Читать книгу: «Выйди за моего мужа замуж»

Пролог

Дерево под коленями было влажным и липким. Я старалась не думать, от чего именно. Палач дышал тяжело, с присвистом, и от его кожаного фартука несло застарелым потом. Он методично тер лезвие секиры грязной тряпкой, словно это занятие было сейчас самым важным на свете.

— ...признана виновной в тягчайшем преступлении против короны! — голос глашатая над площадью гудел, усиленный артефактом-рупором.

Моим, к слову, изобретением. Третья модификация, патент на которую заботливо оформлен на мужа.

В меня полетел огрызок яблока. Больно ударил по ключице, оставив грязный след на белой рубахе. Толпа бесновалась, требовала крови, но звуки долетали до меня словно сквозь толщу мутной воды.

Я смотрела только в одну точку. В первый ряд, прямо за оцеплением стражи.

Они даже не пытались отойти друг от друга. Алифанта судорожно прижимала к лицу кружевной платок, но плечи под дорогой тканью оставались совершенно неподвижными. Ни единого всхлипа. А Клэйд... Мой милый, нежный Клэйд, ради которого я десять лет стирала пальцы в кровь, вычерчивая руны, и сожгла магическим истощением зрение.

Он смотрел на меня так, будто я была грязным пятном на его новом камзоле. Будто не мы делили постель все эти годы, будто не я принесла ему титул барона и целое состояние.

«Ты пустоцвет, Дэйна», — эхом отдался в голове скрипучий голос свекрови.

Я ведь не верила ей. Пила дрянные горькие зелья, плакала по ночам в подушку, чувствуя себя бракованной, неполноценной. Лекари только руками разводили.

Ветер резко рванул ткань платья Алифанты, прижав подол к ногам. Она торопливо, почти инстинктивно накрыла талию ладонью. Округлость, которую уже невозможно было спрятать за модным кроем.

Значит, Клэйд вполне мог иметь детей. Просто не от меня.

Меня словно окатили ледяной водой. И вдруг все стало до тошноты логично. Ночной обыск. Найденные в моей наглухо закрытой мастерской темные амулеты, которые я в глаза не видела. Суд, на котором мне даже не дали открыть рот в свою защиту.

Конечно. Зачем разводиться? Зачем отдавать бывшей жене половину бизнеса и, что куда страшнее, все права на новые разработки? Гораздо проще объявить ее черной ведьмой и отправить на эшафот. Идеальный план: он — безутешный вдовец, наследство при нем, а новая беременная жена уже заботливо держит под руку.

Стражник грубо пнул меня между лопаток.

— Голову ниже!

Я дернулась, и в этот миг основание шеи обожгло так, что я едва не завыла. Там, под сложными слоями иллюзий, которые я параноидально обновляла каждое утро, проснулась метка. Она взбесилась, отзываясь на мой липкий, животный страх, требуя позвать того, чье имя я десять лет боялась даже мысленно произнести.

Я коротко, хрипло рассмеялась. Палач аж замер с тряпкой в руках.

Какая ирония. Десять лет назад я сбежала от истинности. Спрятала метку могущественного дракона, графа Араэдана Сайса, наслушавшись жутких слухов о его жестокости. Я выбрала тихую, безопасную жизнь со «светлым» мальчиком Клэйдом. Отказалась от чудовища ради прекрасного принца.

И вот мой принц привел меня на плаху, а чудовище, ставшее нашим главным конкурентом, даже не знает о моем существовании.

Плакать расхотелось. В груди вместо страха начала подниматься горячая, удушливая ярость.

Я выпрямила спину. Игнорируя тычки стражи, вскинула подбородок и посмотрела прямо в глаза мужу и своей лучшей подруге. И я увидела, как дрогнула торжествующая полуулыбка на губах Клэйда. Как Алифанта внезапно побледнела и испуганно вцепилась в его локоть.

Пусть гадают. Пусть до конца жизни боятся этого взгляда.

Я тяжело опустила голову на плаху. В нос ударил густой запах железа. Тень от широкого лезвия накрыла лицо. Я закрыла глаза.

Десять лет я тянула эту лямку, пытаясь заслужить любовь, которой не было. Господи, как же я устала…

Глава 1

Музыка ворвалась первой. Скрипки тянули мелодию старого вальса, и сквозь нее пробивался женский смех, звон хрусталя, шорох тяжелых юбок по паркету.

Тень от лезвия исчезла.

Запах железа сменился сладким, душным ароматом лилий и горячего воска. Что-то холодное лизнуло пальцы. Я опустила взгляд. Хрусталь накренился в моей руке, лимонная вода выплеснулась на белую перчатку темным пятном.

Бокал выскользнул и зазвенел по полу.

Звон разлетелся по залу осколками. Несколько голов повернулось в мою сторону. Я моргнула, потом еще раз, пытаясь свести в одну точку этот мир, который секунду назад был эшафотом, а сейчас оказался бальным залом баронессы Жендаль.

Свет канделябров резал глаза.

— Дэйна? — Алифанта тронула меня за плечо. Ее затянутые в кружево пальцы оказались тонкими, теплыми. — Дэйна, ты совсем бледная. Тебе дурно?

Я повернула голову.

Это лицо врезалось мне в память совсем другим. Застывшим, фарфоровым, с прижатым к губам платком на площади. А теперь передо мной стояла восемнадцатилетняя девочка с румянцем на скулах, с искренней тревогой в широко распахнутых голубых глазах, глядя на меня так, будто я и правда сейчас рухну ей на руки.

Подруга.

Я смотрела на нее долго, наверное, слишком долго, потому что румянец на ее щеках стал ярче, и она потянулась поправить мне локон у виска.

— Деточка, вы и впрямь взбледнули. — Голос баронессы Жендаль раздался слева, и я медленно обернулась.

Хозяйка приема разглядывала меня с дежурной светской заботой. На ее шее, поверх тяжелого черного бархата, пока поблескивало какое-то безобидное ожерелье. Но, глядя на нее, я вспомнила то, что должно произойти. Через три года, может, через четыре, кто-то купит в антикварной лавке крупный медальон с фиолетовым камнем и подарит баронессе на годовщину свадьбы. Она наденет его утром, а к вечеру слуги найдут ее в спальне с лиловыми разводами вокруг рта.

Внутри камня будет полая капсула с ядом, медленно сочащимся через дешевое крепление.

— Простите, — выдавила я, — голова закружилась.

— Корсет, голубушка. — Баронесса понимающе покачала головой. — Я говорила вашему батюшке, что юным барышням ни к чему так туго шнуроваться. Жаль, конечно, что вашему поклоннику пока закрыт ход в приличное общество. Ему бы не помешало самому приглядывать за вашей бледностью.

Клэйд.

Его, конечно же, здесь нет. Клэйд Авинталь не имеет титула, чтобы ступать по этому паркету.

Вспомнив о нем, мне стало холодно.

— Я отлучусь на минуту, — сказала я и отступила на шаг, потом еще на один.

Алифанта схватила меня за запястье.

— Дэйна, подожди. Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я молча выдернула руку, и она отпустила, удивленная. Тонкие брови сошлись на переносице. Ровно та гримаска, которую я знала наизусть. Сейчас она проследует за мной, начнет уговаривать вернуться, и я опять буду кивать, потому что Алифанта всегда умела убедить, всегда находила слова, звучавшие как самая ласковая правда на свете.

Знаю я твою правду, подруга.

Я отвернулась и сделала первый шаг в сторону колонн.

И в эту секунду где-то у дверей церемониймейстер резко ударил посохом в пол.

— Его сиятельство граф Араэдан Сайс!

Зал затих ровно на полтакта, и этого хватило, чтобы я застыла на месте, как будто меня прибили к паркету.

Я не оглядывалась.

Мне даже оборачиваться не понадобилось, чтобы понять, кто сейчас стоит на верхней ступеньке широкой лестницы. Жар прокатился от шеи к ключицам, скользнул вниз, под ребра, и метка на левой стороне шеи, скрытая под тяжелыми длинными волосами, проснулась так, будто ее ткнули раскаленной иглой.

Я медленно повернула голову.

Он спускался по ступеням. Я успела выхватить взглядом лишь высокую фигуру в темном, тяжелые черные волосы, собранные в низкий хвост, и золотой блеск глаз. Они нашли меня сразу, поверх голов, дамских вееров и завитых причесок, как будто в зале никого больше и не было.

В прошлый раз я тоже стояла именно здесь.

В прошлый раз я зажала ладонью шею, ощутив этот ожог, совершенно не понимая, что происходит. Думала, кто-то меня сглазил. Думала, на меня пролили что-то ядовитое за вырез. В свои восемнадцать лет я не знала, что такое истинность, только читала о ней в потрепанной бабушкиной книжке, где говорилось, что метка проявляется лишь у драконов, а драконов в столице давно не водится.

Сейчас я знала.

Знала, что он чувствует то же самое. Что метка зовет его не хуже маячка, и он будет искать ее источник, пока не найдет.

И в прошлый раз он почти меня нашел.

— Дэйна, ты белая как полотно, — снова раздался голос Алифанты, теперь у самого уха. — Сядь, я попрошу воды.

— Я еду домой.

— Что? — она моргнула. — Сейчас? Но мы только приехали, и баронесса же наверняка обидится…

— Алифанта, мне дурно. — Я повернулась к ней, схватила за обе руки и сжала. Видимо, в моем лице было что-то такое, от чего она запнулась на полуслове. — Передай хозяйке, что я уехала. Скажи — корсет, скажи что угодно. Я больше не могу здесь находиться.

Ее голубые глаза заметались.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

Слово выскочило слишком резко.

Я заставила себя смягчить голос, чуть приподняв уголки губ. Вспомнила, как делала это с ней сотни раз раньше, сидя за чаем в нашей с Клэйдом гостиной и выслушивая ее советы о том, как мне быть терпеливее с ним.

— Останься. Будет неловко, если мы обе сбежим с приема баронессы. Ты же знаешь, как она потом перемоет кости. Прикрой меня, ладно?

На ее лице на миг возникло облегчение, но она тут же притушила его беспокойством. Раньше я бы его не заметила. Но сейчас я цеплялась за каждое движение ее ресниц, и за этот короткий проблеск почти поблагодарила ее.

— Хорошо, — кивнула она. — Я скажу баронессе. Завтра в академии мы все обсудим.

Я отступила.

Краем глаза уловила движение в центре зала. Высокая фигура продвигалась сквозь толпу. Хоть я и смотрела вниз, на свои собственные туфли, я ощущала это приближение всей спиной. Гости расступались перед ним, дамы оборачивались; кто-то протянул руку для приветствия, он ответил коротким кивком и пошел дальше. А метка под волосами горела все яростнее.

Он шел в мою сторону.

Я нырнула в ближайший проход между колоннами, обогнула трио девиц, весело щебечущих у пальмы в кадке, и прибавила шагу.

— Леди Мортим! — окликнул меня кто-то из стариков, кажется, советник Лоутер.

Я только мотнула головой и ускорила шаг.

Двери на балкон стояли открытыми, в зал тянуло прохладой и сырым запахом сада. Я выскочила наружу, на мгновение зажмурилась от темноты после яркого света и устремилась дальше, мимо двух перешептывающихся в углу пар, через каменные ступени, вниз.

Гравий захрустел под тонкими подошвами.

Платье цеплялось за подстриженный самшит. Я подобрала юбку выше, чем позволяли приличия, почти подоткнула за пояс, и побежала по дорожке к подъезду, огибая главную лестницу боковым ходом.

Кареты выстроились вдоль ограды длинной чередой.

