Читать книгу: «Тепло. Том 1»

Том 1 из 8

Город Трей, его жители и всё, что в нём происходит, — порождение теней, которые живут в воображении автора. Любое сходство с реальными людьми, местами или событиями — лишь игра случая, такая же холодная и бессмысленная, как снег, падающий на мёртвый асфальт.

Пролог

Снег в Трее никогда не падал красиво. Он падал тяжело, мокро, серыми комьями, будто само небо хотело засыпать этот город и забыть о нём навсегда. Заправка на въезде называлась «Терминал Еды». Название, над которым когда-то смеялись дальнобойщики, теперь звучало как приговор. Маркус стоял в тесной хладокамере маркета, он ещё не знал, что мир за стеной изменился.

Сначала была только вспышка. Ослепительно-белая, через щели двери хладокамеры луч ворвался так остро и сильно, что я подумал о лазере, который режет камни. Я увидел её даже сквозь закрытые веки. А потом пришёл жар. Густой, плотный, почти ласковый. Жар, который я знал лучше, чем собственное имя. Жар, который я носил в себе с одиннадцати лет, когда мою кожу вдавили в раскалённый чугун.

Маркус упал спиной на мешки с солью. Маска с надписью «ТЕПЛО» осталась на лице. Она всегда оставалась. Даже когда под ней горела живая плоть.

Я не кричал.

Я уже давно разучился кричать.

Глава 1. Не больно

Я не слышал, как открылась дверь подвала. Петли были смазаны маслом ещё в прошлом веке, или же тот, кто вошёл, двигался с пугающей, хищной грацией, которой нет у обычных людей. Не услышал шагов. Только вдруг тяжёлая ладонь в кожаной перчатке зажала мне рот, вдавливая губы в зубы до хруста, до солёного привкуса крови, а колено с силой вдавило в рёбра так, что воздух вышел из лёгких одним резким, свистящим хрипом. Меня прижали лицом к холодному, шершавому бетону. Маска съехала набок, обнажая один глаз, край шрама, но не слетела полностью. Я почувствовал запах табака, дорогого одеколона и... озона? Как перед грозой. Как в воздухе после удара молнии. Горячее дыхание обожгло ухо, и голос, низкий, хриплый, почти лишённый человеческой интонации, произнёс всего две фразы:

— Не сдавайся. Ещё не время.

И всё. Рука убралась так же внезапно, как и появилась. Дверь хлопнула. Шаги быстро удалились вверх по деревянной лестнице. Скрипнула входная дверь наверху. Тишина вернулась, но теперь она звенела от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Я остался лежать на полу, пытаясь вдохнуть. Каждое движение давалось с трудом, рёбра ныли тупой, пульсирующей болью. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать без меня. Во рту был металлический привкус крови и горечь пыли. Я медленно, опираясь руками о пол, сел. Пальцы дрожали. Я поправил маску, ударил себя по груди и наконец вдохнул полной грудью. Воздух обжёг лёгкие, и я закашлялся, согнувшись пополам. Слёзы выступили на глазах — не от боли, от унижения. От того, что меня, взрослого мужчину, так легко повалили, словно мешок с мусором. Что я даже не сопротивлялся. Что я не смог.

Мои глаза уставились в темноту лестничного проёма. Вот так всё и началось. Или продолжилось. Грань между началом конца и концом начала в Трее всегда размыта. Я уже не понимал, где я нахожусь в этой истории. И главное — кто я в ней: жертва, свидетель или будущий труп, о котором никто не вспомнит.

Я сидел на продавленном матрасе в подвале у пожилой пары Маккей. Пять монет в неделю. Самая дешёвая крыша над головой во всём Трее, если не считать картонных коробок за мусорными баками супермаркета «Шопп». Здесь пахло плесенью, старой гнилью, которая источала приторно-прелый дух, поднимающийся из трещин бетонного пола. Запах стоячей воды и забытых вещей. Запах поражения. Я привык. Привык ко всему: к стуже, проникающей сквозь подошвы ботинок, к стуку труб, похожих на кашель умирающего старика, к тишине, которая здесь была громче крика.

