Читать книгу: «Тайна старой квартиры»

Пролог

1918 год. Петроград.

В старом, кажется, еще позапрошлого века постройки доме на Фонтанке давно уже не бывало по-настоящему тихо. Даже ночью, когда на, итак, темных лестницах становилось хоть глаз выколи, а в парадной гас последний слабый огонек и двор-колодец затягивало холодным мартовским туманом, дом все равно жил и будто вздыхал горестно, настороженно и беспокойно. Где-то за стеной плакал ребенок, на верхнем этаже скрипела дверь, внизу хлопала калитка, и каждый звук казался не простым звуком, а предупреждением. Старый доходный дом, еще недавно уверенный в своей прочности, в своих зеркалах, коврах, бронзовых ручках и тяжелых шторах, теперь словно съежился, пряча в себе чужой страх.

В кабинете Александра Яковлевича Горского горела одна лампа.

Ее желтый круг падал на письменный стол, на разложенные листы, на чернильницу, на тонкие карандаши в серебряной оправе и на длинные пальцы хозяина, которые двигались быстро, почти лихорадочно, но все еще точно - так, как привыкли двигаться пальцы человека, всю жизнь имевшего дело с мелкими камнями, тончайшими оправами и вещами, в которых ошибка размером с волос могла погубить месяцы труда.

У стола стоял мальчик. Ему было десять лет, и он старался не плакать.

Он уже понимал, что в эту ночь все происходит иначе, чем бывало прежде. Отец не велел зажигать большую люстру. Не позволил позвать кухарку. Не отпустил его спать под окающий голос нянюшки, сказывающей сказки, хотя было поздно. За окнами, за тяжелыми шторами изредка слышались голоса, далекие выстрелы или хлопки. Мальчик не умел отличать одно от другого и каждый раз, когда звук катился по улице, отец поднимал голову и прислушивался.

На столе лежал кинжал. Маленький, похожий на морской кортик, который однажды летом показывал нежданно нагрянувший в гости в Петроград дядя Анатоль – брат матери, морской офицер и «вечный гардемарин», как в шутку себя называл он сам. Этот кинжал был другим.

Мальчик видел его прежде: старинный, тонкий, не похожий на настоящее оружие, скорее на вещь из сказки или из собрания Исторического музея, где бывал мальчик вместе с отцом, когда ездил в Москву два года назад. Рукоять была темная, почти черная, с потускневшим серебряным узором, а на гарде - маленький камень густого гранатового цвета, похожий на каплю застывшего вина. Отец однажды говорил, что кинжал этот восточной работы, но переделан здесь, в Петрограде, и что в хорошей вещи главное не блеск, а мысль мастера, спрятанная внутри.

Теперь, под тусклым светом лампы Александр Яковлевич осторожно отвинчивал рукоять.

Мальчик не сразу понял, что кинжал открывается. Он только увидел, как отец вынул из него тонкую металлическую трубку, потом развернул пожелтевший листок папиросной бумаги, исписанной мелким строгим почерком, вынул из свертка ключ и вложил его внутрь рукояти.

- Идеально. – сказал Горский с облегчением, примеряя, вместится ли ключ в рукоять. – Значит, будет так.

Повсюду на столе лежали чертежи, схемы, крохотные рисунки колец, механизмов, оправ, каких-то странных замков и огранок, которые мальчику казались волшебными картами. Отец рылся в них, видимо отыскивая те, что поважнее.

- Папенька, - прошептал мальчик, распахнув глаза. - Это сокровища?

Александр Яковлевич на миг замер. Потом посмотрел на сына, и выражение его лица стало таким печальным, что мальчику вдруг захотелось подойти к нему, прижаться к жилету, как раньше, и попросить, чтобы все это оказалось дурным сном.

- Да, Митя, - сказал отец тихо. - Самые настоящие.

- А золото?

- Золото можно отнять. Камни можно продать. А это… - он коснулся пальцем тонких листков, - это намного важнее. Это нельзя вернуть, если потеряешь.

Мальчик нахмурился. Он не понял, но запомнил голос.

Отец снова торопливо свернул бумаги, провел рукой по нижнему краю письменного стола, там, где резное дерево уходило в тень, нажал на едва заметный завиток, и один из ящиков, совсем не тот, что должен был открыться, тихо подался вперед. Горский отпер ящик ключом, сложил бумаги внутрь стола и запер ящик. Ключ он вложил в трубку рукояти и завинтил тот. Все эти манипуляции казались волшебным действием. Мальчик широко раскрыл глаза и, не мигая, следил за руками папеньки.

