Читать книгу: «Время мертвеца»

Глава 1. Волны и персики

Пересыпь встретила утро 26 июня горчичной теплотой, ложившейся на песок протяженного пляжа, крыши домов из металлочерепицы и темные изгороди тех немногих участков, на которых по-прежнему выращивали что-то: овощи или виноград. Казалось, само солнце решило остаться здесь навсегда: будто бы звезда могла решать, с какой именно скоростью Земля вращается вокруг нее.

Теплое уже Азовское море накатывало — меланхолично и даже лениво — прозрачные волны, оставляя за собой мокрый песок. Утром песок еще не успевал нагреваться, и по нему было приятно гулять босиком: ощущая пальцами прохладу и влагу.

Алексей Добринский проснулся раньше восхода. Это была привычка, которую он сохранил еще с Томска: там темнота обычно не отпускала до девяти-десяти утра, но Алексей все равно вставал по будильнику в семь. Затем он пил черный кофе, чистил зубы и выходил из квартиры в иссиня-черную пустоту города — чтобы через час с лишним читать рассеянным и не выспавшимся студентам лекцию о Кьеркегоре.

Теперь — когда университет с лекциями и Томск с его холодом остались позади — вставать по будильнику было куда проще. Новый дом Добринского пах новым паркетом, а, распахнув деревянное окно, можно было ощутить росу на газоне перед крыльцом. Алексей прошел на кухню и взял гейзерную кофеварку, привезенную из Томска на правах сувенира: краска на ярко-синем корпусе слегка облупилась, но со своей работой это нехитрое устройство справлялось. Кофе из этой Bialetti был хорош — никакая капсульная машина не сварила бы эспрессо так, как старый добрый итальянский «гейзер».

Добринский налил жидкость в толстую керамическую чашку с портретом Канта — ее в Краснодарский край он тоже привез с собой из Сибири. Чашка относилась к его любимой посуде: ее Алексей купил на каком-то блошином рынке во время командировки в Калининград лет пять назад. С тех пор он каждое утро старался пить кофе именно из нее. И каждое утро он как бы говорил Канту: Gebet mir Materie, ich will euch zeigen, wie eine Welt daraus entstehen soll.

Заварив кофе, Алексей наполнил чашку, мысленно поприветствовал старика Иммануила и прошел в гостиную, усевшись рядом с журнальным столиком. Правее — у окна, обращенного к морю — стояло акустическое пианино Yamaha U1. Добринский купил его, когда приехал сюда, и долго не мог настроить: мастер из Темрюка доехал до него лишь около месяца назад. Теперь звук был идеальным, хотя хозяину дома нравилось и прошлое звучание: по его мнению, идеальная настройка даже вредила этому миру (и музыке как его части).

Отхлебнув кофе, Алексей сел, положил руки на клавиши и стал играть: без нот и структуры, просто воспроизводя знакомые ему мелодии знаменитых джазменов. «Take Five» Дэйва Брубека, потом «So What» Майлза Дэвиса. Музыка рождалась из ошибок, и каждый взятый раньше аккорд странным образом складывался в итоговую гармонию. Играя, Добринский вспоминал томские аудитории с потрескавшимися стенами, корпоративный офис из бетона и стекла, «сталинку» своих родителей... Все это теперь было частью какой-то другой — прошлой — жизни.

Когда солнечные лучи коснулись верхушек деревьев, вчерашний философ и нынешний рантье прекратил играть, закрыл крышку «Ямахи» и надел светлую льняную рубашку. Закатав рукава до локтей, Алексей вышел на крыльцо и потянулся, улыбаясь новому дню. Воздух пах водорослями, жасмином и солью, а курортный поселок еще спал. Туристический сезон начался, но этим летом — по словам местных — отдыхающих было меньше, чем в прошлые годы. То ли туристы держались крупных курортов, то ли экономические проблемы давали о себе знать, то ли еще что. Но факт остается фактом: как минимум по утрам в Пересыпи царила абсолютная тишина, которую можно было почувствовать хоть на побережье моря, хоть на улице Чапаева рядом с Ахтанизовским лиманом.

***

Именно ради этой тишины Добринский и приехал сюда в начале 2026-го. Алексей улыбнулся, вспоминая себя полугодовой давности. Уволившись из университета, он работал в IT-компании: занимался промпт-инжинирингом. Та работа была вполне высокооплачиваемой, а также стабильной и предсказуемой, как расписание электричек. Утром — кофе и трамвай до офиса. Днем — код и запросы. Вечером — джаз в квартире и старые фильмы. Выходные — встречи с друзьями и разговоры с Дашей.

Даша уехала из страны весной 2022-го. Она предпочитала называть это «политическим выбором», но Алексей предпочитал другой термин — «бегство». Они не ссорились, но однажды Даша сказала ему, что хочет уехать. А Добринский ответил, что не видит в этом смысла и намерен остаться. С философской точки зрения это был, пожалуй, даже верный выбор. Еще Дантон вопрошал: «Можно ли унести родину на подошвах своих сапог?».

Но в реальной жизни этот выбор обернулся концом отношений, которые они развивали несколько лет. Даша уехала куда-то в Скандинавию, а Алексей остался в Томске. Все разделил один тихий звук — щелчок закрывающейся двери. Добринский остался на своей стабильной работе, с каждым днем все яснее ощущая, как жизненное болото затягивает его все глубже.

Все изменил неожиданный выигрыш в лотерею — получив 80 с лишним миллионов, он решил покинуть Томск. Часть денег Алексей вложил в депозиты, акции и криптовалюты, часть — отдал родителям, а на оставшееся купил два дома в Пересыпи. Один — маленький, с треснувшей печью и едва виднеющимся морем за окном — он оставил для себя. Второй — побольше — под сдачу. Добринский не знал точно, зачем все это ему нужно, но понимал: пришло время изменить свою жизнь, сам ее тип. Старое существование стало ему слишком тесным, как старая обувь.

Сразу после переезда с Алексеем произошло серьезное событие: кто-то убил его соседа Николая Казаченко, бывшего главу казачьего кооператива. Полиция заподозрила племянника погибшего Михаила, но Добринский вместе со следователем Арсеном Манукяном смогли раскрыть это дело. Они увидели новые обстоятельства: например, клочок дорогой ткани в руке убитого и папку с документами, которая исчезла сразу после смерти хозяина.

