в живот незнакомца и оттолкнулась, вырвавшись из цепких рук.

– Вы что творите? – крикнула я, отплыв и развернувшись.

– Тебя спасаю! – крикнул мужчина.

Я встретилась взглядом с глазами цвета моря. Мы поднялись и опустились на волне.

Сердце дрогнуло.

Хадсон? У меня что, гипоксия, и мне это мерещится?

Голова закружилась. Содержимое желудка всколыхнулось вместе с волнами, и я вдруг перестала понимать, сверху или снизу находится небо, и сердце сбилось с ритма, и я перестала грести… и быстро пошла ко дну.

Вода сомкнулась над головой.

Я испугалась, но забултыхалась и вынырнула. Хадсон протянул мне руку. Я вдохнула, закашлялась и оттолкнула его. Еще не хватало, чтобы Хадсон Эллис решил, будто меня нужно спасать!

– Да не тону я, идиот!

Его глаза вспыхнули. Как же они меня бесят, эти его красивые глаза.

– Точно?

Вот же черт, это и правда он… Песочно-каштановые волосы, прежде спадавшие на глаза, коротко подстрижены на висках и макушке. Но голос остался прежним; и Хадсон все так же хмурился; и по-прежнему был готов нырнуть в океан не раздумывая, чтобы спасти меня. Нет, мне не померещилось.

– Точно ли ты идиот? Абсолютно. И я вполне уверена, что не тону.

Время превратило знакомого мне миловидного мальчика во взрослого мужчину, которого я совсем не знала, – красавчика с волевым квадратным подбородком, пухлыми губами, которые мне так и не довелось поцеловать, и глазами, которые снились мне почти десять лет. И хотя от нашей дружбы остались лишь мелкие осколки, мое бестолковое сердце все равно застучало быстрее.

– И чем же ты тут занималась? – кивнул он на воду, поскольку его руки, как и мои, были заняты попытками удержаться на волнах. – Непохоже, что плавала.

– Тренировала дыхание! – Почему это со мной происходит? – Слов никаких нет…

Слов и впрямь не было. Я много раз прокручивала в голове момент нашей встречи, но такой сценарий мне в голову не приходил.

Все чувства к Хадсону, крепко запертые в стальной коробочке моего сердца, вырвались и затопили меня изумлением, тоской и безудержным гневом. Гнев придал мне решимости, и я поплыла мимо Хадсона к лестнице, установленной на третьей опоре пирса.

Я так давно не чувствовала ничего, кроме пустоты, что восприняла этот гнев как подарок.

– Погоди, это была тренировка?

Он поплыл за мной, а я тем временем нащупала знакомую деревяшку и полезла наверх.

– Ключевое слово «была», – бросила я через плечо, не останавливаясь.

Солнце почти не спасало от холодного ветра, обдувающего кожу; зубы стучали. Я выбралась на пирс и цапнула полотенце, которое засунула между досками, чтобы его не сдуло.

– Вода прогрелась всего до десяти градусов! – сказал он, тоже взбираясь по лестнице.

Под его весом деревянные перекладины скрипнули.

– А у меня всего три месяца на восстановление после травмы вместо нужных шести. – Я завернулась в полотенце и зажала его под мышками, прекрасно осознавая, что на мне совершенно несексуальный слитный черный купальник, больше подходящий для заплыва, чем для случайной встречи с… ну, кем бы ни был для меня Хадсон. – Кто ты такой, чтобы читать мне лекции о температуре воды? Да и вообще читать лекции? Не говоря уже о том, что ты до чертиков меня напугал…

– Я решил, что ты тонешь, – объяснил Хадсон, и его голова показалась над краем пирса.

– Я так и поняла. – Я плотнее завернулась в полотенце. Прощай, та мечта о мести, в которой я была одета в… Боже мой!

Хадсон выбрался на пирс. Он стал настоящим гигантом. Когда мы познакомились, ростом он был чуть больше метра восьмидесяти. С тех пор он прибавил сантиметров десять и добрых двадцать кило чистых мышц, рельеф которых просматривался даже под белой футболкой с эмблемой «Брюинз».

– Я пытался тебя спасти, Алли! – У него хватило наглости выглядеть уязвленным, словно это я его чем-то обидела. – Думал, тебе нужна помощь.

Спасти меня? Спустя столько лет? Гнев вспыхнул с такой силой, что я даже немного согрелась.

– Что ж, с этим ты слегка опоздал. И не смей называть меня Алли. Для тебя я теперь Алессандра.

Черт, прозвучало куда агрессивнее, чем я рассчитывала.

Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза, будто ему было больно, и снова открыл. От его взгляда я на миг оцепенела.

– Долго же ты придумывала ответ.

Мы помолчали. Я прикидывала, какой еще оборот может принять наш разговор. Я устала до смерти – не было сил спорить с Хадсоном, да и вообще спорить.

– Ей лет десять, – наконец признала я.

– Примерно так, плюс-минус пара месяцев.

При виде его понуро опущенных плеч мне стало стыдно.

Ну, почти стыдно. Потом я вспомнила больницу, реабилитационный центр и похороны, и гнев пересилил.

– Как ты вообще здесь оказался?

Я переступила с ноги на ногу, чтобы снять нагрузку с ноющей лодыжки. Операцию на ахилловом сухожилии провел лучший хирург-ортопед страны, но заживление все равно шло медленно, а прогнозы были довольно мрачными. Мне и так повезло, что я уже ходила самостоятельно, однако я ни за что не призналась бы в этом вслух, особенно Хадсону.

– Я здесь живу, – ответил он и провел рукой по мокрым волосам, стряхивая капли, а затем глянул через край пирса на воду. – Опять кепку утопил.

– Так и не избавился от привычки нырять в океан и спасать пловцов, которым ничего не угрожает?

Я провела рукой по низко собранному хвосту, выжала из волос холодную соленую воду.

– Во-первых, в первый раз, когда я прыгнул за тобой в воду, угроза была. – И он отвел глаза от океана, видимо, распрощавшись с надеждой вернуть кепку, проглоченную бухтой.

– Это было одиннадцать лет назад… – возразила я.

– А во-вторых, да, такая у меня работа – нырять и спасать людей. Но мне казалось, я научился снимать любимую кепку, прежде чем прыгать в воду.

И Хадсон уронил руки.

– …и я прекрасно плаваю! – договорила я и опешила. Какая еще работа? Пока до меня доходил смысл его слов, между нами висела тишина. – То есть ты стал пловцом-спасателем? Исполнил свою мечту.

В глубине души шестнадцатилетняя я разразилась овациями, но на нее тут же шикнула стерва, в которую я превратилась.

– Да.

Хадсон улыбнулся. С него капала вода; наверное, надо бы предложить ему полотенце, раз уж он нырял за мной из благих побуждений.

– А ты – всемирно известная балерина, – сказал он, склонив голову набок и глядя мне в глаза. – Или лучше «звезда „Секондз“»?

Я фыркнула:

– Это все Ева. Я просто разрешила ей пользоваться моим именем и иногда снимаюсь в видео.

Мы с Хадсоном Эллисом говорим о «Секондз». Сюр какой-то.

– Так и думал. Тебя никогда не интересовало одобрение миллионов; ты хотела получить одобрение только одного человека.

Он отжал низ своей футболки.

Ушам своим не верю. Наверняка мой психотерапевт сейчас доволен, хоть и находится в Нью-Йорке.

– Миллиона и ста тысяч. А ты слишком плохо меня знаешь, и не тебе рассуждать, что мне нужно, – сказала я.

Плотнее запахнув полотенце, я прошла мимо Хадсона по старому пирсу, радуясь, что папа построил его четыре метра шириной и теперь нас разделяет почтительное расстояние.

– Ты не ответил на вопрос, Хадсон. Зачем ты пришел?

Чтобы попросить прощения. Объяснить, почему так и не позвонил. Вот что мне хотелось бы услышать.

Он пошел за мной по пирсу и через широкую платформу, которая служила фундаментом для лодочного сарая, пока его не снесло штормом.

– Я поклялся на мизинчиках.

– Что? – в изумлении оглянулась я.

– Надеялся, что моя племяшка ошиблась и тебя не окажется дома. А теперь, честно говоря, даже не знаю, что делать, – сказал Хадсон и взъерошил промокшие волосы.

– Что ж, прости, что доставила тебе столько неудобств.