Наша была пятой или шестой. Я узнала ее по гербу Мортимов на дверце и по знакомому кашлю кучера Сорена. Увидев меня одну, в саду, в смятом платье, он чуть не уронил трубку.

— Леди? Что случилось?

— Домой, — выдохнула я. — Сейчас же, Сорен.

Он засуетился, опустил подножку, и я почти запрыгнула в темное нутро кареты, плюхнувшись на сиденье так, что скрипнула обивка. Дверца захлопнулась. Я отодвинула край шторки на палец, прижалась лицом к стеклу.

На верхней площадке парадной лестницы стоял он.

Высокий, неподвижный, в темном камзоле, который казался совсем черным на фоне освещенных окон. Он смотрел в сад. Лица я не разглядела, уловила лишь эту напряженность, эту охотничью позу. И глаза.

Они горели золотом в темноте, как у крупного зверя у костра.

Я отдернула шторку и стукнула ладонью по передней стенке.

— Гони!

Карета дернулась. Колеса захрустели по подъездному камню. Я откинулась на спинку и прижала ладони к лицу. Под пальцами щеки оказались ледяными, а сами ладони почему-то горели.

Сердце колотилось гдето под горлом.

Десять лет.

Десять лет назад я точно так же сидела в этой карете после этого же приема и трясла головой, не понимая, что со мной творится. Я тогда так перепугалась, что не выходила из дома целый месяц. «Болеет», — говорил отец гостям; «бледная», — шептались служанки. На самом деле я запиралась в мастерской, листала запрещенные книги, плакала и подбирала формулу за формулой, пока не нашла подходящий ритуал, чтобы загасить эту жгущую штуку на шее.

Я закрыла глаза.

Мне восемнадцать. Мне снова восемнадцать. Я знаю это, потому что на мне платье из бледно-зеленого шелка, которое отец подарил на совершеннолетие (а через полгода я отдам его в благотворительный сбор для бедных учениц академии). Знаю, потому что на моем пальце нет обручального кольца. И потому что баронесса Жендаль стояла в зале живая, источая сладкий аромат духов, которые перестанут возить в столицу после ее смерти.

Я отняла ладони от лица и уставилась в темное окно.

Карета катилась по освещенным фонарями улицам, мимо знакомых домов. Каждый поворот, каждый перекресток ложился мне на грудь тяжестью узнавания. Вот сейчас будет аптека старого Меерсона. Затем — переулок к ювелирной лавке. Дальше покажется фонтан с каменным львом, которому на следующей неделе мальчишки с соседней улицы отколют ухо.

Все на своих местах.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась сосредоточиться.

Возможно, это сон. Тот короткий обморок перед ударом секиры, тот миг, когда душа уже все понимает, а мозг лихорадочно подсовывает спасительные иллюзии. Говорят, перед смертью люди видят всю жизнь. Может, мне показывают только конкретный вечер, и я просижу здесь до утра, а потом меня разбудит глухой удар лезвия, и все закончится.

Тогда почему мне так холодно?

Я прижала пальцы к запястью. Пульс отстукивал быстро, неровно, как у живой. Воздух пах сыростью, где-то впереди жалобно тявкнула собачонка, и кучер выругался сквозь зубы. Слишком много мелочей. Сон так не работает.

А если это рай, при чем тут Алифанта?

Я хмыкнула, и от этого звука стало чуть легче — словно я снова услышала собственный голос. Если это рай, тогда туда же притащили мою лучшую подругу, обвинившую меня в черном колдовстве. Спасибо, конечно. Очень странное у вас представление о вечном блаженстве.

Но если это все-таки прошлое...

Я медленно выпрямилась.

Если это прошлое, у меня есть метка. Есть отец — живой, дома, в маминой гостиной (скорее всего, с книгой, потому что по вечерам он всегда сидел в ее любимом кресле). Есть Клэйд, который еще не успел ничего у меня украсть. Есть Алифанта, у которой пока что лишь мелькает на лице то самое короткое облегчение — и я могу его проигнорировать, а могу подмечать каждый день.

И есть граф Сайс, который только что искал меня по бальному залу.

Я облизнула пересохшие губы.

В прошлый раз метка довела меня до постельного режима. В этот раз я проведу ритуал за пару часов. У меня в голове до сих пор хранится формула, которую я довела до ума на пятом году совместной жизни с Клэйдом, когда приходилось обновлять иллюзию каждое утро. Сейчас все проще: рисунок свежий, без застарелых наслоений, и я точно знаю, какие руны нужны.

С этим я разберусь.

Карета замедлилась, качнулась и встала. Сорен тяжело спрыгнул с козел, обошел экипаж, открыл дверцу. Я приняла его руку. Под подошвами захрустел гравий нашей подъездной аллеи.

Дом стоял передо мной.

Двухэтажный, с темными ставнями на верхних окнах и светящимся прямоугольником прихожей. Над крыльцом покачивался фонарь с зеленоватым артефактным стеклом. Папина работа, между прочим. Я сама вырезала для него руну освещения, когда мне было лет четырнадцать.

Ноги перестали слушаться.

Папа умер, когда мне было двадцать два. Болезнь, которую тогда не умели лечить. Через два года после его смерти один из лекарей собрал артефактный комплекс, эта дрянь стала отступать, и я с горечью читала статью в вестнике: комплекс собрали из деталей, поступавших с фабрики Авинталей.

Из деталей, которые разрабатывала я.

Тогда я сидела в гостиной и плакала до тошноты. А Клэйд гладил меня по плечу и убеждал, что я не виновата, что мы не знали, что я делаю великое дело, спасая жизни. Я кивала, сморкалась в его платок и любила его за то, что он умеет так утешать.

Сейчас я стояла на крыльце и не могла поднять руку, чтобы толкнуть дверь.

Дверь открылась сама.

— Леди Дэйна? — Дирэл удивленно приподнял брови, держа в руке зажженную свечу. — Так рано? Я думал, прием закончится за полночь.

И вот тут у меня перехватило горло.

Дирэл стоял в дверном проеме. Абсолютно живой, настоящий, в своей привычной темной ливрее, с клочком седых волос, упрямо торчащим у виска, который он прилизывал каждое утро и который к вечеру снова топорщился. Дирэл, умерший от удара через пять лет прямо за работой в кладовой, разбирая зимние ковры.

Я сделала шаг вперед.

— Прием был чудесный, — услышала я свой голос откуда-то издалека. — Просто голова разболелась. Корсет, наверное.

— Ох, эти корсеты. — Он покачал головой, поставил свечу на консоль и потянулся за моей накидкой. — Госпожа баронесса столько раз говорила господину, что вас слишком туго шнуруют. Давайте-ка я… сейчас, осторожно.

Его руки, по-стариковски подрагивая, аккуратно сняли с моих плеч тонкий бархат и повесили на крюк.

— Чаю? Кухарка еще не спит, разогреет в один миг.

— Папа дома?

— В гостиной госпожи. Куда ж ему деться вечером.

— Я к нему.

— Передать чай туда?

— Да. — Я кивнула и вдруг услышала, как мой голос дает трещину. — Да, Дирэл, спасибо. Принеси, пожалуйста, два.

Я пошла по коридору быстрее обычного.

Дом пах ровно так, как я помнила: лавандой из шкафов, лимонной мастикой для пола и чуточку бергамотом из кабинета. Стены в нижнем коридоре украшали мамины акварели. Через год после папиной смерти я сняла их, готовя дом к продаже. Тогда я тщательно упаковала каждую картину в холщовый мешок, стараясь не расплакаться.

Сейчас они висели на своих местах.

Я остановилась перед дверью в мамину гостиную.

С минуту, наверное, я стояла, сжимая холодную бронзовую ручку. Внутри было тихо. Только слабо потрескивал камин, да изредка шелестела перевернутая страница.

Я нажала на ручку.

Папа сидел в мамином кресле у камина. Светло-русая голова склонилась над раскрытой книгой, очки сползли на самый кончик носа. На коленях лежал плед в клетку, который я испортила в десять лет, пролив чернила. Его потом долго отстирывали, но темное пятно у бахромы так и осталось.

Сейчас оно было на месте.

— Дэйна? — Папа поднял голову, его веснушчатое лицо удивленно сморщилось. — Ты чего так рано? Случилось что-то?

Я закрыла за собой дверь, подошла ближе.

Просто опустилась на пол перед его креслом, обхватила его колени, уткнулась лицом в этот клетчатый плед, прямо в чернильное пятно, и держала, держала, не в силах отпустить.

— Дэйна? — Папина ладонь легла мне на макушку. — Девочка моя, что такое? Тебя кто-то обидел?

Я помотала головой, не отрываясь от пледа.

— Кто-то нагрубил на приеме?

— Нет, — выдавила я в шерсть.

— Клэйд?

Я снова замотала головой.

Папа замолчал. Его ладонь медленно гладила меня по волосам, а я чувствовала, как в груди набухает горячий ком. И когда он наконец прорвался, я заплакала так, как плакала разве что в детстве, в кровь расквасив колено о забор.

Папа гладил меня по голове и молчал.

Когда я наконец смогла дышать ровно, то подняла лицо. Он смотрел на меня сверху вниз, светлые брови были встревоженно сведены, а веснушки на переносице — в точности такие же, как у меня — проступили четче из-за волнения.

— Я просто соскучилась, — сказала я.

— Соскучилась.

— Да.

— Мы виделись утром.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня еще пару мгновений, и в его зеленых глазах я увидела давно забытое выражение. Оно появлялось, когда в детстве я пыталась его обмануть, разбив чашку или тайком забравшись в его мастерскую.

— Дэйна, — мягко сказал он.

— Папа, со мной все хорошо. — Я взяла его ладонь, прижалась к ней щекой. — Честное слово. Я просто… на приеме была баронесса Жендаль, и она такая старенькая, и я подумала, какие мы все… как быстро все проходит. Подумала, что мы давно не ужинали вместе. Что я все время пропадаю в академии. А потом еще разболелась голова, и я сбежала.

Папа коротко усмехнулся.

— Старенькая баронесса Жендаль. — Он покачал головой. — Она всего на четыре года старше меня, барышня. Не стоит хоронить нас раньше срока.

Внутри у меня все скрутилось.

— Прости.

— Шучу. — Он стер слезы с моей щеки большим пальцем. — Ну, и хорошо, что ты приехала. Ты права, мы с тобой давно не сидели спокойно. Дирэл сейчас принесет чай?

— Я попросила два.

— Молодец. Поднимайся с пола, простудишься.

Я встала и отряхнула юбку. Папа жестом указал на кресло напротив — тоже мамино любимое. Я забралась в него, поджав под себя ноги, совсем как в детстве. Он даже не сделал мне замечания о приличиях, хотя должен был.

В дверь постучали.

Дирэл внес поднос с чаем, поставил на низкий столик между нами, разлил по чашкам. Сахарница, молочник, тонкие ломтики лимона. Накрыл салфеткой блюдо с печеньем, поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Ну, — сказал папа, помешивая ложкой чай, — что у вас с Клэйдом?

Я застыла с ложкой над чашкой.

Папа спрашивал так, между делом. Так, как спрашивают в ожидании дежурного ответа: «все хорошо», или «он сегодня был занят», или «мы поссорились из-за пустяка». Он спрашивал потому, что Клэйд ухаживал за мной уже полгода, все шло к помолвке, и отец считал, что все идет своим чередом.

В прошлый раз я бы ответила «все хорошо».

В прошлый раз я бы улыбнулась, размешала сахар, сделала глоток и сказала бы, что сегодня он был особенно мил, пересказав какую-нибудь глупую шутку. И папа бы кивнул, и поверил.

Сейчас я молчала, глядя на ломтик лимона, плавающий в чашке.