Алексей распутал клубок лжи, тянущийся с начала 1990-х. Миша получил свободу и смог вернуться к ремонту домов Добринского, виновные были наказаны, с Манукяном они теперь изредка созванивались, а запись о расследовании в личном блоге Алексея неожиданно стала вирусной. И теперь тот самый «детектив-философ из Пересыпи» стал локальной интернет-знаменитостью — по крайней мере, регионального масштаба.

Но все это было в январе — как будто в другой жизни. Теперь — в конце июня — зимние события казались давно забытым сном. А окружающий Добринского мир — сонная, медленная Пересыпь — вернулся к базовым настройкам. Море прогрелось, а пляжи начали заполняться туристами. Зимнее убийство все сильнее стиралось из памяти.

Тряхнув головой — будто стремясь сбросить с себя назойливые воспоминания — Алексей решил прогуляться к морю. Песок на пляже был плотным, но солнце уже прогрело его. Добринский смочил ноги в воде и пошел вперед, оставляя за собой на песке мокрые следы. В наушниках играли «Подмосковные вечера» в исполнении Кенни Болла, а легкие Алексея втягивали в себя соленый приморский воздух. Алексей еще раз понял: Пересыпь стала для него не убежищем, а местом, где он, наконец, смог перестать куда-то бежать. Вместо этого Добринский смог оглянуться по сторонам и увидеть, как прекрасен мир вокруг: небо над водой было безоблачным, волны легко накатывали на мелкий песок, а солнце поднималось все выше и выше.

***

На пляже у старого покосившегося маяка Алексей увидел ее — он пришел сюда именно ради этой встречи. Галя сидела на раскладном стуле: спиной к поселку и лицом к морю. На ее коленях лежал мольберт с небольшой подушкой, а в руках девушка сжимала широкую кисть. С ее помощью она уверенно — хирургически точно — наносила краски на холст. Светлые волосы Галя собрала в небрежный пучок. На щеках была видна россыпь веснушек, а на запястье находился всегдашний серебряный браслет, чуть потускневший от времени.

Они познакомились чуть больше недели назад — Галя как раз была занята очередным пленэром, а Алексей бесцельно гулял по побережью. Он увидел девушку-художницу и подошел к ней. Остановился. И спросил — глядя на то же море, что и она: «Что видите?». Тогда Галя заинтересованно посмотрела на него, немного подумала и серьезно ответила: «Волны».

— Тогда вы выбрали не лучший объект для наблюдения. Азовское море довольно спокойно, — улыбнувшись ответил ей Добринский.

Уже потом — в их следующие встречи — Алексей узнал, что у Гали есть муж (квалифицированный программист в крупной IT-компании) и двухлетний сын (его она оставила с бабушкой, чтобы уехать в отпуск одной).

— Я не сбежала. Приехала сюда, чтобы выдохнуть и навести порядок в своей голове, — сказала она ему тогда.

Добринский ничего не ответил на это: лишь кивнул. И, видимо, это была правильная реакция — с тех пор они встречались чуть ли не каждый день. Сначала — говорили о калининградских набережных и живописи. Затем — перешли к долгим прогулкам по берегу, которые, как правило, проходили в полном молчании. И, наконец, они перешагнули эту грань: перестали говорить и приступили к делу. В этом не было ни драмы, ни даже большой страсти — просто в тот момент им было нужно именно это. Мини-отель «Белый песок», где остановилась Галя. Смятые простыни. Кофе после секса.

Галя, казалось, ждала его. Когда Добринский подошел, она словно инстинктивно смахнула песчинки с подставки. Затем девушка улыбнулась — едва заметно, но вполне определенно.

— Ты рано, — сказала Галя, не глядя на него.

— Не спалось. Интересное решение: ты рисуешь не то, что видишь, а тот же пейзаж в других обстоятельствах, — ответил Добринский, глядя на холст. Вместо утреннего неба там было изображено багровое закатное солнце.

— Я видела это вчера вечером. Память честнее глаз.

Они подошли к воде, не держась за руки. Лишь шли рядом, слушая тихие волны и наблюдая гладкую гальку под водой. Где-то вдалеке, на самом горизонте, просматривался рыболовный траулер, продвигающийся вдоль берега крайне медленно — словно сонная муха. Тишину прервал крик чайки: пронзительный, требовательный.

— Знаешь, — сказала Галя вдруг, — я раньше думала, что с помощью искусства мы все бежим от реальности. Но теперь понимаю, что это способ вернуться к себе. Когда я рисую, не думаю даже о муже и сыне. Когда я рисую, я растворяюсь в том, что я есть. Здесь и сейчас.

Алексей кивнул: что-то подобное в Пересыпи ощущал и он, хотя и не умел рисовать.

— Мне еще пару часов. Встретимся вечером, хорошо?, — спросила его Галя, отправляясь назад к мольберту.

Алексей вновь кивнул и представил себе будущий вечер. Двухэтажный дом с белыми стенами, красной черепицей и резными синими ставнями: в Пересыпи было сложно найти хорошее арендное жилье, но Галя умудрилась выбрать чуть ли не самый стильный отель. Некоторые вещи в комнате требовали ремонта, одна из дверей скрипела при открытии, а одна из конфорок плиты не работала. Но это было не важно: в этом доме и с Галей Добринский чувствовал себя более живым, чем где-либо еще. А из окна открывался прекрасный вид на закатное солнце.

***

Днём Алексей зашел к Мише — племяннику убитого Казаченко. Тот стоял у большего дома Добринского — того, что был предназначен под сдачу и стоял чуть дальше по улице, среди старых сосен. Миша вытирал руки о рабочий комбинезон и скептически смотрел на какой-то мешок со стройматериалами, щурясь на солнце.

— Еще две-три недели — и можно будет сдавать, — сказал он, не поднимая глаз. — Как раз захватите конец июля, август и начало сентября. Сантехника стоит, проводка заменена, осталось только отделку сделать. Извините, что так долго

— Все в порядке, Михаил. Не вы же себя под арест посадили. И это в любом случае быстрее, чем я рассчитывал изначально. Надеюсь, и в дальнейшем сможете мне помогать. Уборка, мелкий ремонт

Миша перебил его, усмехнувшись с деревенской прямотой.

— Конечно, все сделаю. И уборщица есть: хорошая женщина, сюда приехала из Сургута. Все сделаем правильно, Алексей Витальевич. Вы только поймите — я не за деньги все это делаю. Вы мне тогда вернули честь. И свободу. Это деньгами не меряется.