- Запомни, - сказал отец.

За стеной раздался тяжелый стук. Не в дверь кабинета, а дальше, в передней стучали, нет, тарабанили, призывая, требуя отворить. От этого грохота лампа вздрогнула, и тени, пляшущие на стенах, качнулись.

Александр Яковлевич резко выпрямился и изменился в лице.

Стук повторился. И на этот раз он был громче и настойчивее.

- Сашенька! - донесся из коридора испуганный женский голос. - Александр Яковлевич!

Мальчик в испуге шагнул к двери, но отец схватил его за плечи.

- Слушай меня внимательно, Митя. Очень внимательно. Сейчас придет Федор. Ты пойдешь с ним.

- Куда?

- Куда он скажет.

- А ты?

Отец не ответил сразу. Он положил кинжал в витрину, запер ту на замок и привел в порядок рабочее место. Стол снова стал обычным: тяжелым, старым, будто ничего в нем никогда не открывалось и не хранило никаких тайн.

Стук в передней перешел в глухие удары. Кто-то громко требовал открыть.

- Отец!

Александр Яковлевич опустился перед сыном на одно колено. Теперь их лица оказались почти на одном уровне. Мальчик увидел, что отец устал, что под глазами у него тени, что седина в висках за последние недели стала заметнее, но глаза оставались ясными и строгими.

- Митя, ты должен выжить. Понимаешь?

- Я не хочу без тебя, без нянюшки.

- Ты должен.

- Но я не знаю…

- Стол, - быстро сказал отец. – Просто запомни. Мой стол и кабинет. Левая панель под резьбой. Не золото ищи. Слышишь? Не золото.

Где-то в глубине квартиры вскрикнули. Потом послышался грохот, будто опрокинули стул.

Мальчик побледнел.

Александр Яковлевич поднялся, подошел к книжному шкафу и толкнул узкую деревянную панель между полками. Панель тихо подалась, открывая темный проход в чулан, про который Митя прежде не знал, и дальше через длинный извилистый, всегда темный коридор. Оттуда пахнуло сыростью, пылью и холодом черной лестницы.

В проеме возник Федор.

Он еще не был стариком. Высокий, широкоплечий, в потертом пальто, с обветренным лицом и тяжелыми руками человека, привыкшего носить дрова, таскать воду, открывать ворота в любую погоду и знать все, что происходит в доме. Но сейчас даже он выглядел испуганным.

- Барин, - сказал он хрипло. - Надо сейчас. Через двор еще можно.

- Возьми его.

Федор перевел взгляд на мальчика, потом снова на хозяина.

- А вы?

- Я задержу их.

- Александр Яковлевич…

- Федор.

В этом одном слове было столько просьбы и приказа, что дворник замолчал.

Отец подтолкнул Митю к проему, но мальчик вцепился в его рукав.

- Нет!

- Митя, посмотри на меня.

Мальчик поднял глаза.

- Ты - Горский, - сказал отец. - Запомни это не для гордости, а для памяти. И еще запомни: настоящая ценность не всегда блестит.

Снова ударили в дверь - теперь совсем близко. Незваные гости прорвались через нянюшки и теперь громыхали сапогами и топтались в передней.

Кто-то закричал:

- Открывайте! Петроградский ЧК!

Федор шагнул вперед, поднял мальчика почти без усилия и прижал к себе, закрывая полой пальто.

- Тихо, барчук, тихо, - прошептал он. - Живым надо бы остаться.

Митя извивался, пытаясь вырваться, но Федор уже пятился в темный проход. Отец стоял в круге лампы, высокий, неподвижный, и почему-то в этот миг мальчику показалось, что кабинет, стол, книги и отец - все это уже стало прошлым, хотя было еще перед глазами.

- Папенька! - крикнул он.

Александр Яковлевич сделал шаг к нему, будто хотел сказать что-то еще, но в передней с треском распахнулась дверь.

Федор закрыл панель.

Темнота проглотила кабинет.

Мальчик еще слышал голоса - глухие, чужие, грубые. Слышал, как отец сказал спокойно и даже холодно:

- Господа, вы ошиблись квартирой. На каком основании? У вас есть ордер, чтобы устраивать обыск?