Сила моего сарказма могла бы противостоять самой высокой волне. Я зашагала вверх по деревянной лестнице к дому, Хадсон отставал всего на пару шагов. На полпути тупая боль в лодыжке сменилась острой, и я захромала. Впрочем, совсем чуть-чуть.

– Мы бы не стали тебя беспокоить, если бы… – Он осекся на полуслове. – Ты как? Джунипер, моя племянница, говорит, что ты проходишь реабилитацию.

В его голосе правда была тревога, или мне послышалось?

Спасибо, обойдусь как-нибудь без его заботы.

– Я помню, как ее зовут. Кэролайн и Шон удочерили ее в тот год, когда я была здесь в последний раз.

Вряд ли сестра Хадсона знала о нашей с ним дружбе. А если бы и знала, все равно ни за что не подпустила бы меня к своему ребенку. Я оглянулась и увидела, что он смотрит на мою лодыжку, на белесый шрам в обрамлении двух розовых. Отвернувшись, двинулась дальше.

– Со мной все в порядке.

– Ахиллово сухожилие? Опять?

– Опять? – Я резко остановилась и обернулась. Мокрые волосы, собранные в хвост, ударили меня по плечу. – Значит, ты знал? – Старый шрам на сердце разошелся. Незажившая рана отозвалась новой жгучей болью. – Ты знал, что я порвала его в аварии? И про аварию знал?

Все мои худшие опасения и безобразные мысли вернулись. Он знал. Он, черт возьми, знал, но все равно пропал.

– Все это время где-то в глубине души меня мучил вопрос, не злишься ли ты на меня за то, что я тогда так и не пришла. Думала, ты поэтому уехал на сборы, не сказав ни слова. А ты, оказывается, знал, что со мной случилось?

Он поджал губы, словно признавая вину. Сквозь боль я попыталась отыскать в себе хоть какие-то эмоции, кроме гнева, но осталось лишь давно забытое, неприятное чувство, на которое сейчас у меня не было сил.

– Лучше бы я не знала.

– Алли… – Он поморщился. – То есть Алессандра… черт, я не могу тебя так называть.

Да как он смеет выглядеть таким подавленным?

– Не смотри на меня так, – сказала я, указывая на его раздражающе красивое лицо, и чуть не выронила полотенце. Он-то похорошел с возрастом, а вот мое тело меня предало. Мне нет и тридцати, а я уже разваливаюсь на части. – Ты не имеешь права выглядеть таким… несчастным. Ты же сам меня бросил. Знаешь, сколько раз я тебе писала? Сколько раз звонила из больничной палаты?

Он побледнел.

– Никаких слов не хватит, чтобы выразить, как мне жаль сейчас и как я сожалел тогда. И я понимаю, что извинений недостаточно.

Те самые слова, которых я так долго ждала. Но теперь они не имели значения.

– Ты прав. Их недостаточно. Мне не нужны извинения, – сказала я и вцепилась в шершавые перила. – Я хочу, чтобы ты объяснил, почему моего лучшего друга не было рядом, когда я нуждалась в нем больше всего. У тебя же было несколько дней до сборов. – Он открыл было рот, но снова закрыл и отвернулся. – Если бы мы встречались, я бы просто решила, что ты меня бросил, – но как можно оставить лучшего друга, даже не попрощавшись?

У меня сорвался голос. Эту боль ни с чем не сравнить. Я никогда и никого к себе не подпускала, но Хадсон подобрался ближе всех.

– Я был глупым восемнадцатилетним мальчишкой. – Он вцепился в перила так, что побелели костяшки, и стиснул зубы. – И я выбрал путь, который тогда казался единственно верным. Но я ошибся. А когда понял, как сильно ошибся, был уже на сборах и знал, что ты никогда меня не простишь.

У меня в груди что-то оборвалось.

– Был мальчишкой, серьезно? Ничего лучше не придумал?

Да пошло оно все! Хадсон Эллис даже не понял, насколько глубоко меня ранил. Я поборола боль, горький привкус предательства и угасающую надежду услышать хоть сколько-нибудь уважительную причину его бесследного исчезновения, и заперла все это в стальную коробочку сердца, запретив себе думать об этом, как запрещала думать о физической боли во время репетиций. Меня все это не сломает. И я изобразила улыбку.

– Ох… – пробормотал он.

– Уже не важно, – сказала я, пожав плечами, и стала подниматься дальше. Оставалось всего несколько ступенек. – Может, мы и не были лучшими друзьями. Всего-то провели вместе лето-другое. Это лето давно позади. Не стоит ворошить прошлое.

Слова звучали неубедительно, но я все же умудрилась их произнести. Мне приходилось внушать себе ложь и похуже.

– У тебя есть полное право знать, что произошло.

Мне показалось, или в его тоне послышался гнев? Я не стала оборачиваться и проверять: чем быстрее я уйду от него, тем лучше.

– Мне как-то не хочется. Что бы ты ни сказал, это ничего не исправит. Давай просто забудем. Видимо, ты был слишком молод и испугался происходящего. Всякое бывает, правда? Я здесь только на лето. Тебе тоже есть чем заняться… людей спасать, например. Не попадаться друг другу на глаза будет несложно.

Мы взобрались по ступенькам и вышли на ухоженный газон. Поднялся легкий ветерок.

Я вздрогнула.

Передо мной, сжимая в руках телефон, стояла хрупкая девочка. Увидев меня, она распахнула огромные карие глаза. Нос пуговкой, радужка с медным оттенком – все это казалось знакомым, но почему? Может, я ее где-то встречала? На выступлении? На летнем интенсиве?

А как она оказалась у меня на заднем дворе?

Я растерянно заморгала. Хадсон прошел мимо меня, встал за девочкой и положил руки ей на плечи. Его зеленые глаза смотрели умоляюще, что для него было нехарактерно: Хадсон Эллис никогда никого ни о чем не просил.

– Я пришел, потому что Джунипер хотела с тобой познакомиться.

А, так это его племянница. Неудивительно, что она показалась мне знакомой. Конечно, он же показывал ее фотографии, когда она была совсем малышкой. Насколько я помню, на них она была ужасно милой.

Джунипер пристально посмотрела на меня и протянула Хадсону телефон.

– Ты ее спас? – спросила она, с опаской переведя глаза на Хадсона.

Тот не сводил с меня умоляющих глаз. Что? Он что, думал, я буду грубить ребенку? Может, я и заслужила репутацию тихушницы или даже высокомерной дивы, но я не злая. Злилась я только на Хадсона.

– Я не тонула, – ответила я девочке, поправила полотенце и протянула ей руку. Может, ее дядя и придурок, но она здесь ни при чем. – Привет, Джунипер!

Она просияла, и я тоже улыбнулась. Откинув с глаз растрепавшиеся на ветру волосы, она молча пожала мою руку.

– Я…

– Знаю, Алессандра Руссо, – ответила Джунипер с широкой улыбкой. – Самая молодая ведущая балерина в истории балетной труппы «Метрополитена». Даже ваша мама была старше, когда прославилась, а она до ухода со сцены считалась легендой, – сбивчиво выпалила она, все крепче сжимая мою руку. – Ваше исполнение Джульетты было безупречным, а фуэте в «Лебедином озере» в прошлом сезоне – что-то с чем-то! Когда вырасту, хочу стать такой же, как вы.

Хадсон поморщился.

Чего это он? Я что, плохой пример для подражания? Злость одолевала, но я не подала виду.

– Что ж, сейчас танцовщица из меня так себе, но спасибо.

Кровообращение в пальцах, кажется, остановилось.

Джунипер уверенно мотнула головой, встряхнув кудряшками:

– Просто у вас травма. Вернетесь уже в следующем сезоне.

Отпустив мою руку, она вступила с ветром в борьбу за волосы, но проиграла.

– Спасибо, ты очень любезна, – сказала я. Ну почему племянница Хадсона оказалась самым милым ребенком на свете, а? – Наверное, ты тоже танцуешь? Учишься у миссис Мэдлин?

– Не совсем.

Она закусила обветренную губу. Я взглянула на Хадсона и тут же пожалела. Его взгляд проникал под многолетнюю броню, скрывавшую меня от мира. Защиты рушились, как береговые укрепления под тяжестью волны, и мне это совсем не понравилось. Какая бы нить ни связывала нас много лет назад – дружба или нечто большее, – теперь она истончилась, но никуда не исчезла, вездесущая и неизменная, как законы физики. Пора перерезать ее и покончить с этим. Забыть с концами.

– Кажется, нам предстоит неловкий разговор. – Хадсон смотрел на меня так, словно хотел запомнить все в деталях на случай, если мы видимся в последний раз.

