Читать книгу: «Ты - мой выигрыш»

Глава 1

Ашер

Дым сигар висел в воздухе густым, сладковатым саваном, пропитанным запахом дорогого коньяка, пота и мужских амбиций. «Клуб Феникса» — место, где тишина была громче крика, а шелест банкнот значительнее пушечного залпа. Здесь отдыхали, заключали сделки и теряли состояния.

Я, Ашер Джеймс Астор, герцог, находился здесь против своей воли. Вернее, по воле друзей, которые уговорили меня «развеяться». Игра не была моей страстью; моя охота велась за другими зверями — на воле, с ружьем в руках, или в кабинетах министров, где ставками были земли и судьбы губерний. Но карты… Карты были скучным подсчетом вероятностей.

Мы сидели за столом у стены, наблюдая за игрой в баккара. Мой приятель, граф Селин, что-то оживленно рассказывал о новой скаковой лошади, но я лишь кивал, поглядывая на часы. Еще полчаса, и я мог бы вежливо удалиться под предлогом утреннего совета.

Именно в этот момент в зале, у центрального стола для покера, поднялся шум. Не обычный гул проигрыша, а что-то грязное, отчаянное. Голос, хриплый и надтреснутый, выл:

— Дайте же мне отыграться! Это последнее, клянусь! Я… я найду деньги!

Я повернул голову. К стене прижимали жалкую фигуру в когда-то дорогом, а теперь потертом и неопрятном фраке. Это был барон Майкл Фолк . Тень человека. Я знал о нем. Когда-то блестящий офицер, он потерял жену, а с ней — и рассудок. Поговаривали, он пропил и проиграл все, что у него было, включая фамильное имение, оставив себе лишь небольшой загородный дом. И вот он докатился до попытки играть в долг.

Охрана, два верзилы с бесстрастными лицами, уже взяли его под локти, чтобы выдворить на улицу, а возможно, и вразумить кулаками в темном переулке. В его глазах, диких и мутных, я увидел не просто отчаяние игрока. Я увидел ту самую бездну, в которую сорвался мой собственный отец перед смертью, пусть и по другой причине. Небольшая трещина в ледяной броне моего равнодушия дала слабину.

— Стоп.

Мое слово, тихое, но произнесенное тем тоном, который не терпит возражений, заставило охрану замереть. Все за столом замолчали. Даже граф Селин притих.

Я медленно поднялся и подошел к сцене. Фолк, увидев меня, замер. В его взгляде мелькнула искра надежды, жалкой и неприятной.

— Ваша Светлость… — прохрипел он.

— Барон Фолк, — холодно отрезал я. — Вы хотите отыграться?

— Да! О, да, Герцог! Дайте мне шанс! Я всё верну!

От него пахло дешевым портвейном и несбыточными мечтами. Мне стало отвратительно, но и… жаль. Жаль того человека, каким он мог бы быть. Жаль его дочь. Да, я знал, что у него есть дочь. Года три назад, на балу в честь коронации, я видел его с женой и девочкой-подростком, похожей на ангела с картины. Поговаривали, девушка росла красавицей и после смерти матери стала спасением и одновременно заложницей своего отца.

— Хорошо, — сказал я, и в зале повисла напряженная тишина. — Я дам вам этот шанс. Один. Садитесь.

Я кивком распорядился отпустить его и занял место напротив. Друзья столпились за моей спиной, шепчась от любопытства. Фолк, дрожащими руками, сглатывая, опустился на стул.

— Правила просты, — мои пальцы легли на колоду, которую подал крупье. — Одна игра. Вы ставите то, что у вас осталось. Я ставлю сумму, которая покроет ваши долги этому заведению и даст вам возможность начать сначала. Десять тысяч.

В зале послышался сдержанный свист. Для Фолка это была сумма невообразимая, спасительная.

Лицо барона осветилось лихорадочной радостью. — Да! Я согласен!

— Что вы ставите? — спросил я, методично тасуя карты. Звук был мягким, роковым.

Фолк полез во внутренний карман, вытащил пустой бумажник, потом пошарил по другим карманам. На его лице отразился ужас. Он был гол как сокол. Он огляделся, будто ища спасения в прокуренном воздухе, и его взгляд, дикий и умоляющий, упал на меня.

— Я… у меня… — он задыхался. — У меня есть дочь. Элизабет . Ей девятнадцать Она… она красавица, образованна, добра… Я ставлю свою дочь!

Я замер. В пальцах, сжимавших карты, на мгновение пропала вся сила. Я слышал о подлости, но чтобы отец… Я посмотрел на него, и в ту секунду вся жалость испарилась, оставив лишь леденящее презрение. Друзья за моей спиной ахнули, а затем раздались сдержанные, похабные смешки. Граф Селин фыркнул:

— Ашер, да ты оказывается, не только на лис охотишься! Новая дичь?

Я проигнорировал его. Мои глаза, холодные, как зимнее озеро, впились в Фолка.

— Вы понимаете вес своего слова, барон? Вы ставите честь и свободу собственного ребенка?

— Она моя дочь! Я имею право! — выкрикнул он, уже почти не осознавая, что говорит. Азарт и отчаяние полностью съели его разум.

— Очень хорошо, — голос мой был тихим и ровным, без единой эмоции. — Принимается.

Мы сыграли. Это была не игра, а казнь. Он не думал, судорожно хватал карты, делал нелепые ставки в рамках нашего страшного пари. Я же просто считал, холодно и точно. И через пятнадцать минут все было кончено. Его карты легли на сукно ничтожной мусорной стопкой против моего терпкого флеша.

Фолк побледнел как смерть. Он смотрел на карты, не веря, потом на меня.

— Нет… Нет, Ваша Светлость, дайте реванш! Я… я найду что еще! Я…

— Вам нечего больше ставить, — отрезал я, вставая. — Игра окончена. Ваша дочь отныне принадлежит мне. Ее судьба, ее будущее — в моих руках. Вы больше не имеете над ней никакой власти.

Я сделал знак управляющему, и тот молча подошел к Фолку . Барон расплакался, жалкие, пьяные слезы стекали по его осунувшимся щекам. Это зрелище вызывало тошноту.

— Завтра к полудню, — сказал я, уже надевая перчатки и не глядя на него. — Вы приведете Элизабет в мое поместье. Объясните это как сочтете нужным. Если ее там не будет, вас найдут и привезут ко мне. И вам не поздоровится. Если же она появится у моего порога… ваши долги «Фениксу» будут считаться погашенными. Это мое последнее условие.

Не дожидаясь ответа, я повернулся и направился к выходу. Друзья, хихикая и толкаясь, пошли за мной.

— Ну, герцог, поздравляю с выигрышем! — хлопал меня по плечу Селин. — Говорят, барышня и впрямь писаная красавица. Что будешь с ней делать? В горничные? Или в… — Он многозначительно подмигнул.

Я остановился и медленно повернулся к нему. Мой взгляд должен был выражать все, что я думал о его шутке, потому что улыбка с его лица мгновенно сошла.

— Я еще не решил, — сухо ответил я. — Но это мое приобретение. И мои правила.

Выйдя на холодный ночной воздух, я глубоко вдохнул, стараясь очистить легкие от клубного смрада. В голове стучало. Я, Ашер Астор, выиграл в карты живую девушку. Дочь опустившегося дворянина. Что за дьявол меня дернул? Жалость? Или холодное любопытство? Или, быть может, в глубине души я увидел в этом абсурдном пари способ вырвать невинное создание из лап этого монстра, пусть и ценой ее свободы?

Я сел в экипаж, отдавая приказ домой. Завтра она приедет. Элизабет Фолк. Девочка, которую продал ее собственный отец. Что я увижу в ее глазах? Ужас? Ненависть? Покорность?

Ледяная стена, всегда защищавшая мое сердце, дала еще одну тонкую трещину. Но я не позволю ей рухнуть. Она — мой выигрыш. Моя собственность. И я буду обращаться с ней соответственно.

Машина тронулась, увозя меня прочь от греха и отчаяния «Клуба Феникса», но не от их последствий. Последствия, в образе девятнадцатилетний девушки с печальной судьбой, должны были явиться ко мне завтра. И я должен был быть готов.

Глава 2

Элизабет

Запах старого дерева, воска и легкой сырости был единственным дорогим ароматом, что остался в нашем доме. Я провела пальцами по клавишам пианино — не того, рояля «Беккер» своей матери, а старенького, слегка расстроенного инструмента, взятого в долг у соседского священника для уроков. Я ударила по клавишам, и тихий, чуть дребезжащий звук «Лунной сонаты» поплыл по пустым, холодным комнатам. Музыка была моим щитом. Пока пальцы бежали по знакомым нотам, не существовало ни долгов, ни потерь, ни страха. Была только мелодия и тень матери за спиной, направляющая каждое движение.

Урок с дочерью местного торговца окончился час назад. Небольшая монетка, заработанная за него, лежала в фарфоровой шкатулке — бывшей материной, теперь служившей копилкой. На земельный налог нужно было еще две таких. Я сгребла со стола ноты и пошла на кухню готовить ужин. Отец ушел утром, сказав, что пытается уладить «деликатные вопросы». Но я знала, что это значит. Очередная попытка выпросить отсрочку у кредиторов или продать последнюю безделушку.

Сумерки сгущались, когда хлопнула калитка. Шаги в прихожей были неверными, тяжелыми, но не от пьянства — от непереносимой тяжести.

— Папа?

Отец стоял на пороге кухни, не снимая поношенного плаща. Он выглядел так, будто его выпотрошили. Глаза, когда-то ясные и смелые, теперь были двумя бездонными колодцами стыда. Он посмотрел на меня, и губы его задрожали.

— Лиззи…

— Что случилось? — я поставила тарелку, сердце сжалось холодным предчувствием. — Опять неудача?

Он покачал головой, медленно сполз по косяку двери на стул и уткнул лицо в ладони. Плечи затряслись.

— Лиззи, прости меня. Ради всего святого, прости.

— Простить за что? Папа, ты меня пугаешь. Говори.

Он заговорил. Слова лились тихо, бессвязно, полные самооправданий, которые тут же разбивались о камень собственного признания. «Клуб Феникса»... долг... отчаяние... попытка отыграться... Герцог Астор... Он не смотрел на меня, уставившись в потрескавшиеся половицы.

— ...и тогда он сказал: «Что вы ставите?»... А у меня… у меня ничего не было. Ничего, кроме… кроме…

Он поднял взгляд, полный такой животной мольбы и такого отвратительного страха, что я отшатнулась.

— ...кроме тебя.

Время остановилось. Тиканье часов на каминной полке превратилось в гулкие удары барабана. Звук «тебя» повис в воздухе, отвратительный, невозможный, чужой.

— Что? — мой собственный голос показался тонким, детским.

— Я поставил тебя. Твою свободу. Твою… судьбу. Я был безумен, Лиззи, клянусь! Он давал шанс! Шанс все вернуть! — Он пополз ко мне на коленях, схватил за подол платья. — Прости, прости меня, дочка! Я твой отец, я имел право… я…

Слово «право» ударило как пощечина. Вся моя жизнь — смерть матери, распродажа вещей, ночные кошмары отца, мои титанические усилия удержать нас на плаву — все это сжалось в один крохотный, горький комок, который теперь отец назвал своим «правом» и поставил на карту.

Холод разлился по венам, сменив первый шок. Я медленно, очень медленно высвободила ткань из его пальцев.

— Ты… проиграл?

Он кивнул, рыдая беззвучно, его тело билось в конвульсиях унижения.

— Герцогу Ашеру Астору. Он сказал… завтра к полудню… привести тебя в его поместье. Иначе… иначе меня…

Он не договорил. Мне было все равно, что «иначе». Картина сложилась с ужасающей четкостью. Холодные глаза герцога, которые я запомнила с того давнего бала. Он смотрел на меня тогда не как на девушку, а как на ошибку в уравнении, как на досадную помеху. В его взгляде была какая-то личная неприязнь, которую я не могла объяснить. Он пугал меня. И теперь я принадлежала ему. По бумаге, по слову, по этому чудовищному карточному долгу.

— Встань, папа, — мой голос звучал призрачно ровно. — Позорно.

Я вышла из кухни. Шаги отдавались эхом в пустом доме. Поднявшись в свою комнату, я заперла дверь на ключ и прислонилась к ней спиной. Только тогда дрожь накрыла с головой. Я скользнула на пол, обхватив колени руками. Страх был острым и физическим — сковывал дыхание, леденил пальцы. Что он сделает? Сделает меня служанкой? Или… Мысль была настолько чужеродной и постыдной, что я с силой тряхнула головой, словно отгоняя осу.

Перед глазами стояло лицо отца на полу. Жалкое, разбитое. И все же сквозь страх к нему пробивалась знакомая, израненная жалость. Он был сломанным человеком, и я была последней соломинкой, за которую он ухватился. Это не оправдывало его. Но объясняло. И я все еще любила его. Любила того отца, каким он был при маме. Любила память о нем.

Утром я спустилась, одетая в самое лучшее из своего скромного гардероба — темно-синее шерстяное платье, уже слегка поношенное на локтях. Отец сидел за столом, осунувшийся за ночь на десять лет. Он не спал.

— Лиззи…

— У нас есть загородный дом, — сказала я четко, без предисловий. — Мамин дом. Мы продадим его. Деньги… мы отдадим герцогу. Это должно покрыть долг. Мы попросим его аннулировать это… пари.

Отец смотрел на меня с тупым недоумением, а затем на его лице расцвел ужас.

— Нет! Лиззи, нельзя! Это последнее, что осталось от Анны! Твоя мать…

— Мама предпочла бы видеть нас свободными, а не цепляющимися за камни! — в голосе впервые прозвучала сталь. — Или ты предпочитаешь, чтобы твою дочь увели из этого дома как выигрыш в карты?!

— Ты не понимаешь! — он ударил кулаком по столу. — Это Ашер Астор! Ты думаешь, он удовлетворится деньгами? Он принял ставку! Он выиграл! Идти к нему и торговаться… это оскорбит его. Он уничтожит нас. Меня он… он прикончит как щенка.

В его глазах был животный, неконтролируемый страх перед герцогом, который пересилил даже стыд. Я смотрела на него и понимала: отец сломлен окончательно. Он не защитник. Он — причина беды, и теперь он в панике.

В груди что-то твердело, кристаллизовалось — не бесстрашие, а отчаянная решимость.

— Хорошо. Тогда я пойду сама.

— Что?! — отец вскочил. — Ни в коем случае! Я запрещаю!

— Ты лишился права что-либо мне запрещать, — холодно сказала я. Его лицо исказилось от новой боли. После я смягчила тон: — Папа, если слухи пойдут… тебе не пережить этого. И мне тоже. Я пойду. Поговорю с ним. Он аристократ. Может быть, в нем есть хоть капля благородства. Я предложу ему выкуп. Дом. И… и мои услуги. Я могу учить музыке его сестер, если они есть. Или вести хозяйство. Я буду работать, чтобы выплатить долг. Честно.

Я почти убедила себя. Почти.

— Лиззи, он опасен. Холодный, циничный…

— Хуже, чем быть проданной собственным отцом? — спросила тихо.

Этот вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Отец снова опустил голову, побежденный.

Час спустя я стояла у калитки, закутанная в поношенный, но теплый плащ. В маленькой сумочке лежали ключи от дома и старая, выцветшая миниатюра с портретом матери — самый дорогой залог, который могла мысленно предложить. Сердце бешено колотилось, а во рту пересохло. Я боялась. Боялась этого огромного, чужого поместья. Боялась его холодных глаз. Боялась неизвестности.

Но больше всего боялась стать жертвой. Пассивной пешкой в игре мужчин. Нет. Я шла не как выигрыш. Я шла как парламентер. С последним клочком своего достоинства и с безнадежной, хрупкой надеждой на справедливость.

Я посмотрела на маленький, обветшалый дом, где пахло памятью о матери, и на отца, который стоял в дверях, съежившийся, беспомощный.

— Я вернусь, — сказала я, не зная, правда ли это.

И, не оглядываясь, пошла по дороге, ведущей в имение герцога Астора. Навстречу своей новой судьбе, чтобы попытаться выторговать у нее хоть крупицу свободы.

Глава 3

Часть первая.

Дорога к поместью герцога Астора шла через светлую рощу, где солнечные лучи играли в листве, а воздух был наполнен запахом хвои и свежести. Когда же из-за деревьев показались кованые ворота и открылся вид на сам дом, Элизабет на мгновение забыла о страхе. Она замерла, пораженная.

Это было не мрачное каменное укрепление, а нечто изящное и светлое, словно дворец из старой сказки. Основное здание из светлого песчаника с высокими стрельчатыми окнами казалось легким и воздушным. Его окружали ухоженные зеленые лужайки, а перед парадным входом бил в небо фонтан с фигурой дельфина, в лучах солнца переливавшийся миллионами брызг. Но больше всего ее потрясла аллея, ведущая к дому. Она была усажена розами всех мыслимых оттенков — от белоснежных до темно-бордовых, почти черных. Между ними цвели лаванда, пионы и незнакомые ей голубые цветы, создавая буйную, дышащую гармонию красок и ароматов. Это был взрыв жизни, красоты и нежности, совершенно немыслимый для того холодного, циничного человека, образ которого жил в ее памяти. Какой странный контраст, — подумала она, и впервые за сегодня в душе шевельнулось не только отчаяние, но и любопытство.

Этот контраст лишь усилился внутри. Кабинет герцога был просторным, светлым, с высокими потолками, откуда лился мягкий свет из больших окон. Здесь пахло не сыростью и табаком, а старыми книгами, воском для полировки дерева и легкой, свежей нотой лимона. На стенах висели не портреты суровых предков, а несколько тонко выполненных пейзажей. И все же, несмотря на эту светлую красоту, в воздухе висело то же ощущение незыблемой, холодной власти. Сам он стоял у одного из окон, наблюдая за садом, когда ее ввели. Он медленно обернулся.

Взгляд. Он скользнул по ней, неторопливо, оценивающе, с головы до пят. Элизабет снова почувствовала себя товаром на осмотре. Его глаза, цвета зимнего неба, задержались на ее лице, на губах, опустились к открытой шее и ключицам, обрисованным скромным вырезом платья. Он глубоко, почти неслышно выдохнул. Ни слова. Но в этом молчании было больше унижения, чем в любой грубой речи.

— Ваша Светлость, — начала она, заставляя свой голос звучать твердо, хотя колени подкашивались. — Я пришла, чтобы поговорить о… об условиях нашего… соглашения.

Он не предложил ей сесть. Просто скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушает из вежливости.

— Говорите.

— Мой отец совершил непростительное. Но это был акт отчаяния, а не злой воли. Я предлагаю вам альтернативу. У нас есть загородный дом. Имение моей матери. Мы готовы его продать, и все вырученные средства…

— Мне не интересен ваш дом, мисс Фолк, — перебил он, и голос его был ровным, как лед на озере. — И деньги — тоже.

— Но… это все, что у нас есть! — в голосе Элизабет прозвучала отчаянная нота. — Я могу работать. Я даю уроки музыки. Я образованна. Я могла бы отработать долг моего отца службой в вашем доме. Честной службой.

Он слегка склонил голову набок, и в его взгляде промелькнуло что-то, что заставило ее внутренне сжаться. Тот же холодный, изучающий интерес, что и на балу три года назад. Будто она была не человек, а сложная, но не особо нужная головоломка.

— Вы заблуждаетесь, — сказал он. — Это не был коммерческий заем. Это был пари. Вы — не денежный долг. Вы — выигрыш. И я не собираюсь менять выигрыш на какие-то жалкие монеты или услуги горничной.

От его слов в груди у нее что-то оборвалось. Последняя надежда рассыпалась в прах.

— Вы не можете просто… владеть человеком! — вырвалось у нее, и она тут же испугалась собственной дерзости.

Но он не рассердился. Лицо его осталось невозмутимым.

— Могу. По законам этого мира и по слову, которое дал ваш отец. Вы останетесь здесь. В моем поместье.