Добринский прижал руку к груди и кивнул, не говоря не слова. Миша помолчал, глядя куда-то вдаль. А затем неожиданно сказал:

— Мне кажется, люди сюда приезжают, чтобы забыться. А вы, Алексей Витальевич, приехали, чтобы что-то о себе вспомнить. И я рад, что вы здесь.

***

Когда Добринский вернулся, родители уже встали и позавтракали. Они не одобряли его переезд на юг — как и то, что когда-то Алексей отказался от преподавательской карьеры, уйдя в IT. Тем не менее, они сохранили связь: и четыре дня назад родители наконец приехали в Пересыпь, посмотреть, как теперь живет их сын.

Отец сидел в плетеном кресле и читал «Ведомости»: он предпочитал экономические издания всем прочим, поскольку там было меньше политики. Политику Виталий Алексеевич Добринский не любил и считал ее «театром абсурда». Мать сидела рядом и вязала что-то — пока бесформенный обрывок красной и синей шерсти, который со временем превратится в шарф, носок или что-то еще. На столе лежали нарезанные персики: их, как и другие овощи и фрукты, Добринскому-младшему поставляли еженедельно с фермы «Урожай», расположенной неподалеку.

— Опять бродил по пляжу, — протянула мать, не поднимая глаз. — Леша, я наблюдаю за тобой уже несколько дней. Этот ритм жизни... Нет ничего плохого в том, чтобы отдохнуть или посидеть у воды. Но нельзя же посвящать этому всю свою жизнь. Тут, конечно, хорошо, но бездействие губит людей

— Я не бездействую, мам, — перебил ее Алексей, наливая себе воды. — В конце концов, у меня есть блог

— Блог, — саркастически повторила Елена Петровна. — Это хорошо, его интересно читать, но это хобби, Леша. Помнишь Иру с твоей кафедры? Она защитила докторскую и родила прелестного мальчика. Вот это действие! А твой блог — игрушка и прихоть, не более того.

Алексей поднял руку, прерывая мать, покачал головой и ответил, стараясь говорить нарочито спокойно.

— Мама, я очень рад за Иру. Как ты помнишь, я пытался сделать то же самое. Но не преуспел. Наука и преподавание — не моя стезя. Кроме того, там слишком мало платят. А Даша... Я не виноват в том, что она решила уехать. Никто не виноват. Просто так вышло.

В глазах матери показались слезы, но Алексей продолжил:

— Мы говорили об этом много раз. Я знаю, вы недовольны, что я ушел из науки, а затем — переехал сюда. Но этот выбор уже сделан, его не изменить. И знаешь, мне чуть ли не впервые нравится жить: здесь, гуляя в одиночестве по пляжу и слушая шум волн. Мне жаль, что этот выбор разочаровал тебя, но зачем всегда сводить все именно к этому? Ковырять рану ржавой булавкой — не лучшая хирургическая практика.

Елена Петровна встала и, не говоря ни слова, обняла сына.

— Прости, Леша, — еле слышно сказала она, а несколькими мгновениями спустя, взяв себя в руки преувеличенно официально добавила, — Я, пожалуй, сделаю еще чаю.

Когда мать ушла в дом, Виталий Алексеевич отложил газету, оправил очки в тонкой оправе и внимательно посмотрел на Алексея.

— Прости, сынок, что мы так давим. Конечно, это твоя жизнь и твой выбор, — начал он своим хорошо поставленным профессорским голосом. — Но даже здесь, в этой жаркой южной глуши твоя жизнь кажется довольно странной. Не хочешь писать диссертации? Напиши книгу: нон-фикшн сейчас популярен. Не получилось с Дарьей? Вокруг полно прекрасных женщин, а ты богат. Но что ты делаешь вместо этого? Размениваешь свой талант на дурацкий блог и крутишь курортные интрижки. Хорошая стратегия для 20-летнего, но тебе уже 35.

Отец говорил негромко, без гнева и других видимых эмоций: как будто он рассуждал о влиянии Достоевского на идеи Ницше. Но каждое его слово резало Алексея как нож масло.

— Я не собираюсь жить так всегда, пап. Но сейчас мне нравится то, что есть, — коротко ответил Алексей, выдавливая из себя каждое слово: с трудом, будто почти закончившуюся зубную пасту из тюбика.

— Хочется надеяться, Леша, хочется надеяться. Философия — хорошее убежище, но твое нынешнее существование — это не жизнь. Нельзя просто бродить у моря, слушать джаз и считать себя человеком, — отец сделал паузу и продолжил, — Пока кажется, что ты просто сбежал: от университета, от воспоминаний о Дарье, от ответственности, от себя самого. Я верю, что ты найдешь новый смысл, но не затягивай с этим. И помни: любое настоящее понимание не приходит в тишине. Оно рождается лишь в конфликте. В ошибке.

Они помолчали полминуты, а затем на веранду вернулась мать — с чайником, в котором уже заваривался белый китайский чай.

***

Вечером Алексей пошел к «Белому песку»: Галя ждала его у входа в мини-отель, на ней был легкий светлый сарафан. Они прошли внутрь и прошли на второй этаж — в ее номер с видом на лиман. Комната была простой: светлая штукатурка на стенах, алый ковер на полу, плетеная мебель, массивная кровать, небольшой балкон.

Галя обняла его, и Добринский потянул сарафан вверх. Не было ни цветов, ни свечей, ни других романтических атрибутов. Они занимались любовью, чувствуя теплый ветер с открытого балкона, запах цветов с улицы и приятный полумрак. Они делали все неспешно — не как страстные любовники, а как два человека, нуждающихся в передышке. Этот вечер и был их передышкой.

После Галя легла головой ему на грудь и сказала после долгого молчания:

— Спасибо тебе.

— За что?

— Ты напоминаешь мне, что я жива.

Добринский попытался показать шутовской поклон, но, лежа, сделать это было не так просто. Кроме того, шутки вряд ли подходили этому моменту, поэтому он, не говоря ни слова, обнял Галю и погладил ее по светлым волосам.

Она быстро уснула, а он полежал еще немного, слушая, как за окном шумит вода, а где-то вдали гудит катер. Затем Алексей аккуратно встал, быстро оделся и вышел, едва слышно захлопнув за собой дверь. Пересыпь уже захватила ночная прохлада, и Добринский шел домой, не спеша, подставляя лицо мягкому южному ветерку. Ему было спокойно и хорошо.