– То есть до этого он неловким не был? – Я изогнула бровь.

– Справедливо. – По губам негодяя скользнула улыбка, и он похлопал Джунипер по плечу. – Давай спрашивай. Я сдержал клятву и привел тебя сюда, но она не согласится, если не попросишь.

Джунипер смотрела на него снизу вверх с таким же доверием, какое некогда питала к нему и я. Это тронуло меня и встревожило. Меня-то он предал.

– Итак, Джунипер, – сказала я, покрепче запахнув полотенце и присев на корточки, чтобы мы оказались лицом к лицу. – О чем ты хотела меня спросить?

Мы встретились взглядами. Медные искорки блеснули на солнце, и девочка глубоко вздохнула:

– Я хочу, чтобы вы убедили мою маму, что не все балерины ужасны.

Вот, значит, как.

– Что, прости?

– Она считает их всех избалованными, порочными и злобными, – выдала Джунипер, сопровождая кивком каждое оскорбительное слово. – Думает, если я займусь балетом, то стану заносчивой фифой с расстройством пищевого поведения, как девочки, которые приезжают на балетный конкурс, – выпалила она, и ее щеки порозовели. – Только не думайте, вас я фифой не считаю! Я знаю, что вы не фифа.

– Хмм… Спасибо?

Я медленно выпрямилась. У меня самой заныло сердце оттого, что сейчас я разобью сердце этой девочке.

– Послушай, Джунипер, я бы с удовольствием помогла тебе переубедить маму, честное слово. Я уверена, что она замечательная и очень тебя любит, но у меня не та фамилия, чтобы о чем-то твою маму просить, если за десять лет ситуация не изменилась кардинально. Дело в том, что она… недолюбливает Руссо.

Кэролайн ненавидела всех нас, особенно мою маму.

– Нет, ей не нравится только твоя младшая сестра, – затараторила Джунипер. – Ева. К тебе у нее претензий нет.

Хадсон застонал, на секунду прикрыв глаза.

– Что ж, приятно слышать. – Я поджала губы и поборола внезапное желание рассмеяться. Такого со мной не случалось уже несколько месяцев. – Ева у нас и правда на любителя. Во всяком случае, боюсь, с такими просьбами надо обращаться не ко мне. Лучше попроси балерину из местных: она поможет тебе переубедить маму. А тебе, видимо, нужно полотенце.

Последняя фраза была адресована Хадсону. Я отступила на шаг, собираясь повернуть к дому. С минуты на минуту вернется со своей встречи Энн и будет психовать, если узнает, что я плавала одна и без гидрокостюма.

– Я привык… – начал он.

– Нет, как раз к вам! – крикнула Джунипер, в панике повысив голос, и вырвалась из рук Хадсона. – Она больше никого и слушать не станет! Не только потому, что вы лучше всех и самая милая! Если вы скажете ей, что я должна танцевать, она меня отпустит! Ей придется!

С каждым словом она все больше распалялась и почти уже сорвалась на крик.

– Это не в моей власти, – мягко сказала я.

– Да выслушайте меня! – умоляла она. – Хоть кто-нибудь меня выслушает?

Боль расцвела в груди. Сколько раз мне самой хотелось прокричать те же слова?

– Джунипер, – ласково произнес Хадсон, но девочка вздернула подбородок и направилась ко мне.

– Я слушаю, – заверила я ее. – Почему ты так уверена, что твою маму волнует мое мнение?

Джунипер сглотнула и оглянулась на Хадсона. Тот, похоже, растерялся не меньше моего. А потом Джунипер уставила на меня свои большие карие глаза, расправила плечи и произнесла:

– Потому что ты моя биологическая мать.

Глава шестая
Алли

Све4уЯрко: Генетика у этой семьи невероятная. @СестрыРуссо4, вы в пуантах родились, не иначе!

Биологическая кто?

Я уставилась на Джунипер, затем слегка подалась к ней. Уверена, я ослышалась.

– Не поняла.

– Я посмотрела все твои видео, – сбивчиво выпалила она. – Мы двигаемся одинаково. Мы похожи. Волосы и глаза одинакового цвета, даже родимое пятно на одном и том же месте!

Джунипер повернулась ко мне спиной и приподняла волосы, чтобы показать «поцелуй ангела» на шее.

Такой же, как у меня.

Кутаясь в полотенце, я посмотрела на Хадсона. Он между тем глядел на племянницу, будто у нее выросла вторая голова. Кажется, для него это тоже стало новостью.

– Джунипер… – начала я.

– Не говори, что это не так! – взмолилась она и прикусила дрожащую нижнюю губу. – Ты моя мама. Я в этом уверена. Поэтому я так люблю балет. Это у меня… у нас в крови.

Ее глаза наполнились слезами. Господи, она вот-вот расплачется… И я сейчас вот так запросто ее разочарую?

– Просто я…

– У нас одинаковые улыбки и одинаковые руки, – перебила она, повернув ко мне ладони. – Я понимаю, что наверняка тебя удивила и мне не стоило на тебя набрасываться, но ты мой последний шанс.

– Но я никогда… – снова начала я.

– Слушай, я тебе докажу! – сказала она, сняла рюкзак и бросила его на газон. – Я сдавала анализ ДНК, и тебе тоже нужно.

– Что-что ты сделала?

Хадсон подошел и свирепо уставился на племянницу.

– Cдала анализ ДНК, говорю же.

Она наморщила лоб, словно только мы тут не понимали, что происходит; дядя сверлил ее взглядом, но это обстоятельство она оставила без внимания.

– А мама знает? – осведомился он. – Как ты его сдала?

– Заказала онлайн и… – начала она.

– Дай угадаю: накинула пару лет к своему настоящему возрасту? – договорил он, скрестив руки на груди. – Это тебе не «Секондз», Джунипер.

– Если бы компании действительно не хотели, чтобы дети нарушали правила, обойти их было бы гораздо сложнее, – возразила она, скрестив руки на груди точь-в-точь как Хадсон. – Я всего-то сунула ватную палочку в рот и отправила по почте.

Она достала из заднего кармана телефон, открыла приложение и показала Хадсону.

– Видишь? Само собой, мама не в курсе. Она бы с ума сошла. Мама говорит, я должна дождаться, пока мне исполнится восемнадцать, и тогда я смогу отыскать свою биологическую семью, но это же вообще несправедливо.

– Не надо было дарить тебе этот телефон, – пробормотал Хадсон, забирая его, чтобы просмотреть приложение.

– Думаешь, я бы иначе не выкрутилась? Можно подумать, в школьной библиотеке нет компьютеров. И дядя Гэвин подарил мне на Рождество карту с деньгами!

Через каждые несколько слов она бросала взгляд на меня.

– Какая умная девочка, – пришлось признать мне, невзирая на ситуацию.

– Вся в тебя. – Джунипер смотрела на меня, и в глазах ее не было ни тени сомнения. – Сама посуди, это же логично. Ты отдала меня сестре своего друга. Бритва Оккама⁶ и все такое.

– Бритва Оккама? Тут в началке преподают философию четырнадцатого века? – спросила я у Хадсона.

Он открыл рот, но Джунипер его перебила.

– Я учусь по углубленной программе, – обиженно отчеканила она. – И тут действительно хорошие школы, поэтому мама не стала уезжать с побережья, как бабушка и дедушка.

– Поняла. – Я провела рукой по лбу, смахивая соленую воду, чтобы она не попала в глаза.

– Знаешь, одну мою подругу тоже удочерили. Мы постоянно об этом говорим. И я, конечно, умею пользоваться интернетом. Слушай, я не держу на тебя зла за эту историю с удочерением – хотя у меня есть парочка вопросов, ответы на которые, судя по статистике, помогут уменьшить мои расходы на психотерапевта в будущем. – Тут она кивнула. – И я люблю маму. Она классная, если не считать того, что не дает мне заниматься балетом. Но если ты скажешь ей, что мне стоит учиться, она тебя послушает.

В ее глазах снова появилась надежда. Мои плечи поникли. Я сделала то, чего поклялась никогда больше не делать, – посмотрела на Хадсона, надеясь, что он мне поможет.

Наши взгляды встретились. Он нахмурился, опустился в траву на колени и положил руки на плечи Джунипер.

– Джу-жу, ты же знаешь, что я никогда не стал бы тебя обманывать, так?

– Так.

Она посмотрела на нас.