Элизабет почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не ожидала этого. Она готовилась к унижению, к тяжелым переговорам, но не к тому, что ее просто изымут из ее жизни.

— Здесь? Жить? Но мой отец…

— Ваш отец остается там, где он есть. Его долги «Фениксу» погашены. Это — единственное, что его касается.

Он сделал шаг к столу и нажал на скрытую кнопку звонка.

— Для вас приготовлена комната. Вы будете жить в ней.

В дверь вошел пожилой, безупречно одетый дворецкий.

— Ваша Светлость?

— Мистер Гловер, проводите мисс Фолк в ее апартаменты в восточном крыле. Позаботьтесь обо всем необходимом.

Элизабет стояла, не в силах пошевелиться. Слезы подступили к горлу, жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сдержать дрожь. Она подняла на него взгляд — не умоляющий, а полный непролитой боли и гордого вопроса. Зачем?

Он встретил этот взгляд. И в его холодных глазах что-то едва заметно дрогнуло.

Часть вторая.

Она стояла напротив его стола, бледная как полотно на фоне яркого пейзажа за окном, только два ярких пятна румянца на щеках выдавали бурю внутри. И эти глаза. Большие, голубые, как незабудки в его саду после дождя. В них стояли слезы, но они не катились. Она сдерживала их с таким отчаянным усилием, что это было почти физически ощутимо. И странное дело — в этот момент он осознал, что ему нравится это выражение на ее лице. Эта смесь гордости, боли и непокорности, прорывающаяся сквозь ее мягкую, добрую натуру. Ему стало любопытно. Какое еще выражение может быть у этих поразительных глаз? Страх? Гнев? А может быть… радость? Он тут же отогнал последнюю мысль как абсурдную.

Мысль ударила его, как обухом по голове. Он уже видел это лицо. Три года назад, на том злополучном балу. Она была тогда почти ребенком, сияющим в белом среди этой же искусственной мишуры. И тогда, среди всеобщего веселья, он, только что надевший на себя груз титула и ледяной маски, смотрел на нее. И почувствовал острое, щемящее желание обладать чем-то столь же светлым и чистым, как этот сад, который он разбил вопреки всем ожиданиям, назло своей собственной репутации. Обладать или… осквернить? Он тогда не понял. Счел за минутную слабость, странный сон, и запер его в самом дальнем чулане памяти.

И вот она стоит перед ним. Не сияющая девушка с бала, а потускневшая, напуганная, в поношенном платье. Но те же глаза. То же море. И через все эти годы к нему вернулось то самое чувство. Точно такое же. Острое, незнакомое, навязчивое желание. Обладать. Удержать. Контролировать тот единственный луч света, который когда-то случайно проник сквозь его броню.

Ему не было ее жаль. Он понял это, наблюдая за ее сдерживаемыми слезами. Жалость испарилась в «Фениксе». Теперь осталось только это… раздражающее любопытство.

Что делать с этим выигрышем? Он не планировал так далеко. Горничной в этом доме, который был его единственной, тщательно скрываемой слабостью? Нет, это было немыслимо. Отпустить? После того, как он публично принял ставку? Это было бы признанием слабости, а Ашер Астор не признавал слабостей.

Она ушла за дворецким, не сказав больше ни слова. В кабинете остался ее аромат. Не духи — их у нее, очевидно, не было. А запах весеннего ветра, чистого белья и легкой грусти. Мыла и теплой кожи.

Он тяжело опустился в кресло и откинулся на спинку, повернувшись лицом к окну. Его взгляд упал на розовую аллею, которую он приказал разбить пять лет назад, к всеобщему недоумению. Он смотрел на цветы, но видел не их. Он видел те голубые глаза, встретившие его взгляд тогда, на балу. Как так вышло, что именно она, этот призрак из прошлого, оказалась его выигрышем? Случайность? Или насмешка судьбы, которая всегда помнила о его единственной, глупой слабости к хрупкой красоте?

Девушка в ее возрасте… Самый подходящий возраст для помолвки. Но с ее-то положением… Почему я вообще об этом думаю? — с досадой отрезал он себе. Какое ему дело? Она — его собственность. Точка.

Но воспоминание о ее глазах, полных непролитых слез, снова всплыло перед ним. Его тело неожиданно отозвалось напряжением. По жилам разлилось теплое, смутное волнение. Ему понравилась ее ярость? Или сам факт, что теперь эта хрупкая, светлая девушка, похожая на самый нежный цветок в его саду, находится здесь, в его власти? Он не мог понять. Но что-то в этом было. Что-то, что заставляло кровь бежать быстрее и одновременно безумно раздражало, потому что не поддавалось холодному расчету.

Он резко встал и подошел вплотную к окну, глядя, как последние лучи солнца золотят лепестки роз. Проблема. У него появилась живая, дышащая, голубоглазая проблема в самом сердце его единственного сокровенного места. И он еще не решил, как ею распорядиться. Но одно он знал точно: отпускать ее он не будет. Не сейчас. Ему нужно было понять, что это за чувство. И почему ее глаза, полные немой боли, на фоне его прекрасного, безмолвного сада вызывали в нем такую бурю.

А в восточном крыле, в роскошной, светлой комнате с видом на тот самый сад, Элизабет Фолк, наконец, позволила себе тихо плакать в подушку, в то время как мир, который она знала, окончательно рухнул. За окном цвели розы, и их сладкий, дурманящий аромат смешивался с соленым вкусом ее слез. Игра только начиналась.

Глава 4

Элизабет

Комната, в которую меня привели, была красивой ловушкой.

Она дышала безмолвной, безупречной роскошью. Все сверкало чистотой: зеркала в золоченых рамах, полированная древесина туалетного столика, хрустальные дверцы шкафов. Кровать, огромная и пухлая под балдахином из легкой ткани, казалась облаком. Это было в тысячу раз прекраснее нашего старого дома, но в нем не было ни капли тепла. Оно было стерильным, как картинка в журнале. И совершенно чужим.

Я не плакала долго. Слезы высохли, оставив после себя пустоту и ледяное онемение. Я просто сидела на краю этой чужой кровати, глядя, как за окном гаснет последний свет, и думала, как же все это абсурдно.

Утром меня разбудила тихая горничная с завтраком на серебряном подносе. Я почти ничего не съела. Ком в горле не давал. После завтрака та же горничная молча проводила меня в кабинет герцога. Он уже был там, просматривая бумаги. Выглядел так, будто провел здесь всю ночь — безупречный, холодный и абсолютно недосягаемый.

— Ваша Светлость, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я хочу поехать домой. Если уж я должна… оставаться здесь, мне нужно собрать свои вещи. Книги, ноты… личные безделушки.

Он даже не поднял на меня взгляд, продолжая что-то подписывать.

— В этом нет необходимости.

— Но это мои вещи! — воскликнула я, и холод внутри на мгновение отступил перед вспышкой возмущения. — Мои платья, пусть и старые…

— Вы получите все необходимое здесь, — он наконец отложил перо и посмотрел на меня. Взгляд был пустым, как поверхность озера в безветренный день. — Новое платье уже шьют. Остальное будет доставлено сегодня.

— Я не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Что мне здесь делать? Я не служанка, не компаньонка… Что я такое?

— Вы — мой гость, — сказал он, и в его тоне не было ни капли гостеприимства. — Ваша задача — жить. Завтракать, обедать, ужинать. Гулять в саду. Носить платья, которые я сочту нужным вам предоставить.

— Зачем?! — вырвалось у меня. Страх вернулся, острый и липкий. — Зачем вам все это? Чтобы унижать меня? Чтобы показать свою власть? Сколько? Сколько времени я должна здесь провести? Когда я смогу вернуться?

Он встал из-за стола и медленно подошел ко мне. Я невольно отступила на шаг. Он остановился, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — не гнев, а скорее… любопытство. Как будто он наблюдал за редкой, пугливой птицей.

— На эти вопросы у меня пока нет ответов, мисс Фолк. Примите это как данность.

— Данность? — я заставила себя не опустить глаза. — Вы забрали у меня все. Дом. Свободу. Даже мои старые платья. И теперь говорите о «данности»? У вас нет ни капли совести?

Его губы чуть тронула тень чего-то, что можно было принять за усмешку.

— Совесть — роскошь, которую не все могут себе позволить. А у вас ее, как я вижу, в избытке. Не тратьте ее понапрасну. Адаптируйтесь.

На этом разговор был окончен. Он кивком дал понять, что я могу идти. Я вышла, чувствуя себя не человеком, а каким-то призраком, который не может найти себе места в этом прекрасном, бездушном доме.

Первая ночь прошла в оцепенении. Вторая же превратилась в сюрреалистичный кошмар.

Поздним вечером, когда я уже готовилась к беспокойному сну в предоставленной мне тонкой ночной рубашке, в дверь постучали. Вошел мистер Гловер, дворецкий, а за ним — целая процессия слуг с коробками и сундуками. Их внесли и молча начали распаковывать прямо у меня на глазах.

Это было безумие.

Из коробок извлекали шелка, бархат, кружева. Платья вечерние, цвета ночи и заката. Платья для визитов, скромные, но невероятно дорогие на вид. Шляпки с перьями и без. Перчатки. Туфли на тонких каблуках и практичные ботинки.

Я стояла посреди комнаты, превращавшейся в дорогой магазин, и не могла понять. Зачем? Куда я должна надеть все это? На прогулку по саду? Чтобы обедать в одиночестве?

Но на этом странности не закончились. Едва слуги удалились, как в дверь снова постучали. Вошли две молодые горничные с безупречно прямыми спинами.

— Его Светлость распорядился, чтобы вы приняли ванну, мисс, — сказала одна из них, и в ее тоне не было места возражениям.

— Что? Сейчас? Но я уже…

— Это приказ, мисс.

Они подошли ко мне, и их движения были быстрыми и профессиональными. Меня повели в роскошную ванную комнату с огромной мраморной купелью, уже наполненной водой. Я попыталась возмутиться, попросить их выйти, но они не слушали. Руки, мягкие, но неумолимые, развязали шнуровку ночной рубашки, сняли ее. Я закрыла глаза от жгучего стыда. Меня, совершенно голую, помогли ступить в теплую воду, пахнущую розами. Одна из девушек принялась мыть мне волосы каким-то пахучим шампунем, другая молча стояла рядом с полотенцами. Я сидела, скрестив руки на груди, стараясь стать как можно меньше, сгорая от унижения. Они обращались со мной как с дорогой куклой, которую нужно вычистить и подготовить. Безлично, эффективно, без единой эмоции.

После ванны меня обернули в огромное мягкое полотенце и отвели обратно в комнату. Моей старой ночной рубашки уже не было. На кровати лежала новая, из тончайшего шелка, вышитая у горловины. А в открытом теперь гардеробе аккуратно висели все те немыслимые наряды. Мои старые вещи, в которых я приехала, исчезли. Бесследно. Как будто меня стерли и начали рисовать заново.

Я осталась одна. Надела новую рубашку. Шелк скользил по коже, холодный и чужой. Легла в огромную кровать. Шелковые простыни были скользкими и не давали тепла.

Я ворочалась, глядя в темноту. Это было невыносимо. Эта показная забота, это обставление меня, как игрушку. Меня не били, не оскорбляли. Со мной обращались с ледяной, безупречной вежливостью. Но именно это и пугало больше всего. Я была не человеком для них. Я была… собственностью. Дорогой, хрупкой вещью, которую нужно содержать в идеальном состоянии. Но зачем?

И главное — что будет дальше? Что он задумал?

Желание бежать было таким острым, что я чуть не вскочила с кровати. Но куда? В чем? У меня даже моей старой одежды не осталось.

Я закрыла глаза, и передо мной встало его лицо. Холодное. Любопытное. Безответное. И я поняла, что боюсь не наказания, не грубости. Я боюсь этой непонятной, изощренной игры, правил которой я не знаю. Боюсь того, что он вытворяет со мной, одевая в шелка и смывая с меня даже память в виде запаха моего старого мыла.

Золотая клетка захлопнулась бесшумно. И я была в ней одна.

Глава 5

Элизабет

Рано утром, даже не притронувшись к завтраку, я заставила себя действовать. Нужно было увидеть отца. Убедиться, что он жив, что с ним все... настолько все, насколько может быть. В новом гардеробе я нашла самое простое, на мой взгляд, платье — темно-зеленое шерстяное, без лишних оборок. Оно все равно было невероятно дорогим на ощупь, тонкой работы. Накинула теплое пальто и прилегающую шляпку с небольшими полями. Никто не пытался меня остановить. Двери особняка были открыты, ворота тоже. Я почти бежала по знакомой дороге, ветер свистел в ушах и норовил сорвать эту новую, чужую шляпку. Каждый шаг возвращал мне крупицу ощущения реальности, пока я не увидела наш дом — маленький, поникший под серым небом.

Запах ударил в нос раньше, чем я что-то увидела. Табак, кислый алкоголь и немытая тоска. Отец сидел за кухонным столом, опустив голову на скрещенные руки. Пустая бутылка валялась рядом.

— Папа.

Он вздрогнул и поднял голову. Глаза, мутные от выпивки и бессонницы, медленно скользнули по мне. И вдруг в них вспыхнуло что-то — не радость, не облегчение. Шок. И странный, жадный блеск. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол.

— Лиззи? Боже мой... Лиззи!

Он подошел, шатаясь, и схватил меня за плечи, разглядывая с ног до головы. Его дыхание, пропитанное портвейном, обожгло мое лицо.

— Посмотри на себя... Ты... ты выглядишь как твоя мать. Нет! Еще лучше! Как настоящая герцогиня!

Его пальцы впились в дорогую шерсть моего платья.

— Шелк? Нет, кашемир... И шляпка... Боже, Лиззи, это же удача! Видишь? Судьба дала тебе шанс! Это же благословение!

Я отшатнулась, высвобождаясь из его цепких рук.

— Какое благословение, папа? Меня продали! Как вещь!

— Но посмотри, какую вещь! — воскликнул он, и в его голосе звучала истеричная восторженность. — Ты не в лохмотьях! Не на кухне! Он же мог сделать тебя служанкой, скотницей... А он одевает тебя в шелка! Кормит! Это милость, дочка! Ты должна быть благодарна герцогу! Это лучшая участь для тебя сейчас!

Я смотрела на него, и комок в горле рос с каждой секундой. Он не видел моего страха, моего унижения. Он видел только ценник. Ценник на моем новом платье.

— Он большой человек, Астор, — продолжал отец, уже почти бормоча себе под нос, водя пальцем по моему рукаву, будто оценивая ткань. — Сильный. Богатый. Под его крылом... под его крылом тебе нечего бояться. И долги мои... долги оплачены. Ты должна понять...

— Я понимаю, что ты променял меня на спокойствие! — выкрикнула я, и голос мой задрожал. — И ты рад, что меня «купили» дорого? Ты действительно так думаешь?

Он посмотрел на меня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то старое, стыдливое и печальное. Но тут же погасло, задавленное новой, лихорадочной мыслью.

— Эти платья... Лиззи, они ведь очень дорогие? На одно такое можно было бы год прожить... Может, он позволит... может, если ты попросишь... немного помочь старику-отцу... — Он схватил меня за руку, и его пальцы были липкими и горячими.

В этот момент в окне мелькнул отсвет лакированного кузова. По улице, бесшумно, как призрак, подкатил темный экипаж с гербом Асторов. Ледяная игла страха пронзила меня насквозь.

Из экипажа вышел не кучер, а тот самый водитель в строгой ливрее. Он направился к нашему дому. Ровные, размеренные шаги по гравию звучали как удары сердца. Постучал — негромко, но властно.

Я, словно в трансе, открыла дверь. Мужчина склонил голову.

— Мисс Фолк. Его Светлость ожидает вас.

Он не вошел, не добавил угроз. Просто развернулся и вернулся к экипажу, встав у открытой дверцы, скрестив руки за спиной. Ожидание было хуже любого приказа.

Я обернулась к отцу. Он съежился, отполз в угол кухни, глядя на экипаж с суеверным ужасом. Все его минутное благодушие испарилось.

— Иди, Лиззи, иди... Не гневи его. Видишь? Он сам приехал... Такой чести...

Я посмотрела на него — жалкого, перепуганного, снова предавшего меня, теперь уже страхом. Любовь и жалость боролись в душе с горьким разочарованием. Я ничего не сказала. Просто вышла, закрыв за собой дверь в свою прошлую жизнь.

В экипаже пахло кожей, дорогим табаком и холодом. На заднем сиденье, отодвинувшись в тень, сидел он. Герцог. Приехал лично. Он не взглянул на меня, когда я села. Смотрел в окно, профиль его был вырезан из мрамора.

Экипаж тронулся.

— Вы больше не должны приходить сюда, — произнес он тихо, почти без интонации. Слова упали, как камни в бездонный колодец моего страха.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Нельзя приходить домой. Нельзя видеться с отцом. Меня окончательно отрезали от всего, что было моим. Я сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали, и уставилась в противоположное окно. Глаза жгло, но я не заплакала. Не перед ним.

Обратная дорога промелькнула в мертвой, давящей тишине.

В кабинете он не сел за стол. Остановился у камина, спиной к огню, и наконец-то взглянул на меня. Его холодные глаза, казалось, не ругали, а просто констатировали мое неповиновение как досадный факт.

— Зачем? — сорвалось у меня, прежде чем он успел что-то сказать. Голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Зачем все эти платья? Зачем выряжать меня, как куклу на ярмарке? Что вы со мной собираетесь делать? Объясните!

Глава 6

Ашер

Дым от камина уже рассеялся, но в кабинете по-прежнему висело напряжение — густое, осязаемое, как запах ее кожи после вчерашней ванны с розами. А теперь вот этот вопрос. Он прозвучал не как мольба, а как вызов. «Зачем?» Голос ее дрожал, но в глазах, этих несносных синих озерах, стоял упрямый огонек.

Она стояла посреди комнаты, закутанная в мое же подаяние — дорогое зеленое платье, которое лишь подчеркивало бледность ее кожи и хрупкость ключиц. Ее присутствие здесь, в моем святилище порядка и контроля, было как шип в плоти. Раздражающим. И пленяющим.

Я оторвался от камина и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отпрянула, и в ее глазах мелькнул чистый, животный испуг. Он был сладок, как первый глоток крепкого виски — обжигающий и желанный.

Я схватил ее за локоть, почувствовав под тонкой шерстью хрупкость кости. Ее тело вздрогнуло.

— Впредь вы будете сообщать, если намерены покинуть поместье, — мой голос был ровным и низким, как лед на зимнем пруду. — Вы здесь. Это ваш дом теперь. Тот — больше не существует для вас. Понятно?

Я видел, как слова вонзаются в нее, как ножи. Видел, как гордость на ее лице борется с унижением, как губы слегка побелели от сжатия. Почти сломал. Интересно, как высоко будет держать голову эта птичка, когда я окончательно подрежу ей крылья?

Но она не сдавалась. Ее дух, черт побери, оказался крепче, чем я предполагал.

— Понятно? Нет, не понятно! Я не вещь, которую можно переставлять! Я хочу знать…

Она снова завела свою пластинку. Вопросы, претензии, этот наивный, глупый блеск в глазах. Раздражение, острое и внезапное, ударило по мне, смешавшись с чем-то более темным и плотным — с непреодолимым желанием заставить ее замолчать. Не силой, а… иначе.

Я не думал. Действовал на инстинкте, на той самой мутной волне, что поднялась в крови при виде ее слез в день ее прибытия. Резко потянул ее к себе. Она вскрикнула от неожиданности, упершись ладонями в мою грудь, но я уже накрыл ее рот своим.

Это не было поцелуем. Это была атака. Захват. Я хотел почувствовать ту сладость, что мерещилась мне с того бала, хотел раздавить ее протест. Но то, что я почувствовал, сбило меня с ног сильнее любого удара.