Потом все заглушили тяжелые шаги дворника по лестнице.

Федор нес его вниз по узкой черной лестнице, где стены были влажными от сырости и пахло углем, кислой капустой в деревянных бочках и кошками. Митя пытался оглянуться, но дворник крепко держал его, почти грубо, и шептал все одно и то же:

- Молчи. Молчи, если жить хочешь.

Они миновали площадку, потом еще одну. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом донесся короткий вскрик - такой, какой вырывается у взрослого человека, когда он все понимает, но уже ничего не может изменить.

Мальчик перестал сопротивляться.

Во дворе было темно и сыро. Снег, превратившийся в грязную кашу, лежал у стен. В окнах флигеля тускло горел свет, но Федор не пошел туда. Он пробежал вдоль стены, прижимая мальчика к себе, юркнул под арку, потом в низкую дверь, которую Митя раньше никогда не замечал.

За дверью оказалась лавка с тканями. Она была сквозной, и Федор бежал через нее мимо тюков с материей, стеллажами и манекенами. В темноте манекены казались Мите людьми, и он жмурился, боясь, что они нападут и будут громко кричать и стучать ногами, как те люди в передней.

Пробежав сквозь лавку, Федор выскочил в соседнем дворе и через арку выбежал на улицу. Ветер бил в лицо, пахло рекой и печным дымом. Где-то далеко, со стороны Дворцовой площади гудел, как растревоженный улей город. Это был не прежний Петроград, нарядный и блестящий, а новый - голодный, злой, незнакомый.

Федор поставил мальчика на ноги только у маленьких ворот неизвестного ему дома.

- Слушай, барчонок, - сказал он, наклоняясь. - Сейчас пойдешь с теткой Аграфеной. Она тебя доведет. Имя свое не называй, скажись Ванькой. Фамилию забудь. Пока забудь.

- А отец?

Федор отвернулся.

- Твой отец велел тебе жить. Вот и живи, паря.

- Он придет?

Федор долго молчал.

Потом снял с шеи старый шерстяной шарф и обмотал им мальчика.

- Все бывает, ты жди. - сказал он наконец. - Только ты помни: дом есть дом. Когда-нибудь человек все равно возвращается туда, где его ждет прошлое.

Из темноты появилась женщина в старом платке и потертом зипуне. Она молча взяла Митю за руку и повела за собой. Рукав сюртучка потянулся, обнажая худенькую ручку и необычной отметиной – небольшим родимым пятном. Митя поправил рукав, ежась от холода. Мальчик успел еще раз оглянуться назад, на черный силуэт Федора, на холодное высокое небо, усыпанное звездами.

Митя хотел крикнуть, но женщина крепко сжала его руку и потянула за собой.

Так он ушел из дома на Фонтанке - в холод, в чужую ночь, в жизнь под другим именем.

А в кабинете, за резной панелью старого письменного стола, остались лежать тонкие листки, исписанные рукой человека, который до последней минуты верил, что настоящее сокровище надо прятать не от бедности, а от жадности.

-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-

Дорогие мои, приветствую вас в новой истории "Тайна старой квратиры".

Это новый для меня опыт, оптому что никогда я раньше не писала детективов.

Не судите строго, постараюсь радовать вас главами почаще. ♥♥♥

-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-

Книга пишется в рамках литмоба "Уютный детектив".

https://litnet.com/shrt/z6n_

Раскрыть преступление до того, как остынет чай!

Увлекательные расследования в атмосфере маленьких городков, где каждый сосед — потенциальный подозреваемый, а разгадка таится в чашке чая. Уютный Литмоб для тех, кто ценит интригу, юмор и хеппи-энд.

Глава первая. "Ленинградский курьер"

Ленинград, 1927 год

Ленинград встретил Алексея Воронова сыростью.

Не той привычной весной сыростью, которая пахнет талым снегом и землей, а особенной, ленинградской - тяжелой, водянистой, въедливой, будто сам воздух здесь был пропитан рекой, камнем и старой штукатуркой. Низкое небо висело над городом мутной серой тканью, с крыш медленно капало, по мостовой ползли грязные полосы растаявшего снега, а трамваи, громыхая на поворотах, казались усталыми существами, обреченными вечно тащиться сквозь этот влажный холод.

Алексей поудобнее перехватил чемодан и остановился перед редакцией «Ленинградского курьера».