– Алли… Алессандра не твоя биологическая мать. – Он так бережно сообщил ей эту новость, что даже я растаяла, хотя всего пару минут назад была готова сбросить его со скалы. – Этого не может быть.

– Откуда ты знаешь? – дрогнувшим голосом сказала она.

– Знаю, – кивнул он. – Ты родилась четырнадцатого мая, твой день рождения был несколько дней назад. А мы с Алли виделись за пару месяцев до твоего рождения. Она приехала на весенние каникулы, и я уверен, что она не была беременна.

– Может, ты не заметил, – возразила Джун и посмотрела на меня, будто ожидая, что я его поправлю.

– Я вообще никогда не была беременна, – ответила я, медленно качая головой. – Мне очень жаль, но ищешь ты не меня.

Она нахмурилась. Румянец залил ее щеки.

– Я тебе не верю. У нас с тобой одинаковые родимые пятна!

– «Поцелуй ангела» – обычное дело…

– Он и по наследству передается! Я проверила в сети!

Джунипер вывернулась из рук Хадсона, схватила рюкзак, дернула молнию и вытащила упакованную в пленку белую коробку размером с мяч для софтбола.

– Просто сделай тест, и тогда я тебе поверю, – сказала она, протягивая мне коробку. – Этот быстрее всего. Я проверила.

– Не сомневаюсь.

– Нельзя просить ее о таком. – Хадсон встал и провел рукой по волосам.

Он всегда так делал, когда нервничал. Будь на нем кепка, он бы сейчас поправил козырек.

– Она не согласится, если не попрошу. Ты же сам говорил!

Джун гневно посмотрела на дядю.

На подъездной дорожке захрустел гравий. Мы обернулись и увидели голубой «мерседес» Энн. Она заехала в гараж.

Мне конец.

– Ну что, сделаешь тест? – спросила Джунипер, ничуть не смущенная появлением моей сестры.

– И долго ты это планировала? – спросил ее Хадсон.

– Четыре месяца, – ответила она, не сводя с меня глаз. – Сделаешь?

– Я не твоя мать, – тихо сказала я.

– Докажи.

Джун потрясла коробкой, и я забрала у нее тест. Просто из вежливости. Ее глаза победно вспыхнули. Я заморгала, снова испытав странное чувство дежавю. Я точно где-то видела эту девочку…

– Ну уж нет! – Хадсон выхватил у меня коробку. – Ну-ка хватит. Быстро в машину.

– Дядя Хад…

– Быстро, Джунипер.

Этот тон был хорошо мне знаком. Он пресекал любые дальнейшие возражения. Судя по тому, что Джун тут же поникла, она тоже это знала.

Девочка умоляюще посмотрела на меня, схватила рюкзак, забыв о расстегнутой молнии, и поспешила в противоположную от Энн сторону, к северо-восточной стороне дома, и завернула за угол. Хадсон посмотрел ей вслед.

– Прости.

– Пожалуйста, скажи, что ты не знал…

Хадсон медленно развернулся ко мне:

– Черт, да я и представить такого не мог!

Видеть его таким потрясенным было весьма непривычно.

Я потянулась к коробке. К моему удивлению, он без проблем отдал ее.

– Она и в самом деле заказала анализ ДНК.

– Я даже не знал, что она ищет мать.

Он отжал низ футболки. Пришлось поспешно отвести взгляд от полоски оголившегося живота.

– Принести тебе полотенце? – Хадсон удивленно на меня посмотрел. – А что такого? Я могу быть вежливой, пусть в юности ты и разбил мне сердце. Я же взрослый человек.

Наши взгляды встретились. Мне хотелось злиться – только так я смогу утихомирить эмоции после этой встречи, – но я чувствовала лишь усталость, не отпускавшую с января.

– У меня в машине есть полотенце. – Он опустил взгляд и указал на коробку. – Сделай одолжение, выброси это, пожалуйста. Страшно подумать, кого еще моя племянница заставит сделать тест.

– Выброшу.

– Спасибо.

С веранды раздалось покашливание. Мы обернулись к Энн. Сестра побарабанила пальцами по перилам, взглянула на Хадсона и покачала головой:

– Мы попали в прошлое? Переместились на десять лет назад?

– Я тоже рад тебя видеть, Энн, – ответил Хадсон, шутливо отдав честь.

– Как ты здесь… – Вдруг у нее загорелись глаза, и она ткнула в меня пальцем. – Ты опять ходила плавать одна?

– Возможно, – ответила я, сверкнув заискивающей улыбкой. – Но со мной же ничего не случилось. А Хадсон теперь пловец-спасатель, так что беспокоиться не о чем.

Энн посмотрела на нас так, словно мы снова стали подростками и ей надо придумать прикрытие, чтобы мама не увидела, как мы сбегаем из дома.

– Я так понимаю, промок он весь как раз из-за этого. Нырял в одежде?

– Сам виноват, – признался Хадсон.

– Отлично, – саркастически кивнула сестра. – Оставлю вас наедине, чем бы вы тут ни занимались.

Каблучки простучали по крыльцу, и она вошла в дом, сказав на прощание:

– Хадсон, сделай одолжение, хотя бы попрощайся с ней на этот раз перед уходом. Я ненавидела тебя десять лет и вполне могу не сдержаться. Не хотелось бы из-за тебя попасть в тюрьму.

Дверь захлопнулась.

– Мне пора. – Схватив коробку, я прошла по газону и обогнула бассейн, так и не задав вопросы, накопившиеся за все эти годы.

– Алли, – окликнул он меня. – Алессандра…

Я остановилась, но не оглянулась. За десять лет я научилась не оглядываться и лишь благодаря этому выжила.

– Я искренне, всей душой сожалею. Пожалуйста, прости меня. За все.

Зажмурившись, я ждала, что его слова подействуют и исцелят гноящуюся рану, которая никак не заживала. Но они исчезли во мне, как монетка, брошенная в бездонный колодец желаний, – слишком маленькая, бесполезная. Блестит, но ничего не стоит.

– Будь осторожен за рулем.

Не сказав больше ни слова, я вошла в дом, поднялась по покрытым ковролином ступенькам и очутилась в длинном коридоре. Прошла мимо комнаты Евы и той, что принадлежала Лине, но теперь превратилась в склеп, и закрылась в своей, напротив комнаты Энн.

Я принимала душ, смывая соль и шок и стараясь не думать о Хадсоне, – стояла под струями воды так долго, что сморщилась кожа. Надела простые легинсы и легкий свитер, проигнорировав все те модные вещи, которые собрала для меня Энн. Здесь мне незачем и не для кого наряжаться.

На кухне, которой позавидовал бы любой шеф-повар, меня встретил мерный стук ножа о разделочную доску. Энн сняла жакет и осталась в темно-синем платье; морковь она нарезала так, будто хотела кого-то убить. Видимо, встреча не задалась.

Я прошлепала босиком по деревянному полу к холодильнику, достала две бутылки минералки и уселась на один из восьми барных стульев, расставленных вдоль белого мраморного острова. Открутила крышку, подождала, пока Энн прекратит расправу над овощами, и подтолкнула к ней бутылку.

Сестра отложила нож и поймала минералку:

– Спасибо.

– Как встреча? – спросила я, открывая вторую бутылку.

– Финн хочет оставить себе дом в городе. Сказал, что все остальное я могу забирать. – Она слишком поздно опустила глаза и не успела скрыть навернувшиеся слезы. – Так что мой адвокат считает, все прошло как по маслу. Я стала богаче, чем до брака. Наверное, для кого-то это победа.

Печаль окутала нас густым и горьким облаком.

– Мне так жаль, Энн.

Она залпом выпила воду, как текилу. Надо бы налить ей чего покрепче. Сестра снова взяла нож.

– Когда не выходит дать мужу то единственное, о чем он просил все восемь лет брака, он с тобой разводится. Жалеть не о чем.

– Жизнь не сводится к детям, – сказала я, сделав глоток.

– Только не для Финна, – буркнула она и атаковала следующую морковку. – Для него на детях свет клином сошелся.

– Ты заслуживаешь человека, для которого свет клином сойдется на тебе.

Я ковыряла этикетку на бутылке, жалея, что это не глаза Финна.

Энн замолчала.

– Он сказал, что я его подвела. – Она выронила нож и оперлась ладонями о серый мрамор. – Ну что за урод? Я пережила выкидыши, ЭКО, гормональную терапию и… – Она уронила голову. – А он считает, что подвели его? У меня, выходит, сердце не разбито?

Я слезла со стула, обошла островок и обняла сестру со спины.