Ее губы были мягкими, невероятно мягкими и теплыми. Они дрожали под моими, безответные, испуганные. Она попыталась отстраниться, слабый стон застрял у нее в горле. Я лишь сильнее прижал ее к себе, ощутив всем телом хрупкий, но пышный изгиб ее груди, линию бедра. Ее тело было горячим, жар от него прожигал слои шелка и сукна, достигая моей кожи. В голове закружилось. Она пахла страхом, мылом и чем-то неуловимо-сладким, своим.

Она совсем не умела целоваться. Эта мысль пронзила меня, дикая и возбуждающая. Невинность. Та самая, что я ненавидел и жаждал одновременно. Я разорвал поцелуй, дав ей глотнуть воздуха. Ее глаза были огромными, заблудившимися, губы приоткрыты, влажные от меня. И прежде чем она смогла что-то понять, мои губы снова нашли ее, но теперь уже не так грубо — с яростной, требовательной нежностью, исследуя, пробуя, заставляя отвечать.

И она ответила. На мгновение. Неосознанно, вопреки себе. Ее губы дрогнули, приоткрылись чуть шире… а потом ее тело напряглось, как тетива. С новой силой она рванулась, вырвалась и оттолкнула меня, почти потеряв равновесие.

Она стояла, прикрыв рот дрожащей рукой, смотря на меня взглядом, в котором смешался шок, глубокая, ранящая боль и пылающий стыд. Этот взгляд, эта смесь оскверненности и непокорности, ударила меня пониже живота, разожгла похоть до белого каления. Именно в этот миг, глядя на нее — опозоренную, плачущую, невероятно прекрасную — я понял с кристальной ясностью: я хочу обладать ею. Не как вещью. Как женщиной. Довести до края, сломать эту ледяную стену ее достоинства и заставить выплакать все слезы у меня на груди.

Первая слеза скатилась по ее щеке, оставив блестящую дорожку. Потом вторая. Она, та, что сдерживала рыдания в подушку, теперь плакала при мне. И это было самой сильной властью, которую я когда-либо испытывал.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и выбежала из кабинета. Я не стал ее останавливать. Стоял, слушая, как ее торопливые шаги и сдавленные рыдания затихают в коридоре, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. В воздухе летал ее запах, а на губах оставался ее вкус — соль слез и запретный мед.

Рассудок вернулся ко мне медленно, принося с собой недовольство. Я потерял контроль. Показал ей свою слабость, свою животную реакцию. Но вместе с недовольством пришло и жгучее, всепоглощающее любопытство. Что теперь? Испугается окончательно? Или в ее тихом сопротивлении появится новая, опасная искра?

Я подошел к боковому столику, налил бренди. Жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жар под кожей. Я хотел ее. И эта простая, варварская истина была теперь единственным компасом в тумане моих собственных правил.

Глава 7

Ашер

Прошло несколько дней. Неделя. Ее лицо, искаженное шоком и слезами в тот миг, не отпускало меня. Оно вставало перед глазами, когда я просматривал отчеты, когда гулял по саду, где каждое цветущее растение вдруг стало напоминать о ней — такой же хрупкой и вынужденно цветущей в чужой земле.

Мною двигала не ясная цель, а смутная, темная потребность. Проверить границы. Увидеть, отшатнется ли она снова. Или… возможно, в глубине души я надеялся, что она не придет. Что докажет свою силу, сломав мои ожидания.

Вечером я позвал Гловера.

— Проводите мисс Фолк в мою комнату.

Дворецкий, воспитанный и непроницаемый, лишь склонил голову, не выразив ни тени удивления. Но в его глазах, я заметил, мелькнуло что-то… понимающее? Осуждающее? Неважно.

Как я и ожидал, она не пришла. Тишина в ответ на мой приказ была громче любого отказа. И в ней была своя горькая победа. Ее.

***

Элизабет

Я не выходила из комнаты несколько дней. Горничные приносили еду, которую я почти не трогала, и уносили нетронутые подносы. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, или сидела у окна, глядя на тот невероятный, издевательски красивый сад. Моя душа была пустой, выжженной пустыней. Стыд и отчаяние сменяли друг друга в бесконечном, изматывающем цикле.

Наконец, тело, измученное бездействием, заставило меня встать. Мне нужен был воздух. Даже если это воздух его владений.

Я накинула первое попавшееся платье — простое, серое, — и вышла в сад. Свежесть утра обожгла легкие. Солнце светило, птицы пели, розы благоухали. Эта совершенная, бездушная красота давила на меня. Она была частью его мира. Мира, в котором я теперь застряла.

Я бродила по дорожкам, не видя красоты, ощущая лишь ледяной ком в груди.

Именно тогда я услышала скрип колес. У главных ворот остановился экипаж. Мое сердце тут же забилось, как пойманная птица. Он вернулся. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я не могла его видеть. Не сейчас. Не здесь, среди этих цветов, которые казались теперь свидетелями моего позора.

Я резко развернулась и почти побежала по лужайке в другую сторону, подальше от дома, стараясь скрыться за высокими кустами рододендронов. Я шла, не разбирая пути, пока бешеный стук сердца не начал стихать, сменяясь глухой, привычной тоской.

Позже, когда солнце начало клониться к закату, я с трудом заставила себя вернуться в особняк.

Прошло еще несколько дней моей новой, призрачной жизни. Я бродила по бесконечным коридорам, библиотеке, зимнему саду, стараясь избегать тех мест, где мог оказаться он. И вот однажды, заблудившись в западном крыле, я наткнулась на небольшую, солнечную гостиную.

И там стояло Оно.

Пианино. Не старое, расстроенное, как у нас дома, а прекрасный, полированный до зеркального блеска белый рояль. Он стоял у высокого окна, залитый светом, как святыня. Сердце мое екнуло — от боли и от внезапной, острой тоски.

Музыка была моим убежищем с детства. Языком, на котором я могла говорить, когда слова застревали в горле. И сейчас, когда душа была разбита в щепки, а слова были мне не нужны или слишком опасны, мои ноги сами понесли меня к инструменту.

Я села на табурет, осторожно приподняла тяжелую крышку. Клавиши, слоновой кости и черного дерева, смотрели на меня молчаливым вызовом. Я положила дрожащие пальцы на холодную слоновую кость. И закрыла глаза.

Я не играла никакой конкретной мелодии. Не думала о нотах. Я просто позволила пальцам идти туда, куда их вела боль. Сначала это были тихие, робкие, звенящие аккорды — как первые слезы. Потом музыка стала нарастать, превращаясь в бурный, хаотичный поток звуков. В ней была ярость — на отца, на герцога, на несправедливую судьбу. Была глубокая, пронзительная печаль — по всем потерям. Была безысходность, застывшая в долгих, минорных пассажах. Мои пальцы бежали по клавишам, иногда срываясь, иногда выбивая диссонанс, и я не пыталась их остановить. Это был крик. Крик души, которую заставили замолчать, которую продали и купили, но не смогли до конца сломать.

Я играла, не замечая времени, пока пальцы не онемели, а в груди не осталось ничего, кроме тихой, выжженной пустоты. Последний аккорд прозвучал и растворился в тишине комнаты.

И только тогда я открыла глаза. И увидела его.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Сколько он наблюдал — минуту или все время? Его лицо было непроницаемым, но в глазах, тех самых холодных, зимних глазах, горел странный, интенсивный огонь. Не гнев. Не страсть. Что-то более сложное. Глубокое, почти болезненное внимание.

Наши взгляды встретились. В комнате повисла тишина, еще более громкая, чем моя музыка. Я не могла пошевелиться, не могла отвести глаз. В его взгляде было что-то, от чего по спине пробежал холодный озноб, смешанный с чем-то другим… с пониманием? Он слышал. Слышал всю мою боль, весь мой внутренний хаос, выплеснутый в эти диссонансные аккорды.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А я сидела перед ним, обнаженная душой больше, чем когда-либо могла бы быть обнажена телом. И в этот миг я поняла страшную вещь: эти стены, эта комната, этот рояль — они не были убежищем. Они были сценой. А он — единственным зрителем в зале, который видел и слышал все. Даже то, что я пыталась скрыть от самой себя.

Глава 8

Ашер

Звук заставил меня замереть на пороге. Это была не музыка, а исповедь, вылитая в диссонансах и минорных пассажах. Я стоял в тени коридора и смотрел на нее. На спину, сжатую в струнку, на белые, почти прозрачные пальцы, которые бежали по клавишам с яростной, отчаянной силой. Ее лицо в профиль было спокойным, но мертвенно-бледным, как у мраморной статуи, внутри которой бушует пожар. В каждой ноте слышался гнев, боль, унижение, страх — вся гамма чувств. Это было откровеннее любого крика, интимнее любого прикосновения. Я слушал и чувствовал, как что-то во мне, холодное и расчетливое, трещит по швам.

Она закончила. Последний аккорд повис в воздухе, дрожа и затихая. И тогда она открыла глаза и увидела меня.

Вздрогнула. Ее плечи напряглись, как у загнанного зверя. Я вошел в комнату, позволив себе нарушить это хрупкое пространство, которое она только что создала. Подошел к роялю. Протянул руку и провел пальцами по полированной крышке, холодной и идеально гладкой.

— Прекрасно, — сказал я. Слово вырвалось само. Я имел в виду не технику, а ту бурю, что она излила. — Бетховен в духе вашей собственной трагедии?

Она не ответила. Глаза, еще секунду назад полные отраженной музыки, потухли и опустились вниз, к моим сапогам. Молчание между нами снова стало оружием, но на этот раз — ее оружием.

— Мама учила, — наконец прошептала она, не глядя на меня. — Это было… наше.

Ее голос был хриплым от непролитых слез.

— Она научила вас чувствовать, а не просто играть, — констатировал я. И тут же задал вопрос, ответ на который уже знал: — Вы хотите продолжать давать уроки? Детям в поместье?

Она резко подняла на меня взгляд, и в нем на мгновение вспыхнула надежда. Жалостливая, глупая надежда на что-то нормальное, на клочок прежней жизни.

— Да. Пожалуйста. Я могла бы… это хоть что-то…

— Нет, — отрезал я. Слово прозвучало резче, чем я планировал. Видеть ее, отдающую свое тепло, свое умение чужим детям, в то время как она заморожена для меня… это было неприемлемо. — У вас будет другая задача. Через три недели в городе благотворительный вечер в пользу приюта. Вы сыграете на нем.

Ее лицо исказилось от ужаса.

— Нет… Я не могу. Я не хочу… все будут смотреть, будут шептаться… об отце, обо мне… — Она говорила быстро, почти задыхаясь, и в ее страхе была горькая правда. Я возвращал ее в тот самый свет, который ее растоптал, и делал это центральным экспонатом.

— Вы можете и будете, — мой тон не оставлял места для споров. Я не просто хотел выставить ее напоказ. Мне нужно было посмотреть, как она выдержит это испытание. Сломается ли под взглядами? Или найдет в себе силы сыграть так, что все забудут о сплетнях? — Это не просьба.

Она сжала губы, снова опустила голову. Кивок был едва заметен. Капитуляция. Но в этой капитуляции я снова увидел ту самую сталь. Она ненавидела это, но принимала.

В комнате повисла тяжелая пауза. Между нами висели невысказанные слова. Я видел, как она боится , как сжимается при моем приближении.

— Вы похудели, — констатировал я, меняя тему. — С сегодняшнего дня вы будете ужинать со мной. В столовой. Вы не имеете права доводить себя до истощения. Вы мне нужны… в должном состоянии.

Ей это, конечно, не понравилось. Еще одно унижение, еще одно правило. Но она снова кивнула. Ее покорность была хуже любого бунта. Она разъедала мою уверенность.

Я развернулся и вышел, оставив ее одну с ее музыкой и призраками. Мне нужно было ехать. На встречу, которую я откладывал как мог, но которая была неизбежна, как восход солнца.

***

Королевский замок встретил меня холодным блеском мрамора и теплой, фальшивой улыбкой его величества. Встреча прошла именно так, как я и предполагал. После обсуждения государственных дел и налогов, король, выполняя роль заботливого дяди, перешел к главному.

— Ашер, мой мальчик, пора. Твой титул, твое состояние… они требуют продолжения. Тебе нужна достойная партия. Надежная. Из хорошей семьи.

Он говорил мягко, но в его тоне звучал стальной приказ. Я не был глупцом. Мое влияние велико, но и я связан сетью обязательств, традиций и политики. Отказаться — значило проявить слабость, бросить вызов, на который у меня пока не было ни сил, ни желания. Мысль о скандале, который мог бы повредить… другим аспектам моей жизни, была неприемлема.

— Вы правы, Ваше Величество, — сказал я, склоняя голову. Слова казались чужими. — Я об этом думал.

Лицо короля озарилось удовлетворением.

— Отлично! Как раз кстати. Дочь моего старого друга, графа Уэстклиффа, леди Изабелла. Цветок, воспитанный в строгих традициях, умна, прекрасна. Имущество их… ну, нуждается в поддержке, что делает союз взаимовыгодным.

Он подал знак, и в кабинет вошла она. Леди Изабелла. Совершенство с головы до ног. Золотистые волосы, уложенные в сложную прическу, большие карие глаза, правильные, нежные черты лица. Её улыбка была скромной и милой. Безупречный продукт высшего света.

Мы прогулялись по королевскому саду. Я был вежлив, внимателен, задавал правильные вопросы о ее увлечениях (живопись, благотворительность, легкая музыка), поддерживал разговор о предстоящем сезоне. Она была приятной собеседницей, умной в рамках дозволенного. Но когда она говорила, я слышал не ее голос, а отголоски диссонансной, полной боли музыки из солнечной гостиной. Когда она улыбалась, я видел не ее улыбку, а бледное, страдальческое лицо за роялем. Леди Изабелла была как один из фарфоровых цветков в этом саду — красивым, хрупким, лишенным запаха и жизни. Она не вызывала во мне ничего. Ни раздражения, ни интереса, ни тем более того темного, всепоглощающего огня, который вспыхивал при одной мысли о Элизабет.

Это было неудобно. Опасно. Глупо.

Я покинул замок с формальным согласием на дальнейшее общение и с каменной тяжестью на душе. Помолвка с леди Изабеллой была логичным, правильным шагом. Она закрывала все вопросы, укрепляла положение, давала то, что от меня ждали. Общественность будет в восторге.

Но когда мой экипаж въехал в ворота моего поместья, и я увидел в окне огонек в восточном крыле, тяжесть сменилась чем-то другим. Чувством, которое я не мог назвать.

Я вошел в дом. Тишина встретила меня, но теперь она была иной. Она была наполнена эхом ее музыки и гулким вопросом, который витал в воздухе: как долго я смогу балансировать между долгом и темной, неукротимой тягой к той, что сейчас, наверное, сидит в своей комнате и боится даже звука моих шагов в коридоре?

Игра усложнилась. В ней появился новый игрок с безупречной репутацией. И я больше не был уверен, кто в конечном счете окажется в проигрыше.

Глава 9

Ашер

Рассвет в моих лесах был хрустальным и резким. Воздух пах прелой листвой, инеем и свободой — той самой, которую я так ценил и которой теперь был лишен в своих же стенах. Охота должна была стать глотком свежего воздуха, возвращением к простым, понятным правилам: выследить, настигнуть, победить.

Селин и еще трое приближенных — лорд Харроу, сэр Брент и молодой, амбициозный виконт Элмонд — составили компанию. Лошади фыркали, гончие рвались с поводков, азарт предстоящей погони витал в воздухе. Первые часы прошли в деловых разговорах: о новых налогах на шерсть, о беспорядках на севере, о выгодной покупке акций судоходной компании. Я отвечал односложно, мыслями оставаясь там, в солнечной гостиной с эхом диссонансов.

— Ну что, Ашер, — Селин подъехал ко мне ближе, когда мы остановились дать передышку собакам. Его глаза блестели знакомым любопытством. — Слухи носятся, будто сам король подыскивает тебе пару. Это правда?

Харроу присвистнул.

— Наконец-то! А то мы уж думали, ты решил посвятить жизнь исключительно управлению имениями и… коллекционированию редких диковинок. — В его голосе сквозила неприкрытая аллюзия на Элизабет. Слухи, черт бы их побрал, уже выпорхнули за пределы моего кабинета.

Я холодно взглянул на него, и он поспешно откашлялся.

— Его Величество действительно проявил заботу, — сухо подтвердил я, прицеливаясь в дальнюю группу деревьев, где мелькнуло пятно рыжего меха. Выстрел грохнул, эхом раскатившись по лесу. Лиса, даже не дернувшись, упала в папоротник. — Он представил леди Изабеллу Уэстклифф.

— Уэстклифф? — оживился Элмонд. — Прекрасная партия! Земли хоть и обременены, но положение безупречно. И девушка, говорят, красавица.

— Да, безупречна, — отозвался я, перезаряжая ружье. Слово «безупречна» звучало в моих устах как приговор. Безупречна, как портрет, как геральдическая лилия. И так же безжизненна.

— А что с той… с твоим выигрышем? — не унимался Селин, понизив голос. — Ты ведь не собираешься держать ее в доме, когда у тебя появится герцогиня? Это же скандал!

Раздражение, острое и ядовитое, подкатило к горлу.

— Я еще не решил, — отрезал я, и тон мой заставил даже Селина на мгновение отступить. — Элизабет Фолк — мое дело. И я разберусь с ним, когда придет время.

Мы продолжили охоту, но удовольствие из нее ушло. Вопрос Селина висел в воздухе, более навязчивый, чем запах пороха. Что я буду делать с ней? Формально отпустить — значило признать ошибку и дать волю сплетням. Оставить при себе после женитьбы — обречь на двойное унижение и создать вечную угрозу скандала. Мысль о том, чтобы выдать ее замуж за какого-нибудь управляющего или отправить подальше с пенсионом, вызывала во мне глухое, необъяснимое сопротивление. Она моя. Этот примитивный инстинкт оказался сильнее любой логики.

Вечером, в своем кабинете, я исполнил еще одну часть социального долга. Взяв тяжелую бумагу с гербом, я написал леди Изабелле краткое, безупречно вежливое письмо. Приглашение на благотворительный вечер в пользу приюта, с почтительным упоминанием ее возможного интереса к филантропии и надеждой на ее присутствие. Каждое слово давалось с усилием. Я не хотел этого. Но приходилось. Подпись под письмом выглядела как капитуляция.

Глава 10

Элизабет

Страх — это липкая, холодная тень, которая поселилась у меня под сердцем с того дня в кабинете. Он был больше не просто угрозой, абстрактным гневом сильного мира сего. Он стал конкретным, физическим. Память о его губах, грубых и требовательных, о железной хватке на моем локте, о том, как его тело прижало меня к стене, заставляла просыпаться в холодном поту. А тот приказ, переданный через бесстрастного Гловера… «Проводите мисс Фолк в мою комнату»… От этих слов в жилах стыла кровь. Что он себе позволял? В каком кошмарном сне отец мог поставить меня на кон, а этот человек — считать, что теперь вправе распоряжаться не только моей судьбой, но и моим телом?

Открытый бунт был подобен самоубийству. Я видела, как он смотрит на меня — эти ледяные, пронзительно-голубые глаза, будто рентгеном просвечивающие кожу, видящие каждую дрожь, каждый всплеск стыда. Они оценивали. Всегда оценивали. Стоимость, качество, реакцию. Я не хотела давать ему повода снова коснуться меня. Не хотела слышать этот ровный, лишенный тепла голос, отдающий приказы. Не хотела видеть его вовсе, но избегать его в его же доме было невозможно. Его присутствие витало в воздухе, как запах дорогого табака и старого дерева — постоянно, давяще.

Поэтому я изобрела иное оружие. Тихий, методичный саботаж. Мой побег должен был быть не эмоциональным порывом, а холодным расчетом. Чтобы уйти, нужны были деньги. Чтобы помочь отцу — хоть как-то искупить его чудовищную слабость, поднять его со дна — нужны были деньги. Герцог, с его маниакальной щедростью, наряжал меня в шелка и бархат, как дорогую фарфоровую куклу для будущей выставки. От одной мысли о цели этого «преображения» — будь то продажа «подороже» в качестве любовницы какому-нибудь союзнику или вечное содержание в качестве живой статуи, украшающей его позор, — меня мутило. Эти платья были униформой пленницы, и каждое прикосновение к ним оставляло на коже ощущение грязи.