Моё лицо — это маска. Чёрная, самодельная, сшитая из старой лыжной шапки и кусков грубой ткани, найденных на свалке текстильной фабрики. На лбу жёлтыми, неровными буквами, краской из баллончика, выведено слово: ТЕПЛО. Я никогда не снимал маску на людях. Под ней — то, что осталось от моего лица после интерната. После чугунных батарей. Шрамы стягивали кожу, делая каждый кусок лица гримасой боли, которую я не хотел показывать миру. Маска была щитом. Она превращала меня из человека в вещь. А вещам не больно. Вещам не страшно. Вещи не ждут, что их полюбят.

Тогда, в тот вечер, я просто сидел и смотрел в одну точку на стене, где от сырости расползалось тёмное пятно, напоминающее карту неизвестной страны. Я часто смотрел на него. Вглядывался в очертания, придумывал названия городам, которые никогда не посещу, рекам, в которых никогда не искупаюсь. Это был мой единственный способ путешествовать. Двадцать три года. Ни работы, которая бы приносила смысл. Ни цели. Ни будущего. Я просто плыл по течению жизни, как мусор в канализационном стоке. Куда повернёт поток — туда и плыву. Так проще. Так безопаснее.

Выбор требует ответственности, а ответственность требует сил, которых у меня не было. Я исчерпал свой лимит на страдания ещё в детстве. Теперь я просто существовал. Ждал. Неизвестно чего. Может быть, смерти. Может быть, чуда. Но чудеса, как я знал, случаются только с теми, кто в них верит, а моя вера сгорела вместе с кожей на левой щеке.

И вот после нападения, лёжа на холодном полу, я закрыл глаза, и в темноте, как на старой плёнке, проявились картинки — не серые и мокрые, как нынешняя жизнь, а яркие, почти болезненные. Я перенёсся в своё детство, в Финляндию, в деревушку у самого леса, где мы жили до того, как всё рухнуло.

Наш дом стоял на краю посёлка, среди берёз и сосен, которые росли так близко, что ветви касались окон. Отец построил его сам — из толстых брёвен, которые обтёсывал в своей мастерской, пахнущей смолой и опилками. Он был плотником, финном с канадскими корнями, грубым, молчаливым, с руками в вечных мозолях и шрамах от стамески. Он редко улыбался, но когда он брался за дерево, его лицо становилось почти нежным — он вырезал фигурки зверей, птиц, иногда людей, и дарил их соседям на праздники.

Мать была совсем другой. Высокая, светловолосая, с твёрдым взглядом голубых глаз, она управляла небольшим хозяйством: держала кур, коз, выращивала овощи в теплице, которую сама же и построила. Она говорила с нами по-фински, с певучим акцентом, и часто напевала старые руны, которых я не понимал, но которые заставляли мою кожу покрываться мурашками. В её голосе жила древняя сила, которую я чувствовал, но не мог назвать.

У нас было трое детей. Старший Стенк — крепкий, шумный, любивший дразнить младших. И мы — близнецы. Я, Маркус, и мой брат Ларкус.

Мы родились с разницей в семь минут. Ларкус — первым, громко закричавшим, сжавшим кулачки так, что мать потом шутила: «Этот будет бойцом». Я родился тихим, с большими глазами, которые сразу же начали следить за каждым движением в комнате, как будто я уже знал, что мир — это не игрушка, а загадка, которую нужно разгадать.

Все любили Ларкуса. Он улыбался открыто, звонко смеялся, легко находил друзей и всегда был в центре внимания. Он был тем, кого мать целовала в макушку, когда тот приносил ей полевые цветы. Тем, кому отец разрешал трогать свои столярные инструменты — «Осторожно, сынок, не поранься». Тем, кого соседи хвалили за послушание и добрый нрав.