– Никого ты не подвела. Ты же стала юристом.

– Только бросила практику через год, потому что Финн посчитал, что без стрессов мне будет легче забеременеть, – усмехнулась она.

– Ты красивая, добрая, умная, у тебя еще тысяча других прекрасных качеств. Ты определенно лучшая из нас.

Я уткнулась подбородком ей в плечо. Она сжала мою руку и на миг головой прижалась к моему виску.

– А еще я единственная умею прилично готовить. Может, сядешь и дашь мне доделать куриный суп? Тебе нужно поесть горячего, ты же чуть не окоченела.

Она погладила меня по лицу. Я вернулась на место за кухонным островом.

– Да всего пара минут под водой. В бассейне нет такого сопротивления, как на волнах.

Я допила воду и потянулась за пакетиком сельдерея.

– Нет уж. – Энн вцепилась в него мертвой хваткой. – Я видела, какой после тебя на кухне бардак. И вообще, ты же вроде как позволила мне позаботиться о тебе, помнишь? За этим мы сюда и приехали.

– Мы здесь из-за маминых драконовских правил.

Я подтянула колено к груди. Энн тем временем атаковала сельдерей.

– Все так.

Конечно, выполнение маминых условий мы оттягивали до последнего. По установленным ею правилам раз в три года одна из нас должна прожить в доме все лето, а неделю мы обязаны жить в Хэйвен-Коуве втроем. Похоже, так мама пыталась заставить нас по-прежнему проводить время вместе. Но мне почему-то казалось, что это ее месть отцу: нарушив условия хоть раз, мы потеряем дом, который он так любил.

До недавних пор Энн была занята работой и мужем. Она появлялась в летнем доме только в августе во время ежегодного фестиваля «Классика в Хэйвен-Коув». У нас с Евой было столько работы в труппе, что мы просто не успевали приезжать. Может, если бы я приехала сюда хоть раз за последние пару лет, я бы раньше встретилась с Хадсоном. Интересно, давно он вернулся?

Не важно. Забудь.

– Ева не говорила тебе, когда приедет? – спросила я.

– Вроде бы собиралась остаться на всю неделю «Классики», но я надеюсь, что приедет на День независимости, – ответила Энн, перекладывая овощи в кастрюлю. – Ей придется приехать, потому что я люблю этот дом и не собираюсь его терять.

– Ты же знаешь, что можешь жить здесь круглый год, если захочешь? Если это сделает тебя счастливой, мы только за.

– И оставить вас двоих без присмотра в Нью-Йорке? Ну уж нет. Лучше расскажи, что тут делал Хадсон Эллис?

Ее ласковый тон и обеспокоенный взгляд напомнили мне папу.

– Со мной хотела познакомиться его племянница. – У Энн и так выдался непростой день, пересказывать ей эту абсурдную историю целиком я не собиралась. – Кажется, она подписана на Еву в «Секондз».

– Это и твой аккаунт, – сказала она, достала из холодильника уже подготовленную курицу и захлопнула дверцу. – А он, случайно, не объяснил, почему решил исчезнуть, когда ты попала в больницу? Его похитили инопланетяне?

– Нет, – ответила я, положив подбородок на колено. – Но он извинился.

– Что ж, это многое меняет. – Курица с глухим стуком упала на разделочную доску. – Ты послала его на хрен?

Я сдержала улыбку. Энн никогда не ругалась.

– Я сказала ему, что нам лучше не попадаться друг другу на глаза, пока я здесь. Столько лет прошло… Я все уже пережила.

– Хм…

Она начала разделывать курицу, ловко орудуя ножом.

– И что это значит?

Я следила за каждым движением ножа, завороженная ее мастерством.

– Это значит, что я не припомню ни одного случая, когда вы с Хадсоном жили в одном городе и не попадались друг другу на глаза, – сказала она, склонив голову набок. – Вы, ребята, что-то вроде сиамских близнецов, хуже Гэвина с Линой. А они, между прочим, встречались.

– Когда мама не видела.

Здесь воспоминания вернулись с поразительной остротой, словно этот дом – точильный камень и, если не поберечься, заточит их до бритвенной остроты.

Я потянулась, ощущая, как накатывает уже привычная полуденная сонливость.

– Когда мама не видела, – согласилась Энн. – Тем летом они с Гэвином несколько месяцев встречались тайком, пока Лине не наскучило и она его не бросила. – Энн склонила голову набок. – Это перед тем ее переводом в Сан-Франциско? Или она уже танцевала в «Метрополитене»?

– Кажется, она тогда разрывалась между Сан-Франциско и Нью-Йорком, – ответила я.

Мы обе не осмелились произнести «лето накануне ее смерти». Я попыталась побороть зевоту, но не смогла, и у меня чуть не отвалилась челюсть.

– Хм-м. – Энн отложила нож. – Ты перезвонила Кенне? Только на этой неделе она звонила раза три, не меньше.

– Перезвоню потом, – солгала я.

Чувствовала ли я себя виноватой из-за того, что не отвечала на звонки Кенны? Да. Собиралась ли исправить это и поговорить с ней? Нет.

– Она твоя самая близкая подруга, Алли, – назидательно сказала Энн.

Нотка беспокойства в ее голосе удержала меня от ответной колкости.

– И ортопед труппы, – напомнила я, взяла пустую бутылку из-под воды и направилась к кладовой, где стояло ведро для вторсырья. – И мы обе знаем, что мое восстановление проходит медленнее, чем ей хотелось бы, и она будет вынуждена сообщить об этом Василию. А тот уберет наш с Айзеком балет из осеннего сезона. Я не могу так рисковать. Я не отлыниваю. Делаю все, что в моих силах, – пилатес, силовые тренировки, эспандеры. Но я все равно еще недостаточно окрепла и не могу даже встать на полупальцы.

– А тебе не приходило в голову, что она просто хочет поговорить с подругой? – возразила Энн. Я прислонилась к дверному косяку и перенесла вес на лодыжку. – Никто и не думает, что ты тут отдыхаешь. Я вообще сомневаюсь, что ты умеешь отдыхать. Всем в труппе известно, что ты из кожи вон лезешь, чтобы вернуться в студию. Только этим ты и занимаешься. Я думала, твое пребывание здесь поможет тебе расслабиться или хотя бы улыбнуться…

– Ты заезжала к маме на обратном пути?

– Не меняй тему.

Энн пристально на меня посмотрела. Я ответила тем же. Если бы в нашем доме проводился конкурс, кто дольше выдержит неловкое молчание, я заняла бы первое место, и мы обе это знали.

– Да, я заехала в школу и повидалась с мамой. – Она вздохнула, признавая поражение.

– Не уверена, что это можно назвать школой.

Мамино заведение куда больше походило на тюрьму.

– Хочешь прогуляться, когда поставлю суп вариться?

– Ого, внезапно. Пожалуй, я лучше вздремну. – Усталость победила. Как, впрочем, и всегда. – Сон – лучшее лекарство и так далее.

– Может, после ужина сходим в кино? Сейчас ретроспектива подростковых фильмов восьмидесятых, а тебе всегда нравился Джон Хьюз, – предложила она с ласковой улыбкой.

При мысли, что придется приводить себя в порядок и играть роль прежней Алессандры Руссо на публике, я подавила очередной зевок.

– Может, завтра.

– Может, завтра, – согласилась Энн, и улыбка исчезла с ее лица. – Отдохни. Я прослежу, чтобы ты не проспала ужин.

– Спасибо.

Я вышла из кухни и поднялась по парадной лестнице, окидывая взглядом галерею фотографий на стене. Взгляд задержался на последней. Папа сфотографировал нас с сестрами вчетвером. Мы сидели бок о бок в конце пирса лицом к морю. Редкий момент, когда даже Ева не ерзала.

Ей тогда было пятнадцать, на фотографии она сидела с краю справа – сцепила руки за спиной, запрокинула голову и подставила лицо солнцу. Лина и Энн расположились посередине; девятнадцать и восемнадцать лет. Они смотрели друг на друга и смеялись, наверняка над шуткой, понятной только им двоим. Мне было семнадцать; я сидела, обняв Лину и положив голову ей на плечо, и смотрела на воду.

Боже, как же мне не хватало этого умиротворения, этой уверенности в будущем. Вместе мы были непоколебимы, как опоры пирса. Могли устоять перед штормом, которым обычно выступала наша мама. Когда непомерные ожидания матери тянули нас на дно, мы опирались друг на друга, и нести груз становилось легче.