Но у меня оставалось одно, что он не мог конфисковать, — умение. Музыка. Мой тихий бунт начался с робкой просьбы, высказанной дворецкому: «Я бы хотела иногда бывать в городе. Прогуляться, посетить кафе… для души». Гловер, этот ходячий воплощение порядка, кивнул, не выразив ни удивления, ни интереса. «Его Светлость распорядился предоставлять вам экипаж для разумных нужд, мисс. Вам следует лишь предупреждать о времени выезда».

Так началась моя двойная жизнь. Несколько раз в неделю я, одетая в самое скромное из своих новых платьев (все равно слишком хорошее для простого учителя), отправлялась в город. Экипаж высаживал меня у сквера, и я пешком, озираясь, как вор, шла в дом купца Гловера (ирония судьбы — та же фамилия, что у дворецкого). Его дети, две девочки лет восьми и десяти, были моей отдушиной. В их глазах не было оценки, только искреннее увлечение или скука. Здесь, за старым, но хорошо настроенным пианино, я была не Элизабет Фолк, выигрыш в карты, а просто мисс Лиззи, учительницей. Здесь я зарабатывала — медленно, крошечными монетками, которые складывала в потайной карман старой сумочки, привезенной из дома и спрятанной на дне шкафа. Эта сумочка, пахнущая домом и матерью, была моим талисманом, связью с реальностью. В ней лежали мои деньги на свободу.

Благотворительный вечер висел на горизонте, как грозовая туча. Это была изощренная насмешка. Он прекрасно знал, в каком положении я и моя семья. Выставить меня на всеобщее обозрение, заставить играть для той самой толпы, что сожрет меня живой шепотками и презрительными взглядами… это было жестоко. Возможно, часть его мести, его способ показать, кто здесь хозяин. Но открыто отказаться я не могла. Это был приказ. И за отказом последовало бы наказание, возможно, то самое, которого я боялась больше всего.

Поэтому я, стиснув зубы, согласилась. «Хорошо, — сказала я ему за ужином, глядя на свою тарелку, а не в его леденящие глаза. — Я сыграю».

Это была не капитуляция. Это была тактическая уступка. Пока я буду репетировать под присмотром его нанятого маэстро, пока буду примерять очередной наряд для бала — я буду копить свои жалкие гроши. Каждая монетка была кирпичиком в стене между мной и этим проклятым поместьем, между мной и его холодным, всепоглощающим взглядом.

Я все еще боялась. Каждый скрип половицы заставлял меня вздрагивать, каждый шаг в коридоре — замирать. Но теперь, под слоем страха, зрело что-то новое. Холодная, твердая решимость. Он мог владеть моим временем, моим телом, одетым в его шелка. Но мою волю, мою тихую, упорную борьбу за собственное будущее — это он у меня не купил и не выиграл. Пока.

Глава 11

Ашер

Вечер настал. Я стоял в холле, поправляя манжету, в ожидании, которое медленно перерастало в раздражение. Я сам выбрал платье – белое, воздушное, из французского шелка, которое должно было обволакивать ее фигуру, подобно первому инею, одновременно скрывая и подчеркивая. Оно было крыльями бабочки, приколотой к бархату. Крыльями птицы, чья клетка стояла открытой, но куда более изощренной, чем решетки.

Элизабет не спускалась.

Часы пробили четверть часа после условленного времени. Тишина наверху была оглушительной. Наконец, в дверях появился Гловер, его лицо, как всегда, было маской безупречного равнодушия.

— Мисс Фолк просила передать, что не поедет, Ваша Светлость.

Внутри что-то резко и холодно щелкнуло. Неповиновение. Прямое, открытое. После всех недель молчаливой покорности, после того, как она позволила себя одеть, обуть, накормить – этот тихий бунт был как пощечина. Раздражение вспыхнуло, мгновенно превратившись в ледяной, сконцентрированный гнев. Ее мнение? Оно не имело ровно никакого веса. Оно было дымом, не стоящим даже того, чтобы его развеять.

Не удостоив Гловера ответом, я направился по лестнице. Шаги отдавались в тишине гулко, предупреждающе. Постучал в дверь ее комнаты. Ни звука. Снова. Тишина – густая, вызывающая.

— Откройте. Сейчас же. — Мой голос прозвучал низко, без эмоций, но с той металлической ноткой, от которой обычно замирали целые залы.

Дверь открылась, но не она. Передо мной стояла перепуганная горничная, которую я послал помочь ей одеться.

— М-мисс… она… — девушка не смогла договорить, отступая в сторону.

Я переступил порог. Она стояла у огромного окна, залитая серебристым светом заката, спиной ко мне. Белое платье струилось по ее фигуре, ловя последние лучи, делая ее похожей на призрака или ангела, замершего на краю пропасти.

— Какого черта это значит? — спросил я, и звук собственного голоса в этой тихой комнате показался мне чужим. — Вы думаете, у вас есть право выбора?

Она сжала кулаки, и я увидел, как напряглись тонкие косточки на ее спине. Медленно, будто преодолевая невероятную тяжесть, она повернулась.

И я замер.

Разум, на мгновение, отключился, оставив только чистое, животное восприятие. Платье сидело на ней не просто хорошо. Оно было откровением. Оно обрисовывало хрупкие плечи, тонкую талию, мягкий изгиб бедер с такой сокрушительной нежностью, что воздух перехватило. Она была… ослепительна. Не просто красива. Прекрасна в том смысле, в каком прекрасна редкая, хрупкая и опасная вещь – старинный клинок или ядовитый цветок. Ее лицо было бледным, хмурым, губы сжаты в тонкую, упрямую черту. А глаза… В ее больших, синих глазах стояли слезы. Не текли. Не капали. Они просто стояли там, огромные, блестящие, как два озера, готовых перелиться через край, но удерживаемых титаническим усилием воли. Мне вдруг яростно захотелось, чтобы одна из них скатилась. Всего одна. Чтобы оставила блестящий след на ее щеке, признак капитуляции, маленькую, личную победу. Но нет. Она держала их. И в этом молчаливом, отчаянном сопротивлении было что-то, от чего сердце ударило о ребра с новой, непонятной силой.

— Я не поеду, — произнесла она. Голос был тихим, но не дрогнул. — Зачем? Чтобы все смотрели? Шептались? Чтобы я была живым напоминанием о долгах моего отца и вашей… вашей прихоти? Я не хочу быть вашим экспонатом.

«Вашим экспонатом». Слова ударили с неожиданной остротой.

— Вы не «хотите»? — я сделал шаг вперед, и она инстинктивно отпрянула, прижавшись к подоконнику. — Ваши «хотения» ровно ничего не значат. Я принял решение. Вы сыграете. Сегодня вечером. Это не обсуждается.

Я схватил ее за локоть, почувствовав под шелком хрупкость. Она дернулась, пытаясь высвободиться, и это движение, этот жалкий намек на борьбу, подлил масла в огонь. Я резко потянул ее за собой к двери, но она упиралась, ее туфли скользили по паркету.

Я остановился, развернулся к ней и грубо взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Наши взгляды встретились вплотную.

— Вы не можете отказаться, — прошипел я, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Вы не смеете диктовать мне условия. Если я решил, что вы будете играть на этом балу, значит, так и будет. А будете вы при этом позориться или вызовете восхищение… — я наклонился еще ближе, так что почувствовал ее прерывистое, теплое дыхание на своих губах, — …это зависит только от вас. И от того, насколько вам дорога последняя тень репутации, оставшаяся от вашего отца.

Она стиснула зубы. Слезы по-прежнему не падали, но в ее глазах бушевала буря – ярость, унижение, страх. Мне нравилось это выражение. Нравилось до остроты, до щемящего чувства в груди. Эти застывшие бриллианты страдания в ее взгляде были наградой.

Тишина длилась несколько тяжелых, мерных ударов сердца. И вдруг она сама ее разорвала.

— Я не хочу ехать туда точно так же, как не хочу быть здесь.

Фраза прозвучала тихо, но с такой ледяной, отчаянной искренностью, что я невольно усмехнулся. Горько, беззвучно. Она порадовала меня. Своей прямотой. Своей неукротимостью, которая пробивалась даже сквозь этот страх.

Я приблизил свое лицо к ее, почти касаясь губами ее губ. Не целовал. Просто сократил расстояние до нуля. Я видел, как ее зрачки расширились, поглощая синеву радужек. Видел, как ярость в ее глазах дрогнула, сменилась животным страхом. Она замерла, не дыша. Но даже сейчас – ни одной слезы.

— Так, — прошептал я, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Шепот скользнул по ее губам, как обещание или угроза. — Если роль обитательницы моего поместья, одетой в шелка и исполняющей мою волю, вам так противна… — я позволил паузе повиснуть, насыщенной всеми немыслимыми смыслами, — …я могу предложить вам другую. Более… приватную. Гораздо ближе ко мне. Например, в моих личных апартаментах. Без этих глупых платьев и ненужной публики. Выбор, мисс Фолк, за вами. Но он должен быть сделан сейчас.

Ее губы задрожали, потом сжались так, что побелели. Но взгляд она не отвела. Она смотрела на меня, и в этой синеве, помимо страха, я прочел что-то еще. Жгучую, непримиримую ненависть. И это было лучше любой слезы.

Я отпустил ее подбородок и отступил на шаг, выпрямившись.

— Мы выезжаем через пять минут. Будьте внизу.

Не оглядываясь, я вышел из комнаты. Шел по коридору, и только через несколько секунд услышал за собой тихие, нерешительные шаги. Они следовали за мной – медленные, полные ненависти, но неотвратимые.

Птица покидала клетку, чтобы спеть на потеху толпе. Но я знал, что ключ от этой клетки навсегда останется у меня в кармане. А ее пение сегодня будет музыкой моего полного торжества. Или станет первым актом чего-то совершенно иного. Этого я еще не решил.

Глава 12

Элизабет

Машина тронулась в леденящей, абсолютной тишине. Та самая, что густеет между палачом и приговоренным. Внутри меня была не просто опустошенность – это была выжженная пустыня, где ветер носил лишь его слова. Его последний шепот. Угроза, висящая в воздухе между нами, была понятна до мучительной ясности. Каждое недвусмысленное слово пропитывало тело холодом, парализующим и глубинным. Я сидела, прижавшись к дверце, смотря в темное окно, где мелькали огни города – чужие, безразличные. Он молчал. Его присутствие заполняло салон тяжелее любого звука.

Машина внезапно остановилась не у сверкающего портала Бального зала «Олимп», а на темном, безлюдном перекрестке в стороне от главной улицы. Я недоуменно моргнула. Мысль о победе – что он передумал – была мгновенной и наивной.

Он нарушил тишину, не глядя на меня, глядя вперед через лобовое стекло.

— Вы выйдете здесь. Вас довезет другой экипаж. — Голос был ровным, деловым. — И помните: если вы не появитесь на сцене, наше… приватное соглашение вступит в силу немедленно. Без дальнейших обсуждений.

Угроза прозвучала как констатация факта. Мое сердце судорожно сжалось. Я вышла на холодный ночной воздух, и за нашей спиной действительно подкатил другой экипаж – такой же темный, дорогой, но лишенный герба Асторов. Водитель, человек с бесстрастным лицом, уже держал дверцу открытой.

Горькая усмешка застряла у меня в горле. Конечно. Он не мог позволить, чтобы его видели прибывающим со мной. Его репутация, его безупречный фасад были важнее этой маленькой мести. Он втянул меня в этот позор, а теперь отстранялся, будто чураясь последствий. Лицемер. Полнейший, законченный лицемер.

Новый экипаж бесшумно довез меня до сияющего огнями здания. Когда дверь открылась, на меня обрушился поток света, смеха и музыки. Страх, острый и животный, сковал мышцы, пригвоздив к месту. Но в ушах пульсировали его слова, его обещание унижения, куда более страшного, чем любой публичный позор. Они стали плетью, заставившей меня двинуться вперед.

Я вышла. Сделала шаг на красную ковровую дорожку. И вошла в ад.

Зал был огромен, ослепителен, полон блеска драгоценностей, шепота шелка и сладкого, удушливого запаха цветов и духов. И в тот миг, когда я появилась в дверях, волна внимания накрыла меня с головой. Я почувствовала это физически – как десятки, сотни глаз повернулись в мою сторону. Шепот, вначале робкий, стал нарастать, подобно рою разъяренных ос. Я уловила обрывки: «…платье от Ламара, в этом сезоне…», «…это же Фолк? Дочь того самого…», «…откуда у нее такие средства? Кто ее покровитель?..», «Что она тут забыла?..»

Воздух пересох в горле. Желание развернуться и бежать, бежать без оглядки, было таким острым, что ноги сами пошатнулись. Но я глубоко, с усилием вдохнула, подняла подбородок – тот жест, которому меня учила мама, говоря: «Гордость, Лиззи, это последняя крепость, которую нельзя сдать». И пошла. Не к выходу. Вглубь этого моря любопытства и презрения.

Каждый шаг давался с невероятным трудом. Взгляды цеплялись, словно когти. Я прошла мимо группы молодых аристократок; их быстрый, оценивающий взгляд скользнул с моего лица на платье и обратно, а затем они захихикали, прикрывшись веерами. Кровь прилила к щекам, но я не опустила глаз.

Я нашла относительно спокойный угол недалеко от небольшой сцены, где молодой человек исполнял на пианино несложную сонатину. Он старался, но пальцы его дрожали, темп сбивался. Во мне, помимо страха, шевельнулось что-то профессиональное – легкая жалость и понимание его волнения. Я взяла с подноса проходящего слуги бокал шампанского, не для того чтобы пить, а просто чтобы занять дрожащие руки.

И тогда я увидела его. Герцог. Он стоял в центре зала, окруженный сияющим ореолом всеобщего внимания. Рядом с ним, улыбаясь и что-то оживленно говоря, была женщина невероятной, холодной красоты – леди Изабелла Уэстклифф, как я позже узнала. На его лице играла та самая светская, безупречная улыбка. Та самая, что ничего не стоила. Он смотрел на свою спутницу, кивал, был воплощением учтивости. Он ни разу не взглянул в мою сторону. Будто меня и не существовало. Это игнорирование, эта демонстративная отстраненность, обожгли сильнее, чем любые насмешливые взгляды. Я отвернулась, чувствуя, как волна отвращения и горечи подкатывает к горлу.

— Мисс Фолк? Боже правый, это действительно вы?

Я вздрогнула. Передо мной стоял молодой человек с приятными, чуть удивленными чертами лица. Виконт… Элмонд? Кажется, я видела его когда-то давно, на каком-то приеме с родителями.

— Виконт, — я кивнула, стараясь придать голосу непринужденности.

— Я не могу поверить своим глазам, — сказал он, и его взгляд, откровенно восхищенный, обежал меня с ног до головы. — Вы выглядите… ослепительно. Позвольте поинтересоваться, каким ветром вас занесло в нашу скромную компанию? Дела вашей семьи пошли в гору? Или, — он слегка понизил голос, — вас осчастливил вниманием какой-нибудь тайный покровитель?

Вопрос был задан с любопытством, но в нем сквозила та самая грязная догадка. Меня затошнило.

— Меня пригласили сыграть, — ответила я четко, глядя ему прямо в глаза. — Вот и все.

— Но кто? — не отступал он.

— Организаторы вечера, — соврала я, отводя взгляд. К нему уже присоединились двое других молодых людей, чьи лица мне были незнакомы. Их интерес был откровенно мужским, лишенным даже намека на былое знакомство. Я отвечала на их вопросы односложно, уводя разговор в нейтральные, пустые темы – о погоде, о музыке, о впечатлениях от зала. Каждое слово было пыткой. Я была экспонатом под стеклом, и все рассматривали ценник.

Наконец, несчастный молодой пианист закончил свое выступление сбивчивыми аплодисментами. Ко мне подошел пожилой мужчина с бородкой и серьезным лицом – распорядитель.

— Мисс Фолк? Сцена к вашим услугам.

Внутри все оборвалось и замерло. Я поставила недопитый бокал на поднос, кивнула. Ноги несли меня к сцене сами, будто сделанные из дерева. Я чувствовала, как на мне снова фокусируется все внимание зала. Шепот стал громче. Где-то там, в толпе, был он. И он наблюдал.

Я села за великолепный концертный рояль, положила пальцы на прохладные клавиши и закрыла глаза.

Весь зал, шепотки, блеск, лицемерные улыбки – все это растворилось в темноте. Я не позволила страху взять верх. Вместо этого я нырнула глубже. Туда, где было безопасно.

Перед внутренним взором вспыхнул образ. Не конкретный, а чувственный. Летний лес за нашим старым домом. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву. Тепло на коже. Запах хвои и маминых духов. Ее руки, нежные и уверенные, вплетающие в мои волосы венок из полевых цветов. И отец… отец, каким он был тогда – сильный, смеющийся, с любовью в глазах, смотрящий на нас обеих. Это было время до краха. До долгов. До отчаяния. Время, когда слово «семья» означало тепло, защиту и безусловную любовь.

Это тепло разлилось по жилам, растопив лед страха. Я не играла ноты. Я выпускала наружу эту память. Эту потерянную, хрустальную чистоту.

Пальцы коснулись клавиш. И полилась музыка.

Она не была громкой или виртуозной нарочито. Она была глубокой, чистой, пронзительной. Каждая нота была каплей того летнего света, каждое арпеджио – шелестом тех листьев. Я играла нашу потерянную невинность. Я играла свою тоску по дому, которого больше не было.

Я не видела зал, но чувствовала, как меняется его дыхание. Шепот стих. Смолкли даже приглушенные звяканья бокалов. Наступила тишина – не пустая, а насыщенная, тяжелая звуком, который я рождала.

В этом море тишины и музыки я была наконец одна. Свободная. Пусть лишь на эти несколько минут. Пусть это была свобода внутри тюрьмы, но она была моей. И я отдавала ее всю, без остатка, не зная и не думая о том, какие глаза следят за мной из темноты и что они в этот момент видят.

Глава 13

Ашер

Её игра была не исполнением. Это было откровение. Мелодия, которую она извлекла из инструмента, казалось, не рождалась под пальцами, а выдыхалась самой её душой – чистой, пронзительной, наполненной такой светлой, недостижимой для меня печалью, что в груди что-то болезненно сжалось. Платье, белое и струящееся, сливалось с движением её рук, и она сама казалась не девицей за роялем, а существом из иного мира – птицей, замершей в полёте, чьи крылья были сотканы из звука и лунного света. И эта птица пела. Пела о чём-то, что я потерял так давно, что даже забыл, как это называется. О невинности. О тихом, безмятежном счастье, не отравленном расчётом.

Весь зал замер. Эта тишина была иной, чем та, что царила в моём кабинете. Она была живой, полной, насыщенной ожиданием каждого следующего звука. Я смотрел на неё, и внутри, вопреки всему, разлилось странное, чуждое мне спокойствие. Тепло. Как от глотка редкого, старого коньяка, но без обжигающего послевкусия. Мгновение чистого, незамутнённого восприятия красоты.

Оно было разрушено, когда я заметил их. Тех самых молодых щенков – Элмонда и его приятелей, – что столпились вокруг неё до выступления. Они стояли теперь у сцены, и их взгляды, полные нескрываемого восхищения и более низменного интереса, резанули меня по живому. Похолодели кончики пальцев. Возникло дикое, примитивное желание встать между ними и ею, грубо оттеснить, загородить собой, заявить права так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Моя. Это слово ударило в виски с новой силой. Но даже эта ярость не могла полностью затмить магию её музыки. Она была подобна тихому, упрямому лучу, пробивающемуся сквозь толщу льда.