Если это прошлое, у меня есть выбор. Я могу просто оборвать эти ухаживания. Завтра. Или послезавтра. Сказать папе, что передумала, что Клэйд мне больше не мил, что я хочу сосредоточиться на учебе. Папа не станет меня заставлять. Он никогда ни к чему меня не принуждал — ни в той жизни, ни в этой.

Но что дальше?

Клэйд просто найдет другую девочку с приданым. Возможно, ту же Алифанту. Она ему всегда нравилась — я осознала это лишь спустя годы по тому, как он провожал ее взглядом, думая, что я не вижу.

Я медленно опустила ложку.

Просто отказаться от него — мало. Этого недостаточно. Я хочу, чтобы он остался ровно с тем, с чем впервые пришел ко мне: с пустыми обещаниями родителей, тощим кошельком, без единого патента, без единого артефакта, без единой идеи в голове, которая стоила бы хоть медной монеты.

Алифанте я тоже кое-что готова устроить.

Пусть выходит за него. Пусть. Они отлично смотрятся вместе. Светлый мальчик и подружка с белой кожей. Пусть она чертит ему руны до седины, а он за глаза называет ее «пустоцветом», когда выяснится, что детей у них тоже не выходит. Ведь теперь я знала, что дело было не во мне.

Усмехнулась. Мой собственный муж был не готов отпустить рабыню, что так усердно трудится. Если бы родился ребенок, я бы уделяла время ему, а не работе.

Я подняла глаза на отца.

— Все нормально, — ответила я с улыбкой, сама удивляясь, насколько ровно прозвучал голос. — Просто я устала. На следующей неделе зачет по теории резонансов, готовлюсь. Потому и нервная.

— Зачет.

— Зачет, папа.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Два дня назад ты говорила, что зачет тебе не нужен, потому что Клэйд считает, будто будущей жене академическое образование ни к чему.

Слова кольнули куда-то под ребра.

Я и забыла.

Забыла, что уже озвучила отцу эту мысль. Что Клэйд успел вложить ее мне в голову еще до появления метки, задолго до того, как я начала пропускать занятия из-за «болезни». Он уже тогда работал над тем, чтобы я не сдала экзамены. Чтобы осталась без диплома. Чтобы все мои будущие разработки оформлялись на его имя.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Я передумала, — твердо сказала я.

Папа вскинул брови.

— Я хочу сдать. Хочу диплом. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Папа, я хочу окончить академию. С отличием.

Несколько секунд он молча разглядывал меня.

Затем отложил книгу на подлокотник, снял очки, протер их полой домашней куртки и снова надел.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо, Дэйна.

— Ты не сердишься?

— На что? На то, что моя дочь решила пользоваться головой? — Папа фыркнул. — Я сердился на обратное. Просто не лез, потому что ты взрослая, и выбирать тебе.

В глазах снова предательски защипало.

— Завтра утром я поеду в академию, — пообещала я. — Подам прошение о допуске ко всем зачетам, которые пропустила. И сдам их.

— А Клэйду что скажешь?

Я задумалась на секунду.

— Скажу, что передумала.

— А он что скажет?

— А мне теперь все равно, что он скажет, папа.

Слова сорвались с языка раньше, чем я успела себя одернуть. Папа замер с чашкой у губ. Опустил ее обратно. Посмотрел на меня очень внимательно — тем самым взглядом, каким изучал бракованную руну, выискивая трещину в узоре.

— Дэйна, — медленно произнес он, — у вас с ним точно все в порядке?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

И в этот момент метка на шее ожила снова. Медленно, тяжело, словно тлеющий уголь, который ра поворошили кочергой. Где-то в городе, в темном экипаже или у освещенного окна особняка, граф Араэдан Сайс думал о девушке, чей запах уловил на балу. И эта мысль проникала в меня прямо через кожу.

Я прижала к ней ладонь, делая вид, будто поправляю тяжелую прядь волос.

— У нас все будет в порядке, папа, — сказала я. — Просто кое-что изменится. Совсем чуть-чуть.

Папа смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Хорошо, — наконец согласился он и протянул руку через столик. — Договорились. «Совсем чуть-чуть».

Я вложила свою ладонь в его. Веснушки на наших запястьях были одинаковыми, словно кто-то аккуратно скопировал узор. Я вспомнила, как в мастерской у Авинталей перестала снимать перчатки, потому что не выносила смотреть на свои руки и видеть папины.

— Договорились.

Я допила чай. Папа снова взялся за книгу, а я еще какое-то время просто сидела в мамином кресле, поджав ноги и глядя на огонь.

Камин уютно потрескивал.

Где-то наверху горничная, наверное, уже расстелила мою постель. Завтра меня ждет серьезный разговор с преподавателям по резонансам, который через год напишет мне рекомендательное письмо в подмастерья к мастеру Хольгу. Письмо, которого я не получила в прошлой жизни, поверив Клэйду, что мне это ни к чему.

Получу. И воспользуюсь.

Я лично скажу Хольгу спасибо. И возьму у него все знания, которые он успеет мне дать.

А Клэйд пусть локти кусает, глядя каких результатов я могу достичь.

Знаешь что, Клэйд? Не в этот раз!

Глава 2

Папа клевал носом над книгой к тому моменту, как часы в гостиной показали половину двенадцатого.

Я тихо встала с кресла, подошла, забрала у него очки, положила на столик, сверху рядом — закладку, чтобы он завтра нашел страницу. Папа что-то невнятно пробормотал во сне, мотнул головой и снова уронил подбородок на грудь.

Я наклонилась и поцеловала его в макушку.

От него пахло сладковатым воском, которым он покрывал готовые артефакты для блеска. Этот запах въелся в его руки, в одежду, в волосы.

Вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Дирэл с подносом уже поднимался по лестнице, неся вечерний чай. Я придержала его на повороте.

— Я еще немножко посижу в библиотеке, — соврала я. — Не дожидайся меня. И папу разбуди через полчасика, его опять сморило в кресле.

— Слушаюсь.

Он кивнул, и я еще раз посмотрела на него, невольно сравнивая с собственными воспоминаниями.

Свернула в боковой коридор, прошла мимо библиотеки, мимо столовой, мимо двери в кладовую и остановилась у узкой створки с почерневшей бронзовой ручкой. Папина мастерская.

Ключ я знала, где лежит. В третьей вазочке от стены, под слоем сушеной мяты, которой кухарка отгоняла моль. Мягко щелкнул замок.

Дверь открылась бесшумно, и в лицо мне дохнуло воздухом, по которому я скучала десять лет.

Воздух у артефактора пахнет странно. Это смесь раскаленного металла, перегоревшего масла, серы, можжевелового дыма и еще чего-то горьковато-сладкого, для чего у меня нет точного слова. Когда я была маленькой, думала, что так пахнет волшебство. Потом, в академии, мне объяснили, что это запах остаточной магической эманации, которая оседает на стенах и предметах за годы работы.

Все равно для меня это пахло волшебством.

Я закрыла за собой дверь и щелкнула выключателем у косяка. Под потолком зажглись три осветительные сферы, забранные в медные колпаки. Папины. Простые, надежные, без всяких финтифлюшек, на сорок лет работы каждая. Папа любил вещи, которые служат дольше своего хозяина.

Мастерская была меньше, чем я ее помнила.

Когда я переехала к Авинталям и обустроила лабораторию в задней половине дома, у меня была просторная комната с двумя окнами в сад, с длинным верстаком, с собственной формовочной печью. У папы все умещалось в каморке три на четыре шага, и при этом тут всегда находилось ровно то, что было нужно.

У дальней стены стоял рабочий стол, потертый по краю, с прижогами от паяльной лампы, с врезанной в столешницу медной заземляющей пластиной, на которой папа разряжал готовые узлы. Над столом висела доска с инструментами: тонкие штихели, кисточки разной толщины, набор шил, лупа на гибком держателе, две пары пинцетов.

Слева к стене жался шкаф с прозрачными дверцами. За стеклом ровными рядами стояли склянки с порошками, флаконы с настоями, пузырьки с темной запечатанной жидкостью, мешочки с травами, перевязанные суровой ниткой. На каждой банке аккуратной папиной рукой было выведено название и дата сбора.

Я остановилась перед шкафом и смотрела на эти ярлычки.

Папа писал чернилами с легкой коричневинкой, неровно нажимая на «к», она у него всегда выходила с приподнятым хвостиком. Я узнала эту букву так, будто увидела родинку у себя на запястье. Через год после его смерти я открывала склянку с серебряной пылью, и у меня всякий раз подламывались ноги, потому что на крышечке стояло его «к».

Я мотнула головой.

Не сейчас. Сейчас это не имеет смысла, ведь отец жив, а значит, я смогу многое исправить.

Положила на стол листок бумаги, который захватила из библиотеки, обмакнула перо в чернильницу и медленно, аккуратно начала записывать.

Схему экранирующего узла я помнила наизусть, собирала его на собственной шее каждый день почти десять лет. Могла бы вырезать контур с завязанными глазами. Но руки все еще подрагивали от событий этого вечера, и я знала: если ошибусь хоть на миллиметр, глушилка не сработает. Поэтому я писала.

«Основа — медь. Проводник — пыль серебра. Источник питания — корень мандрагоры, толченый, на кончике ножа. Изолятор — смола северной ели. Гаситель эманации — стружка железа со старой подковы, не более десяти крупинок. Стабилизатор поля — слеза василиска, одна капля».

На последнем слове я остановилась.

Слезы василиска у папы не было. Это вещество держали только в трех лавках на всю столицу, оно было дорогое, и в обычной артефакторской не требовалось. У меня оно завелось году на третьем, когда я начала делать сложные иллюзорные плетения для богатых дам.

Я постучала пером по краю чернильницы.

Без стабилизатора получится. Уже делала, в первые месяцы после появления метки, когда у меня тоже не было василисковой слезы. Просто экранирующее поле чуть «дышит». Артефакт накладывается на метку, гасит ее ровно, но если со мной происходит что-то резкое, какой-нибудь эмоциональный всплеск, или, скажем, ударюсь обо что-нибудь, контур может на короткое мгновение просесть. Метка проступит на полминуты, потом снова уйдет.

В обычной жизни такое незаметно. В обычной жизни рядом нет дракона, который ловит эманацию чутьем не хуже гончей.

Я задумалась.

С другой стороны, до завтрашнего вечера я с графом Сайсом точно нигде не пересекусь. У меня академия, лекции, потом обязательно загляну в лавку Меерсона, у того точно есть василисковая слеза, я покупала там на пятом курсе. Один день я как-нибудь продержусь без стабилизатора. К тому же я планирую вообще ни с кем не сталкиваться эмоционально.

Решено.

Я отложила перо и принялась за дело.

Выдвинула ящик с заготовками. Нашла тонкую медную пластину, отрезала ножницами по металлу кружок размером с мелкую монету. Медь — лучший материал для отвода лишней энергии. Зажала заготовку в крошечные настольные тиски.

Сняла с доски самый тонкий штихель. Металл привычно лег в руку, и я быстрыми, заученными движениями начала вырезать на меди спираль Сокрытия. Стружка ложилась ровно. Закончив, я достала из шкафа папину склянку с серебряной пылью и аккуратно втерла ее в прорезанные бороздки, создавая проводящий контур.

Теперь заливка.

Взяла маленький фарфоровый тигель, положила туда катышек еловой смолы размером с горошину, поставила на спиртовку у окна и зажгла фитиль. Смола начала размягчаться, по краям пошел тонкий дымок.