Но тут я вспомнила, что Лина умерла всего через пару недель после того, как папа повесил этот снимок на стену. Мимолетное ощущение покоя тут же исчезло. Жизнь оказалась к нам чертовски несправедлива. Лина должна была быть здесь, танцевать «Жизель» на сцене в Нью-Йорке, например, или что где-то еще делать что-нибудь другое.

Она должна была жить.

Она бы смогла утешить Энн и подсказать, как мне поступить с лодыжкой – нагружать или не трогать. Она бы знала, какой путь выбрать Еве и как общаться с мамой. Она бы показала нам всем, как быть взрослыми.

Я зашла к себе, рухнула на кровать и укуталась в знакомое стеганое одеяло цвета роз, ощутив его приятную тяжесть. Много лет я отказывала себе в отдыхе, и теперь мое тело наверстывало упущенное. Оно не спрашивало моего согласия и засыпало в самый неподходящий момент.

Я повернулась к плетеной белой тумбочке, чтобы положить на нее телефон, и проверила, надежно ли спрятано в ящике кольцо Лины с аметистом. Взгляд упал на тест ДНК, и я посочувствовала Джунипер. Она всего лишь хотела выяснить, кто она.

На долю секунды я пожалела и Хадсона. Девочка очень расстроилась.

Я искренне, всей душой сожалею. Пожалуйста, прости меня. За все.

Что ж, он хотя бы извинился. Было время, когда я простила бы его без вопросов. Тогда я верила, что он ни за что не исчезнет по своей воле. Я доверяла ему больше, чем собственным сестрам. Но теперь мне, видимо, придется смириться, что я никогда не пойму, почему Хадсон ушел из моей жизни, даже не попрощавшись, как я смирилась с такой ранней смертью Лины и перестала искать ответ на вопрос, почему она умерла, а я – нет.

Мы оба были детьми. Забудь.

Я взяла коробку и прочитала инструкцию на обороте. Вроде ничего сложного. Загрузить приложение, сунуть в рот ватную палочку и отправить коробку по почте.

Детей у меня нет, так что переживать не о чем. Черт, да я была девственницей почти до двадцати! То есть еще несколько лет после рождения Джунипер.

Может, мне и не получить от жизни всех необходимых ответов, но я могу помочь девочке, доказав, что ее ответ – не я.

Шесть дней спустя пришло уведомление о результате.

И он поверг меня в шок.

Глава седьмая
Хадсон

НаПуантах34: Не вам, ребята, поправлять в комментах профессиональных танцоров. Готова поспорить, она умерла. Одна из @СестрыРуссо4 пропала, 100 проц. Ева, покажи сестру, пока мы не объявили ее в розыск!

Я крутил в руках бокал с теплым пивом и шкрябал по столу выпуклыми краями пустой бутылки. Из допотопного музыкального автомата в углу бара доносился голос Курта Кобейна, певшего о коробке в форме сердца. Из всей музыки Гэвин разрешал ставить только гранж и изредка панк.

Шесть дней.

Сам не знаю, как продержался целых шесть дней и не притащился к Алли, чтобы попросить у нее прощения. Впрочем, одними извинениями и неубедительными отговорками ничего не исправить. Тут требовалось нечто более серьезное: расшибиться в лепешку, ползать перед ней на коленях и, возможно, отдать частичку своей души. И даже это могло не сработать.

Резкий удар по ноге привел меня в чувство; Эрик Бичман сидел напротив и выжидающе смотрел на меня.

– Правда, Эллис? – спросил он и кивнул на сидевшую рядом со мной девушку.

Ох. Я и забыл. Мы же на двойном свидании. Впервые за неделю у нас с Эриком совпал выходной, и мы договорились сходить выпить. Он пришел со своей девушкой и с ее сестрой. Проклятье, как ее зовут? И о чем меня спрашивал Бичман?

– Он не обязан отвечать, – сказала брюнетка, сверкнув мимолетной улыбкой.

Джессика, девушка Эрика, посмотрела на меня и прищурилась.

– Все спасатели любят хвастаться, сколько человек они спасли, – выручил меня Эрик, но его взгляд при этом метал молнии.

Я откашлялся.

– Вообще-то я не считаю.

Ну вот, выкрутился, даже пропустив десять минут разговора. И так всю неделю. Чем бы я ни занимался, я думал об Алли. Заказывал новое оборудование – думал об Алли. Отбирал у Джунипер телефон – опять Алли. Тренировался в бассейне – и снова Алли.

Обычно она обитала где-то в глубине моего сознания, но теперь прорвалась на поверхность и заполнила собой все.

– Значит, ты скромный, – сказала Бет; к счастью я наконец-то вспомнил, как ее зовут. Она побарабанила пальцами по краю пустого бокала и улыбнулась еще шире. – Мне такие нравятся.

Алли знала, что я далеко не скромник. Знала, что я импульсивный, дерзкий и чертовски высокомерный, но я все равно ей нравился.

– Я уверен, ему это приятно, – сказал Эрик и отхлебнул пива.

А вот я не был уверен. Бет была красавицей с большими голубыми глазами и мягкими темными волосами, скорее каштановыми, чем цвета крепкого черного кофе, как у Алли…

Прекрати их сравнивать.

Но именно этим я и занимался весь вечер: сравнивал свою веселую разговорчивую собеседницу с женщиной, десять лет назад ставшей для меня идеалом. Это было несправедливо по отношению к Бет. Я вел себя как козел, а она об этом даже не подозревала.

– Принести тебе еще чего-нибудь выпить? – предложил я и встал.

Бичман возразил, что выпивку может принести и официантка, но было уже поздно.

Проталкиваясь сквозь пятничную толпу, я кивнул нескольким парням, которые играли в дартс. Мы с ними учились в старших классах, и в списке жирных плюсов моего возвращения в город они не значились. Я подошел к брату, который тоже оказывался в этом списке не всякий раз. Гэвин обслуживал клиента в конце стойки, рядом стояли двенадцать барных табуретов. Я сел на один из двух незанятых, на соседнее место плюхнулся Эрик.

– Да что с тобой сегодня такое?

– Не могу сосредоточиться, – ответил я, приподняв козырек кепки.

– Ты всю неделю как-то странно себя ведешь, – укоризненно сказал он и оглянулся на типов в углу бара. Они выглядели так, будто только что сбежали с совета директоров, и что-то кричали Гэвину. Эрик пробормотал: – Кто приходит в дешевый бар в костюме за две тысячи долларов?

– Сезон начался. – Брат протиснулся мимо очереди из посетителей. Он был на полголовы выше меня – преимущество для работы за стойкой: он видел все, что происходит в толпе. А вот по мышечной массе я превосходил его килограммов на десять, так что всякий раз, когда возникала необходимость надрать ему задницу, перевес был на моей стороне. – На следующей неделе здесь будет не протолкнуться.

Выходные накануне Дня поминовения всегда считались неофициальным началом туристического сезона. А по бару «Гризли» легко понять, сколько людей уже приехало в город. Четвертого июля он будет забит до отказа.

– Переживаешь из-за тестирования? – Эрик скопировал мою позу, опершись локтями о край стойки.

– Нет. – Результаты квалификационных экзаменов, которые мы сдавали на прошлой неделе, должны были объявить через пару недель. Но я знал, что справился.

– Или из-за того, что, даже если тебя внесут в список и повысят, здесь, на Кейп-Коде, где работают еще одиннадцать спасателей, тебе некуда расти, поэтому придется выбрать другую авиабазу и уехать от родных? – спросил он, бросив на меня понимающий взгляд.

– На удивление подробно и во многом точно, но нет. – Хотя теперь, после этих слов, я заволновался.

– Я о том, что ты мог бы поехать в Порт-Анджелес и понежиться на северо-западном побережье Тихого океана, или в Сан-Франциско, чтобы узнать, за что я так люблю Калифорнию, или даже в Ситку. Ну, как всегда мечтал.

Он слегка наклонил голову, ожидая моей реакции. Эрик умел выяснить, где у человека самое больное место, а дальше оберегал того, кого считал своим другом, и бил по больному тех, кого считал врагами.

– Мне и тут хорошо.

До перевода на Кейп-Код я успел поработать в двух местах на Восточном побережье и в ближайшее время не собирался никуда уезжать. Я планировал помогать Кэролайн, пока это нужно.

– Значит, дело в девушке? – предпринял очередную попытку Эрик.

Гэвин, принимавший заказы рядом с нами, нахмурился и озадаченно на меня посмотрел.