Алексей Воронов был высок и немного сутулился — не от робости, а от привычки подолгу сидеть над газетными листами и заметками. Тёмные волосы, вечно падавшие на лоб, и внимательный серо-зелёный взгляд придавали его лицу задумчивое, почти упрямое выражение, а тонкие черты и сдержанная манера держаться выдавали в нём человека скорее книжного, чем шумно-городского. В старом пальто и неизменной кепке он выглядел одним из тысяч молодых ленинградцев конца двадцатых, пытавшихся найти своё место в новой эпохе.

Дом перед молодым человеком был старый, с облупившейся лепниной и закопченными окнами. Над входом покачивалась вывеска, а у дверей курили двое наборщиков в коротких шинелях, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.

- Да не было там пенальти!

- Был!

- Да судья слепой!

- Сам ты слепой!

Рядом с ними стоял молодой человек в тёмном пальто и клетчатом шарфе. Худощавый, темноволосый, с живым подвижным лицом и внимательными серыми глазами. Он слушал спор с лёгкой усмешкой и время от времени вставлял короткие замечания, после которых оба наборщика начинали спорить ещё громче.

Увидев Алексея, рыжий кивнул:

- Вам кого?

- Главного редактора. Меня направили на работу.

- А-а, новый журналист, - протянул второй наборщик. - Опять пополнение.

- Молодёжь идёт, а это хорошо, - хмыкнул рыжий.

Темноволосый парень тут же шагнул вперёд и протянул руку.

- Иван Аграфенов.

Рука у него оказалась тёплой и крепкой.

- Алексей Воронов.

- Вам к Семёну Ильичу? Я как раз рядом иду, сейчас вот понесу гранки в типографию. Могу проводить, а то у нас тут коридоры хуже лабиринта.

Он говорил легко и быстро, с той естественной непринуждённостью, которая сразу располагает к человеку. Не навязчиво, а скорее так, будто они уже давно знакомы и просто продолжают старый разговор.

Они поднялись на ступени крыльца, вошли в здание через массивные дубовые двери и пошли по длинному редакционному коридору.

Под ногами скрипел старый паркет. Навстречу всё время кто-то сновал туда-сюда: машинистки с папками, усталые репортёры, на ходу курившие крепкие папиросы, корректоры с гранками, курьеры с поднятыми от дождя воротниками пальто.

- Недавно устроились? - спросил Алексей.

- Три недели назад. - с гордостью ответил молодой человек. - Пока стажируюсь. В основном бегаю за всеми и стараюсь быть полезным.

- Получается? - усмехнулся Воронов.

- Через раз.

Иван улыбнулся. Улыбка у него была открытая, почти мальчишеская, но взгляд - внимательный, цепкий, будто он невольно замечал больше остальных. Воронов почему-то подумалось, что у этого парня есть характер, стержень, а значит, он сможет добиться в их профессии успеха.

- А вы откуда приехали? - полюбопытствовал юноша

- Из Вышнего Волочка.

- Значит, Ленинград вас ещё не успел напугать.

- Пока только промочил.

- Это у него первая стадия знакомства. - снова улыбнулся парень и они рассмеялась удачной шутке.

Через пару секунд парочка свернула к лестнице.

Где-то за стеной грохнула печатная машина, и пол под ногами едва заметно дрогнул.

Иван говорил легко - про редакцию, про наборщиков, про вечные скандалы между отделами, про спортивного обозревателя, который однажды умудрился перепутать и выдать в номер фотографии футболистов и артистов.

Алексей поймал себя на том, что слушает с удовольствием.

В этом человеке было что-то удивительно живое. На фоне промозглого города, серого неба и усталых лиц редакции он казался неожиданно лёгким для Ленинграда.

Редакция «Ленинградского курьера» с самого утра гудела, как огромный, плохо смазанный механизм, внутри которого всё время что-то двигалось, стучало, спорило и торопилось. В коридорах пахло типографской краской, мокрой бумагой и дешёвым табаком, по лестницам сновали курьеры с папками и гранками, а за стенами непрерывно трещали печатные машины, будто весь дом разговаривал сразу сотней металлических голосов.

Главный редактор оказался грузным человеком с красным лицом и неожиданно тихим голосом. Он долго листал бумаги Алексея, хмыкал, поправлял пенсне и наконец сказал:

- Из Вышнего Волочка, значит?

- Да.

- Очерки писали?

- Писал.

- Про ударников умеете?