Игра закончилась. Последняя нота растворилась в воздухе, оставив после себя звенящую, хрупкую пустоту. Она сидела, не двигаясь, её плечи были напряжены под тонким шелком, пальцы всё ещё лежали на клавишах. Она напоминала испуганного оленя, застывшего в свете фонарей. Я видел её растерянность, эту детскую незащищённость, и что-то во мне дрогнуло. Улыбка тронула мои губы – не та, светская и отточенная, а другая, почти непроизвольная. Я опустил голову, скрывая её, а затем поднял ладони и начал аплодировать. Один. Ровно, мерно, без эмоций.

Это был сигнал. Через мгновение к моим хлопкам присоединились другие, затем ещё, и вот уже вся зала взорвалась бурей оваций. Шторм восхищения, который она, несомненно, заслужила. Она подняла глаза, ошеломлённая, взгляд её скользнул по ликующим лицам, а затем нашёл меня. Наши взгляды встретились через толпу. И она… улыбнулась. Небольшая, робкая, но искренняя улыбка. В ней читалось облегчение и что-то ещё – слабая, едва уловимая нить благодарности. Спасибо, – сказали её глаза. Спасибо, что начали. Что не дали повиснуть в позорной тишине.

«Молодец,» – беззвучно произнёс я, всё ещё глядя на неё, и улыбка на моём лице стала чуть шире, настоящей. Она будто прочла по губам. На её щеках вспыхнул тот самый румянец, который я тщетно пытался вызвать угрозами и грубостью. Он окрасил её кожу нежным персиковым цветом, и это было в тысячу раз прекраснее любой слёзной жемчужины. Она поспешно отвела глаза, встала и сделала изящный, скромный поклон, после чего спустилась в зал, где её мгновенно окружили восторженные гости. Она парила в этом море комплиментов, всё ещё неуверенно, но уже с достоинством, которое я в ней ранее не замечал.

Рядом со мной, недвижимая, как изваяние, стояла Изабелла. Её тонкие, идеально очерченные губы были слегка сжаты.

— Какая… неслыханная наглость, – её голос был тихим, холодным, словно лезвие тонкого стилета. – Появиться здесь, после всего, что натворил её отец. После того как он опустился на самое дно. Вы слышали последние новости, Ваша Светлость?

Я не отвёл взгляда от Элизабет, которая принимала комплименты какого-то седовласого мецената.

— Что именно, леди Изабелла? – спросил я рассеянно.

— Фолк продал фамильные драгоценности. Не просто какие-то безделушки, – она сделала паузу для драматического эффекта, – а ожерелье его покойной жены. То самое, что передавалось в их семье от матери к дочери. Моя собственная бабушка, герцогиня Марчмонт, приобрела его – уж очень оно было ей по душе. Исключительной работы.

Теперь я повернул к ней голову. Информация была неожиданной. Я знал, что Фолк пропил и проиграл всё, но дойти до этого… Отвратительная гадина.

— Фамильная реликвия? – уточнил я, и в голосе моём прозвучала лёгкая, наигранная небрежность, скрывающая внезапный интерес.

— Именно так, – кивнула Изабелла, довольная произведённым эффектом. – И не просто купленная. Как мне рассказывали, его собственный дед, известный в узких кругах ювелир, изготовил его своими руками для своей невесты. Центральный камень… аквамарин, кажется, неогранённый, в оригинальной оправе. Весьма своеобразно и с большим чувством. Продать такое… это даже не падение. Это надругательство над памятью.

Мой взгляд снова нашел Элизабет. Она смеялась в ответ на что-то, сказанное Элмондом, и этот смех, тихий и естественный, резанул меня по-новому. Она улыбалась, сияла в лучах всеобщего внимания, а её отец в это самое время предавал последнюю память о её матери. Мерзавец. Но и… жалкое ничтожество. А она? Она знала? В её музыке была тоска, но не было горечи такого предательства. Значит, не знала. Или старалась не знать.

— Душно, – вдруг произнесла Изабелла, слегка побледнев. – Не могли бы мы выйти на воздух, Ваша Светлость?

— Конечно, – я предложил ей руку, и мы медленно направились к выходу на террасу.

Ночь была прохладной и ясной. Воздух, свободный от запаха духов и воска, был благословением. Мы остановились у каменной балюстрады, с которой открывался вид на освещённый парк.

— Прекрасный вечер, – заметила Изабелла, её голос приобрёл томные, мягкие нотки. – И прекрасная музыка. Вы были правы, пригласив её. Хотя, признаться, я удивлена вашим… участием в судьбе этой семьи.

— Долги дворянина – пятно на всём сословии, – отрезал я, глядя в темноту. – Иногда их лучше ликвидировать тихо.

— О, конечно, – она согласилась слишком быстро. – Вы всегда так практичны и дальновидны.

Наступила пауза. Неловкая, тягучая. Она перебирала кружева на своём веере, затем резко подняла на меня глаза. В них читалась решимость, смешанная с девичьей нервозностью.

— Ваша Светлость… Ашер. Этот вечер… он такой особенный. И вы… – она запнулась, затем, сделав шаг ближе, прошептала: – Не могли бы вы… поцеловать меня?

В её просьбе была наигранность, следование какому-то романтическому шаблону из дешёвых романов. Я смотрел на её идеальные черты, на губы, подкрашенные в модный оттенок, и не чувствовал ровно ничего. Ни желания, ни раздражения. Пустота.

И в этот самый момент движение на соседнем, меньшем балконе, отделённом от нашего лишь массивной каменной колонной, привлекло моё внимание. Из двери, отбрасывая на камень длинную тень, вышла Элизабет. Она была одна. Выглядела умиротворённой, даже счастливой. Она подошла к перилам, запрокинула голову, глядя на звёзды, и глубоко вздохнула. Улыбка ещё играла на её губах – та самая, настоящая, которую я видел в зале. Она наслаждалась моментом тишины, своей маленькой победой, не подозревая, что за ней наблюдают.

Изумительная ирония судьбы. Усмешка скривила мои губы. Я опустил взгляд на Изабеллу, которая с тревогой и надеждой смотрела на меня.

— Прошу прощения, леди Изабелла, я был невежлив, – сказал я мягко, почти нежно.

Я медленно прикоснулся пальцами к её щеке – холодной, идеально гладкой. Наклонился. И поцеловал её. Аккуратно, почтительно, как и подобает целовать будущую невесту на людях. И в тот же миг, не отрывая губ от её безжизненных, неподвижных губ, я поднял глаза и встретился взглядом с Элизабет.

Она смотрела прямо на нас. На мой поцелуй с Изабеллой. Сначала в её глазах отразилось лишь удивление. Потом понимание. Затем – что-то острое, быстрое, что я не сразу смог опознать. Боль? Нет, не совсем. Разочарование? Стыд за меня? Её брови слегка дрогнули, слетели вместе. Она резко покраснела, но на сей раз румянец был болезненным, пятнистым. Она отвернулась так стремительно, будто её ударили, и буквально выпорхнула с балкона обратно в зал, растворившись в тени.

Я оторвался от Изабеллы.

— Вам стало лучше? – спросил я её, мой голос снова был ровным и бесстрастным.

— О, да, бесконечно, – прошептала она, прикасаясь к своим губам кончиками пальцев, её глаза сияли.

Мы вернулись в бальный зал. Я сразу же начал искать белое платье, но его нигде не было. На мои осторожные расспросы Гловер, появившийся будто из-под земли, тихо доложил:

— Мисс Фолк приказала подать экипаж и вернулась в поместье, Ваша Светлость. Она ссылалась на головную боль.

Я кивнул, отпустив его. Головная боль. Да, конечно.

Что-то внутри, то самое тёплое место, растопленное её музыкой, снова сковало холодом. Но это был иной холод. Не спокойный, а тревожный. Я не просто увидел её реакцию. Я её прочёл. И в ней не было той жгучей ненависти или страха, которых я, казалось бы, должен был ждать. Там было что-то более сложное, более человеческое. Что-то, что заставляло моё собственное действие – этот пустой, расчётливый поцелуй с Изабеллой – казаться мне внезапно пошлым и грязным.

Она сбежала. Не от страха перед моей угрозой. А от этого зрелища. И этот её побег, на сей раз, отнял у меня всю горечь предполагаемой победы, оставив во рту лишь странный, металлический привкус и навязчивый вопрос: что, чёрт побери, только что произошло? И почему образ её отпрянувшего, покрасневшего лица волновал меня куда больше, чем вся леди Изабелла Уэстклифф со всеми её связями и безупречной родословной?

Глава 14

Элизабет

Тишина поместья после шума бала казалась оглушающей. Я вернулась в свою комнату, сбросила белое платье – это прекрасное, отравленное оружие – словно стряхивая с себя пыль и грязь того вечера. Но одна картина не отставала. Она стояла перед глазами, яркая и ядовитая, как пятно на ретине.

Он и она. На балконе. Его фигура, склонившаяся над её изящным силуэтом. Его поцелуй. Не грубый, как в кабинете, а тот, что хуже – почтительный, преднамеренный, публичный. Поцелуй жениха к невесте.

Мне было стыдно. Горячее, душащее чувство стыда, будто я заглянула в замочную скважину в чужую спальню. Да и вообще, нашли где – на балконе, на виду у всего мира, хоть и в полутьме. Этот поцелуй был гвоздём, на котором окончательно повесили всю картину моего положения. Я – временная прихоть, забава, «выигрыш». Она – будущая герцогиня. Законная, безупречная. Я сбежала, как вор, почуявший приближение стражи. И в этом бегстве было не только унижение, но и горькое, ясное освобождение от последних призрачных иллюзий.

Однако, несмотря на этот финальный аккорд, сам вечер… он мне понравился. Музыка, вырвавшаяся из меня, аплодисменты, искренние комплименты людей, которые видели не дочь промотавшегося барона, а музыкантшу. Это была крошечная, личная победа. Краткий миг, когда я принадлежала только себе. Его начало – тот первый хлопок, его взгляд, полный странного одобрения, – казалось, противоречило финалу на балконе. Но я решила не думать об этом. Мысли об Ашере Асторе приводили в тупик.

На следующее утро, выйдя подышать воздухом в сад, я столкнулась с почтальоном у бокового входа. Он, кланяясь, вручил мне стопку писем для герцога. И среди толстых конвертов с гербами мелькнул один – простой, потрёпанный, с кривым, но до боли знакомым почерком. Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Отец.

Я машинально передала остальные письма появившемуся, как тень, Гловеру, а сама, сжимая в руке тонкий конверт, почти побежала в самую глубь сада, к старой беседке, обвитой спящим плющом. Там, дрожащими пальцами, я вскрыла его.

«Дорогая моя Лиззи…»

Слёзы навернулись на глаза мгновенно, ещё до того, как я вникла в суть. Сам почерк, эти неуверенные, но старательные буквы, были криком его тоски.

Он спрашивал, как я, почему не отвечаю на его письма. Письма? Какие письма? Я не получала ни строчки! Он писал, что решил завязать с выпивкой, записался в фехтовальный клуб – пытается вернуть форму, найти хоть какую-то точку опоры. Спрашивал о моей жизни в особняке (и в этих вопросах сквозила такая мучительная вина, что комок встал в горле), снова и снова просил прощения. В конце – самое простое и самое сложное: он очень любит меня. И будет несказанно рад, если я заеду хоть на пару минут, просто чтобы увидеть, что он жив.

Я сидела, сжимая листок в руках, и мир вокруг поплыл. Значит, отец писал. Не один раз. Он пытался достучаться, измениться, искал связь. А я, поглощённая своим страхом и отвращением, считала его сломленным чудовищем, бросившим дочь на произвол судьбы.

А потом, леденящей волной, накатило осознание. Письма не терялись. Их перехватывали. Здесь, в этом поместье, была только одна воля, достаточно жестокая и тотальная, чтобы совершить подобное. Ашер. Он не просто украл мою свободу — он украл у меня отца. Он решил, что имеет право отрезать меня от прошлого, от семьи, от попыток искупления.

Ярость, что поднялась во мне, была слепой и всепоглощающей. Она сожгла остатки страха, оставив только чистое, белое пламя гнева. Как он смел?

Не раздумывая, я направилась к дому. В холле я нашла Гловера.

— Его Светлость. Где он? — голос мой звучал чужим, металлическим.

— В своих апартаментах, мисс. Он не велел беспокоить…

Но я уже шла по лестнице, не слушая. Ярость била в такт моему сердцу. Кто он такой, чтобы решать, что я могу знать, а что нет? Кто дал ему право красть чужие слова, чужую любовь?

Дверь в его личные покои была массивной, из тёмного дуба. Я не постучала. Я толкнула её, и тяжёлое полотно бесшумно отворилось.

Ашер

Я стоял у окна в своих апартаментах, только что вернувшись с утренней верховой прогулки. Рубашка, пропотевшая и стесняющая движения, была сброшена на спинку кресла. Я наслаждался редким ощущением физической усталости и прохладой воздуха на обнажённой коже, разминая плечи, когда за спиной бесшумно распахнулась дверь.

По тому, как она вошла — не робко, не украдкой, а с нарушающей тишину решимостью, — я понял, кто это, ещё не обернувшись. Никто другой в этом доме не посмел бы. На пороге стояла Элизабет. Бледная, с пятнами румянца на щеках от быстрой ходьбы или гнева, сжимая в руке какой-то бумажный листок. Её глаза горели. Не страхом. Гневом. Чистым, неразбавленным гневом. Это было ново. И… захватывающе.

Она, кажется, даже не заметила моего состояния. Её взгляд был прикован к моему лицу, скользя мимо обнажённого торса, мышц, напряжённых от неожиданности.

— Где они? — выпалила она, и её голос дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости.

Я медленно повернулся к ней, давая ей время осознать свою дерзость и мою полуобнажённость. Не спеша, я накинул лежащую рядом чистую рубашку, но не стал застёгивать, позволив ткани свободно ниспадать, открывая грудь.

— Где что, мисс Фолк? Вы, кажется, забыли, где находитесь.

— Письма! — она встряхнула в воздухе тем самым листком. — От моего отца! Он писал мне! Где остальные?!

А, вот оно что. Интересно, как она получила это? Вероятно, по недосмотру слуг. Моё лицо оставалось невозмутимым.

— Вся корреспонденция, приходящая на мое имя или в мой дом, проходит определённую процедуру. Письма вашего отца не содержали ничего, кроме сентиментальных излияний, способных лишь расстроить вас. Я счёл нужным оградить вас от них.

— Вы СЧИТАЛИ? — её возмущение было почти физическим. Она сделала шаг вперёд, и в этот момент её взгляд, наконец, скользнул ниже моего лица. Она заметила расстёгнутую рубашку, моё состояние. На миг в её глазах мелькнуло замешательство, сменившее ярость, но она тут же подавила его. — Кто дал вам право решать, что может расстроить меня, а что нет? Вы скрыли от меня, что он пытается до меня дотянуться! Что он… что он старается!

— Старается? — я позволил лёгкой насмешке окрасить голос. — Продав фамильную реликвию вашей матери? Да, я слышал об этой трогательной попытке «встать на ноги». Очень красноречиво.

Я видел, как мои слова ранят её. Видел, как она узнаёт эту горькую новость из моих уст. Хорошо. Пусть знает, на что способен её дорогой папаша.

— Это неважно! — выкрикнула она, но в голосе уже пробивалась боль. — Он мой отец! Он имеет право писать мне! Вы украли это право!

— Я защищаю свои инвестиции, — холодно отрезал я, делая шаг навстречу. Дистанция между нами сократилась до опасно малой. Я видел, как вздымается её грудь под скромным утренним платьем, как горят её глаза. — Вам не стоит волноваться из-за человека, который однажды уже спокойно поставил вас на кон. Эти письма — лишь способ снова зацепиться за вас, когда другие крючки не сработали. Вы слишком ценный актив, чтобы позволить таким эмоциям влиять на ваше состояние.

— Актив? Ценный актив? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что моё спокойствие дало трещину. — Вы не покровитель! Вы тюремщик! И вы… вы просто боитесь!

Это было уже слишком. Слишком дерзко. Слишком близко к правде, которую я не хотел признавать даже перед собой.

— Боюсь? — прошипел я, и мой голос упал до опасного шёпота. Я закрыл последнюю дистанцию между нами. Она не отступила, подняв подбородок в вызове. — Чего именно я должен бояться? Потери своей вещи?

— Потери контроля, — выдохнула она, глядя мне прямо в глаза. Её дыхание касалось моих губ. — Вы боитесь, что если у меня будет связь с внешним миром, я перестану быть вашей послушной куклой. Что я вспомню, кто я на самом деле.

Её слова, её наглое, ослепительное неповиновение в этот миг, её близость — всё это смешалось в голове, превратившись в плотный, горячий шар гнева и чего-то ещё, более тёмного и требовательного. Разум отключился. Я действовал на инстинкте.

Я схватил её за подбородок и притянул к себе, прижав свои губы к её губам. Это не был поцелуй. Это был акт агрессии, утверждения власти, попытка заткнуть этот дерзкий, ядовитый рот. Она застыла от шока, её губы под моими были холодными и неподатливыми. Потом она начала сопротивляться, уперев ладони в мою обнажённую грудь. Только тогда, кажется, она в полной мере осознала, в каком виде я нахожусь. Её пальцы впились в мою кожу, пытаясь оттолкнуть. Она вырвалась, резко развернулась, чтобы бежать.

Ярость и желание слились воедино. Я не дал ей сделать и шага. В один миг я подхватил её на руки — она была легкой и хрупкой, как птица, — и понёс через гостиную в смежную спальню. Она билась, молча, отчаянно, царапая мне шею и плечи, но её сила была ничтожна против моей. Я швырнул её на широкую кровать, и она отскочила на пуховом матрасе, пытаясь вскочить. Я был сверху раньше, чем она успела опомниться, прижав её тело к постели своим весом.

— Я предупреждал тебя, — прошипел я ей в губы, снова целуя её, жёстко, безжалостно, кусая её нижнюю губу. — Я говорил, что найду тебе другую роль, если ты не научишься себя вести. Это была не пустая угроза.

Она вывернула голову, и мои губы прикоснулись к её шее, к тому месту, где бешено стучал пульс. Я чувствовал вкус её кожи, слышал её прерывистое, испуганное дыхание. Моя рука скользнула по её боку, грубо обхватывая изгиб её талии через тонкую ткань платья. Она вскрикнула — тихо, подавленно — и в отчаянии резко вцепилась зубами мне в губу.

Боль, острая и солёная от крови, пронзила меня. Я отстранился, держа её всё ещё прижатой к кровати. Мы оба тяжело дышали. Я смотрел на неё. На её распухшие, покрасневшие губы, на её глаза, в которых стояли слёзы. Они не катились. Они просто стояли там, огромные, блестящие от ярости, унижения и непокорности, делая её лицо невероятно прекрасным и абсолютно разбитым. Это выражение — эта смесь уязвимости и дикой, непримиримой силы — ударило меня пониже живота с такой силой, что я едва сдержал стон. Меня возбуждала её боль. Её слёзы. Её ненависть.

Я медленно, почти нежно, провёл большим пальцем по её щеке, собирая влагу, которой ещё не было.

— Видишь? — прошептал я хрипло, глядя, как её зрачки расширяются от ужаса и отвращения к моему прикосновению. — Видишь, что ты со мной делаешь? Твои слезы… твоя ярость… они для меня слаще любой улыбки. И ты сейчас на грани. На самой грани того, за что я смогу простить.

Я почувствовал, как всё её тело дрожит подо мной мелкой, неконтролируемой дрожью. Она смотрела на меня, затаив дыхание, ожидая продолжения, ожидая худшего.

Но я отступил. Медленно поднялся с кровати, дав ей возможность отползти к изголовью. Она прижалась к резной спинке, обхватив себя руками, не спуская с меня глаз, полных немого вопроса.