Родители уже спали: свет в их комнате не горел. В доме пахло укропом, сыром и свежей выпечкой: кажется, мать решила приготовить его любимый пирог с сыром. Наполовину съеденный пирог нашелся на кухне: Добринский подогрел его в духовке и открыл красное вино из красностопа от небольшого кубанского хозяйства. Выпечка была такой же вкусной, как и в детстве. Вино показалось ему слишком танинным, но в остальном ужин был хорош.

Закончив, Алексей убрал со стола и запустил посудомойку, а затем открыл ноутбук и запустил телеграм — сегодня он точно напишет новый пост в свой канал. В этот момент телефон завибрировал: на экране высветился незнакомый ему номер. Добринский поднял трубку.

— Алексей Витальевич Добринский? — женский голос на том конце был усталым, но твердым. — Меня зовут Елизавета Соколова — я дочь Владимира Соколова, бывшего мэра Темрюка. Отец умер пять дней назад; следствие считает, что это самоубийство. Но я не верю. Обратиться к вам посоветовал Арсен Манукян. Сказал: «Он видит то, что упускают другие».

Добринский был ошеломлен: после первого расследования к нему несколько раз обращались за помощью, но все те письма и звонки касались пустяковых происшествий вроде уличных краж. Еще один раз звонили с розыгрышем, но Алексей быстро понял, что к чему: они с пранкером минут десять болтали о всякой ерунде и расстались, довольные друг другом. Тут ситуация явно была другой.

— Алексей Витальевич, вы слушаете?, — нарушила затянувшуюся тишину его собеседница.

— Да, Елизавета. Простите, задумался, — торопливо ответил ей Добринский. — Но чем я могу помочь?

— Проведите неофициальное расследование, опросите свидетелей. Я уже поговорила с семьей: все согласились сотрудничать, хотя и не без скрипа, — быстро ответила ему Соколова и, через паузу, добавила. — Разумеется, ваша работа будет оплачена.

— Хорошо, — легко согласился Алексей. — Когда мне к вам приехать?

— Чем раньше, тем лучше. Сможете завтра утром? Я пришлю машину.

— Договорились. Я встаю рано, к восьми утра буду готов.

— Прекрасно. К восьми автомобиль будет у вас, адрес мне передал Манукян.

— Тогда до встречи, Елизавета. Если позволите, сначала я хотел бы побеседовать с вами отдельно. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени: не люблю излишний формализм.

— Конечно, Алексей. До завтра, — решительно ответила Елизавета и положила трубку.

Добринский молча смотрел на улицу: за окном окончательно стемнело, а южное небо озарили сотни и тысячи звезд. В голове Алексея промелькнули отрывочные воспоминания о прошлом расследовании: погреб, мертвый сосед, клочок ткани, договор с поддельными подписями, разговоры с Манукяном.

***

Посидев так еще несколько минут, Добринский вернулся к своему телеграм-каналу. Курсор мигал в пустом поле, и Алексей начал писать: не для лайков, а для себя. Чтобы зафиксировать момент, пока он не стерся.

Телеграм-канал @alex_dobrinskiy:

«...Тишина в нашу эпоху стала роскошью. И дело даже не в громкости нашего мира (хотя по этому параметру 2020-е наверняка превзойдут «ревущие двадцатые» столетней давности). Дело в том, что мы лишились истинной тишины — тишины наедине с самими собой. Мы больше не можем быть собой, мы вынуждены соответствовать чьим-то ожиданиям, носить социальные маски и ориентироваться на реакции других. Все эти мысли ежеминутно проносятся в голове каждого человека, создавая невыносимый гул, за которым уже ничего не услышать. Ни звуков природы, ни прекрасной симфонии, ни тихого разговора с самыми близкими...»

Алексей опубликовал пост и закрыл ноутбук. «Завтра будет важный день, следует выспаться», — подумал он и отправился в спальню.

Глава 2. Правила особняка

Алексей встал по будильнику около половины седьмого. Он принял душ, заварил кофе и наскоро набросал записку родителям. После этого он отправил отложенное сообщение в мессенджер Гале: «Прости, сегодня не встретимся, дела. Наберу вечером, когда освобожусь». Взяв чашку с ароматной кенийской арабикой, он подошел к окну и приоткрыл его: где-то вдали слышался мягкий, ленивый шум волн, а на соседнем участке цвела акация. Пересыпь только готовилась к новому дню, но Добринский был уже готов — он ощущал странную смесь эйфории и печали.

Еще через десять минут — за 40 минут до обозначенных в разговоре восьми утра — к калитке подъехал темный Maybach S-класса. Добринский не стал ждать, выпил воды, вышел из дома и подошел к автомобилю. Из салона немедленно вышел водитель — дюжий молодой человек с квадратной челюстью, который, вне сомнений, мог бы играть роль русского спецназовца в проходном голливудском боевике.

— Алексей Витальевич?, — неожиданно интеллигентным голосом спросил он.

— Да, это я, — просто ответил Добринский, рассматривая молодого человека.

— Если вы готовы, можем ехать. Елизавета Владимировна попросила доставить вас как можно скорее.

Алексей кивнул и расположился на заднем сиденье.

— Ехать минут сорок пять. Какую музыку предпочитаете? Могу включить радио или подключить ваш плейлист, — бодрым голосом заявил водитель, проезжая по узким улицам Пересыпи.

— Благодарю, но предпочту поехать в тишине, — вежливо ответил ему Добринский.

Водитель кивнул и сосредоточился на дороге, а Алексей смотрел в окно, наблюдая за тем, как Mercedes минует Пересыпское гирло и едет дальше по Калабадке. Проехав Голубицкую, они пересекли реку Кубань и свернули налево, проезжая параллельно ей. Где-то позади осталось поле с ярко-желтыми подсолнухами: они напоминали молчаливых стражей, следящих за его поездкой.

— Никогда не бывал в этих местах, но слышал, что там только рыболовные базы отдыха, — заметил Добринский.

— Так и есть. Но на небольшом островке между Темрюкским заливом и Кубанью живут Соколовы. Когда-то там тоже была база. Знаете, советская еще, полузаброшенная. Соколовы выкупили ее, осушили территорию и построили там дом. Места заповедные, очень красиво. Проблема одна — когда дожди, все затапливает, и проехать к дому невозможно, — вежливо ответил ему водитель.