Корень мандрагоры лежал в плоской деревянной коробочке, переложенный сухим мхом. Папа всегда хранил его именно так, говорил, что в стекле мандрагора «киснет». Я взяла кончиком ножа крошечную горку толченого корня и бросила в плавящуюся смолу.

Смесь в тигле тут же тихонько зашипела. Запахло свежей грозой, и я улыбнулась. Правильный запах. Живая мандрагора.

Пока изолятор доходил, я выдвинула нижний ящик стола.

Папа держал там всякую полезную мелочь. Обрывки старых цепочек. Пуговицы с износившихся ливрей. И в дальнем углу — обломок старой подковы, отдавший за свою жизнь не один десяток крупинок железной стружки. Железо отлично заземляло драконью магию.

Взяла мелкий напильник, прижала подкову к столешнице и пошоркала. Десять серых крупинок упали на лист бумаги. Ссыпала их прямо в кипящую смолу.

Оставалась привязка.

Взяла иглу из набора, кольнула подушечку безымянного пальца. Выступила капля крови, темно-вишневая в желтоватом свете сфер. Я стряхнула ее в тигель.

Смола тихонько вздохнула.

Поверхность подернулась радужной пленкой, потом успокоилась и приобрела густой, матово-черный цвет. Я подцепила горячий тигель пинцетом и осторожно вылила массу на медный кружок, прямо поверх серебряного узора. Смола легла ровной выпуклой каплей, намертво запечатав руну, и тут же начала твердеть, превращаясь в подобие гладкого черного камня.

Готово. Крошечный нательный глушитель.

Я выдохнула. Под мышками было мокро, волосы у висков прилипли. Даже не заметила, как взмокла за работой.

Выбрала из обрезков в нижнем ящике тонкий мягкий кожаный шнурок и продела его сквозь ушко, которое заранее оставила на медной пластине.

Над столом висело маленькое квадратное зеркало в простой деревянной раме. Я подошла, наклонилась.

В зеркале на меня смотрела восемнадцатилетняя девочка с растрепанной прической, с чуть припухшим от слез лицом, с веснушками, проступившими сильнее обычного из-за усталости. На шее, чуть ниже левого уха, темнел тонкий узор. Несколько переплетенных колец и в центре крошечный знак, похожий на свернувшегося в кольцо дракона.

Отвела ворот пониже. Обернула кожаный шнурок вокруг шеи так, чтобы плоская медная изнанка артефакта легла точно на центральный знак метки, и туго завязала концы под волосами.

Холодный металл коснулся кожи. От артефакта слабо пахнуло озоном.

И метка стала бледнеть.

Экранирующее поле заработало. Сначала пропали тонкие линии, потом утратили четкость кольца, затем размылся сам центральный знак. Через десять секунд под кожей не осталось ровным счетом ничего. Только черный гладкий камушек на шнурке, похожий на простенькое девичье украшение.

Кожа стала ровной.

Я поправила артефакт и собрала вещи. Листок со схемой сожгла на месте. Медные обрезки убрала. Тигель вычистила. Штихель протерла и повесила на доску, в точности туда, где он висел.

Завтра папа не должен заметить, что в его мастерской хозяйничали.

Свет погасила, ключ повернула, проверила, заперла ли. Дверь захлопнулась все так же тихо, и я постояла еще полминуты, прислушиваясь. В доме ни звука. Только где-то в конце коридора мерно постукивали часы.

Положила ключ обратно.

Поднялась по лестнице на цыпочках, придерживая подол, чтобы шелк не шуршал. Свернула в правое крыло, прошла мимо папиной двери, мимо детской, которая еще со времен моего раннего детства стояла нетронутой, мимо комнаты для гостей.

Моя дверь была последней.

Тихонько нажала на ручку.

В спальне горел только ночник у изголовья — маленький артефактный шарик в розовом стекле, мама когда-то заказала его на мой четвертый день рождения. С тех пор он перегорал дважды, и оба раза папа перебирал его сам, ставил новый кристалл, и шарик снова светил.

Я закрыла за собой дверь и просто постояла, привалившись к ней спиной.

Комната у меня была небольшая, угловая. Два окна выходили в сад, одно на восток, второе на юг, и через них утром внутрь втекало столько света, что просыпаться было легко даже зимой. Стены оклеены светло-зелеными обоями в тонкую кремовую полоску, на них тут и там мамины акварели в простых деревянных рамах. Старая яблоня у нашего летнего домика. Овражек за поселком. Букет полевых ромашек, который мама писала, будучи беременной мной.

У стены напротив окна стояла кровать.

Простая, из светлого дерева, с тонко выточенными столбиками по углам. Над ней висел балдахин из льняного полотна, без всяких бахром, скромный. Постель была уже расстелена Варидой. На подушке белела накладка с моими инициалами, вышитыми зеленой нитью. «Д.М.» в углу. Это мама вышивала, когда мне было семь.

Запах.

Я закрыла глаза и просто дышала.

В спальне витал аромат лаванды из шкафов, чуть-чуть гуаши от маминых акварелей, лимонной мастики, которой натирали пол, и слабо-слабо — сухих лепестков шиповника из шкатулки у изголовья. И еще тот неуловимый запах теплого дерева и старой ткани, который есть в каждом доме, где люди живут долго, и который невозможно ни подделать, ни забыть.

Подошла к шкатулке у кровати и открыла ее.

Сухие лепестки. Зачерпнула щепотку, поднесла к лицу, вдохнула. Пахло летом моих четырнадцати лет, когда папа возил меня в Лантисские холмы к старой тетке, и там цвели бескрайние поля шиповника.

Разделась тихо, без помощи Вариды, повесила бальное платье на спинку кресла, чтобы утром убрали. Корсет был зашнурован на спине, я долго возилась с лентами, вывернув руки, наконец стянула с себя эту штуку и швырнула на ковер. Дышать стало легко, как будто легкие расправились.

Натянула чистую льняную рубаху, ту, что лежала под подушкой, и забралась под одеяло.

Простыни были прохладные.

Свежие, выглаженные, чуть пахнущие крахмалом и лавандой. Я провела по ним ладонями, потом поджала ноги, свернулась клубочком. Подушка приняла голову, как будто всегда меня ждала. Я лежала, смотрела на розовый ночник и слушала, как где-то за окном в саду шумит листва, и как старая стропилина под крышей привычно поскрипывает.

Уснула почти мгновенно, без сновидений, проваливаясь в эту тишину, как в теплую воду.

Меня разбудил стук в дверь.

— Леди Дэйна, восьмой час!

Голос Вариды. Открыла глаза. За окном уже было полно нежного, утреннего, золотистого по верху штор света.

— Войди.

Дверь приоткрылась, Варида просочилась внутрь. Девчонка чуть постарше меня, рыжая, с россыпью веснушек по всему лицу, в чепце с криво пришитой кружевной оборкой. В одной руке она тащила медный кувшин с горячей водой, в другой — мою академическую форму на плечиках.

— Платье погладила утром, как просили, — затараторила она. — Воротничок вам новый накрахмалила, прежний обтрепался. Манжеты тоже свежие. Господин уже в столовой, говорит, не торопись, дочка, я газету почитаю.

— Спасибо, Варида.

Я выскочила из постели, шлепнула босыми ногами по холодному полу. Горничная разлила воду в фаянсовый таз, разложила полотенце.

Умылась. Горячая вода обожгла лицо, прогнала остатки сна.

В зеркале мельком оглядела шею. Черный камушек артефакта плотно прилегал к коже. Метка не показывалась. Хорошо.

Платье академии я не надевала с двадцати лет. И вот стоило натянуть его через голову, как руки сами вспомнили, куда продеть. Темно-серая шерсть, длинный лиф, простая юбка до щиколоток, белые манжеты на узких рукавах, белый воротничок-стойка. Варида застегнула ряд пуговок на спине, потом помогла собрать волосы в низкий узел, как требовали правила. Воротничок-стойка надежно закрывал шею и шнурок.

— У вас сегодня и так очень милый цвет лица, — заметила она, прикалывая последнюю шпильку. — Хорошо ли спалось?

— Очень.

— Это с приема вы такие. Госпожа баронесса Жендаль умеет принимать. Ох, мечта.

Я улыбнулась ей через зеркало. Через четыре года Варида выйдет замуж за сына нашего садовника, переедет с ним в деревню под Линсбрук и родит троих ребят. У них там будет маленький дом, и Варида, я знаю, переживет всех нас.

— Сумку мою из библиотеки прихватишь? — спросила я. — Учебники там сложены.

— Я еще вчера приготовила. Стоит в прихожей.

— Умница.

Спустилась по лестнице, ведя ладонью по перилам. Дерево было гладким, отполированным годами прикосновений, и в одном месте, на втором повороте, я нащупала знакомую щербинку. В шесть лет я каталась по этим перилам на боку и зацепилась пряжкой передника.

В столовой меня уже ждал папа. Он сидел во главе стола, разворачивал «Столичный Вестник», и над его светлой головой курился парок от чашки чая. На тарелке лежали два тоста с маслом и ломоть холодной ветчины.

— Доброе утро, папа.

Я подошла, наклонилась, поцеловала его в щеку. Щека была теплая, чисто выбритая, пахнущая лимонной водой и тем самым папиным ароматом воска и табака.

— Доброе, девочка.

Он поднял глаза поверх газеты и улыбнулся.

Я села напротив. Дирэл бесшумно подал овсянку с медом и тарелочку с теплым свежевыпеченным хлебом. Я обхватила ладонями чашку с чаем.

— Рассказать новость? — папа потряс газетой.

— Какую?

— Городская стража накрыла подпольную мастерскую. Артефакты-подделки, представляешь? Льют под наши клейма. — Папа фыркнул, перевернул лист. — Третий месяц их ловят. Главного зачинщика, пишут, схватили вчера ночью в портовом квартале. Какой-то Гедда Шторм. Шесть человек банды.

— Угу.

— Тебе неинтересно?

— Папа, мне нужно через час быть в академии. Думать ни о чем не могу, кроме как о том, что нужно договориться о пересдаче.

— Хорошо, хорошо. — Он рассмеялся, отложил газету, потянулся за маслом. — Старик увлекся. Ну, расскажи лучше, как спалось?

Я улыбнулась в чай.

— Прекрасно, папа.

— Это хорошо.

Мы перебрасывались мелочами, я ела овсянку, а в голове уже бежали схемы. Теория резонансов — это даже не зачет, это смех. В памяти хранились формулы, до которых эти первокурсники доберутся года через два. Мой план — пройти по их программе с отличием.

Но свои настоящие разработки я буду делать дома, в собственной мастерской, и патентовать сама, на свое имя, через папиного нотариуса.

— О чем задумалась? — папа смотрел на меня с любопытством.

— О схеме связки трехконтурного резонатора, — соврала я.

— А.

Он опять уткнулся в газету.

Я доела, допила, встала.

— Я поехала.

— Карета подана?

— Сорен уже выкатил, — тут же отозвался Дирэл.

Папа поднялся и подошел ко мне. Я сразу поняла, для чего, и сама подставила лоб. Он чуть ворчливо, как делал всегда, наградил меня коротким, серьезным поцелуем и тут же отвернулся к окну.

— До вечера, — сказал он, не глядя.

— До вечера, — отозвалась я и шмыгнула в коридор, пока он не успел повернуться обратно.

В прихожей Варида уже держала мой плащ. Сумка из плотной кожи стояла на сундуке, аккуратно набитая учебниками. Я накинулась, перехватила ремень через плечо и вышла на крыльцо.

Утро было серым.

Воздух пахнул сырым тротуарным камнем и осенней землей. Сорен уже сидел на козлах, лошади переступали по гравию.

— Доброго утречка, леди Дэйна.

— Доброго, Сорен.