— Это было последнее предупреждение, Элизабет, — сказал я, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. Боль была приятной. Напоминанием. — Следующий раз я не остановлюсь. Теперь… убирайся. И помни — твои письма, твои связи, твоя жизнь здесь — всё это существует только с моего позволения. Не испытывай его снова.

Она не заставила себя ждать. Она скатилась с кровати, поправила скомканное платье и почти выбежала из комнаты, не оглядываясь.

Я остался один. Вкус её страха и своей крови ещё был на губах. В комнате витал её запах — испуганный, чистый, с легкими нотами мыла и чего-то цветочного. Я подошёл к окну, глядя, как её фигура мелькнёт в саду и скроется за розами.

Помолвка с Изабеллой, ожерелье её матери, проданное ничтожным отцом… всё это было далеко и неважно. Здесь и сейчас было только это. Жгучее, опасное напряжение между нами. И я больше не был уверен, кто из нас на самом деле был в клетке. Её ярость, её слёзы, её неповиновение стали воздухом, без которого я уже не мог дышать. И это осознание было страшнее любой угрозы со стороны короля или светского скандала.

Глава 15

Элизабет

Я выбежала из особняка не в сад, не на тропинки, ухоженные и безопасные, а прямо на пыльную дорогу, ведущую прочь от этого проклятого места. Ноги несли сами, подгоняемые вихрем эмоций, что бушевал внутри. Я проклинала его. Каждым ударом сердца, каждым прерывистым вздохом. Я ненавидела его холодные глаза, его властные руки, его циничную усмешку. Я ненавидела тот поцелуй на балконе с той… с той леди. Безупречной, холодной, законной. Этот образ обжигал сильнее, чем его грубость в спальне. Там была животная агрессия. Здесь — спокойное, публичное признание иного статуса. Моё место было в тени. В клетке.

Я думала, что не хочу видеть его никогда. Желание было таким острым, что вытеснило даже страх. Я шла, почти бежала по дороге, не замечая ничего вокруг, пока гневное пламя внутри не начало угасать, сменяясь ледяной опустошённостью. И только тогда я осознала, куда меня несут ноги. Не в случайном направлении. Домой. К отцу.

Я остановилась, пытаясь перевести дух. Денег не было. Ни монеты. Платье — лёгкое, летнее, одно из тех, что он мне купил, — уже казалось мне позорным клеймом. Дорога пешком займёт несколько часов. Но что такое несколько часов по сравнению с вечностью в золотой клетке? Я пошла дальше.

Небо начало хмуриться. Сначала лёгкой дымкой, потом тяжёлыми, свинцовыми тучами, нависшими над полями. Воздух стал влажным и тяжёлым. Я подняла голову, и крупная капля упала мне на щеку, холодная и резкая. Дождь. Но я не свернула. Я шагала, вспоминая. Его лицо в момент того поцелуя на балконе. Не было в нём страсти, только расчётливая нежность, адресованная не мне. А потом — его лицо над моим сегодня. Искажённое гневом, желанием, одержимостью. Его губы, грубые и требовательные. Его руки, сковывающие. Контраст был чудовищным. Как человек с такой внешностью, с таким умом, может быть настолько… раздвоенным? Жестоким? Или я просто была для него развлечением, игрушкой, на которой можно выместить всё, что недопустимо с леди из его круга?

Темнело быстро. Дождь перестал быть намёком и обрушился стеной, ледяной, пронизывающей до костей. Летнее платье мгновенно промокло, прилипло к телу, став ледяным саваном. Волосы раскисли, тяжелыми прядями падая на лицо. Я шла, уже не видя дороги, ориентируясь по памяти и смутным очертаниям деревьев. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, горячие солёные потоки в ледяном хаосе. Я не хотела возвращаться. Никогда. Мысль о тех стенах, о его присутствии, вызывала теперь не просто страх, а физическое отвращение.

Ноги стали ватными, в каждом суставе ныла боль. Время потеряло смысл. Может, был уже глубокий вечер, а может, за полночь. Я дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы стучали. Холод проник под кожу, в кости, в самое нутро. Я думала о маме. О запахе её стряпни, о тепле камина в нашем старом доме. Если бы она была жива… Она бы нашла слова. Она бы защитила. Она бы не позволила.

Внезапно в темноте позади меня вырвался луч фар, разрезая пелену дождя. Я замерла, инстинктивно прижавшись к мокрому стволу дерева у обочины. Чёрный, знакомый до боли автомобиль медленно проехал мимо, остановившись метрах в двадцати впереди. Дверь распахнулась.

Из машины вышел он.

Силой натянутой пружины, чёрный силуэт на фоне мутного света фар. Даже на расстоянии, сквозь завесу дождя, я почувствовала его ярость. Она исходила от него, как жар от раскалённого металла. Он стоял, глядя в мою сторону, и его глаза в полутьме казались не голубыми, а чёрными, дикими, нечеловеческими.

Паника, слепая и всепоглощающая, сжала горло. Я не думала. Я развернулась и бросилась прочь с дороги, в чёрную чащу леса, что стеной стояла рядом. Земля была скользкой от грязи и мокрых листьев. Я спотыкалась о корни, хлестали ветки по лицу и рукам, мокрое платье цеплялось за колючий кустарник.

— ЭЛИЗАБЕТ!

Его голос, рёв, заглушаемый шумом дождя и леса, донёсся сзади. Это только придало мне скорости. Адреналин жёг жилы. Я не могла ему достаться. Не здесь. Не так.

И вдруг — железная хватка на моём плече. Сильная, неумолимая. Меня рвануло назад. Я обернулась и увидела его лицо в сантиметрах от своего. Оно было бледным от гнева, волосы, намокшие, падали на лоб, глаза пылали. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, нога поскользнулась на глине, и я полетела бы вниз, если бы он не подхватил меня за талию, резко притянув к себе. На миг я почувствовала жар и силу его тела, промокшего, как и моё, но излучающего опасную, животную энергию. Отвращение и ужас вернули мне силы. Я толкнула его изо всех сил в грудь. Он отшатнулся, не ожидая такого напора, и его хватка ослабла. Я рванулась прочь, но нога снова поскользнулась, и на этот раз он не успел поймать. Я упала. Не изящно. Грязно, с глухим шлепком в жидкую, холодную кашу из земли, воды и гнилых листьев. Грязь забрызгала лицо, забилась под ногти.

Я лежала, пытаясь отдышаться, чувствуя, как холодная жижа просачивается сквозь ткань платья. Он подошёл. Встал надо мной, огромный и мрачный, заслоняя своим силуэтом и без того скудный свет. Дождь стекал с него ручьями. Он молчал, и это молчание было страшнее крика.

— Что… что ты вообще делаешь? — его голос прозвучал низко, хрипло от напряжения. Он был зол невероятно. Его взгляд скользнул по моей фигуре, беспомощно раскинувшейся в грязи, по промокшему, прозрачному платью, по растрепанным волосам. Его губа была слегка распухшей, с тёмной корочкой запёкшейся крови — моя отметина, моя крошечная победа, которая сейчас казалась такой жалкой. — Ты совсем сошла с ума? Вставай. Немедленно.

Он протянул руку. Я отползла от него, по грязи, как червяк.

— Не трогай меня! — мой собственный крик прозвучал хрипло и дико. — Не трогай! Я ненавижу тебя! Я хочу домой! ДОМОЙ!

Последнее слово сорвалось на рыдании. И всё — плотина прорвалась. Я плакала, сидя в луже, вытирая лицо грязными руками, но слёзы текли и текли, смешиваясь с дождём и грязью, бесконечным потоком отчаяния, усталости и ненависти.

Он замер. Я не видела его выражения — только его мокрые батинки, испачканные той же лесной грязью, что и я. Он стоял неподвижно, слушая мои рыдания, которые звучали жалобнее птичьего писка в этом лесу.

Затем он глубоко, со свистом вздохнул, будто сдерживая какой-то внутренний взрыв. Он сделал шаг вперёд. Я попыталась отползти снова, но сил не было. Он наклонился, и прежде чем я поняла, что происходит, его руки подхватили меня. Не грубо, но и не нежно — эффективно. Он перекинул меня через плечо, как мешок. Я завизжала, начала бить его по спине сжатыми кулаками, дрыгать ногами.

— Отпусти! Отпусти меня! Мерзавец! Ублюдок!

Он не отвечал. Он просто нёс меня обратно к дороге, его шаги были тяжёлыми и уверенными, несмотря на свою ношу и скользкую землю.

У машины он снял меня с плеча, открыл заднюю дверь и буквально впихнул внутрь. Сам сел рядом, захлопнув дверь, отсекая мир леса и дождя. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и теперь — сырой землёй и мокрой шерстью.

Тишина внутри была оглушительной. Только шум дождя по крыше и моё прерывистое, всхлипывающее дыхание. Я сидела, прижавшись к дверце, дрожа всем телом. Дрожь была такой сильной, что зубы выбивали дробь. Всё на мне было промокшим до нитки. Платье, нижнее бельё, волосы. Холод проник так глубоко, что, казалось, заморозил душу.

И тогда он сделал это. Не сказав ни слова, он снял свой пиджак, висевший на крючке — единственную сухую вещь вокруг, — и накинул его мне на плечи. Ткань была тяжёлой, тёплой от остаточного тепла салона и, возможно, от него самого. Пахла им — древесными нотами, чистым льном, влажным воздухом. А потом… а потом он обнял меня. Не как любовник. Не как тюремщик. Как… как укрытие. Он притянул мою дрожащую спину к своей груди, обхватив руками, стараясь согреть, прижать, остановить эту ужасающую дрожь.

Я замерла. Шок от этого жеста был сильнее, чем от его гнева. Его тело было тёплым, твердым, реальным сквозь мокрую ткань наших рубашек. Я могла чувствовать ритм его сердца — не бешеный, как моё, а ровный, мощный, как далёкий удар грома.

Он не сказал ни слова. Просто держал. А я, побеждённая холодом, усталостью и этим неожиданным, пугающим теплом, перестала сопротивляться. Слёзы текли тише. Дрожь постепенно начала стихать, сменяясь тяжёлым, беспомощным изнеможением. Я сидела, прижавшись к нему, укутанная в его пиджак, в его объятиях, и не понимала ничего. Ни его гнева, ни этой внезапной… заботы? Контроля? Что это было? Ещё одна игра? Или что-то иное, что пугало своей неоднозначностью даже больше, чем прямая угроза?

Машина тронулась, увозя нас от леса, от дождя, от попытки побега, обратно в позолоченную клетку. Но в этот миг клеткой казалось не поместье, а это тихое, тёплое пространство между его телом и моим, где враг вдруг стал единственным источником тепла в ледяном мире.

Глава 16

Ашер

Машина мчалась сквозь ночь и дождь, а в её салоне царила ледяная, напряжённая тишина, нарушаемая лишь шумом моторов и её прерывистым дыханием. Она сидела, закутанная в мой пиджак, прижатая к моей груди, и дрожала. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которая передавалась через ткань моей мокрой рубашки прямо в кости. Её кожа, когда я коснулся её руки, чтобы поправить пиджак, была холодной, как мрамор в склепе.

Сначала я слышал её плач. Тихий, душащий, полный такого отчаяния, что оно, казалось, должно было сжечь её изнутри. Потом плач сменился хрипами, сдавленными всхлипами, будто у неё не оставалось сил даже на это. И наконец — тишина. Но не спокойная. А пугающая. Её тело в моих руках вдруг обмякло, потеряв последнюю опору, голова беспомощно откинулась назад. Я поправил её, запрокинув себе на грудь, чтобы ей было удобнее дышать. Она не сопротивлялась. Она уснула. Или отключилась. Силы окончательно покинули её маленькое, измученное тело. Но даже во сне её била та же дрожь — инстинктивная, животная борьба с переохлаждением.

Я был зол. Белый, ясный, сконцентрированный гнев кипел у меня внутри, как расплавленный металл. Я злился на неё — за этот безумный, самоубийственный побег, за её дерзость, за то, что заставила меня мчаться сквозь ливень, рыскать по тёмным дорогам, пока страх (да, чёрт побери, страх, иного слова не подберу) не сковал горло ледяной рукой. Я злился на себя — за то, что допустил это, за ту сцену утром, за ту грань, которую я переступил и которая, видимо, и толкнула её в эту ночь. Но сейчас, глядя на её бледное, безжизненное лицо, прижатое к моей груди, весь этот гнев упирался в более главное, более сильное чувство: тревогу. Её состояние было опасно. И это осознание гасило ярость, превращая её в холодную, решительную необходимость действовать.

Мы въехали в поместье. Я вынес её из машины на руках — она была удивительно лёгкой, как пустой футляр от той яркой, живой души, что играла на рояле. В холле навстречу бросился перепуганный Гловер.

— Ваша Светлость! Врача? Горячей воды?..

— Приготовьте горячую ванну в моих апартаментах. Сейчас же, — отрезал я, уже поднимаясь по лестнице. — И никого не впускать. Я сам.

Я не мог доверить её никому. Ни перепуганным горничным, ни врачу, который будет задавать вопросы. Она была моей. Моей проблемой. Моей ответственностью. Моей… собственностью, чьё состояние вызывало во мне что-то, слишком близкое к панике.

В своей спальне я осторожно положил её на широкую кровать. Она лежала без движения, бледная, как восковая кукла, вся в грязи, с волосами, слипшимися в тёмные пряди на лбу и щеках. Летнее платье, мокрое насквозь, жутко облегало её тело, откровенно просвечивая, обрисовывая каждый изгиб, контуры нижнего белья. Вид был одновременно жалким и невероятно вызывающим. Нужно было согреть её. Немедленно.

Я начал снимать с неё промокшую ткань. Пальцы, обычно твёрдые и уверенные, вдруг стали неповоротливыми. Я расстегнул пуговицы на спине, медленно стянул платье с её плеч. Оно с шлепком упало на пол, оставив её в тонком, белом, промокшем до прозрачности боди на шнуровке. Картина ударила по мне с физической силой. Её бледная, почти синюшная кожа, хрупкие ключицы, изгибы, подчёркнутые мокрой тканью… Я резко отвел взгляд, чувствуя, как дыхание сбивается, а кровь устремляется вниз, вопреки всему — вопреки гневу, тревоге, обстоятельствам. Это было неуместно. Гротескно. Но тело не слушалось доводов рассудка.

В этот момент в дверь постучали.

— Ванна готова, Ваша Светлость, — донёсся голос горничной из-за двери.

Звук вернул мне хватку реальности. Я подошёл к кровати, повернул её на бок и принялся за шнуровку на её спине. Узлы размокли и плохо поддавались. Наконец, я развязал их, и тонкая ткань боди ослабла. Я снял его с неё, стараясь не смотреть, не думать, действуя чисто механически, как врач или слуга. Но избежать контакта было невозможно. Мои пальцы касались её ледяной кожи, скользили по рёбрам, чувствовали биение слабого пульса у основания шеи. Каждое прикосновение обжигало.

Завернув её в простыню, я поднял её на руки — она была легче, чем казалось, — и отнёс в ванную комнату. Огромная мраморная купель была наполнена почти до краёв горячей, парящей водой. Я осторожно опустил её в воду. Она даже не пошевельнулась, только глухо простонала, когда тепло коснулось её кожи. Я взял губку и начал осторожно смывать с неё грязь и холод. С её лица, шеи, рук. Действовал методично, безмолвно, как на важной, секретной миссии. Это было не купание. Это была реанимация.

Вытерев её насухо огромным махровым полотенцем, я отнёс её обратно в спальню, где на кровати уже лежали приготовленные горничной сухое нижнее бельё и ночная рубашка из мягчайшего батиста. Одев её — снова, избегая лишних взглядов, — я уложил под толстое шерстяное одеяло. Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно.

Только тогда я позволил себе отступить. Отправил горничную прочь с приказом не беспокоить до утра. Сам прошёл в ванную, скинул промокшую, грязную одежду и встал под ледяные струи душа, пытаясь смыть с себя не только грязь леса, но и остатки безумной ярости, и ту тёмную, предательскую волну возбуждения, что накрыла меня у кровати. Холодная вода прояснила ум, но не уняла внутреннее напряжение.

Вернувшись в спальню в одних брюках, я задул свечи и лёг рядом с ней под одеяло. Она лежала на боку, коченея. Я притянул её к себе, обвив руками, прижав её ледяную спину к своему животу и груди, стараясь отдать ей своё тепло. Она инстинктивно прижалась ближе, её тело искало источник тепла во сне. Она повернулась, зарылась носом мне в грудь, а её холодные ноги скользнули между моих, запутавшись в них. Этот доверчивый, детский жест в полной темноте, когда она не контролировала себя, ударил меня сильнее любого поцелуя. Её полная беспомощность и моя абсолютная власть в этот миг создавали гремучую, невыносимую смесь. Тревога за её состояние боролась с тем самым возбуждением, которое я пытался подавить. Чувствовать каждым мускулом, как это хрупкое, почти безжизненное тело постепенно согревается от моего тепла, как её дыхание становится ровнее… это было мучительно и порочно. Я почти не спал. Пролежал так, слыша её дыхание, чувствуя, как дрожь наконец-то отпускает её, сдерживая собственное тело, которое отзывалось на её близость против моей воли.

Под утро я проснулся первым. Её голова лежала у меня на груди, рука беспомощно раскинулась на моём животе. Она тихо, беззаботно посапывала, щека прижата ко мне. В первые серые лучи рассвета, пробивавшиеся сквозь шторы, она выглядела невинной и беззащитной. Какой-то тёплый, чуждый вихрь пронзил грудь. Я машинально, почти не думая, откинул прядь влажных волос с её лба и прикоснулся губами к её макушке. Нежность? Нет. Скорее… ритуал обладания. Подтверждение того, что она здесь. Жива. И моя.

Потом осторожно, чтобы не разбудить, я высвободился из её объятий, уложил её на подушку, накрыл одеялом. Оделся и вышел в гостиную, приказав подать чай. Нужно было восстановить дистанцию. Вернуть контроль. Надо мной и над ситуацией.

Она проснулась минут через сорок. Я сидел у окна, смотря на промытый дождём сад, пил крепкий, почти обжигающий чай без сахара. Утро было свежим, чистым, контрастируя с грязью и мраком прошлой ночи.

Я услышал сдавленный вздох, шорох простынь. Обернулся. Она сидела на кровати, сжав одеяло у горла, её глаза, широко раскрытые, метались по комнате — с кровати на меня, с меня на свою ночную рубашку. Осознание пришло к ней медленно, а затем на её бледном лице расцвел яркий, болезненный румянец стыда и ужаса.

— Что… что ты сделал со мной? — её голос был хриплым от недавнего сна и, возможно, от слёз.

Я не ответил сразу. Сделал глоток чая, поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном.

— Понравилась прогулка? — спросил я холодно, ровно. — Потому что это было самой большой ошибкой в твоей жизни. С сегодняшнего дня ты не сделаешь ни шага за порог этого дома без моего явного разрешения. Понятно? Ни шага.

Она смотрела на меня, и в её глазах ужас сменился новой волной ярости. Она вдруг сорвалась с кровати, но её ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за спинку кресла.

— Ты… ты извращенец! — выкрикнула она, и в голосе её звучали слёзы. — Ты воспользовался мной! Когда я была без сознания! Ты…

— Тебя переодели горничные, — отрезал я, мой тон был ледяным и окончательным. — Никто, кроме них, к тебе не прикасался.

Она замерла, переваривая информацию. Некоторое облегчение мелькнуло на её лице, но тут же было сметено новой волной возмущения от моих слов.

— Я не вещь, чтобы ты мог…

— Молчи, — я встал, и мое движение заставило её инстинктивно отпрянуть. — Ты встанешь только по моему приказу. Сейчас сюда приедет врач. Он тебя осмотрит. После вчерашнего представления это необходимо.

— Мне не нужен твой врач! — она попыталась снова проявить строптивость, но её голос дрогнул.