- Научусь.

Редактор снова хмыкнул, словно именно этого ответа и ждал.

- Научитесь. Здесь все учатся. Иначе не выйдет.

Он достал из ящика стола сложенный лист и протянул Алексею.

- Ордер на комнату. Повезло вам. Сейчас с жильем тяжело.

Алексей развернул бумагу. Фонтанка. Дом номер сорок семь.

Редактор вдруг усмехнулся уголком рта:

- Дом старый, с историей.

- А без истории комнат уже не осталось?

- В Ленинграде? - редактор снял пенсне. - Здесь даже стены помнят больше, чем люди.

Он сказал это будто в шутку, но Алексей почему-то запомнил фразу.

Через час он уже шел вдоль Фонтанки.

Вода в канале была темной, почти черной, и отражала серое небо так, словно город висел вниз головой. По набережной спешили люди в поношенных пальто, мимо грохотали грузовики, пахло углем, керосином и весенней сыростью. Иногда среди этой новой, торопливой жизни вдруг проступало что-то прежнее - старинный фонарь, кованая ограда, лепнина над окнами, гипсовые маски где-то под крышами и тогда казалось, будто старый Петербург все еще здесь, просто прячется под новой вывеской времени.

Дом номер сорок семь стоял чуть в стороне от улицы. Высокий, потемневший от сырости, с тяжелой аркой и окнами, в которых отражалась мутная вода канала. Когда-то, подумал Алексей, здесь наверняка жили богатые люди. Из тех, кто ездил в экипажах, пил кофе из тонкого фарфора и никогда не задумывался, сколько стоит керосин.

Теперь дом выглядел усталым. В арке пахло кошками, мокрыми дровами и чем-то кислым. Во дворе-колодце таял грязный снег, натянутые между окнами веревки с бельем провисли от влаги, а наверху, на четвертом этаже во флигеле, кто-то играл на расстроенном пианино.

Алексей уже хотел спросить дорогу, когда из двери пристройки вышел высокий мужчина в старом ватнике.

- Вы к кому? - спросил он.

Голос у него был хриплый, будто простуженный.

- Мне комнату дали. Вот ордер.

Мужчина внимательно посмотрел на бумагу, потом на самого Алексея.

Лицо у него было морщинистое, тяжелое, с глубокими складками у рта. Не старик еще, но из тех людей, которых жизнь старит быстрее времени.

- Новенький, значит, - сказал он. – Ну, идите за мной.

Он взял чемодан Алексея так легко, словно тот ничего не весил.

- Федор, - представился он уже на лестнице. - За домом присматриваю.

Лестница была широкая, но темная. На площадках стояли сундуки, детские санки, ведра, старые стулья. Все это барахло удивительно контрастировало с кованными балясинами лестничного ограждения. Когда-то, здесь, вероятно, лежал пушистый ковер, и лестница была светлой и чистой. А сейчас по ней, как по открытой книге можно было прочесть все десять лет прошедшие с той роковой даты. Из-за дверей доносились голоса, запах табака и густые ароматы съестного – супа, зажаренного луком, и кислого хлеба.

Дом жил густо и тесно.

На втором этаже Федор остановился.

- Здесь.

Он открыл дверь длинного коридора, и Алексея сразу окутал другой воздух - теплый, кухонный, пропитанный керосином, чаем, человеческим жильем. Где-то в глубине квартиры засмеялась женщина. Хлопнула дверь. Кто-то быстро прошел по коридору. Коммунальная квартира встретила его шумом чужой жизни.

- Кухня там, - кивнул Федор. - Уборная в конце. Воду иногда отключают. Не пугайтесь.

Он говорил спокойно, почти равнодушно, но почему-то все время смотрел на Алексея внимательно, будто пытался что-то понять.

Потом открыл одну из дверей.

- Ваша.

Комната оказалась неожиданно большой.

Высокий потолок, потемневшие панели на стенах, старые книжные полки, узкое окно во двор и стол. Алексей остановился именно из-за него.

Массивный письменный стол стоял у стены, словно хозяин комнаты только что вышел и скоро вернется. Темное дерево блестело под слоем времени, резные ручки ящиков были стерты пальцами, а на столешнице виднелись тонкие царапины, похожие на следы старых перьев. Стол был слишком хорош для коммунальной квартиры. Слишком нелепо смотрелся теперь.