Забралась в карету. Сорен щелкнул вожжами, и мы выехали из ворот.

В прошлой жизни я ездила этой дорогой каждый день, а потом этот маршрут пришлось забыть. После того, как Клэйд начал за мной ухаживать, он решил, что мне академическое образование не пригодится. И я, вместо того чтобы спорить, кивала, потому что мне было его жалко: он переживал, что я провожу слишком много времени с однокурсниками-мужчинами. Говорила себе, что это мило.

Сейчас я подъезжала к этим воротам с другим чувством.

Академия стояла в восточной части столицы, на холме, отгороженная от города высокой каменной оградой, поросшей плющом. За стеной виднелись остроконечные крыши учебных корпусов, серо-зеленая черепица, дымоходы, флюгер с фигуркой лебедя на главном здании. Лебедь когда-то был серебряным. К моему выпуску успел почернеть.

Карета остановилась.

Я сошла, поправила сумку. Главные ворота были чугунные, тяжелые, с гербом академии на створках: раскрытая книга и над ней — кристалл. Сейчас они были распахнуты, и студенты текли внутрь сплошным потоком. Серые форменные плащи, такие же, как у меня.

Я шагнула в этот поток.

Кто-то задел плечом, бросил «прошу прощения, леди», я кивнула, не глядя. Искала глазами здание, где могла найти мистера Берменуаса, преподавателя по резонансам. Северный корпус, второй этаж, аудитория двести четыре… вроде.

И тут на меня налетели сбоку.

— Дэйна!

Меня крутануло на месте, и я почти потеряла равновесие. Чьи-то руки обхватили за плечи, в нос ударил знакомый запах: фиалковая вода и чуть-чуть пудры. Едва удержала сумку.

— Дэйна, ты не представляешь, как я переживала! — Алифанта смотрела мне в лицо большими, обеспокоенными голубыми глазами, щеки розовели от утреннего холода. — Я вчера не спала! Ты сбежала, ничего толком не сказав, я с ума сходила. Уже к тебе домой собиралась ехать сразу с утра, и тут думаю, дай заверну в академию, вдруг…

Она тарахтела, держала меня за рукав, чуть встряхивала.

Я смотрела в ее лицо и сдерживала желание усмехнуться. Не собиралась она заезжать. В прошлый раз она этого не сделала.

Лицо было гладкое, чистое, искренне встревоженное. И мне на одно нехорошее мгновение захотелось ей поверить, но...

— Все хорошо, — сказала я, мягко высвобождая рукав. — Голова болела. Я приняла капли и уснула. Ничего страшного.

— Точно?

— Точно. Прости, что напугала.

Алифанта выдохнула, отступила на полшага, прижала ладошку к груди.

— Ну слава всем святым. Я вчера такого надумала, Дэйна, ты не представляешь. Я даже Клэйду сказала, что ты, наверное, заболела.

— Кстати о Клэйде, — начала я.

И в этот миг я услышала до боли знакомый голос.

— Доброе утро, дамы.

Таким же спокойным, чуть доброжелательным тоном через десять лет он скажет судьям: «Я давно подозревал, что моя супруга ведет себя странно, ваша честь».

Глава 3

— Доброе утро, Клэйд.

Я улыбнулась.

Точно так же, как улыбалась ему сотни раз: чуть мягко, чуть неуверенно, потому что в восемнадцать лет я еще робела перед человеком, в которого была влюблена. Эту улыбку я помнила хорошо. Долго потом отучала себя от нее перед зеркалом. Без особого успеха.

Клэйд стоял в двух шагах, чуть склонив голову набок. На нем был темно-синий сюртук, который ему пошили этим летом, с серебряной пряжкой на жилете и неброской заколкой в галстуке. Длинные волнистые светлые волосы он разделил на пробор слева, и прядь падала на лоб ровно настолько, чтобы он мог эффектно откидывать ее тыльной стороной ладони. И она каждый раз падала обратно. Голубые глаза. Чуть прищуренные, доброжелательные.

Я смотрела на это лицо и видела два лица одновременно: то, что было перед глазами, и то, которое запомнила стоя на коленях перед плахой.

В висках застучало.

— Я волновался за тебя.

Голос у него был такой же мягкий, каким будет десять лет спустя. С чуть бархатистой ноткой на нижних звуках. Я раньше очень любила этот голос. Засыпала под него, попросив Клэйда почитать мне вслух.

— Правда? — спросила я.

— Конечно, правда.

Он сделал шаг ко мне, потянулся забрать сумку с моего плеча. Я мягко отступила в сторону.

— Не стоит, она легкая.

Клэйд моргнул.

Его рука зависла на полпути и плавно опустилась. Алифанта переводила взгляд с него на меня, и в ее круглых голубых глазах мелькнуло легкое замешательство.

— Дэйна, — Клэйд понизил голос, — ты сегодня какая-то…

— Какая?

— Прохладная.

Я склонила голову набок, в точности повторяя его жест.

— Погода, наверное, действует. Поразительно, как осень умеет влиять на людей. Сегодня я даже надела теплый плащ, представляешь.

Клэйд несколько секунд смотрел на меня молча.

Потом улыбнулся той улыбкой, от которой у первокурсниц всегда подкашивались коленки. Открытой, чуть смущенной, очень обаятельной.

— Я заслужил, да? Прости. Я вчера должен был приехать к вам домой и проводить тебя до кареты перед приемом, а не торчать в академии с этим занудой Гольвиным. Всю ночь жалел об этом. А сегодня утром встретил Алифанту, и она сказала, что тебе стало нехорошо на балу. Надо было плюнуть на тот разговор и приехать к тебе еще вечером.

Ах, плюнуть на разговор с Гольвиным.

— Гольвин, между прочим, заведует кафедрой прикладной артефакторики. А ты у нас как раз очень хочешь произвести на него впечатление. Я бы на твоем месте тоже не плюнула.

Алифанта тихонько хмыкнула.

Клэйд бросил на нее быстрый взгляд, и она тут же сделала такое лицо, будто ничего не слышала. Я разглядывала его внимательно. Этот короткий взгляд. Он у них был отработан. Раньше я думала, это случайность.

— Ты сердишься, — мягко констатировал Клэйд.

— Я веселюсь.

— Дэйна.

— Клэйд, мне правда некогда. — Я перехватила сумку поудобнее. — У меня дела на кафедре. Поговорим позже, в обед.

— Я провожу.

— Незачем.

— Дэйна, ну…

— У нас сейчас лекция, — напомнила я. — Тебя там ждут. А профессора у нас, как известно, выгоняют за опоздание даже на полминуты. Беги, Клэйд. Дай мне быть причиной твоих успехов, для разнообразия.

— Я с тобой пойду, — встряла Алифанта. — Куда тебе?

— Я одна справлюсь.

Я улыбнулась ей. Постаралась, чтобы улыбка вышла теплая, чтобы не вызывать лишних подозрений.

— Иди на занятия. Я догоню на лекции. И обещаю, что по дороге туда мои ноги не отвалятся. Академия большая, тут на каждом углу аптекарь и доктор. Выживу.

Алифанта вгляделась в мое лицо.

В ее голубых глазах мелькнула какая-то новая мысль, я ее не разобрала, и это меня неприятно резануло. Раньше я читала ее с полувзгляда. Сейчас Алифанта восемнадцати лет была мне понятна ровно настолько, насколько я успела рассмотреть ее за вчерашний вечер. То есть я ее почти не знала.

— Ну хорошо, — сказала она и отступила. — Только не пропадай.

— Конечно.

Клэйд напоследок взял мою ладонь, поднес к губам, легко коснулся тыльной стороны. Я почувствовала тепло его губ и подумала, какая же мягкая у него все-таки кожа, как у девушки. У него все было мягкое: голос, кожа, взгляд, прикосновения. Он умел быть мягким. Это был его инструмент. И, бог свидетель, владел он им виртуозно.

— Береги себя, родная.

— Куда ж я денусь.

Я осторожно высвободила ладонь, развернулась и пошла прочь по дорожке.

Кафедра прикладной артефакторики занимала первый этаж западного корпуса. Я знала здесь каждую щербинку. На третьей ступени крыльца у меня в свое время отвалился каблук, и я тогда полдня ходила в одной туфле. На второй двери справа на меня однажды нацарапали неприличное слово, потому что я подняла одногруппницу на смех за неправильно сложенную руну. Через год я узнала, что эта одногруппница в первое же лето утопилась. Долго потом за это себя корила.

Сейчас я медленно поднялась по ступеням.

В коридоре пахло лаком и чернилами. Двери преподавательских кабинетов тянулись вдоль левой стены, на каждой висела латунная табличка. Я остановилась перед надписью: «Профессор Эстеф Магранс, теория резонансов и волновая магия».

Старичок Эстеф. Сухой, желчный, въедливый. У меня с ним всегда были отличные отношения, потому что я была единственная на курсе, кто его не боялся. И он это ценил.

Я постучала.

— Войдите.

Голос у Магранса был скрипучим и чуть капризным.

Толкнула дверь.

Кабинет был маленький, заставленный книжными шкафами от пола до потолка. Между ними едва втиснулся стол, заваленный раскрытыми тетрадями, рукописями и ворохом исписанных листов. Над столом висел старый портрет основателя кафедры, маэстро Веллана, с очень несимпатичной бородой клинышком. У окна стояло кресло с продавленным сиденьем, в котором сейчас и сидел сам Магранс — сухой, длинный, с жидкими седыми волосами, зачесанными прядями через лысину, и в очках с такими тонкими дужками, что казалось, они вот-вот лопнут.

Он поднял на меня глаза поверх этих очков.

— Леди Мортим.

— Доброе утро, профессор.

— Доброе. — Он отложил перо. — Какая редкая удача увидеть вас в моем кабинете.

— Я пришла попросить о пересдаче.

Магранс приподнял брови.

Секунд пять он молча смотрел на меня. Потом тихонько хохотнул, скрипуче, по-стариковски, и постучал пером по краю чернильницы.

— Леди Мортим. Я тридцать четыре года в этой академии. Я слышал просьбы о пересдаче в самых разных видах. Под слезы, под угрозы, под обещания пожизненной преданности. Был даже случай, когда один второпоточник пытался шантажировать меня тем, что у него якобы есть мой портрет с молодой натурщицей. Но чтобы студентка, которая на прошлой неделе попросту до меня не дошла на зачет, явилась мне с покаянной физиономией и заявила, что готова к пересдаче…

— Я готова.

— Прямо так-таки и готова?

— Готова, профессор.

Магранс сощурился.

В его маленьких водянистых глазах за стеклышками очков мелькнул интерес. Он любил такие штуки. Любил, когда студент не сразу складывал лапки.

— И что же вас, голубушка, удержало от того, чтобы прийти в назначенный день?

— Самочувствие, — соврала я, даже не покраснев.

— А сейчас, стало быть, поправились.

— Сейчас я поняла, что причина моего самочувствия — это перспектива и дальше плохо себя чувствовать всю оставшуюся жизнь.

Магранс рассмеялся, поправляя сползающие очки.

— Хорошо. — Он положил перо, сцепил пальцы домиком. — Я допущу вас до пересдачи. С одним условием.

— Каким?

— Я задам вам пару вопросов по своему предмету прямо сейчас. Ответите — внесу в журнал. Уйдете молча — и наша с вами пересдача переедет на ту дальнюю весну, когда вы будете готовы уделить мне больше получаса.

Я кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо? — Он опять прищурился. — Без минуты на подумать, без отсрочки до завтра, без «дайте мне учебник полистать»?

— Спрашивайте, профессор.

Он смотрел на меня, по-моему, с легким недоумением.