— Это не просьба, — сказал я, подходя ближе. Я смотрел на неё сверху вниз, на её взлохмаченные волосы, на ночную рубашку, съехавшую с одного плеча, на её глаза, полные ненависти и страха. — Ты принадлежишь мне. И я буду заботиться о своём имуществе так, как считаю нужным. Если это означает запирать тебя в комнате, чтобы ты не совершала глупостей, или вызывать врача, чтобы ты не умерла от воспаления лёгких — так тому и быть. Твои чувства, твоё мнение, твоё «хочу» или «не хочу» — всё это пыль. Пыль, которую я стряхну, если она мне мешает. Вчерашний побег стёр последние следы той снисходительности, на которую ты могла рассчитывать. Теперь у нас новые правила. И первое из них — абсолютное повиновение. Поняла?

Мы смотрели друг на друга в тишине утренней комнаты. В её глазах я видел, как гаснет последняя искра надежды на какой-то иной исход. Как понимание полной, безоговорочной зависимости накрывает её с головой. И в этой капитуляции, в этом сломе, была горькая, тёмная победа. Но та ночь, её дрожь в моих руках, её беззащитное тело, прижимавшееся ко мне во сне… всё это оставило во мне трещину.

Глава 17

Элизабет

После ухода доктора в комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина. Я сидела на краю кровати, закутавшись в одеяло, но холод шёл не от тела, а изнутри. От доктора веяло спокойным профессионализмом, он констатировал факты: воспаления нет, горло немного красное, нужен покой и тёплое питьё. Просто. Без подтекстов.

Но сомнения, грязные и назойливые, грызли меня изнутри. Правда ли он ничего не сделал? Моя память обрывалась на моменте, когда он нёс меня к машине в лесу, а потом — пробел. Я проснулась в его постели, в чужой ночной рубашке. Его слова о горничных звучали правдоподобно — он был слишком горд, чтобы лгать о таком. Но его взгляд, когда он говорил это… в нём была какая-то опасная, скользкая тень, будто он наслаждался моей неуверенностью, моим страхом. Ашер стоял у окна, пока доктор осматривал меня, спиной ко мне, но я чувствовала его напряжение. Оно витало в воздухе, густое, как запах ландышей после дождя — нежный и ядовитый одновременно. Он не просто ждал вердикта. Он ждал подтверждения, что его собственность не повреждена.

— Крупно повезло, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, когда дверь за доктором закрылась. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — В следующий раз тебе может не так повести. Простуда — меньшее из зол, что могло с тобой случиться в ту ночь.

Меня пронзила ледяная игла страха. Не из-за его слов, а из-за тона, которым они были сказаны. Это было не предупреждение. Это было обещание. Если меня снова поймают на попытке бегства… Я сглотнула ком в горле, думая о своих тайных уроках, о письмах отца, о копеечках, сложенных в потайном кармане старой сумочки. Если он действительно запретит мне выходить, всё рухнет. Я не смогу помогать отцу, не смогу копить на свободу, не смогу даже дышать полной грудью. Мысль о вечном заточении в этих роскошных стенах вызывала физическую тошноту.

Гордость — хрупкий щит. Я чувствовала, как она трещит под тяжестью обстоятельств. Я встала, ноги подкашивались, но я заставила их держать меня.

— Я… я прошу прощения, — выдохнула я, глядя в его спину. Слова обжигали губы, как ложь. Я не сожалела о попытке бежать. Я сожалела, что не убежала дальше. — Это больше не повторится. Пожалуйста… разрешите мне выходить. Хотя бы ненадолго. Для прогулок. Для… для души.

Он медленно обернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря — холодная, сконцентрированная ярость.

— Ты перешла черту, Элизабет. Не просто перешла — растоптала её. Доверие — роскошь, которую ты безрассудно растратила. Нет. Никаких выходов.

Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу. Я сделала шаг вперёд.

— Пожалуйста. Я буду соблюдать все правила. Я буду сообщать куда иду, буду возвращаться вовремя… — я умоляла, и мне было стыдно за эту слабость, но страх потерять последнюю ниточку связи с внешним миром был сильнее.

Он смотрел на меня, и вдруг его гнев, казалось, сменился чем-то более сложным — расчётом. Он молчал так долго, что я уже решила, что всё кончено.

— Через четыре месяца, — начал он тихо, — я устраиваю здесь, в особняке, банкет. Официальный приём. Ты сыграешь на нём.

Сердце упало. Снова выставление напоказ. Снова быть «экспонатом Астора». Я содрогнулась.

— Я… не хочу.

— Это не вопрос твоих желаний, — отрезал он. — Это условие. Сыграешь хорошо, произведешь впечатление… и, возможно, я пересмотрю своё решение относительно твоих прогулок. Откажешься — и можешь забыть о том, чтобы когда-либо переступить порог этого дома по своей воле. Выбор за тобой.

Выбора, по сути, не было. Это была уловка. Изящная, циничная. Он снова ставил меня в положение, где мне приходилось торговаться за крохи свободы, расплачиваясь собственным достоинством.

— Хорошо, — прошептала я, ненавидя себя за эту капитуляцию. — Я сыграю.

На его губах дрогнула тень чего-то, что нельзя было назвать улыбкой.

— Отлично. Но запомни: это последний шанс. Малейшая провинность, малейшее отклонение от правил — и ты не увидишь солнечного света без решёток на окнах до конца своих дней. Ясно?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ясно. Всё было предельно ясно. Я была птицей, которой даровали короткий полёт в вольере, но только если она споёт нужную песню.

На следующий день, с разрешения, полученного ценою унизительного договора, я под предлогом поездки в городское кафе снова оказалась на свободе. В моей сумочке, хорошо спрятанные, лежали мои деньги — скромные, но честно заработанные. Я направилась не в кафе, а домой.

Дорога к нашему старому дому казалась и короче, и длиннее, чем когда-либо. Когда я переступила порог, меня обнял запах яблочного пирога и чистого пола. Отец стоял на кухне, и я едва узнала его. Он не был тем опустившимся, дрожащим существом, что продал меня. Он подтянулся, глаза стали яснее, в них появилась твёрдость, пусть и хрупкая. Дом сиял чистотой.

— Лиззи! — его лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня к горлу подкатил ком. Он обнял меня, и в его объятиях не пахло перегаром, только мылом и домашним уютом.

— Папа… ты выглядишь прекрасно.

— А ты, дочка, ты просто сияешь! — он отступил, держа меня за плечи, и его взгляд с восхищением скользнул по моему дорогому, хоть и скромному платью. — Видно, герцог хорошо о тебе заботится. Слава Богу.

Я заставила себя улыбнуться. «Заботится». Да, если так можно назвать содержание дорогой вещи в идеальном состоянии. Но я не могла рассказать ему правду. Не хотела видеть, как потухнет этот новый свет в его глазах, как вернётся старый, пожирающий вину стыд.

— Всё хорошо, папа, — солгала я, и ложь обожгла. — Всё хорошо.

За чаем он, смущаясь, показал мне стопку писем. Их было больше десятка. Все — с просьбами дать уроки музыки. «Видели ваше выступление на балу…», «Потрясены талантом…», «Надеемся на сотрудничество…». Я перебирала конверты, и сердце билось то от гордости, то от страха. Это был мой шанс. Мой реальный, честный шанс заработать и накопить. Но это была и угроза. Если Ашер узнает…

Я отобрала несколько писем с самыми выгодными предложениями, села за стол и написала вежливые согласия. Рука дрожала.

— Папа, — сказала я, вкладывая ответы в конверты. — Мне нельзя получать письма в поместье. Герцог… он не одобряет. Будешь хранить их для меня здесь? Я буду приезжать раз или два в неделю, забирать новые, оставлять ответы. И отправлять их нужно с почты в городе, не отсюда. Хорошо?

Он посмотрел на меня с пониманием, в котором была печаль.

— Он контролирует тебя. Я догадывался. Хорошо, Лиззи. Я всё сделаю, как ты скажешь.

Мы провели остаток дня за разговорами. Он рассказывал о фехтовании, о поисках работы, о том, как пытается наладить жизнь. Это было хрупко, но это было настоящее. Настоящее усилие. Настоящая надежда.

Перед уходом я успела дать урок дочерям торговца. Деньги, тёплые и весомые, заняли своё место в сумочке. Возвращаясь в особняк в сумерках, я чувствовала странную смесь эмоций. Была радость от встречи с отцом, гордость от своих маленьких профессиональных успехов, тёплое удовлетворение от честно сделанной работы.

Но над всем этим висел холодный, неумолимая тень Ашера. Его условие. Его угроза. Его банкет.

Я вошла в особняк. Тишина встретила меня, как всегда. Но теперь она была другой. Она была наполнена молчаливым ожиданием. Ожиданием моей следующей ноты в симфонии, которую дирижировал он. Я поднялась в свою комнату, спрятала деньги в потайное место и села у окна, глядя на темнеющий сад.

Свобода была условной. Хрупкой. Купленной ценой нового унижения. Но пока она была у меня в кармане — в виде монет и обещаний от незнакомых людей, — я могла дышать. Я могла надеяться. И это было главное. Даже если надежда была тонкой, как паутина, и такой же легко рвущейся.

Глава 18

Ашер

Утро после той ночи было хрустально-чистым. Дождь смыл пыль, и сад за окнами моей личной столовой сиял изумрудной зеленью и россыпью влажных роз. Я сидел во главе стола, наблюдая, как солнце золотит края фарфоровых чашек, и ждал.

Она вошла тихо, почти бесшумно, и это само по себе было победой. Вчерашняя фурия, царапавшая мне лицо в лесу, сегодня была воплощением смирения. Элизабет скользнула на стул напротив меня — скромное темно-синее платье, волосы убраны в тугой, безупречный узел на затылке. Только легкая бледность и синева под глазами напоминали о прошедшей ночи.

Она сидела тихо. Ее взгляд, как пугливая птица, перелетал с узора на скатерти на цветы за окном, но упорно избегал меня. В этом утреннем свете, с его чистыми, прозрачными тенями, она выглядела до невозможного невинно. Хрупкая линия шеи, нежная кожа, длинные ресницы, опущенные долу — само олицетворение чистоты. Контраст с тем образом, что стоял у меня перед глазами — мокрое, облегающее платье, ледяная кожа под моими пальцами, беспомощное тело, прижимающееся ко мне во сне — был настолько поразительным, что в груди что-то сладко и тревожно заныло.

— Есть ли у вас какие-либо пожелания по поводу банкета? — спросил я, намеренно нарушая тишину спокойным, деловым тоном. Пусть знает, что я держу ситуацию под контролем.

Она вздохнула. Этот легкий, едва уловимый выдох был полон такого неподдельного страдания, что я на мгновение почти ощутил его вкус — горький, как полынь.

— Да, — прошептала она, не поднимая глаз от чашки с чаем, которую крутила в пальцах. — Я бы хотела не идти на него.

Усмешка тронула мои губы. Наивность. Очаровательная, беспомощная наивность.

— Вы можете не играть на нем, если не хотите, — сказал я, тщательно контролируя интонацию, чтобы она звучала ровно и даже немного равнодушно.

Она резко подняла глаза. В их синеве плескалось понимание — острое, мгновенное. Она прекрасно осознавала цену отказа. Нарушить нашу договоренность значило лишиться последних крох свободы. Потерять возможность выходить, дышать воздухом за пределами этих стен. Ее лицо на мгновение исказилось внутренней борьбой, а затем она опустила ресницы.

— Я сыграю, — сказала она. Тихо, но твердо.

Я кивнул, принимая капитуляцию как должное. Отпил чай — терпкий, чуть горьковатый, идеально бодрящий. Тишина вновь повисла между нами, но теперь она была другой — не враждебной, а скорее выжидательной. И в этой тишине она вдруг задала вопрос, которого я, признаться, не ожидал.

— Вы правда ничего не сделали?

Она все еще не смотрела на меня. Ее щеки слегка порозовели, пальцы сильнее сжали фарфоровую ручку чашки.

— О чем вы? — спросил я, прекрасно понимая, о чем именно. Но мне хотелось продлить этот момент, посмотреть, как она будет выпутываться.

— Я про то утро, — едва слышно прошептала она.

Улыбка тронула мои губы — не насмешливая, а какая-то другая, более темная и опасная.

— Что именно вы имеете в виду, Элизабет?

Она покраснела еще гуще. Румянец залил шею, подобрался к корням волос. Ее взгляд метался по столу, по цветам в вазе, по скатерти — куда угодно, лишь бы не встречаться со мной.

— Вы понимаете, о чем я, — выдохнула она, и в голосе ее послышались унизительные, просящие нотки.

Меня это забавляло. И вместе с тем — задевало за живое. Перед глазами снова встала картина: ее обнаженное тело, бледное и беззащитное в свете свечей, нежность прохладной кожи под моими пальцами, когда я смывал с нее грязь и холод. Тонкая талия, хрупкие ключицы, округлости, угадывавшиеся под мокрой тканью... Кровь прилила к паху, и мне пришлось сделать усилие, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Я отставил чашку и, глядя на нее, задал вопрос, который внезапно показался мне важнее всех остальных.

— Скажите, Элизабет... — я выдержал паузу, позволяя напряжению вырасти. — Вы встречались с мужчинами? Не помню, чтобы слышал о вашем обручении с кем-либо.

Почему-то, когда я задавал этот вопрос, сердце забилось чаще, сбиваясь с привычного, размеренного ритма. Я бы не хотел услышать утвердительный ответ. Совсем не хотел. Эта мысль была иррациональной, глупой, но она была. Она принадлежала мне. И мысль о том, что кто-то другой мог... прикасаться к ней, вызывала глухую, животную ярость, которую я с трудом подавил.

Она подняла на меня взгляд. В ее синих глазах плескалось удивление, смешанное с чем-то похожим на испуг.

— Я не была обручена, — ответила она просто.

Я позволил себе легкую, почти дружелюбную улыбку. Обманчивую.

— Вы ведь уже не ребенок, — заметил я как бы между прочим. — Неужели до сих пор не встречались ни с кем?

Она слегка нахмурилась, будто только сейчас до конца поняла, куда я клоню. В ее глазах мелькнула тень страха — быстрая, как вспышка молнии.

— Нет, ваша светлость, — ответила она тихо, и в ее голосе прозвучала та же испуганная нотка, что и в глазах. — Почему вы спрашиваете?

Я смотрел на нее, не отрываясь, и молчал. Видел, как она сжимается под моим взглядом, как ее плечи напрягаются, будто в ожидании удара. Она боялась, что я... что-то с ней сделаю. И этот страх, этот первобытный ужас в ее глазах, отозвался во мне странной, почти болезненной нежностью. Я вдруг ясно осознал, что не хочу, чтобы она меня боялась. Вернее... не только боялась.

— Просто интересно, — ответил я наконец, уводя взгляд на цветы в центре стола. На роскошную, бархатистую розу, напоминавшую мне о ее коже. — Я ничего с вами не сделал, Элизабет. — Я снова посмотрел на нее, и мой голос стал мягче, почти успокаивающим. — Можете не переживать.

Она выдохнула — так явственно, что я почти услышал, как с ее плеч свалилась гора. Я сменил тему, возвращая разговор в безопасное, деловое русло.

— Вы уже выбрали композицию, которую будете играть?

Она покачала головой, все еще не до конца оправившись от предыдущего разговора.

— Еще нет.

Я задумчиво кивнул, наблюдая за ней. Вчерашняя музыка все еще звучала у меня в ушах. Та мелодия... она была чужой, незнакомой. И в то же время до боли пронзительной.

— То, что вы играли на прошлом банкете, — начал я, тщательно подбирая слова. — Эту мелодию я никогда раньше не слышал.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло удивление — кажется, она не ожидала, что я вообще обратил внимание.

— Это... это была не разученная пьеса, — ответила она после паузы. — Я просто... играла то, что чувствовала.

— Ваше собственное сочинение?

Она кивнула, и на ее щеках снова вспыхнул тот восхитительный, нежный румянец. Смущение гордостью — редкое и драгоценное зрелище.

— Я хотел бы услышать что-то еще. В вашем исполнении. В вашем сочинении, — сказал я. Это был не приказ, а скорее... просьба? Нет, для просьбы тон был слишком твердым. Но и приказом это не было. — На банкете.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде промелькнуло что-то сложное. Удивление. Настороженность. И — кажется, я не ошибся — искорка чего-то похожего на интерес.

— Хорошо, — ответила она тихо, но на этот раз в ее голосе не было обреченности. — Я попробую.

Я кивнул, удовлетворенный. Разговор был окончен. Я поднялся, давая знак, что завтрак завершен. Она встала следом, собираясь уйти.

— Элизабет, — окликнул я ее, когда она уже была у двери.

Она обернулась.

— В следующий раз, когда соберетесь бежать, — сказал я спокойно, — имейте в виду: я найду вас. Всегда. Это не угроза. Это обещание.

Она замерла на мгновение, а затем, не сказав ни слова, вышла.

Я остался один. В комнате все еще витал легкий, едва уловимый аромат — ее запах, смешанный с утренней свежестью и ароматом чая. Я смотрел на розу в вазе и думал о том, что вчерашняя ночь изменила что-то важное. Она согласилась играть. Она боялась меня, но в ее страхе была уже не только ненависть, но и что-то другое. Что-то, что заставляло ее краснеть и смотреть на меня с опасливым любопытством.

Глава 19

Элизабет

Несколько дней после того разговора за завтраком я провела в мучительных попытках сочинить хоть что-то. Я садилась за белый рояль в солнечной гостиной, клала пальцы на клавиши, закрывала глаза... и ничего. Тишина. Пустота. Музыка, которая всегда была моим убежищем, моим голосом, моей свободой, предательски молчала.

Может быть, это оттого, что я не хочу играть? Не хочу снова быть выставленной напоказ, не хочу, чтобы десятки глаз сверлили меня, пока я буду изливать душу под прицелом их любопытства и презрения. Но дело было не только в этом.

Его вопросы за тем столом... они не выходили у меня из головы. «Вы встречались с мужчинами?» Какое ему дело? Какая, в сущности, разница, была ли у меня тайная привязанность или нет? Я не его невеста, не его родственница, я — его «выигрыш», вещь, собственность. Зачем человеку, который считает меня своей игрушкой, знать о таких вещах?

Это было странно. И его улыбка, когда он спрашивал — в ней было что-то... собственническое? Ревнивое? Нет, это звучало слишком смело. Слишком глупо. Но мысль застряла в голове, как заноза.

А ещё этот его взгляд, когда я спросила про то утро. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь, будто знал что-то, чего не знала я. И этот его ответ: «Я ничего с вами не сделал». Почему-то я ему поверила. Но отчего тогда мне так неспокойно?

Мысли путались, накладывались одна на другую, не давая покоя. Вечером, когда особняк погрузился в тишину, я лежала в своей огромной, красивой постели и смотрела в потолок. Сон не шёл. В голове крутились обрывки мелодий, которые никак не складывались в целое, и его глаза — холодные, голубые, с той странной, пугающей теплотой, когда он сказал: «Можете не переживать».

В конце концов я не выдержала. Встала, накинула легкий шёлковый халат поверх ночной рубашки и выскользнула в коридор. Ноги сами принесли меня к террасе, что примыкала к библиотеке — моему любимому месту в этом огромном, чужом доме.

Ночной воздух обжегал прохладой, но после душной комнаты это было благословением. Я глубоко вдохнула, подошла к каменным перилам и подняла голову к небу.

Оно было бесконечным. Миллионы звёзд, рассыпанные по тёмно-синему бархату, сияли холодным, далёким светом. Где-то там, среди этих звёзд, была и моя мама. Я вдруг отчётливо вспомнила, как в детстве мы сидели с ней на крыльце нашего старого дома и смотрели на звёзды. Она показывала мне созвездия, рассказывала истории о богах и героях, а я засыпала у неё на плече, убаюканная её тихим голосом и теплом её рук.

Как давно это было. Как давно я не чувствовала этого покоя.