Через несколько минут они проехали табличку «Частная территория. Особняк Береговой» и проехали сквозь ворота, окруженные высоким забором из темного камня. Перед сном Добринский навел справки о погибшем владельце имения — Владимире Петровиче Соколове. В этих местах о нем говорили с уважением, которое, однако, было смешано с едва уловимой тревожностью. Соколов не был олигархом федерального масштаба, но он, конечно, стал местным патриархом — человеком, который прошел девяностые, преуспел и построил свою небольшую империю на руинах старого советского мира.

Бывший мэр Темрюка, занимавший эту должность более десятка лет Предприниматель, которому принадлежали многие активы: от Тамани до Гостагаевской. Теперь его нет — и Добринскому предстоит разобраться, как именно ушел из жизни этот человек.

Особняк показался из-за поворота внезапно, будто родившись из утреннего знойного марева. Это было массивное, даже величественное сооружение из серого камня — с панорамными окнами и коваными элементами декора, которые честно имитировали старину, но были слишком симметричны и аккуратны, чтобы поверить в их историческое происхождение. Этот дом не приглашал зайти внутрь, но, кажется, дозволял ему приблизиться.

***

У крыльца его уже ждала Елизавета Соколова, дочь погибшего. Собранная и сдержанная женщина средних лет — с напряжением в плечах и карими глазами, обведенными легкими тенями от недосыпа. Ее темно-русые волосы были острижены довольно коротко, открывая шею. Из одежды на ней были легкие брюки песочного цвета и голубая блузка без воротника — деловой кэжуал, подходящий, скорее, деловой встрече.

Елизавета энергично направилась к нему и протянула руку.

— Алексей, — ее ладонь была сухой. — Благодарю, что приехали. Вы хотели сперва поговорить со мной: думаю, проще всего будет сделать это в моем кабинете. Он на втором этаже.

Внутри особняка было прохладно и как-то мертвенно тихо. За тяжелыми дубовыми дверями не было слышно ничего: ни шелеста ветра, ни стрекота цикад, ни волн Азовского моря. Слышно было лишь глухое эхо их шагов по мраморному полу. Обстановка внутри была дорогой, но не кричащей: высокие потолки, светлые стены, изящная люстра из богемского хрусталя. Из общей картины выбивались только картины на стенах у массивной дубовой лестницы — Добринский мало разбирался в живописи, но было видно, что это произведения в духе малых голландцев. То ли репродукции старых мастеров, то ли вариации на тему от современных авторов. «Хотя, может быть, и оригиналы», — задумался Алексей, осматривая дом.

В любом случае, Добринскому показалось, что эти картины купили отнюдь не из любви к искусству, да и к минималистичному интерьеру они подходили мало.

— Смотрите на картины?, — улыбнулась Елизавета, проследив за его взглядом. — Это Жанна, жена моего брата, решила коллекционировать живопись: прочитала в каком-то журнале, что это модно. Покупает втридорога копии старых картин у какого-то московского художника. Она подарила папе несколько полотен: он, чтобы не обижать невестку, распорядился их повесить здесь.

На втором этаже они прошли в небольшой кабинет со светлым письменным столом, на котором громоздились два ноутбука, множество папок и распечаток. Соколова жестом предложила Алексею кресло кораллового цвета, а сама осталась стоять, глядя на цветущий на сад за окном. Постояв так секунд десять, она обернулась к Добринскому, внимательно посмотрела ему в глаза, взяла со стола пустой лист и авторучку.

— Я навела справки и знаю, что вы не нуждаетесь в деньгах. Но я верю, что любая работа должна быть оплачена. Если вы возьметесь, мы выплатим вам аванс. Если разберетесь с произошедшим и докопаетесь до правды, гонорар будет существенно увеличен, — она выписала на листке цифры и протянула его Добринскому.

Тот взял бумагу и посмотрел. Первая сумма — аванс — была с пятью нулями. Вторая — с шестью. Алексей поднял брови и посмотрел девушке в глаза.

— Я принимаю ваше предложение, Елизавета. Сейчас деньги мне не нужны, но кто знает... В крайнем случае, можно передать их на благотворительность.

— Это хорошее решение. Вы всегда можете передать деньги в «Руку помощи» — наш благотворительный фонд. Именно в этом кабинете мы с отцом обсуждали связанные с фондом дела, — улыбнулась Соколова.

— Ваш отец создал собственный фонд?

— Да, а я им управляю. Он основал «Руку помощи» под впечатлением от интервью Сергея Галицкого. Там была одна фраза: «В гробу карманов нет». Папа ее потом много раз повторял. Говорил, что всю жизнь строил бизнес, а теперь хочет оставить после себя что-то, кроме цифр на счетах. Что-то настоящее. Он вообще изменился в последние годы: мне кажется, хотел что-то искупить. Дочь не должна судить отца, так что я не спрашивала подробностей.

Добринский подумал немного и кивнул, а Елизавета продолжила — уже менее спокойным и деловым тоном.

— Понимаете, Алексей, фонд стал главным делом в его жизни. Там сотни подопечных: спортивные секции, организации помощи старикам, конкретные многодетные семьи из станиц. Он никогда не ушел бы из жизни, не подготовив все как нужно. Хотя бы поэтому я не верю в самоубийство

Алексей поднял руку, перебивая собеседницу.

— Елизавета, мы еще вернемся к вашим сомнениям, но сначала расскажите, что именно здесь произошло.

— Все случилось 21 июня. Отец любил устраивать камерные ужины — только «для своих». Проводил их регулярно. В доме были мама, мой брат Андрей с супругой и Аркадий Ермаков — ближайший помощник отца в последние десять лет. Еще телохранитель Виктор Семенов — он у нас работает очень долго, пришел сразу после армии. Стал, можно сказать, членом семьи. Меня, конечно, тоже пригласили, но за два дня до этого позвонили из Краснодара: нужно было срочно согласовать документы фонда. Я думала, что успею за день, но застряла на пару суток — то совещание, то презентация... Вернулась только 22-го.

— То есть вы знаете обо всем из вторых рук, верно?, — мягко уточнил Алексей.

— Да, мне все рассказали уже после приезда, а потом я изучала материалы полиции, — ответила Елизавета.

— Хорошо, тогда расскажите мне все, что узнали.