— Извольте. — Магранс потянулся к столу, выхватил наугад какой-то лист, явно просто для эффекта. — Опишите мне, в самом общем виде, механизм паразитного резонанса в трехконтурной схеме при наложении внешнего возмущающего поля. И обозначьте, какими способами артефактор может предотвратить катастрофическое разрушение схемы.

Я открыла рот.

И в эту самую секунду метка под высоким воротом ожила. Тихонько, как тлеющий уголек, который кто-то ткнул носком сапога и сбил с него пепел. Я даже на мгновение задержала дыхание, не сразу поняв, что это.

Магранс ждал ответа.

Я набрала воздуха и начала.

— Паразитный резонанс возникает, когда внешнее поле совпадает по частоте с собственной частотой одного из контуров. В трехконтурной схеме это особенно опасно, потому что контуры связаны между собой через узлы стабилизации, и колебания одного контура передаются на остальные с усилением.

Я говорила ровно, по учебнику, который писал сам Магранс. В той жизни я прошла его со средним баллом, а потом, годами позже, в собственной мастерской у Авинталей, изучила вдоль и поперек, потому что без него у меня не получилось бы ни одного приличного артефакта.

Жар на шее усилился, словно кто-то нажимал на это место большим пальцем все настойчивее. И я вдруг очень четко осознала: за моей спиной что-то происходит. Я не слышала, как открылась дверь, поклялась бы, что не слышала. Но в кабинете стало больше воздуха. И он был тяжелым.

Магранс кивал, не сводя с меня глаз. А затем его взгляд проскользнул мне за плечо.

И старик кивнул. Не мне.

— …существует три основных способа предотвращения катастрофического сценария, — продолжала я, не давая голосу дрогнуть. — Первый — введение в схему демпфирующего узла, обычно на основе сплава меди и серебра с примесью драконита, способного гасить избыточную энергию за счет фазового сдвига. Второй — переход контуров на сопряженные частоты, при которых паразитный резонанс становится физически невозможен. Третий, наиболее изящный и при этом самый затратный, — установка контрфазового излучателя, который создает встречное колебание, гасящее внешнее возмущение еще на подходе к схеме.

Я закончила.

Металл глушилки на шее ощутимо нагрелся.

Оборачиваться я не стала. Просто заставила себя смотреть прямо в желтоватые глаза Магранса и улыбаться вежливой, чуть удивленной улыбкой, не понимая отчего профессор так долго молчит.

— Любопытно, — наконец вымолвил Магранс.

— Я надеялась на «верно», профессор.

— Верно. — Он покачал головой. — Заметно лучше, чем я ждал от барышни, которая на лекциях у меня сидит ровно настолько, чтобы я успел запомнить ее лицо. Кто из ваших родных пересказывает вам мой курс на ночь, голубушка?

— Папа.

— Бертон Мортим. — Магранс хмыкнул. — Ну, ваш батюшка артефактор с именем, ему можно доверять. Допущена.

— Спасибо, профессор.

— Передавайте поклон.

И он мгновенно потерял ко мне интерес.

Магранс отложил перо, поправил очки, поднял голову и посмотрел поверх моего плеча. В его лице появилось выражение, которое я раньше видела у него только перед очень редкими гостями.

— Ваше сиятельство.

Я медленно повернулась.

Он стоял в трех шагах от меня, у самой двери. Я не понимала, как такой большой человек мог пройти через всю комнату и встать так близко без единого звука. На нем было длинное черное пальто с поднятым воротником, темный костюм под ним. От него тянуло свежим утренним холодом и свиридой, будто он только что сидел за очередным артефактом.

В нем было больше двух метров.

Я смотрела снизу вверх с ощущением из детства, когда стоишь рядом с очень крупной собакой: она держит свои инстинкты под контролем и требует за это уважения.

Черные волосы сегодня были собраны ниже, в гладкий хвост у затылка, пара прядей выбилась у виска, ложась вдоль линии скулы. Резкие скулы, узкое лицо, прямой тонкий нос, темные брови, тяжелые веки. Кожа смуглая, чуть оливковая. Губы плотно сжаты, без выражения — словно он не привык растрачиваться на улыбки.

И глаза.

Они были золотыми. Не «карими с золотыми крапинками», не «теплого медового оттенка», а по-настоящему золотыми. Ровный густой металл, в котором двигался тонкий черный зрачок. У обычного человека такие глаза бывают разве что на портретах с подкрашенной кистью. У дракона в человеческой форме они бывают всегда. И если он не прячет их за иллюзией, значит, ему абсолютно все равно, что о нем подумают.

В прошлой жизни я виделась с графом всего пару раз, на редких столичных приемах. Позже мы стали прямыми конкурентами, и Клэйд всегда откровенно ликовал, когда моя очередная разработка помогала нам обставить Сайса на рынке. На тех приемах дракон смотрел на меня в точности так же, как сейчас. Тяжело, немигающе. Словно желал перекинуть через плечо, утащить в свою мастерскую, посадить на цепь и заставить мастерить только для него до самой смерти.

Я до одури боялась этого взгляда. А в тот единственный раз, когда он подошел и заговорил со мной, я ощутила такую первобытную опасность, что у меня перехватило дыхание.

Мой страх умело подогревал Клэйд. Он постоянно рассказывал о графе жуткие подробности. Говорил, что Сайс берет в подмастерья талантвых адептов и заставляет их работать на износ, выжимая до капли. И ведь я помнила, что он действительно забрал одного артефактора из академии — как раз в тот самый месяц, который я просидела дома, пряча вскрывшуюся метку. Самое интересное, что ни Клэйд, ни Алифанта мне об этом тогда так и не рассказали. Все подробности я узнала гораздо позже от Камриты, девчонки с нашего потока.

Я мысленно, очень горько усмехнулась, не отводя глаз от графа.

Какая злая, нелепая ирония. Я так панически боялась, что дракон посадит меня на цепь, что в итоге сама радостно надела на себя ошейник и вложила поводок в руки собственному мужу.

Граф смотрел на меня.

Вернее, на мое горло.

Метка под артефактом коротко стянулась, как будто меня осторожно потянули за невидимую нить.

— Профессор Магранс. — Голос у него был ровный, низкий, без интонаций. — Я к вам по поводу нашей договоренности.

— Конечно, конечно. — Магранс уже разворачивал какойто свиток, заметно засуетившись. — Я полагал, вы будете ближе к полудню.

— Я освободился раньше.

— Прекрасно. Леди Мортим, — Магранс перевел взгляд на меня, — лекции вот-вот начнутся.

Я кивнула.

Заставив себя двигаться медленно, чтобы это не выглядело как побег, я склонила голову перед мужчиной. Очень коротко. Как кланяется незнакомому графу любая воспитанная барышня, без лишних вольностей.

— Ваше сиятельство.

Он так же медленно наклонил голову в ответ.

Ничего не сказал. И не отвел взгляд.

Когда я поравнялась с ним, он чуть подался назад. Совсем немного, на полшага, скорее как жест вежливости. И я уловила, как он коротко, почти беззвучно, втянул носом воздух.

Этого мне хватило.

Я выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь. И почти побежала.

Ну, не побежала, конечно. Воспитанная леди шагает по коридорам академии степенно. Я просто пошла очень быстро, придерживая сумку и стараясь, чтобы каблуки стучали не громче обычного. Метка на шее тлела, и я знала, что иллюзия от артефакта сейчас держится на честном слове. Чуть тряхни меня, задень плечом, споткнись я — и тонкая защита может дрогнуть.

Только не сейчас. Только не сейчас.

Свернула на боковую лестницу, поднялась через два пролета, прошла галерею, спустилась обратно, вышла во внутренний двор. И лишь минут через шесть жжение стихло.

Остановившись у фонтана в центре двора, я оперлась ладонью о холодный мрамор.

Воздух медленно возвращался в легкие.

Боже, он же не почувствовал, да? Только не это! Если узнает, что на мне его метка, даже разрешения спрашивать не станет. Когда вообще драконы интересовались мнением своих истинных? По всему свету только и слышно, как нашел, забрал, женился и прячет от всего мира.

Выпрямившись, я зашагала дальше. Аудитория двести четыре, второй этаж западного корпуса. Лекция Эйрмы по основам формообразующих рун.

Я ввалилась в аудиторию ровно в тот момент, когда профессор Эйрма разворачивал свиток для записи на доске.

Алифанта сидела на нашем обычном месте, во втором ряду у окна. Увидев меня, она помахала рукой и убрала сумку с соседнего стула. Я опустилась рядом и тихонько выдохнула.

— Ты где была? — зашептала Алифанта.

Я открыла было рот. И прикусила язык.

В прошлой жизни я бы выложила ей всё. И про кафедру Магранса, и про то, что хочу пересдать зачет и дойти до диплома, и про то, что в принципе намерена изменить свою жизнь. И тогда же, в прошлой жизни, на следующем перерыве Клэйд узнал бы об этом разговоре в мельчайших подробностях. В обед он бы улыбнулся своей мягкой улыбкой и сказал: «Дэйна, родная, я поддержу любое твое решение, но… ты подумала, как это выглядит со стороны? Ты вдруг рвешь старые договоренности, мечешься. Скажут, что ты ветреная. Да и моя матушка очень расстроится».

И я бы кивнула. И тихонько завалила бы все экзамены.

Сейчас я смотрела в большие голубые глаза подруги и видела в них доверчивость и ласковую тревогу.

— Зацепилась плащом за дверную ручку в восточном коридоре, — ровно сказала я. — Пока отцепляла, порвала подол. Пришлось бежать в женскую комнату и закалывать булавкой.

— Ох. — Алифанта сочувственно сморщила носик. — Сильно порвала?

— Не смертельно. На вечер хватит, а дома Варида зашьет.

— У тебя сегодня день-катастрофа.

— И не говори.

Алифанта посмотрела на меня внимательно, хмыкнула, мотнула головой, но расспрашивать больше не стала.

— Дамы и господа, — начал профессор Эйрма с кафедры, поглаживая лысину. — Сегодня мы поговорим о фундаментальных закономерностях формообразующих рун. Многие из вас полагают, что выбор формы диктуется исключительно эстетикой и традицией. Это глубоко ошибочное представление.

Я открыла тетрадь, обмакнула перо.

Эйрма читал курс, который был мне знаком. Я владела им как родным языком. Здесь было все то, чем я промышляла долгие годы. И один метод из этого курса я любила особенно.

«Метод обратного прочерчивания».

Штука, в общем, простая как напильник. Если у тебя есть чужой артефакт, и ты хочешь узнать его устройство, вскрывать его не обязательно. Достаточно нанести на поверхность тонкий слой особого восково-смолистого состава и пропустить легчайший импульс. Состав проявится тенью, повторяя внутренние линии руны. Как если потереть карандашом по бумаге, под которой лежит монетка.

В прошлой жизни я применяла этот метод сотни раз.

Изучала чужие патенты, доводила до ума свои. И однажды, в самом начале работы с Клэйдом, обратным прочерчиванием проверила артефактный кулон, подаренный ему старшим другом. Внутри обнаружилась крошечная закладка — тонкое плетение, позволявшее создателю подслушивать разговоры вокруг владельца. Я отнесла кулон обратно Клэйду, а он сказал, что эта вещица незапатентована и они могли бы украсть разработку. Я долго сопротивлялась, мы много спорили и в итоге он уговорил меня это сделать. В итоге рынок этими вещицами заполонило, а я еще долго корила себя за слабость.

Я провела пером по бумаге, выводя ровным почерком: «Профессор Эйрма. Пространственные искажения рунических форм».