После её смерти каждый день был борьбой. Долги отца, которые росли как снежный ком, ведение хозяйства, уроки, которые я давала за гроши, попытки удержать нашу семью на плаву, пока отец медленно, но верно тонул в отчаянии и вине. Я так устала. Устала быть сильной, устала держать спину прямой, когда внутри всё разрывалось от боли. И сейчас, глядя на это бескрайнее небо, вдыхая прохладный, чистый воздух, я впервые за долгое, долгое время почувствовала... покой. Странный, непривычный, но такой желанный.

— Элизабет?

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Я резко обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от меня. Ашер. В одной лишь белой льняной рубашке, расстёгнутой у ворота, и простых чёрных брюках. Он выглядел... иначе. Более человечным, что ли. И одновременно — более опасным.

— Ашер? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Я назвала его по имени. Просто по имени. Впервые.

Он, кажется, не заметил или не придал значения. Подошёл ближе и встал рядом, облокотившись на перила.

— Не спится? — спросил он. Голос его в ночной тишине звучал низко и спокойно, без привычной ледяной стали.

— Нет, — ответила я, отводя взгляд к звёздам.

Мы молчали. Долго, как мне показалось. Стояли рядом, смотрели на ночное небо, и это молчание не было тягостным или враждебным. Оно было... мирным. Лёгкий ветер коснулся моей кожи, и по спине побежали мурашки. Но уходить не хотелось. Совсем.

— Похолодало.

Он снял с плетёного кресла плед — я и не заметила его раньше — и накинул мне на плечи. Движения были лёгкими, почти бережными. Ткань пахла им — древесными нотами, чем-то тёплым и чужим.

Я подняла глаза. Он поправлял плед, и его пальцы на мгновение коснулись моего плеча сквозь тонкий шёлк халата. Жест был таким простым, таким естественным... и таким неожиданным от него. От человека, который ещё недавно швырнул меня на кровать в приступе ярости.

Он поймал мой взгляд. Мы смотрели друг на друга в тишине, и в его глазах — этих обычно холодных, зимних глазах — я увидела что-то новое. Что-то тёплое. Что-то, от чего сердце пропустило удар.

Его рука медленно поднялась к моему лицу. Он заправил выбившуюся прядь волос за ухо — легчайшее, почти невесомое прикосновение. Кончики его пальцев скользнули по моей щеке, и это было так нежно, так интимно, что я перестала дышать.

Я отвела взгляд. Щёки вспыхнули огнём. Почему этот простой жест так смутил меня? Почему сердце колотится, как пойманная птица?

— Не оставайся долго, — сказал он тихо. В его голосе не было приказа, только забота. — Простудишься.

— Хорошо... — выдохнула я, не узнавая собственный голос.

— Спокойной ночи.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Его шаги стихли в глубине коридора.

Я осталась одна. Стояла, укутанная в его плед, вдыхая его запах, и смотрела на звёзды. Но теперь я их не видела. Перед глазами стояло его лицо в тот миг, когда он заправлял мои волосы. Тёплое. Почти нежное.

Обернувшись, я посмотрела туда, где он только что стоял. Терраса была пуста.

Почему-то в этот момент моё сердце забилось чаще. Гораздо чаще, чем когда я испугалась, увидев его за спиной. Это было другое. Что-то новое, незнакомое, пугающее.

Я коснулась пальцами того места на щеке, где только что были его пальцы. Кожа всё ещё хранила тепло.

Что со мной происходит? Почему этот человек, который лишил меня свободы, который держит меня в золотой клетке, который пугал меня до дрожи — почему сейчас, в эту тихую ночь, он заставил моё сердце биться так странно?

Я постояла ещё немного, глядя в пустоту, а потом медленно побрела в свою комнату. Плед я так и не сняла. Он был тёплым. И пах им.

Вернувшись в постель, я долго лежала с открытыми глазами, прижимая к себе край пледа, который так и не вернула. В голову наконец-то пришла мелодия. Тихая, нежная, полная той странной, щемящей грусти, что поселилась у меня в груди после этой ночи.

Я знала, что буду играть на банкете.

Я только не знала, что теперь делать с этим новым, сбивающим с толку чувством, которое этот холодный, жестокий, непредсказуемый человек сумел во мне разбудить.

Глава 20

Ашер

Клуб «Северный лев» встречал меня привычным гулом голосов, звоном бильярдных шаров и запахом дорогого табака. Я сидел в кожаном кресле у камина в компании Селина, Харроу и ещё пары знакомых лиц, лениво помешивая бренди в тяжёлом хрустальном стакане. Вечер обещал быть скучным — обычные разговоры о политике, налогах, новых скаковых лошадях и последних скандалах при дворе.

— Слышал, Уэстклифф наконец-то продал свои угольные шахты, — заметил Селин, прицеливаясь кием к шару. — Говорят, цена была баснословной.

— Китайцы, — хмыкнул Харроу, поправляя манжету. — Скупают всё, до чего могут дотянуться. Лет через десять половина графства будет принадлежать им.

— Лучше им, чем банкам, — философски заметил пожилой граф Эджком, попыхивая сигарой. — По крайней мере, они платят наличными.

Я молчал, потягивая бренди. Мысли были далеко — в розовом саду, на ночной террасе, где тёплый плед всё ещё хранил её запах. Элизабет. Её глаза в свете звёзд, её смущённый румянец, когда я коснулся её щеки. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и тут же стёр улыбку с лица.

— Астор, ты сегодня сам не свой, — заметил Селин, пропуская удар. — Что-то случилось?

— Всё в порядке, — ответил я коротко.

— О, я знаю этот тон, — усмехнулся Харроу. — Это тон человека, который думает о женщине.

Я бросил на него предупреждающий взгляд, и он благоразумно заткнулся.

— Слышал, леди Изабелла просто очарована вами, герцог, — вставил Эджком. — Весь двор только об этом и говорит. Прекрасная партия, надо сказать. Уэстклиффы хоть и с долгами, но родословная...

— Достаточно, — оборвал я его, не повышая голоса, но тона хватило, чтобы в комнате повисла короткая пауза. — Оставьте светские сплетни для дамских гостиных.

Эджком уткнулся в свой бокал.

— Ну и характер у тебя, Ашер, — покачал головой Селин, но в его голосе звучало скорее восхищение, чем упрёк.

— Характер у него, как у его покойного отца, — раздался вдруг голос от дверей. — Такой же твёрдый и непробиваемый.

Я поднял взгляд. В комнату, тяжело ступая, вошёл граф Владимир Соколов. Полный мужчина лет пятидесяти, с заплывшими жиром глазами и отвратительной улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Трижды вдовец — поговаривали, что все три его жены умерли при подозрительных обстоятельствах. Владелец полдюжины публичных домов, нескольких игорных притонов и ещё кучи заведений, о которых приличные люди предпочитали не упоминать. Его состояние было огромным, а репутация — отвратительной. Но деньги открывали любые двери, даже этого клуба.

— Граф Соколов, — холодно кивнул я, давая понять, что разговор нежелателен.

Он этого не понял или сделал вид, что не понял. Соколов подошёл к нашему столу и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив меня. Бормотание в комнате стихло. Даже шары на бильярде перестали стукаться. Все знали, что наглости графа Соколова мог позавидовать сам дьявол, и сейчас он явно собрался её продемонстрировать.

— Мистер Астор, — начал он, растягивая слова с сильным акцентом, — добрый вечер. Рад вас видеть в добром здравии.

— Граф, — ответил я, даже не пытаясь скрыть холод в голосе. — Чем обязан?

Соколов улыбнулся шире, обнажая ряд желтоватых зубов. От него пахло дешёвым одеколоном, сигарами и чем-то ещё, сладковато-приторным, отчего захотелось отодвинуться. Я остался на месте.

— Слышал я, герцог, что вы не так давно приобрели редкую диковину, — произнёс он деловым тоном, и его маленькие глазки блеснули.

По комнате прокатилась волна напряжения. Селин замер с кием в руках, Харроу поперхнулся бренди. Я медленно поставил стакан на стол и поднял взгляд на Соколова. Тишина стала абсолютной.

— Что именно вы имеете в виду, граф? — спросил я ледяным тоном.

— Ну-ну, не прибедняйтесь, герцог, — Соколов откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь всеобщим вниманием. — Весь город говорит о том вечере в «Фениксе». О том, как вы выиграли в карты дочь барона Фолка. И о её выступлении на благотворительном балу. — Он плотоядно облизнул губы. — Я, знаете ли, тоже там был. Стоял в задних рядах, но видел и слышал достаточно.

Мои пальцы сжали подлокотник кресла.

— И что же вы видели и слышали, граф?

— Я видел бриллиант, герцог, — Соколов подался вперёд, и его голос зазвучал заговорщически. — Настоящий, чистой воды бриллиант, который по недоразумению называют дочерью промотавшегося барона. Эта девушка... — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — ...эта девушка — золотая жила. Её лицо, её фигура, этот невинный взгляд... И этот талант! Боже мой, когда она играла, у меня мурашки по коже побежали.

Я молчал, давая ему возможность высказаться. Пусть покажет всё своё ничтожество.

— Я, знаете ли, человек деловой, — продолжал Соколов. — Я смотрю на вещи практично. И я подумал: зачем такому сокровищу пылиться в частной коллекции, когда оно может приносить доход? Настоящий, звонкий доход.

Селин сделал шаг вперёд, но я остановил его едва заметным жестом. Пусть продолжает. Интересно, как глубоко он закопает себя сам.

— Я хочу предложить вам сделку, герцог, — Соколов понизил голос, но в тишине комнаты его было слышно отлично. — Сыграем. На неё. На вашу... Элизабет.

Я почувствовал, как внутри закипает тёмная, ледяная ярость. Та самая, что обычно предшествует чьей-то смерти или, по меньшей мере, серьёзным увечьям. Но я сидел неподвижно, лицо моё оставалось бесстрастным.

— Продолжайте, граф. Я слушаю.

Соколов, истолковав моё молчание как интерес, расцвёл.

— У меня есть для неё прекрасное место, герцог. В моём новом заведении на восточной окраине. «Райский сад» — слышали, наверное? Я вложил в него целое состояние. Мрамор, хрусталь, лучшие вина... И там, в главном зале, я поставлю золотую клетку. Огромную, из настоящего золота, с бархатными подушками. И в этой клетке будет стоять рояль. Белый, концертный. Представляете?

Он подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском.

— И она будет играть, герцог. Каждый вечер. Для самых богатых, самых влиятельных гостей столицы. В этом невинном белом платье, с этими нежными ручками, бегающими по клавишам... А они будут смотреть. Пить дорогое вино и смотреть на ангела в золотой клетке. И платить. Платить бешеные деньги за возможность просто сидеть и слушать. А если кто-то захочет большего... — он плотоядно усмехнулся, — ну, это уже вопрос договорённости. Девушка она, говорят, неиспорченная, а это, знаете ли, тоже товар.

Я медленно поднялся. Соколов, увлечённый своей фантазией, даже не заметил, как изменилась атмосфера в комнате. Селин побледнел, Харроу вцепился в свой стакан так, что костяшки побелели. Эджком отодвинулся подальше, будто пытаясь слиться с обоями.

— Вы закончили, граф? — спросил я тихо. Очень тихо. Так тихо, что обычно это был самый опасный тон.

— Почти, — Соколов всё ещё улыбался. — Я предлагаю вам честную игру, герцог. Одну партию в покер. Если выигрываю я — девушка переходит ко мне, и я делаю из неё звезду моего заведения. Если выигрываете вы — я плачу вам пятьдесят тысяч сверх того, что она стоит. Чистыми, наличными. Подумайте, герцог! Это же выгодно при любом исходе.

— Соколов, — подал голос Селин, и в нём слышалась неподдельная тревога. — Остановитесь. Сейчас же. Вы не понимаете...

— А ты помолчи, щенок, — отмахнулся граф, даже не глядя в его сторону. — Я с герцогом разговариваю, не с тобой.

Харроу вскочил:

— Граф, ради бога, послушайте! Ашер Астор — не тот человек, с которым можно так...

— Сядь, Харроу, — оборвал его Соколов. — Что вы все трясётесь, как осиновые листья? Мы же деловые люди, цивилизованно обсуждаем коммерческое предложение. Герцог меня поймёт. У него самого, говорят, неплохая хватка.

Я сделал шаг вперёд, и Соколов наконец-то посмотрел на меня. Должно быть, что-то в моём лице заставило его улыбку слегка померкнуть, но он всё ещё держался.

— Знаете, граф, — начал я, и мой голос звучал ровно, как поверхность ледяного озера, — я слышал о вас многое. О ваших заведениях. О ваших женах. О ваших методах ведения дел. Мне всё это глубоко безразлично — каждый живёт как умеет, и ад для всех один.

— Вот именно, — обрадовался Соколов. — Так почему бы нам не...

— Но сейчас, — перебил я, и в моём голосе впервые проступила сталь, — вы перешли черту, о существовании которой даже не подозревали.

Соколов моргнул:

— Простите?

— Вы говорите о девушке, — я сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами до опасного, — которая находится под моей защитой. Которая живёт в моём доме. Которая... — я сделал паузу, подбирая слова, которые будут понятны даже такому ничтожеству, — ...является моей собственностью. А вы, граф, должно быть, забыли, как я отношусь к тем, кто посягает на моё.

Соколов побледнел, но всё ещё пытался сохранить лицо:

— Герцог, я не посягаю! Я предлагаю сделку! Цивилизованную, выгодную обоим сторонам...

— Вы предлагаете мне, — мой голос упал до шёпота, но в тишине комнаты он звучал как раскат грома, — сыграть в карты на женщину, которую я считаю своей. Вы предлагаете запереть её в золотую клетку и заставить играть для ваших вонючих клиентов. Вы строите планы на её тело, на её талант, на её невинность, даже не спросив моего мнения. И вы называете это «цивилизованным предложением»?

— Я... я просто подумал...

— Вы не думали, — отрезал я. — Вы вообще не способны думать, граф. Иначе вы бы поняли, что Ашер Астор не торгует тем, что принадлежит ему. Ни за какие деньги. Ни при каких обстоятельствах.

Соколов отшатнулся, его лицо покрылось испариной:

— Герцог, я не хотел вас оскорбить! Если бы я знал, что дочь Фолка для вас не просто игрушка... Если бы я знал, что она такой алмаз, я бы сам купил её у старика Фолка, прежде чем он сел за тот стол в «Фениксе»! — выпалил он, и это была роковая ошибка.

— Что вы сказали? — спросил я, и в моём голосе зазвенела смерть.

Соколов, осознав, что сказал лишнего, попытался отступить, но кресло не давало ему встать.

— Я... я только хотел сказать, что ценю вашу... вашу привязанность, герцог! Эта девушка, несомненно, особенная! Я видел её игру, я видел её лицо — она же чистое золото! Такая красота, такой талант... И это тело, герцог! — он, кажется, решил, что лесть поможет, и окончательно потерял берега. — Вы только представьте эти длинные ноги, эту тонкую талию, эти руки, которые так нежно касаются клавиш... Как они будут касаться... — он не договорил, потому что я схватил его за горло.

Я не помню, как пересек разделявшее нас расстояние. Помню только, что мои пальцы сомкнулись на его жирной шее, и я сжал их с силой, достаточной, чтобы раздавить камень. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, он захрипел, пытаясь втянуть воздух.

— Ашер! — Селин бросился ко мне, пытаясь оттащить. — Ашер, остановись! Ты убьёшь его!

— Именно это я и собираюсь сделать, — прорычал я, не ослабляя хватки.

— Герцог! — Харроу схватил меня за плечо. — Ради бога, подумайте! Скандал! Полиция! Это не стоит того!

— Он стоит того, чтобы стереть его в порошок, — прошипел я, глядя в закатывающиеся глаза Соколова.

— Ашер! — Селин рванул мою руку с такой силой, что я выпустил графа. Тот рухнул на пол, хватая ртом воздух, сипя и кашляя. — Ты с ума сошёл? Он граф! Пусть и мразь, но граф! Если ты его убьёшь, тебя не спасёт ни твоё положение, ни деньги!

Я стоял, тяжело дыша, глядя на скорчившуюся на полу фигуру. Ярость всё ещё кипела во мне, требуя выхода. Слова Соколова о ней, о её теле, о том, как он представляет её в своей золотой клетке — это было не просто оскорбление. Это было посягательство на самое святое. На то, о чём я сам себе боялся признаться.

— Убирайся, — сказал я тихо, глядя на Соколова сверху вниз. — Убирайся, пока я не передумал и не прикончил тебя прямо здесь.

Соколов кое-как поднялся, держась за горло, на котором уже начинали проступать багровые следы моих пальцев. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался только сип.

— И запомни, — добавил я, и мой голос звучал так, что даже Селин вздрогнул. — Если я ещё раз услышу, что ты упомянул её имя. Если до меня дойдёт слух, что ты позволил себе хоть слово о ней. Если кто-то из твоих людей хотя бы посмотрит в её сторону — я уничтожу тебя. Не твой бизнес — тебя лично. Я сотру тебя в порошок, растворю в кислоте и вылью в выгребную яму. И никто — ты слышишь? — никто не посмеет спросить меня, почему я это сделал. Ты понял?

Соколов мелко закивал, пятясь к двери.

— Я... я всё понял, герцог... Простите... Я не хотел...

— Вон.

Он выскочил за дверь так быстро, как только позволяли его тучные ноги. В комнате повисла мёртвая тишина. Я стоял, глядя на дверь, и чувствовал, как ярость медленно отпускает меня, оставляя после себя холодную пустоту.

— Ашер... — тихо позвал Селин. — Ты как?

Я медленно повернулся к нему. Мои друзья — если их можно было так назвать — смотрели на меня с выражением, в котором смешались страх, уважение и непонимание.

— Никогда, — сказал я, обводя взглядом всех присутствующих. — Никто из вас. Никогда. Не смейте даже думать о ней в таком ключе. Не смейте обсуждать её. Не смейте упоминать её имя в подобных разговорах. Она не предмет для торга. Не товар.

— Ашер, мы и не думали... — начал Харроу.

— Я знаю, — перебил я. — Но теперь вы знаете. И передайте всем, кого встретите. Элизабет Фолк — моя. И горе тому, кто посмеет забыть об этом.

Я взял со стола свой стакан, допил бренди одним глотком и направился к выходу. В дверях остановился и обернулся.

— Селин, завтра утром я жду отчёт по тем угольным контрактам. Харроу — пришлите мне список гостей на банкет. Эджком — проследите, чтобы граф Соколов получил сегодняшнее предупреждение в письменном виде. От моего имени. С подробным описанием последствий.

— Будет сделано, герцог, — ответил Эджком, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное уважение.

Я вышел. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, но не остудил пылающую внутри ярость. Я сел в машину и назвал адрес поместья.

Всю дорогу я думал о ней. О её глазах, полных звёзд. О её улыбке, робкой и нежной. О её музыке, которая проникала в самые тёмные уголки души. И о том, как быстро, как бесповоротно она стала для меня чем-то большим, чем просто «выигрыш».

Когда машина въехала в ворота, я посмотрел на окна восточного крыла. Там горел свет. Она не спала. Опять не спала. Играла? Думала? Ждала?

Я не пошёл к ней. Не имел права. После того, что произошло сегодня, после того, как я едва не убил человека за одно лишь упоминание её имени — я не мог предстать перед ней. Я боялся, что она увидит в моих глазах ту тьму, что живёт внутри. Ту тьму, которая готова уничтожить любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Я поднялся в свой кабинет, налил бренди и долго сидел в темноте, глядя на огни её окна. В груди пульсировало странное, незнакомое чувство. Не гнев. Не похоть. Что-то более глубокое, более собственническое, более... пугающее.

Я не знал, как это назвать. Но знал одно: за неё я убью. Не задумываясь. Не колеблясь. Любого. И эта мысль должна была бы ужасать меня. Но вместо этого она приносила странное, ледяное успокоение.

Она моя.

И никто — ни граф Соколов, ни сам король, ни все силы ада — не посмеет отнять её у меня.