- От прежних хозяев остался, - сказал Федор, заметив, как Алексей рассматривает дубовый корабль посреди помещения.

- Выбросить жалко было?

- Не подняли бы. Да и зачем выбрасывать? Хороший стол, добротный. Раньше здесь писатель жил. Так и пользовался.

В его голосе мелькнуло что-то странное - почти усмешка.

Алексей подошел ближе.

Комната пахла старым деревом, бумагой и чуть заметно пылью, которая бывает только в старых домах, где вещи помнят больше, чем люди.

- Здесь раньше кабинет был, - неожиданно сказал Федор.

- Чей?

Федор помолчал.

- Бывших хозяев. Давно это было.

И снова этот внимательный взгляд. Будто он хотел сказать что-то еще, но передумал.

Из коридора донесся женский голос:

- Федор! Опять вы нового жильца пугаете?

В дверях появилась девушка лет двадцати двух в темном платье с белым воротничком. Светлые волосы были убраны под косынку, но несколько прядей выбились и падали на лоб. Глаза у нее оказались серые, внимательные и немного насмешливые.

- Я Лиза, - сказала она. - А вы, значит, тот самый журналист?

- Уже попал в сводку? – усмехнулся Воронов.

- В коммунальной квартире все знают раньше, чем оно должно произойти.

Она улыбнулась, и комната сразу стала будто светлее.

- На кухню идите, пока чай горячий. А то Нина опять весь сахар растащит.

- Неправда! - крикнули из коридора.

Мимо двери пролетела девушка в ярком шарфе - тонкая, черноглазая, с быстрым смехом и раскрасневшимися щеками. Она заглянула в комнату из-за двери и с интересом воззрилась на новенького.

- Я не растащила, я одолжила!

- Навсегда, - заметила Лиза, улыбаясь, и на ее щеках выступили ямочки.

- Это разные вещи.

И снова смех. Алексей поймал себя на том, что улыбается. После сырого города, после дороги, после редакции эта шумная коммунальная жизнь вдруг показалась ему удивительно живой и теплой.

Позже вечером, когда он остался один и начал разбирать вещи, за окном уже стемнело. Во дворе зажглись редкие огни, где-то наверху снова играло пианино, а по коридору время от времени проходили жильцы.

Алексей сел за старый стол. Провел ладонью по темной, покрытой лаком столешнице. Дерево было холодным.

Он открыл верхний ящик - внутри лежала старая чернильница и несколько пожелтевших кнопок. Ничего особенного. Но все равно возникло странное чувство, будто стол не любит, когда его трогают.

Глупость, конечно.

Он усмехнулся собственным мыслям и уже хотел зажечь лампу, когда ему показалось, что в коридоре кто-то остановился у двери.

Очень тихо, почти неслышно. А потом ручка едва заметно дрогнула.

Алексей резко поднял голову.

Тишина.

Он встал, подошел к двери и распахнул ее. Коридор был пуст. И только в дальнем конце, возле кухни, сидел черный кот и смотрел прямо на него зелеными, почти человеческими глазами.

Глава вторая. Шаги за стеной

К своему первому утру в коммуналке Алексей понял, что квартира никогда не спит по-настоящему. Даже в самые ранние часы, когда за окнами еще рассветало тусклым сероватым светом, а набережная Фонтанка была пустой и тихой, квартира уже жила своей особенной жизнью. Где-то скрипела кровать-полуторка, в кухне звякали крышками кастрюль, за стеной кто-то отчаянно кашлял, а в коридоре слышались чьи-то шаркающие шаги, и все эти звуки, смешиваясь, создавали ощущение огромного живого организма, старого, ворчливого, который поселился в старом доходном доме и теперь ворочается, вздыхает и никак не уляжется.

Алексей проснулся от запаха жареного лука. Это было странным – кухня находилась на другой стороне квартиры, у черной лестницы, а кабинет рядом с передней, но аромат зажарки так и витал в воздухе. Молодой человек лежал в непривычной пока постели и думал о том, что запах этот уникален – в любом городе, в любом доме, в любом году этот аромат невозможно ни с чем спутать.

Некоторое время парень лежал еще неподвижно, глядя в потолок, где над лепниной медленно качалась тень от ветвей за окном. Комната пока сохраняла ночную прохладу, и старый кабинет, казалось, наблюдал за новым жильцом с молчаливым терпением человека, который видел много чужих жизней, чтобы удивляться еще одной слишком временной в масштабах существования дома.