А на полях, мелко, для себя добавила: «Метод обратного прочерчивания. Состав: пчелиный воск, ладан, серебряная пудра, желточная эмульсия. Активатор — слабый разрядный импульс, не выше трех лафер от единицы. Применимость: артефакты первого-третьего уровня сложности».

— ...запомните, друзья мои, при построении многоуровневых схем форма руны определяет не «как красиво», а точные векторы сброса энергии. Каждый скрытый изгиб — это направляющий канал. Каждый перекресток — узел распределения. Каждая точка — место накопления потенциала. И если кто-то из вас забыл эту базовую истину с первого курса, то на защите диплома весной вам делать нечего.

Я кивнула своей тетради, делая вид, что соглашаюсь.

Алифанта рядом увлеченно строчила. Почерк у нее был мелкий, бисерный — такие обычно нравятся преподавателям, потому что выглядят прилежно. Я покосилась на нее. Она прикусила кончик пера, лицо сосредоточенное, а в уголке рта застряла капелька чернил.

Раньше я бы потянулась и аккуратно стерла эту каплю пальцем. А она бы рассмеялась и сказала: «Ой, что бы я без тебя делала».

Сейчас я отвернулась.

— Дэйна?

— Что?

— У тебя глаза какие-то…

— Какие?

— Тяжелые.

Я посмотрела на нее, мягко улыбнувшись.

— Я же говорила, день тяжелый. Голова болит. Перестану хмуриться к перерыву, обещаю.

— Может, тебе лучше домой?

— И пропустить лекцию Эйрмы? — Я приподняла бровь. — Ни за что. Это слишком интересно.

— Это да. — Она улыбнулась. — Ну хоть на обед сходим вместе с Клэйдом, ладно?

— Посмотрим, как будет с головой.

Алифанта пожала плечами и вернулась к записям.

Эйрма закончил минута в минуту, поклонился и собрал свитки. Студенты загудели, заскрипели стульями. Алифанта потянулась к моей сумке.

— Идем на следующую?

— Мне нужно занести пустые бланки в канцелярию. Магранс утром сунул, забыла отдать.

— Я с тобой.

— Алифанта, — я снова улыбнулась, — там у секретаря всегда толпа, я тебя только задержу. Опоздаешь в свою аудиторию.

В ее глазах застыло изумление, потому что мы с ней были не разлей вода, а тут я избекаю ее. Но я не дала ей шанса меня задержать — кивнула на ходу и первой вышла в коридор.

В канцелярию я, конечно, не пошла.

Свернула в противоположное крыло, поднялась на третий этаж западного корпуса, в аудиторию триста двенадцать. Через четверть часа там начиналась лекция по основам алхимического анализа. Это был чужой поток, и я точно знала, что в аудиторию триста двенадцать нога Клэйда Авинталя никогда не ступала и не ступит: профессор Кааг два года назад прилюдно назвал его «дилетантом с амбициями», и с тех пор Клэйд обходил его за версту.

Я заняла место в дальнем углу.

Из окна был виден внутренний двор с фонтаном. Пустой, только дворник неспешно сгребал листья.

Аудитория постепенно наполнялась. Адепты заходили по двое, по трое. Лица все знакомые, я их помнила. Внутри даже сжалось, когда вошел Тейво Сланн — адепт с параллельного потока, который через три года женится на дочери своего профессора и уедет в провинцию. Видимо, пришел отрабатывать пропуски. Тейво кивнул мне и сел через два ряда.

Профессор Кааг вошел ровно по расписанию.

Сухой, рыжеватый, в круглых очках и с тонкими усиками. На лацкане его сюртука всегда красовалось свежее пятнышко от реактива, сегодня — голубое.

— Доброе утро, господа. Откройте тетради. Тема: классификация активных эссенций по типу взаимодействия с органическими тканями. Прошу не отвлекаться. Материал объемный, повторять не буду.

И в эту секунду в дверь постучали.

Два удара. Но такие, что Кааг осекся на полуслове и вскинул голову.

Я к этому моменту уже сидела неестественно прямо.

Я знала, кто там. Еще не поняла головой, но метка уже горела.

Дверь открылась, и он перешагнул порог.

— Прошу прощения за вторжение, профессор.

Он говорил с порога и в его голосе не было и капли сожаления. Пальто он не снял. Шагнул внутрь, и под его тяжестью коротко скрипнул старый паркет.

— Ваше… ваше сиятельство?

Кааг закашлялся, нервно поправляя очки.

— Я займу у вас не больше минуты. — Граф Сайс повернулся к аудитории, и у меня во рту пересохло. — Если позволите.

— Конечно, конечно. Господа адепты, прошу внимания.

Я опустила глаза в тетрадь.

И тут же подняла. Прятать лицо сейчас было бы странно.

Он стоял у кафедры. Свет из окна падал сбоку, делая его глаза еще ярче. В этом свете я заметила на его правом виске тонкий бледный шрам, которого не заметила ранее.

— Дамы и господа. — Он говорил негромко, но его было слышно даже на последнем ряду. — Меня зовут Араэдан Сайс. Я владелец мастерских в промышленной части столицы. Моя фабрика занимается разработкой и производством сложных артефактов второго и третьего уровня для нужд короны и частных заказчиков. Сегодня я здесь по простой причине. Я ищу талантливого артефактора среди тех, кому в ближайшие год-два предстоит получить диплом этой академии.

В аудитории повисла абсолютная тишина.

— Я предлагаю практику в моих мастерских. — Он медленно обвел взглядом ряды. — На условиях, заметно превышающих всё, что обычно предлагают выпускникам. Я ищу голову, а не просто прилежные руки. Возможно, я не найду ее здесь. А возможно, найду. Желающие могут прийти в мою городскую контору в течение ближайших двух недель.

Он сделал короткую паузу.

— Я лично побеседую с каждым.

Произнеся это, он медленно скользнул взглядом по аудитории. Слева направо, ряд за рядом. Я смотрела, как этот золотой взгляд приближается ко мне, считала про себя: «один, два, три»... и думала лишь о том, как же тонко работает глушилка на моей шее, и как горячо раскалилась чертова метка.

Его глаза остановились на моих.

Глава 4

Я торопливо отвела глаза, уставившись на въевшееся чернильное пятно на деревянном краю парты. Это крошечное аккуратное пятнышко оставил кто-то из адептов, а я сейчас цеплялась за него ради собственного спасения.

Мужчина продолжал сверлить меня взглядом. Боковым зрением я ловила его застывшую фигуру, ожидая, что он вот-вот отвернется и уйдет, однако он оставался на месте и просто смотрел.

— Леди Мортим.

Его голос прозвучал заметно тише предыдущей речи перед аудиторией. Я медленно подняла голову, ощущая короткую вспышку метки под глушилкой. Боль резанула кожу, напоминая скольжение острого ногтя по натянутой струне. Я едва удержала ледяное выражение лица. Краем глаза я уловила, как удивленно обернулся Тейво Сланн через два ряда впереди, а профессор Кааг просто замер с приоткрытым ртом.

— Ваше сиятельство?

— Я желаю пригласить на собеседование и вас тоже.

Слова прозвучали приглушенно, очень расслабленно. Тон графа создавал иллюзию нашего уединения в тихом кабинете, вдали от тридцати пар ушей остальных адептов.

Я судорожно втянула воздух. Ситуация казалась абсурдной, я отчаянно пыталась найти причину столь личного приглашения обычной адептки в закрытые мастерские. Ответ пришел мгновенно. Магранс. Этот человек стоял у меня за спиной во время моего ответа про паразитный резонанс, слушая терминологию уровня мастеров гильдии от простой ученицы. Он определенно заинтересовался, расспросил Магранса, а тот выложил всю правду о моих познаниях.

Деревянный держатель пера жалобно скрипнул в моих внезапно вспотевших пальцах. Любая попытка заговорить грозила обернуться жалкой хрипотой. Метка пылала, нагревая металл глушилки до температуры горячего чая, и этот жар легко проникал сквозь плотное кружево воротника. Малейшая ошибка в интонации грозила разрушить кропотливо выстроенную иллюзию.

Я ответила простым кивком.

Единственный медленный наклон головы получился бесконечно далеким от задуманного образа. В моих планах было изобразить смущенную восемнадцатилетнюю девочку с опущенными ресницами, однако тело само выдало царственный жест столичной дамы, разрешающей младшему родственнику подать экипаж. Движение вышло спокойным, снисходительным, полным совершенно лишнего сейчас достоинства.

В наступившей тишине аудитории раздался чей-то тихий смешок.

Граф Сайс изучал меня еще одну долгую секунду, прежде чем уголок его губ дрогнул в странной кривой полуухмылке человека, оценившего чужую издевку в малознакомой компании. Он точно так же издевательски медленно склонил голову, а я ощутила как вспыхивают мои щеки.

— Тогда я буду ждать, леди Мортим.

Завершив наш диалог, он повернулся к Каагу, коротко поблагодарил за уделенное время и направился к выходу. Под его весом скрипнул старый паркет, и тяжелая створка закрылась за ним на удивление тихо.

Мое перо с громким стуком сорвалось в чернильницу. Темные капли брызнули на светлую манжету, заставив меня разглядывать это пятно с фанатичным интересом биолога, открывшего новый вид насекомого. По аудитории прокатилась волна шепотков, адепты активно переглядывались, кто-то сзади возбужденно толкнул соседа в плечо.

— Господа адепты, — голос Каага прозвучал хрипло, удивляя самого профессора. — Это поистине потрясающее предложение. Я настоятельно рекомендую всем обладателям таланта к серьезной артефакторике воспользоваться выпавшим шансом. Граф Сайс посещает академию исключительно по важным делам. По моим личным сведениям, его фабрика год назад выпустила стабилизатор для городского водопровода, который на голову превосходит разработки конкурентов. Место подмастерья в его лаборатории гарантирует прямую дорогу в большую науку.

Профессор Кааг крайне редко разбрасывался комплиментами ради красного словца.

Я медленно выудила перо из стекла, насухо вытерла металл о тряпочку и тщательно расправила измятый уголок тетради.

Кааг испытывал к графу глубочайшее, неподдельное уважение. Суровый Магранс, которого вообще было сложно удивить, ранее в кабинете отвесил ему полный признания поклон, предназначенный исключительно для людей выдающегося ума.

Прошлая жизнь приучила меня считать Сайса чудовищем.

Эти мысли заботливо вкладывал в мою голову Клэйд во время каждого совместного ужина или утреннего чтения газет. Он постоянно рассказывал истории про похищенных в подмастерья бедных мальчиков, доведенных до больничной койки работниц и закованных в подвалах опальных адептов. Я тогда смеялась над сказками про цепи, однако искренне верила в больничную койку.

А теперь я вспоминала поклон Магранса, скупого даже на дежурный кивок студенту. И вспоминала отца. Я отложила перо в сторону.

Именно графу Сайсу отец продал свои артефакторские лавки, когда серьезно заболел. Память услужливо подкинула визит к нотариусу, тяжелое дыхание отца, подписавшего бумаги о передаче всех помещений Араэдану Сайсу за полную стоимость единовременным платежом. Тогда личность покупателя волновала меня меньше всего, главным было получить деньги, которые он сбирался оставить мне после смерти. Мои уговоры оставить лавки он не слушал. Будто знал, что они все равно пойдут в бизнес Клэйда. Так бы и случилось.

Отец принципиально вел дела только с кристально честными людьми. В свое время он отказал двум влиятельнейшим домам из-за малейших подозрений в подделке клейм. Он предпочел бы пустить бизнес по ветру вместо оформления бумаг на подлеца. Следовательно, отец знал графа Сайса и полностью доверял ему дело всей своей жизни.

Я подперла щеку ладонью, вглядываясь в оконное стекло.