– Дело не в девушке. – Брат методично наполнял пивом кружки. Он стоял, слегка подавшись к нам, а значит, подслушивал. – Бет… она нормальная.

Эрик вскинул брови:

– Нормальная? Она, блин, десять из десяти, и дело даже не в том, что она мне без пяти минут родня. Она учительница, а значит, умная, и ты сам видел, как с ней весело. К тому же ты ей, кажется, нравишься – впрочем, ты нравишься всем… В чем проблема?

Я поерзал на стуле.

– Она не Алли Руссо, – ответил за меня Гэвин, пододвигая два пива к парням в дорогих костюмах слева от нас.

– Завали уже, а!

Я гневно зыркнул на брата и усомнился, что сбегать к стойке было разумно. Гэвин явно решил меня подколоть.

– Скажи, что я не прав. – Гэвин пожал плечами и потянулся за бутылкой на верхнюю полку. – Каштановые волосы, приятная улыбка, миниатюрная. Абсолютно в его вкусе, и все же не Алли.

Он налил четыре порции текилы и продолжил:

– Видишь ли, Бушман…

– Бичман, – поправил Эрик.

– Не важно.

Гэвин подтолкнул текилу к ребятам в костюмах и взял планшет, чтобы записать напитки на их счет.

– Ты привел ему классную девчонку, которая никуда не свалит с окончанием лета…

– То есть местную, – вставил я.

– …но мой младший братик влюблен в Алли Руссо с тех самых пор, как ему стукнуло семнадцать. Ни тебе, ни мне, ни этой учительнице ничего с этим не поделать. – Он положил планшет на стол за своей спиной и продолжил, развернув бейсболку с изображением гризли козырьком назад: – Поэтому он и сидит здесь за стойкой, вместо того чтобы попросить официанта принести напитки. – Он указал на наш столик. – Может, Хадсон и впрямь самый крутой спасатель во всей береговой охране США, но, если в одной комнате с ним окажется Алли Руссо, он начнет спотыкаться о собственные ноги.

– Кто такая Алли Руссо? – Эрик растерянно переводил взгляд с меня на брата.

– Вот не мог промолчать, а? – прищурился я на Гэвина.

– Преимущество быть старшим братом – ставить младшенького в неловкое положение.

Гэвин с нахальной улыбкой достал из-под стойки пивной бокал.

– Что за Алли Руссо? – повторил Эрик.

– Иногда я не понимаю, люблю я тебя или ненавижу. – Я свирепо смотрел на Гэвина, но тот лишь шире ухмылялся.

– И то и другое, братишка. – Он дернул за козырек моей кепки, будто мне двенадцать, и налил пива. – Я не я, если перестану тебя бесить.

– Да кто, черт возьми, эта Алли Руссо? – повысил голос Эрик.

Гэвин многозначительно поднял брови и пододвинул мне бокал. Я взял пиво и пробурчал:

– Ну ты и козел.

– Алессандра Руссо? Балерина? – прервал его парень в костюме, сидевший на соседнем табурете.

Мы удивленно повернулись к нему.

– А что такого? – спросил он, ослабив узел на шелковом галстуке. – Я из Нью-Йорка, жена любит балет.

– Я не с тобой разговаривал, – чуть не огрызнулся я.

– А я с тобой, – сказал Бичман и развернулся к парню. – Продолжай.

Я глотнул пива. Костюмчик уже что-то показывал Эрику на экране телефона.

– Ну дела-а… Так вот ты о ком?

Эрик помахал телефоном и передал его мне. Поиск по картинкам выдал несколько фотографий Алли, в основном на сцене. Ее лебединая фигура застыла в совершенно невозможных позах. Эрик ткнул пальцем в портрет Алли с официального сайта труппы, и я обомлел. Фотограф запечатлел ее без улыбки, с широко раскрытыми глазами; она будто настороженно ждала следующего его движения.

– Она самая, – заметил Гэвин, занявшись следующим заказом.

Он явно игнорировал посетителей, сидевших на другом конце стойки, а те всем своим видом показывали, что хотят выпить еще.

Эрик вернул телефон, поблагодарил костюмчика и снова повернулся ко мне:

– И почему же ты никогда о ней не рассказывал?

Я открыл рот, но тут же закрыл. Будь мы в любом другом городе, Эрик никогда бы и не узнал.

– Потому что он до сих пор в нее влюблен.

Гэвин поставил передо мной еще один напиток, подозрительно напоминающий тот, что пила Бет, – ром с колой. Пусть брат и не самый надежный человек на свете, но память у него хорошая.

– Неправда. – Во рту загорчило от лжи, и я поспешил залить горечь пивом.

– Правда-правда. Влюблен, – повторил брат, кивая Эрику. – Поэтому он о ней и не говорит.

Я оттолкнулся от стойки:

– Да залепишь ты уже свое дуло или нет?

– Так он же твой самый близкий друг. Или нет? – усмехнулся Гэвин.

– Да. – Кивнув, Эрик подался вперед, как старик в парикмахерской, жаждущий услышать сплетни под видом новостей.

– Она была моей лучшей подругой, – сказал я, только чтобы Гэвин заткнулся. – У ее родителей здесь дом. Мы познакомились, когда были подростками. Два лета подряд мы постоянно общались и…

Как всегда, у меня отнялся язык. Я по-прежнему не мог рассказать, что произошло той ночью.

– И он был в нее влюблен, – громко прошептал Гэвин и наполнил бокал пивом из крана.

– У тебя что, клиентов мало? – спросил я, обводя рукой бар.

– А у тебя что, свидание, с которого ты сбежал? – парировал он и пододвинул пиво Эрику.

– Точно, – сморщился Эрик, пригубил пиво и оглянулся на наш столик.

– Дело в том, Бэтмен… – заговорил Гэвин, смешивая водку с клюквенным соком.

– Бичман, – снова поправил Эрик.

– Я так и сказал. – Гэвин воткнул соломинку в коктейль и перемешал напиток. – У девушки, которую ты столь любезно познакомил с моим братом, нет ни единого шанса. И никогда не было. Лучшее, что ты можешь для нее сделать, – избавить от страданий, пока Хадсон не совершил какую-нибудь непоправимую глупость – например, не начал с ней встречаться.

– Неправда. – Я встал и потянулся за пивом.

– Правда-правда, – сказал Гэвин, зыркнув на меня, и пододвинул коктейль к Эрику, переключая на него все свое внимание. – Видишь ли, Бармен, я и сам был таким. Я тоже запал на одну из сестер Руссо. Эту влюбленность ни с чем не сравнить.

Брат отвел взгляд и откашлялся. Я покрепче сжал бокал с пивом, хотя на стекле сгустился конденсат. Я не единственный Эллис, которому неохота вспоминать, что было десять лет назад.

– Но сестры Руссо всегда были недотрогами, а их матушка готова была откусить башку любому, кто приблизится хоть на шаг. Я любил ее без памяти, но все-таки отпустил. А вот Хадсон до сих пор сохнет по Алли, и теперь, когда она вернулась в город… – Он всплеснул руками и издал звук, похожий на взрыв бомбы. – Представь, что Хадсон – «Звезда Смерти», Алли – Люк Скайуокер, и, кажется, кто-то скоро взорвется.

– Дурацкое сравнение. – Я отхлебнул еще пива и прикинул расстояние отсюда до дома Алли. За весь вечер я не выпил и трети бокала, так что вполне мог сесть за руль.

– Думаешь? – спросил Гэвин, склонив голову набок. – Тогда скажем, что ты «Титаник», а она айсберг. Или она – Оппенгеймер⁷, а ты – испытательный полигон в Нью-Мексико…

– Намек понят.

Я полез за бумажником.

– Погоди-ка, Алли что, и тебе нравилась? – спросил Эрик, вставая с табурета.

– Ну уж нет. Только не Алли. Ее старшая сестра.

Гэвин взглянул на меня. За миг в его глазах промелькнули все прошедшие годы, а затем он ухмыльнулся:

– Для меня Алли была слишком юной и скованной. Хорошенькая… – (я напрягся), – но слишком зажатая, слишком правильная, слишком тихая, слишком робкая…

– Слишком моя, черт тебя дери, – огрызнулся я, бросив двадцатку на барную стойку. – И она была вообще не такой. Ты совсем ее не знал.

Жар прилил к голове.

– Ну наконец-то! – воскликнул Гэвин, победно воздев руки к небу. – А я все думал, когда же ты проснешься.