Потом Алексей услышал, как мимо двери кто-то быстро пробежал по коридору. И следом раздался голос Нины:

- Я первая занимала чайник!

- Неправда! - отозвалась Лиза. - Ты спала!

- Я лежала с закрытыми глазами и думала!

Алексей невольно улыбнулся. Он оделся, чтобы не занимать очередь в уборную, наскоро умылся ставшей за ночь ледяной водой из рукомойника и вышел в коридор. Там было темновато, как почти во всех старых коммуналках. Лишь через световое окошко над дверью в комнату Лизы падал тусклый, серый луч света. Коридоры предназначены были для прислуги, господа ходили через анфиладные двери, поэтому архитекторы при постройке дома особенно не беспокоились, чтобы сделать их светлыми и просторными.

Алексей осмотрелся и пошел в сторону кухни, стараясь не задевать коробки и сундуки, уставленные по углам и вдоль стен.

Из кухни тянуло паром, который бывает, когда вода долго кипит, керосином и хлебом. Возле грязноватой стены стояло ведро с углем, рядом сушились чьи-то галоши, а на подоконнике дремал вчерашний черный кот, свернувшись плотным клубком.

Кухня оказалась сердцем квартиры.

Большая, когда-то, вероятно, богатая, теперь она была заставлена столиками, примусами, кастрюлями и многочисленными банками с крупой. Потолок потемнел от копоти, стены возле плит покрылись жирным блеском, а огромное окно во двор запотело от пара.

За большим обеденным столом сидел хромой мужчина лет пятидесяти в круглых очках и аккуратно нарезал хлеб тонкими ломтями.

- Новенький? - спросил он, поднимая взгляд.

- Алексей Воронов.

- Виктор Михайлович Скворцов, бухгалтер.

Он говорил спокойно и очень емко, будто взвешивал каждое слово.

Нина, которую Алексей узнал сразу по темным волосам, веселой улыбке и хитрому взгляду, сидела прямо на подоконнике рядом с котом, поджав под себя ноги в шерстяных чулках, и пила чай из граненого стакана. На ней был темно-синий свитер с растянутыми рукавами, а черные волосы собраны на затылке кое-как, словно девушка причесывалась на бегу. При свете дня она казалась еще моложе, чем вчера.

- А журналисты всегда такие серьезные? - спросила она, щурясь на Алексея поверх стакана.

- Только по четвергам. – попытался пошутить юноша с серьезным видом.

- Сегодня вторник.

- Тогда я еще привыкаю.

Нина рассмеялась звонко и легко, так что даже Лиза улыбнулась у примуса.

- Ну вот, - сказала Нина. - Уже лучше.

Лиза стояла у плиты в светлом переднике и помешивала что-то в маленькой кастрюле. У нее были очень спокойные движения. Такие бывают у людей, привыкших все делать скромно и незаметно, чтобы никому не мешать.

- Вам класть сахар? - спросила она тихо у Алексея.

- Если это не государственное преступление.

- В этой квартире все - государственное преступление, - буркнул Виктор Михайлович.

Из коридора донеслось:

- Кто опять взял мои спички?

И почти сразу раздраженный женский голос ответил на вопрос:

- Да кому нужны ваши спички, Анна Петровна!

Кухня мгновенно оживилась. Жильцы входили или наоборот покидали ее, хлопали дверцы буфета, протяжно затрубил закипевший чайник, а Нина, продолжая сидеть на подоконнике, рассказывала про актрису Лидию Карельскую, к которой будто бы ходил поклонник «с усами как у киноартиста».

- Вчера опять приходил, - сообщила она с удовольствием. - Стоял внизу минут двадцать. Я сама видела.

- Нина, - устало сказала Лиза. - Подсматривать нехорошо.

- Я не подсматриваю. У меня окна во двор.

- Это еще хуже.

- А я считаю, - вмешался Виктор Михайлович, - что мужчина, который стоит под окнами двадцать минут в такую погоду, либо влюблен, либо опасен.

- Или беден, - заметил Алексей.

- Одно другому не мешает.

Снова все засмеялись. Алексей тоже улыбнулся, однако поймал себя на странном ощущении: несмотря на этот шум, разговоры и утреннюю суету, в квартире словно существовало что-то еще. Что-то невидимое, проходящее между людьми тонкой тревожной нитью. Он заметил это, когда в кухню вошла Марфа Степановна. Старушка была маленькая, сухонькая, в темном платье с кружевным воротничком, который выглядел так, будто сохранился еще с дореволюционных времен. Она вошла тихо, почти бесшумно, но разговоры сразу стали тише.