***

— Отец не любит посторонних в доме: обычно готовит мама, но для ужинов он заказывает выездной кейтеринг. Повара приехали около пяти вечера, к семи они закончили и уехали, а к половине восьмого все собрались в столовой. На входе все, кроме папы и Аркадия, положили телефоны в специальную корзину у входа. Отец называл это «цифровым детоксом» — они с Аркаш... Аркадием тоже не пользовались телефонами, но держали их при себе на случай важных звонков.

За столом завязался спор: о политике и экономике. Это обычное явление — у всех разные взгляды, такие обсуждения ведутся в нашей семье эмоционально. В разгар спора отец ушел к себе в кабинет — он прилегает к столовой. Сказал, что ему нужно разобрать документы, и попросил не беспокоить в течение часа: это тоже нормально, он часто так делал.

Аркадий поставил на своем телефоне будильник на час вперед, чтобы не беспокоить папу раньше. Минут через десять отец написал ему в телеграм и попросил зайти — это было в 21:03. Аркадий вышел через пять минут: отец был еще жив. А в 21:46 зазвонил его будильник: мама пошла в кабинет и увидела папу уже мертвого — яд. Рядом была прощальная записка.

Полиция приехала не сразу — ближе к полуночи. В тот день были дожди, дорогу к дому подтопило. Это все.

— Спасибо за ваш рассказ, — ответил Елизавете Добринский, делая пометки в своем телефоне. — И к какому выводу пришло следствие?

— Следствие, — повторила Соколова, будто съела кислый лимон, — Следователю Барковицкому вообще все равно. Он считает, что отец покончил с собой. «Предсмертная записка, мотивов нет, врагов нет, бизнес процветает», — добавила она, пародируя скучную интонацию сотрудников следственных органов.

— Вы считаете, что Барковицкий не прав?

— Да вы сами с ним пообщайтесь, — взорвалась Елизавета, — Я предупредила, что мы наняли детектива, он согласился с вами поговорить. Увидите, насколько следствию «интересна» смерть папы!

— Хорошо, я непременно поговорю с Барковицким, — мягко ответил Добринский. — Но сначала расскажите, почему вы сомневаетесь в самоубийстве. Важность фонда для вашего отца — раз. Безразличие следователей — два. Есть другие причины?

— Есть, — чеканно ответила девушка. — Дело в том, что отец писал мемуары. Он не собирался их публиковать при жизни, но намеревался оставить после себя, как исторический документ. Предполагалось, что текст будет частью моего наследства, а я уже решу, что с ним делать.

Добринский быстро переспросил:

— Вы читали эти мемуары?

Соколова, слегка покраснев, ответила:

— Нет, я никогда не читала сам текст, но предполагаю, что в мемуарах могли содержаться сведения, которые... Которые могли бы кому-то не понравиться, — через силу закончила она.

Алексей кивнул и жестом предложил ей продолжить.

— Папа писал там о девяностых, о приватизации. Он был конкретным и педантичным человеком, так что, думаю, там были не только рассуждения, но и названия компаний. Фамилии. Документы. Мы иногда говорили о мемуарах, а за неделю до этого злосчастного ужина он говорил, что заканчивает главу о рыбных базах.

— Рыбные базы. Интересно. Похоже на завязку анекдота, но вряд ли это тот случай, — медленно и задумчиво произнес Добринский. — Но к делу. Почему вы считаете мемуары важным обстоятельством?

— Потому что флешка пропала, — горячась, ответила Елизавета, — Он всегда хранил ее в своем кабинете, в верхнем ящике стола. Но полиция там ничего не нашла. Я обыскала весь дом — и тоже ничего не обнаружила.

С этими словами Соколова испытующе посмотрела на Алексея и, выждав полминуты, заявила:

— У меня нет других оснований сомневаться в версии следствия, но мне хватает и этого. Если вы считаете, что я не права...

— Я так не считаю, Елизавета, — быстро ответил Добринский, не давая ей закончить. — Флешка — важное обстоятельство. Вы говорили о ней следователю?

— Да. Он отмахнулся от меня как от назойливой мухи, — ответила девушка.

Алексей поразмыслил немного и произнес:

— Итак, у нас есть пропавшая флешка с мемуарами, которые могли кого-то скомпрометировать. Фонд, который ваш отец вряд ли оставил бы вот так. И следствие, которое явно выбрало очевидную версию, не желая напрягаться. В вашем рассказе было что-то еще странное, но пока что я сам не понял, что именно.

Соколова посмотрела на него с выражением искренней признательности.

— То есть вы тоже считаете, что тут что-то нечисто?

— Я не уверен, что ваш отец покончил с собой. Но сразу предупреждаю: если я пойму, что имел место суицид, то так вам и скажу. В таком случае гонорар за разгадку вы сможете оставить себе. Истина для меня важнее, — спокойно, но твердо ответил Алексей. — Вас это устраивает?

— Да, устраивает, — не задумываясь, ответила Елизавета, сверкая глазами. — И ваш гонорар будет прежним. Мне тоже нужна правда, а не успокоительная сказка.

Добринский кивнул, подумал немного и сказал:

— Мне нужно поговорить со всеми, кто был на том ужине. Одновременно. Лучше всего, если все члены вашей семьи соберутся там же, в столовой. Сможете организовать это?

— Одновременно?, — переспросила девушка, — Поймите, Алексей, мы до сих пор в шоке. Я думала, вы поговорите со всеми отдельно и приватно

— Чем больше времени пройдет, тем меньше деталей сохранится в памяти у очевидцев. Этот процесс уже начался, и он необратим; память — весьма ненадежная штука, — объяснил Добринский. — Именно поэтому я хочу собрать всех: чтобы хоть немного усилить их воспоминания.

Елизавета колебалась несколько секунд, а затем коротко кивнула. В ее глазах светилось только одно чувство — упорство, даже упрямство.

— Хорошо. Мы все соберемся в столовой через полчаса.

***

Столовая особняка была просторной, а интерьер выглядел дорого, хотя стиль оформления — светлый прованс с обилием дерева и небесно-голубой мебелью — вышел из моды добрый десяток лет назад. На подоконнике стояла хрустальная ваза с поникшими орхидеями, а дорогие бирюзовые кресла расставили полукругом. Когда Алексей вошел, их уже заняли члены семьи и участники злополучного ужина.

Вдова погибшего, Наталья Григорьевна Соколова сложила руки на коленях. Этой хрупкой женщине было за шестьдесят, а свои длинные седые волосы она уложила в аккуратную, но несколько старомодную прическу. Вдова смотрела в одну точку куда-то за окном и даже не повернула голову, когда Добринский открыл дверь. Ее лицо было спокойным, но за этой маской скрывалась невероятная усталость.