А я был «другим». Я молчал. Я смотрел. Я видел то, чего не видели другие. Когда Стенк разбивал чашку, я знал, что он сделал это нарочно, чтобы отвлечь внимание от своей провинности. Когда мать плакала по ночам, я слышал её тихие молитвы на непонятном языке, похожие на заклинания. Когда в лесу, сразу за нашим огородом, пропадали кошки и собаки, я знал, куда они уходят, — я видел следы крови на мху, но никто мне не верил.

Ларкус был моим зеркальным отражением. Те же рыжие волосы, тот же разрез глаз, те же веснушки. Но в его глазах всегда плескался свет, а в моих — тень. Мы были неразлучны, но я всегда чувствовал, что за его улыбкой кроется что-то холодное. Иногда, когда он думал, что я не смотрю, его лицо становилось пустым, как маска, и в этом безмолвии я угадывал чужую волю.

Наш дом стоял на краю деревни, которую местные называли «Метсякюля» — Лесная Деревня. С одной стороны — поля, засеянные овсом и ячменём, с другой — вековой бор, чьи сосны уходили корнями в каменистую землю и поднимались к небу, будто пальцы гигантов. В том лесу водились олени, зайцы, рыси, а ещё, как говорила бабушка, — нечисть, которую не видят люди, но которая видит их.

Бабушка Элиса, мать моей матери, жила в маленькой избушке на отшибе, почти у самой чащи. Она была старой, сгорбленной, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой берёзы. Её глаза были цвета болотной воды, и когда она смотрела на тебя, казалось, что она видит не только твоё тело, но и то, что у тебя внутри.

— Маркус, — говорила она, когда я прибегал к ней, чтобы спрятаться от Ларкуса, который дразнил меня на кухне, — твой брат носит маску. Но ты знаешь, что под ней. Ты видишь. Ты всегда видел. Никому не говори, что ты видишь. Даже матери.

Я кивал, хотя не до конца понимал, о чём она. Она давала мне леденцы из берёзового сока и рассказывала истории о древних духах леса — хийси, которые шутили с путниками, и о ваки, которые крали младенцев из колыбелей. А ещё она говорила о том, что в нашей семье есть кровь «ноида» — шамана, который может видеть прошлое и будущее. Её мать, моя прабабка, была такой. И моя мать, Илма, унаследовала этот дар, хотя старалась его подавить.

— Она боится, — шептала бабушка. — Она хочет быть обычной. Но ты, Маркус... ты не боишься. Ты принимаешь.

Я принимал? Я не знал. Я просто смотрел и молчал.

В один из летних вечеров, когда солнце почти не садилось — белые ночи Финляндии — я возвращался от бабушки через лес. Было душно, пахло хвоей и влажной землёй. Я шёл по тропинке, усыпанной сухой сосновой иголкой, и вдруг услышал голос Ларкуса. Он доносился из чащи, где старые ели росли так тесно, что между ними почти не проходил свет.

Я остановился. Сердце забилось быстрее. Почему он здесь? Он должен быть дома, ужинать с отцом.

Я бесшумно шагнул в сторону, прячась за толстым стволом, и выглянул. Ларкус стоял на коленях у большого плоского камня, поросшего мхом — не алтаря, а просто природного валуна. Перед ним лежала убитая птица — чёрный дрозд, голова которого была странно повёрнута, а крылья раскинуты, словно в молитве. Вокруг камня были разложены мелкие вещи: перья, обломки костей, чёрные свечи, которые Ларкус зажигал одну за другой, несмотря на ветер.

Я затаил дыхание. Ларкус что-то шептал — не по-фински, не на человеческом языке вообще. Его голос был низким, гортанным, и в нём звучали те же обертоны, которые я потом услышу в голосе СТОРа, спустя годы. Он взял камень и размозжил голову дрозда. Кровь брызнула на мох, и я почувствовал запах — тот самый, удушливый, приторный, который я потом запомню как запах смерти.

Ларкус поднял голову и улыбнулся. Не той своей солнечной улыбкой, а другой — тёмной, звериной. Он посмотрел прямо на меня. Он знал, что я здесь.

— Маркус, — сказал он мягко, почти ласково, — ты всё видел? Не бойся. Это просто игра. Игра с кровью. Хочешь научиться? Это весело.