Черт, он получил от меня именно то, чего добивался, – эмоцию.

Взгляд Эрика метался между нами, как на теннисном матче.

– А теперь наберись смелости и скажи этой милой шатенке, что она проходит прослушивание на роль, которая уже десять лет как занята. – С этими словами Гэвин сунул мне двадцатку обратно. – Ты же знаешь, с тебя я денег не беру.

– А ты как узнал, что она в городе?

Я взял ром с колой в свободную руку, оставив двадцатку там, где она лежала.

– Слухи распространяются быстро, – пожал плечами Гэвин и отступил на шаг. – А наша племянница любит посплетничать. Сам знаешь, Джун не оставит ее в покое, пока не получит автограф.

Джунипер. Ну конечно! Что еще она ему сказала?

– Ты же присмотришь за ней завтра утром, чтобы Кэролайн могла открыться?

– А ты заступаешь на сутки? – спросил Гэвин.

Голоса за его спиной становились громче: клиенты старались привлечь его внимание.

– Да. – Я брал суточные смены по крайней мере четыре раза в месяц, а иногда и шесть.

– Тогда, похоже, у меня нет выбора.

Брат отсалютовал мне двумя пальцами и отправился к другому концу стойки. Из заднего кармана брюк-карго свешивалось полотенце.

Мы с Эриком пошли к столику.

– И что у вас с этой балериной? – спросил он, когда мы протискивались сквозь толпу.

Вот поэтому я и не хотел ничего говорить. Бичману всегда и все надо было уладить, и теперь он видел меня источником проблемы, а себя – человеком, который мог бы ее решить.

– Когда мне было восемнадцать, мы поссорились прямо перед моим отъездом на сборы.

– Дай угадаю: она не ответила тебе взаимностью?

У меня скрутило живот.

– Она… все было слишком сложно. Конец.

– Раз вышло так, что она оказалась здесь одновременно с тобой, это вовсе не конец. Я и впрямь никогда не встречал таких везучих.

– Поверь мне. Все кончено. Алли не из тех, кто дает второй шанс. – И не из тех, кто позволит вмешиваться посторонним. Увидев Джессику и Бет, я понизил голос. – Такой поворот судьбы даже мне не одолеть, друг мой. Сделай одолжение, забудь.

Подойдя к кабинке, мы умолкли. Я одарил Бет самой извиняющейся из всех своих улыбок и уселся рядом с бокалами в руках.

– Держи.

– Спасибо.

Она взяла свой коктейль и заправила за ухо прядь волос.

– Получается, ты здесь вырос, да? А мы переехали сюда, когда я училась в старшей школе. Наверное, ты тогда уже выпустился.

Я закивал, – кажется, она уже об этом говорила, – но вдруг замер. Гэвин прав. Я мог бы начать встречаться с ней забавы ради. Но это ни к чему не приведет, потому что я ни за что не дал бы ей полноценный шанс. Тем более что Алли теперь в тринадцати минутах езды.

– Верно, – медленно произнес я, чувствуя, как в груди нарастает напряжение, а мысли путаются. – Мне очень жаль, Бет, но…

– Хадсон?

Конец фразы повис в воздухе, когда я услышал ее голос. Я повернулся и увидел ноги в джинсах. Руки зачесались от желания прикоснуться к ее изгибам. На ней был легкий зеленый свитер, из-под которого выглядывало изящное плечо и бретелька бледно-розового лифчика. На меня смотрели любимые глаза цвета виски. Напряжение в груди достигло предела. Вмиг улетучились все мысли, кроме одной: скорее увести ее отсюда и без свидетелей умолять о прощении.

– О господи, ты и есть та самая балерина… – выпалил Эрик.

Я был готов сквозь землю провалиться.

Глаза Алли расширились, и она отвела взгляд:

– Я… да.

– Очень приятно, – ухмыльнулся Бичман, протягивая ей руку. – А я Эрик Бичман, лучший друг Хадсона.

– Алессандра Руссо. Рада знакомству.

Алли пожала ему руку, но не улыбнулась. Даже этой своей отрепетированной дурацкой улыбочкой.

– Или, вернее сказать, новый лучший друг. – Он поморщился, а Алли отступила, вцепившись в ремешок сумочки. – Я в том смысле, что раньше ты была его лучшим другом, хотя он мне об этом не рассказывал, и я не утверждаю, что смог тебя заменить… Ладно, пожалуй, я лучше помолчу.

– Да уж, так будет лучше. – Я бросил на него убийственный взгляд.

В ответ этот засранец улыбнулся:

– Ладно…

Алли оглядела всех нас и наконец остановилась на мне. Под ребрами заныло. Боже, неужели рядом с ней всегда так – от одного ее взгляда сбивается дыхание? Мне уже не восемнадцать! Надо взять себя в руки и составить план.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, но я надеялась, что мы сможем поговорить наедине.

О да. Тысячу раз да! Конечно же да! К черту план! Как скажет, так и сделаю.

– Запросто.

Какой богатый словарный запас, тупица. Я отодвинул пиво и выскользнул из-за стола. Она посторонилась, пропуская меня вперед.

– В подсобку?

Алли кивнула и направилась к стойке. Я старался не опускать взгляд ниже ее спины и, не теряя ни секунды, продумывал все возможные варианты развития нашего разговора. Ни в одном из них я не собирался логически объяснять или перечислять реальные причины, почему исчез из ее жизни, зато готов был валяться у нее в ногах и умолять о прощении, чего никогда не делал ради женщины.

Она открыла дверь в углу бара так, будто последний раз сделала это вчера и с тех пор не прошло десять лет. И будь я проклят, если вновь не почувствовал себя восемнадцатилетним. Мы будто снова прятались, пока Гэвин на смене, готовились к вступительным экзаменам, смеялись, болтали ни о чем и в то же время обо всем на свете…

Я зашел вслед за ней в подсобку и закрыл за собой дверь. Нас обдало запахами освежителя воздуха и застоявшегося пива. Несмотря на вонь, здесь было чисто. Повсюду царил порядок: от картотечного шкафа в углу до письменного стола слева от меня. Я сел на край стола, оказавшегося на удивление прочным. Так я не преграждал Алли путь к двери и не создавал ощущения, что она попала в ловушку.

– А тут ничего не изменилось.

Она медленно поворачивалась в мерцающем свете флуоресцентных ламп, разглядывая комнату по обыкновению невозмутимо и внимательно. Мне всегда казалось, что ей удалось выжить в доме Руссо только благодаря этой чуткости: она могла предугадать, когда на нее обрушится буря.

– Кроме тебя. – Скрестив руки на груди, она окинула меня изучающим взглядом.

В нем уже не было того сердитого блеска, которым она встретила меня у себя дома. Хотя я предпочел бы сердитый блеск, а не этот беглый, почти безучастный взгляд.

– Еле умещаешься в этой подсобке.

– Всего-то вырос на пару сантиметров и окончил школу пловцов-спасателей, – сказал я с ухмылкой. – Ты тоже отлично выглядишь.

Даже лучше, чем отлично. Она была сногсшибательна: большие глаза, пухлые губы и очаровательные веснушки на щеках. Девушка, которую я всегда считал красивой, выросла и стала по-настоящему прекрасной женщиной.

Она усмехнулась:

– Выгляжу как человек, который не стоял у балетного станка четыре месяца и не спал нормально с самого детства. – Ее голос был таким же бесцветным, как и ее взгляд.

– Ты никогда не умела принимать комплименты.

Ее глаза гневно вспыхнули, и я едва сдержал радостный возглас. Все же искра никуда не делась.

– Не об этом речь. – Она мотнула головой и полезла в сумочку. Волосы упали на лицо мягкой темно-коричневой волной. Шелковистые кудри отросли и ниспадали ниже плеч. – Я пришла, потому что Гэвин по-прежнему тут работает, Энн сказала. Подумала, он подскажет, где тебя найти.

– Ты искала меня? – Я просиял и начисто позабыл о своем плане: решил действовать инстинктивно и впервые понадеялся, что чутье меня не подведет.

– Да. – Одной рукой она убрала волосы с лица, другой вытащила телефон. – Я не знала, к кому еще пойти. И кому рассказать. И говорил ли ты кому-нибудь.

– О чем? – Я подался вперед.

– Тебе нужно поговорить с Кэролайн. Я не мать Джунипер, – сказала она, пробежав пальцами по экрану.

– Конечно нет. – Я и не сомневался.

Она открыла то же приложение, что было у Джунипер, и показала мне:

– Я ее тетя.