Брат Елизаветы Андрей стоял у камина. Ему было около сорока: крепкий мужчина в строгом костюме с аккуратной бородой и раздраженным взглядом. Андрей Соколов занимал сейчас должность заместителя главы Темрюкского городского поселения. «Пошел по стопам отца», — подумал Добринский.

Рядом с ним — на краю своего дивана — ютилась блондинка с безупречным макияжем, который, впрочем, не мог скрыть нервного подрагивания уголков губ. Она то и дело тянулась к своей сумочке, одергивая себя на полпути. «Это, конечно, Жанна, собирательница живописи и жена Андрея», — понял Алексей.

Левее сидел темноволосый мужчина лет тридцати пяти — Аркадий Ермаков, «правая рука» погибшего бизнесмена. Голубой костюм-тройка с песочным жилетом подчеркивал его спортивное телосложение, на висках можно было заметить легкую проседь, а умные серые глаза пристально всмотрелись в Добринского. Ермаков не был кровным родственником собравшихся, но явно чувствовал себя как дома.

Дальше всех от входной двери находился охранник Виктор Семенов: мощный пятидесятилетний мужчина с коротко стриженными седыми волосами и стальным выражением лица стоял рядом с креслом, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по Алексею с холодным интересом.

Добринский подошел к Елизавете, которая сидела в кресле напротив собравшихся. Он проигнорировал приготовленный ему стул и встал чуть в стороне, легко поклонившись собеседникам.

— Добрый день. Меня зовут Алексей Добринский, — учтиво, но без подобострастия сказал он. — Как вы, вероятно, уже знаете, Елизавета попросила меня разобраться в обстоятельствах смерти Владимира Петровича. Знаю, что все это выглядит необычно. Но я знаю и то, что следователь Барковицкий хочет закрыть дело, а у вас — некоторых из вас — есть вопросы, на которые он не ответил.

Андрей Соколов фыркнул и даже привстал со своего места.

— У нас горе, а не вопросы. Мы не станем играть в детектива с незнакомым...

— Андрей, — тихо, но твердо перебила его Наталья Григорьевна, подняв глаза на сына. — Это невежливо. Ваш отец ценил порядок и ясность. Если Лиза считает, что ясности в смерти Вовы нет, значит, так нужно.

Соколов-младший поиграл желваками, но промолчал и не стал спорить с матерью. Добринский воспользовался этим моментом и продолжил, чуть повысив голос.

— Я понимаю, что вам сейчас трудно, и не отниму много времени. Позднее, может быть, я еще поговорю с каждым в отдельности, но на сегодня хватит и этого разговора, — заверил он собравшихся, обводя комнату взглядом. — Я хочу лишь уточнить некоторые обстоятельства того ужина. Повара из кейтеринга уже уехали к началу ужина?

— Да, Вова не выносил чужих людей в доме. Они закончили приготовления к половине седьмого и уехали до семи. Закуски были на столе, а горячее — бычьи хвосты — томилось в духовке, — спокойно ответила Наталья Григорьевна. — К сожалению, до хвостов мы так и не дошли. На следующий день я их выбросила.

— Спасибо, — учтиво кивнул вдове Добринский, — Теперь второй вопрос — давно ли Владимир Петрович ввел правило «цифрового детокса», когда все телефоны складывают в корзину у входа?

— Это правило действует на семейных ужинах, сколько я себя помню, — отрезал Андрей. — Лиза сказала, что вы хороший детектив. Нам в самом деле нужно отвечать на те же вопросы, которые уже задавала полиция?

Алексей сделал вид, что не заметил его агрессии, кивнул и продолжил.

— Владимир Петрович когда-нибудь объяснял это правило?

Аркадий Ермаков чуть наклонился вперед и спокойно ответил: низким, бархатистым голосом.

— По мнению Владимира Петровича, гаджеты разрушают живое общение. Он пришел к этому правилу в конце нулевых или начале десятых: чтобы за ужином мы были друг с другом, а не со своими экранами. Исключение делалось только для него самого и меня — как его ближайшего помощника. Но даже мы откладывали телефоны на буфет — в дальний конец комнаты. Мы брали их в руки только в одном случае — если кто-то звонил или присылал сообщения.

— Хорошо, — кивнул Алексей и указал пальцем на большой стол, сдвинутый в угол столовой. — Вспомните тот вечер. Вы сидите за столом. Кто где сидел?

— Владимир Петрович во главе, — начала Наталья Григорьевна, ее голос был тихим, но отчетливым. — Я — справа от него, за мной — Аркаша. Андрей — слева. Жанна — рядом с Андреем. Виктор стоял у двери, как всегда. Первые несколько лет я звала его за стол, но потом привыкла, что на семейных ужинах он не ест с нами.

— Семья — это семья. С моей стороны это было бы неправильно, — вставил Виктор Семенов.

— Понятно. Меня заинтересовало еще одно: по словам Елизаветы, за столом завязался эмоциональный спор о политике. Расскажете, о чем шла речь?

— Папа был и чиновником, и бизнесменом, но я — государственный служащий, — быстро ответил Андрей резким тоном. — И я терпеть не могу, когда в нашей семье звучат все эти либертарианские идеи: про низкие налоги и власти, душащие малый бизнес...

— Обычно такие мысли высказывает Лиза, — перебила сына Наталья Григорьевна. — Но в тот вечер ее не было, и все началось, кажется, со слов Аркаши.

Ермаков согласно кивнул и примирительным тоном заметил:

— Все верно. Кажется, я сказал что-то о легализации криптовалют: признаться, эта тема меня беспокоит, и российские новации кажутся мне небесспорными.

— Именно так. Аркадий сказал что-то, я ответил, и началось, — уже спокойнее произнес Андрей. — Но это был обычный наш спор, без криков и оскорблений.

— Нет, Андрюш, это было не обычно, — внезапно высказалась Жанна слегка дрогнувшим голосом. — Ты чуть ли не кричал. И сказал, что бизнес ворует деньги, прикрываясь благотворительностью.

— Жанна, ты не понимаешь, о чем говоришь. Это была полемика, — прошипел он, резко обернувшись к жене.

— Пожалуй, мы все немного перебрали с крепким словцом, — мягко признал Аркадий. — Наталья Григорьевна поддержала меня. Виктор молчал. А Владимир Петрович... Сначала он слушал, а затем встал и сказал, что ему нужно поработать — и попросил не беспокоить в течение часа.