Почему раньше я пропускала эту информацию мимо своего сознания?

Этот вопрос я проясню с отцом сегодня же за ужином. Случайно упомяну визит графа в академию и внимательно прослежу за реакцией. Папа всегда говорит правду, его лицо мгновенно выдаст истинное положение дел.

— Леди Мортим? — голос Каага вырвал меня из размышлений. — Вы присутствуете на занятии?

— Безусловно, профессор.

— Тогда возвращаемся к классификации. Активные эссенции делятся на четыре основные группы по характеру воздействия…

Я перевернула лист на чистую страницу, выведя первые несколько строк убористого текста. До самого конца лекции я старательно конспектировала каждое слово ради спасительного занятия для дрожащих рук. Сразу после финальной фразы Каага я первой собрала сумку и вышла в коридор.

Мне требовалось кровь из носу успеть в лавку Меерсона до пяти часов вечера. Стрелки показывали около двух, час занимала дорога по столице, оставляя отличный запас времени. Наличие слезы василиска у Меерсона я помнила еще по покупкам в той жизни. Сегодня вечером я добавлю каплю в раствор, перезалью камень и добьюсь стабильности иллюзии.

— Дэйна!

Резкий оклик Алифанты заставил меня обернуться. Подруга шла через коридор быстрым шагом, крепко прижимая к груди свою сумку. Ее выражение лица мгновенно насторожило меня.

Внешне это была прежняя румяная блондинка с большими голубыми глазами, однако сейчас в этих глазах было что-то не то. В прошлой жизни Клэйд смотрел на меня точно так же, когда скрывал что-то важное.

— Куда ты пропала? — спросила она, тяжело дыша. — Я ждала тебя у канцелярии! Ты обещала занести бланки и вернуться, однако нарушила слово. Я даже у секретаря проверила, заходила ли ты.

Мой внутренний голос восхищенно присвистнул. Алифанта меня буквально выслеживала.

— Задержалась по пути, — моя улыбка вышла чуть кривоватой. — Я спокойно шла с бланками, пока на меня буквально налетел профессор Юст.

— Сам Юст?

— Именно он. Попросил помочь в малой лаборатории с забарахлившим перед практикумом прибором. — Я почти не соврала, такое событие действительно было, но в прошлой жизни оно случилось гораздо позже. — Обычно я отказываю в таких случаях, однако все мы помним силу расстройства Юста из-за технических поломок.

— Профессор Юст обратился к тебе за помощью?

— Сама в шоке.

Я легко пожала плечами, демонстрируя равнодушие.

— Видимо, я удачно подвернулась под руку. Полчаса возни с откликом второго контура решили проблему, иначе он отменил бы лабораторную работу.

— Дэйна, ты настоящее чудо.

Алифанта посмотрела на меня с проблеском теплоты.

— Ты огромная молодец. Такая задача превосходила мои скромные знания.

— С перспективой завалить предмет ты разобралась бы в два счета.

Она звонко рассмеялась. Мы пошли вдоль коридора плечом к плечу, периодически обмениваясь короткими оценивающими взглядами под видом дружеского внимания.

— Послушай, — Алифанта крепко взяла меня под руку. — Давай погуляем сегодня в парке у моста. Вечерами там уже зажигают фонарики. Я заодно куплю маме чай у Тенрау, а ты выложишь все подробности вашей вчерашней встречи с Клэйдом.

— Перенесем на завтра.

— По какой причине?

— Папа ждет меня к ужину, — я продолжала держать улыбку. — Вчерашнее обещание вернуться сразу после занятий обязывает. Он сильно скучает по нашим долгим посиделкам, мне будет откровенно стыдно отменять встречу второй раз. Плюс по дороге нужно заскочить в пару мест.

— Куда именно?

— Забрать заказ для отцовской мастерской.

— С каких пор ты разбираешься в его заказах?

— Слуга, который занимается этим вопрос захворал, а мне не сложно, — я пожала плечами.

— Понятно.

Подруга стрельнула в меня боковым взглядом, явно сомневаясь в правдивости моих слов.

— Дамы.

Голос Клэйда раздался сбоку, теплый и обволакивающий. Он подошел со стороны Алифанты, легко, пружиняще, как человек, абсолютно уверенный, что ему здесь рады.

— Рада встрече, Клэйд, — произнесла я ровным тоном.

— Я как раз планировал предложить совместную прогулку, — его губы растянулись в мягкой улыбке. — У моста уже зажигают фонарики. Алифанта говорила, что там сейчас чудесно.

Я перевела взгляд с одного на другую. Клэйд — само воплощение заботливого кавалера. Алифанта, чьи щеки едва заметно порозовели от его внезапного появления. Они еще сами не осознавали, насколько идеально подходят друг другу. Подруга пока даже себе не признавалась в этой симпатии, старательно играя роль преданной наперсницы, а Клэйду просто льстили ее восхищенные взгляды. Зачем ждать десять лет, если можно подтолкнуть их прямо сейчас?

Я заставила себя сохранить мягкое выражение лица.

— Мы с Алифантой уже успели обсудить планы на вечер. Я проведу время с отцом за семейным ужином.

— Очень жаль.

— Согласна, — кивнула я.

Повисла короткая пауза. Мы сделали несколько шагов под гулкие удары каблуков, пока в моей голове рождалась идея идеальной проверки.

— Клэйд, — мой голос сочился лаской. — Отправляйтесь на прогулку вдвоем с Алифантой.

Они замерли одновременно. Клэйд инстинктивно отшатнулся назад, а подруга вросла в пол, словно наткнувшись на прозрачную стену. Их взгляды скрестились всего на долю секунды, выдав всё: судорожный обмен мыслями, поспешное отведение глаз, вспыхнувший на скулах Алифанты багровый румянец и нервно дернувшуюся левую бровь парня, за которого прошлая я еще вчера собиралась замуж.

— Вдвоем? — хрипло переспросил он.

— Именно вдвоем.

— Это довольно...

— Довольно что? — я изобразила крайнюю степень наивности. — Вы прекрасные друзья. Мы постоянно гуляем втроем, количество участников совершенно вторично. Моя совесть останется чиста, ведь я сохраню ваш вечер.

Алифанта выдавила из себя откровенно жалкую, перекошенную улыбку.

— Брось, Дэйна, — пробормотала она. — С тобой нам куда радостнее.

Конечно, радостнее. Особенно во время прошлых прогулок, под их бесконечный обмен остротами и взрывы хохота. Я тогда плелась на полшага позади, послушно кивая на брошенные через плечо реплики и выдавая дежурные улыбки. Раньше я видела в этом проявление заботы Клэйда о моей лучшей подруге, а ее веселье списывала на попытки отвлечь его от тяжелой учебы, ведь она ему действительно сложно давалась, несмотря на его попытки лезть из кожи вон.

Губы сами собой растянулись в понимающей усмешке.

— Я уверена в вашем прекрасном времяпрепровождении. Клэйд, ты сам настаивал на необходимости поддержать Алифанту после инцидента с ее тетушкой. Отличный повод проявить участие, — я перевела веселый взгляд на подругу. — Утром жду подробный рассказ.

Клэйд открыл рот, судорожно глотая воздух, и снова закрыл его. Я плавным жестом подняла руку, поправляя прическу, и одновременно выскользнула из-под его локтя на шаг назад.

— До завтра.

— Дэйна...

— Увидимся завтра, Клэйд.

Я вежливо кивнула обоим, резко развернулась на каблуках и направилась к выходу. Ответом стала глухая тишина. Они молчали добрых полминуты, переваривая случившееся. Лишь у самых дверей гардеробной меня нагнал приглушенный смешок Алифанты и ровный баритон человека, оказавшегося моим палачом.

Услужливая гардеробщица подала мне плотный плащ. Застегнув пуговицы, я перехватила ремешок сумки и вышла на крыльцо. Погода хмурилась, ветер гнал по небу тяжелые серые облака. Вдали у ворот стояли в ожидании наемные экипажи.

Я подняла руку, подзывая ближайшую карету с потемневшим от времени деревянным кузовом. Возница, щуплый мужичок в надвинутой на глаза кепке, проворно спрыгнул с козел и отворил дверцу.

— Эссертова улица, — бросила я, забираясь в салон. — Лавка аптекаря Меерсона.

— Слушаюсь, леди.

Я резким движением задернула плотную шторку. В полумраке салона легкие наконец-то наполнились воздухом до самого предела, плечи бессильно опустились. Жжение метки под металлом глушилки полностью прекратилось. Смесь запахов старой кожи сидений и лошадиного пота казалась сейчас лучшим ароматом во всем мире.

Экипаж мерно покачивался на булыжниках знакомых улиц. Я бездумно наблюдала за пробуждением столицы после полуденного зноя. Улицы заполнялись бегущими служанками с плетеными корзинами и суетливыми посыльными в синих фуражках. На ближайшем перекрестке крупная женщина в темном платке выкладывала горки яблок под жестяным значком ремесленной гильдии, гарантирующим загородное происхождение товара.

Спустя час колеса загромыхали по камням Эссертовой улицы.

Это место представляло собой образец тесной застройки старого города, где нависающие вторые этажи практически терлись кирпичными лбами. Район принадлежал мелкому ремесленному люду: алхимикам, аптекарям, мастерам-стеклодувам, переплетчикам, паре гадалок и одному древнему часовщику. Фасады украшали потемневшие от времени медные цеховые знаки. Воздух пропитался густым ароматом прокопченного дерева, сырой штукатурки и развешанных прямо под крышами пучков сушеных трав.

Возница натянул поводья в самом начале квартала из-за крайней тесноты, блокирующей проезд экипажа.

— Ожидаю вас на этом месте.

— Я вернусь буквально через пару минут.

Я спрыгнула на мостовую, высоко подобрав подол платья во избежание встречи со стертым булыжником, и углубилась в переулок. Из распахнутой двери лавки травницы вырвалось густое облако ароматов ромашки и мяты. Владелица в зеленом переднике бросила на меня быстрый цепкий взгляд, кивнула и мгновенно вернула внимание покупателю.

В окне стеклодува сияла жаром розовая свежевыдутая колба, мастер придирчиво рассматривал стенки сосуда на просвет. Под вывеской часовщика сидел высохший старичок с очками на лбу, полируя крошечную латунную шестеренку.

— Мое почтение, леди.

— Доброго дня.

Я вежливо кивнула в ответ и ускорила шаг. В прошлой жизни мы часто виделись во время починки папиного хронометра, однако сейчас этот человек видит меня впервые.

Аптека Меерсона пряталась в самом конце улицы, придавленная тяжелой арочной кладкой второго этажа. Старая медная вывеска обещала покупателям любые реактивы, эссенции и редкие порошки. Краска на буквах давно облупилась, латунный колокольчик над ручкой покрылся слоем зеленой патины. Широкое окно пестрело десятками флаконов, банок и склянок, расставленных с фирменным хаотичным артистизмом старого мастера.

Я уверенно толкнула тяжелую дверь под звонкий удар колокольчика.

Помещение утопало в густом полумраке, обязательном для хранения редких ингредиентов. Стеллажи с пузырьками прорастали от самого пола до деревянных балок потолка. На массивном прилавке покоились раскрытые фолианты с пожелтевшими страницами, медные весы с набором гирек и горсти сухой лаванды. Воздух гудел от смеси ароматов можжевельника, едкой серы и сладковатого дигигладана.

Прилавок пустовал. Хозяин лавки отсутствовал.

Зато в центре зала замер посетитель. Абсолютно прямой, пугающе высокий мужчина. И он был одет в то самое длинное черное пальто, которое я уже дважды встречала за сегодня.