— Во сколько это было? — быстро спросил у него Добринский.

— Откровенно говоря, я не запомнил точное время. Но точно помню, что сразу после этого завел будильник на час вперед, — ответил Ермаков, задумавшись.

— Вова мог заработаться, поэтому Аркаша в такие моменты всегда ставил будильник, — вставила вдова.

Аркадий кивнул и продолжил:

— Учитывая, что Наталья Григорьевна нашла Владимира Петровича в 21:46, а будильник я завел ровно на час вперед, он ушел в кабинет без пятнадцати девять. Или около того.

— Благодарю, — спокойно ответил Алексей. — Как видите, когда в диалоге участвуют несколько человек, факты устанавливаются быстрее. И проще. Следующий вопрос — во время ужина кто-нибудь вставал из-за стола?

— Да, — деловым голосом ответил Виктор Семенов. — Я стоял у двери и наблюдал, как и всегда. Минут за десять до того, как Владимир Петрович ушел в кабинет, Аркадий ушел покурить на веранду. Еще минут через десять Владимир Петрович отправил ему сообщение — тогда Аркадий вошел в кабинет. Его не было минут пять. А еще минут через сорок Наталья Григорьевна услышала будильник и пошла в кабинет. Это все. Конечно, во время ужина многие вставали со своих мест, но столовую больше никто не покидал.

— А вы сами никуда не отлучались, Виктор?, — вкрадчиво спросил его Добринский. Он рассчитывал увидеть в глазах охранника сомнение или страх, но тот лишь покачал головой. Спокойно. Веско.

— Что же, благодарю вас за помощь. Сегодня многое прояснилось, — немного театрально проговорил Алексей. — У меня остался последний вопрос. Елизавета рассказала, что из-за дождей и подтопления дорог полиция приехала к вам поздно — около полуночи. Когда вы сообщили о смерти Владимира Петровича?

В зале повисла тишина, а затем Андрей Соколов сухо откашлялся и ответил чуть неуверенным тоном.

— Откровенно говоря, мы позвонили в полицию не сразу.

— Почему?, — подобравшись, переспросил его Добринский.

— Все это не просто, — ответил Соколов-младший после паузы. Его лицо покраснело, а на лбу выступили капли пота. — Отец был заметным человеком в крае, нам нужно было обсудить юридические и репутационные последствия

— Прекрасно, Андрей Владимирович, прекрасно. Расскажите, пожалуйста, какие именно мысли были высказаны в ходе этого спора, — бросил Алексей, смотря ему прямо в глаза.

Лицо Андрея Соколова стало уже не красным, а пунцовым, и в этот момент в разговор вмешался Аркадий Ермаков.

— Я понимаю, что это выглядит подозрительно, но, как уже сказал Андрей, смерть столь известного человека всегда подразумевает сложности. Шумиха, наследство, политические трудности...

— Это понятно, — перебил его Добринский. — Но почему возникла заминка? Еще один спор?

— Боюсь, что да, — признал Аркадий, разведя руками. — Я выступал за то, чтобы немедленно вызвать полицию. Андрей считал, что сначала следует посоветоваться с юристом.

— Они спорили до тех пор, пока я не сказала: «Хватит!», — устало бросила Наталья Григорьевна. — Затем мы вызвали полицию и уже после этого позвонили семейному адвокату.

В столовой вновь воцарилась тишина. Вдова устало откинулась на спинку кресла, Ермаков виновато улыбался, Семенов бесстрастно смотрел в стену, Жанна испуганно косилась на мужа, а тот успел вернуть себе обычный цвет лица. Елизавета поочередно осматривала родственников с кривой ухмылкой.

— Не нужно так смотреть на нас, мы паниковали, — резко и зло бросил Андрей. — Вы когда-нибудь видели мертвого человека, Добринский? Это не похоже на кинофильмы о Пуаро.

— К несчастью, видел, — дружелюбно ответил Алексей, повернувшись к сыну покойного. — Это было не так давно: в январе. Я нашел своего соседа мертвым в его же погребе. И согласен с вами: на кино это было не похоже.

Андрей, кажется, хотел что-то ответить, но воздержался от реплики. Остальные тоже молчали. Добринский понимал — сегодня он вряд ли добьется от этих людей новой информации.

— Благодарю вас за содействие. Но у меня есть еще один вопрос, — вкрадчиво произнес он, явно подражая интонации лейтенанта Коломбо. — Сколько времени вы решали, вызывать ли полицию?

Наталья Григорьевна пожала плечами и отвернулась. Аркадий поднял глаза вверх, будто решал сложную математическую задачу. Виктор Семенов бесстрастно смотрел на него. Жанна глядела на мужа. А Андрей коротко ответил:

— Это можно проверить в полиции. Мы нашли отца в 21:46. Они назовут вам время вызова — и вы поймете разницу.

Добринский кивнул и собирался было закончить расспросы, когда с места поднялась Жанна.

— Я помню. Когда Аркадий вызвал полицию, я съела эклер с креветками и выпила вина. А потом пошла к корзине и взяла наши с Андрюшей телефоны. Было 22:15. Муж еще сказал: «Странно. Я думал, мы тут уже час спорим».

Андрей Соколов повернулся к жене, чтобы по своему обыкновению заткнуть ее. Но задумался и признал:

— Жанна права. Мне казалось, мы спорили значительно дольше получаса.

Добринский вновь поклонился собравшимся и прижал правую руку к сердцу.

— Простите, что вынудил вновь пережить этот кошмарный вечер. Ваши ответы очень помогли, и я более не смею вас задерживать, — отметил он торжественным голосом.

***

Когда все разошлись, в столовой остались лишь они с Елизаветой.

— Вы сказали, что «многое прояснилось», — нетерпеливо заявила ему девушка, когда дверь за ее матерью закрылась. — Что именно «прояснилось»?

Добринский улыбнулся, налил в стакан воду из графина, выпил, а затем ответил — вкрадчиво, взвешивая каждое слово.

— Пока что не прояснилось ничего, Елизавета. Я узнал много нового, и кое-что из услышанного показалось мне странным. Но это лишь первые впечатления, их нужно обмозговать, — ответил он, показывая свой телефон. — У меня есть запись разговора с вашими родственниками и собственные пометки. Это хорошая пища для ума.