- Доброе утро, - сказала она.

- Доброе, Марфа Степановна, - ответила Лиза.

Нина только кивнула.

Старушка медленно и осторожно поставила чайник греться и вдруг заметила:

- Ночью опять кто-то ходил.

На секунду жильцы стихли, словно размышляя над сказанным, брошенным невзначай. И даже примус будто зашипел тише.

- Вам показалось, - сказал Виктор Михайлович, отпивая чай.

- Мне не кажется.

- Дом старый.

- И двери сами открываются? - неожиданно Марфа Степановна посмотрела на него колким взглядом.

Нина фыркнула:

- Ну, началось.

Но Алексей заметил, что смеялась она уже не так уверенно.

- Кто-то ходил по дому? - спросил он.

Марфа Степановна перевела взгляд на него.

- А вы, молодой человек, по ночам лучше дверь запирайте.

Не сказав больше ничего, старушка вышла. После ее ухода разговор не клеился и прекратился сам собой. Больше не хотелось ни обсуждать поклонника неизвестной пока Алексею актрисы, ни пить чаю, ни шутить над тем, что Нина слишком любит сладкое.

Девушка на подоконнике первая нарушила тишину:

- Она только и делает, что всех пугает. Все десять лет.

- Девять, - поправил Виктор Михайлович.

- Какая разница, - неожиданно раздраженно ответила Нина, спрыгнула с подоконника и ушла из кухни.

После завтрака Алексей отправился в редакцию, однако ощущение странности не отпускало его весь день. Оно возвращалось неожиданно, вспышками - в шуме печатных машин, в редакционных разговорах, даже в запахе типографской краски. Перед глазами все время вставал старый кабинет, темные панели, которыми он был отделан, и слова Марфы Степановны о том, что ночью опять кто-то ходил. Значит, ему тоже не показалось? Но кто и зачем?

Вернулся Алексей поздно. В его новом доме уже стихала жизнь. И только за дверями комнат, в приватной части ещё приглушенно разговаривали, где-то на верхнем этаже плакал ребенок, а в кухне капала вода. Обычные, казалось бы, звуки, которые окружают жизнь людей, как раз делая ее живой, но теперь они заставляли испытывать излишнее внимание.

Алексей зажег лампу в комнате и вдруг заметил, что верхний ящик письменного стола слегка скособочен, как будто его задвигали второпях. Он был уверен, что утром задвигал его плотно.

Алексей медленно подошел ближе, поднес источник света к самому столу, рассматривая царапины на ящике. Стол был старый, за годы эксплуатации он мог и не так растрескаться. Может, дерево в пазах рассохлось. Или просто перекосило.

Может…

Он резко выдвинул ящик. Внутри лежали все те же кнопки и старая чернильница. И ничего больше.

Алексей тихо усмехнулся про себя.

- Прекрасно, Воронов. Только день в Ленинграде живёшь, а уже начинаешь бояться мебели.

Он закрыл ящик и сел за стол.

За стеной кто-то прошел по коридору. Потом снова.

Шаги были медленные и неуверенные. Будто человек старался идти тихо, крадучись.

Алексей поднял голову и, подчиняясь ощущению, вслушался. Шаги стихли прямо возле его двери.

Он замер, забыл как дышать и даже поймал себя на волнении.

В коридоре было тихо. Потом осторожно скрипнула половица и снова все смолкло. Как будто неведомый гость перекатывался, не решаясь войти в комнату.

Алексей резко встал, в три шага пересек комнату и распахнул дверь.

В коридоре было пусто

Только в дальнем конце, возле кухни, качалась лампочка под потолком.

А еще ему показалось - всего на одно мгновение, - что за поворотом мелькнула темная фигура.

Глава третья. Нина

Новое утро началось дождем. Видимо, он начал накрапывать еще ночью - тихий, мелкий, почти незаметный, - а к утру превратился в ту бесконечную ленинградскую морось, которая не падает с неба, а будто просто висит в воздухе. Мокрые стены домов потемнели еще сильнее, вода стекала по граниту набережной, во дворе-колодце тянуло сыростью, и даже окна коммунальной квартиры казались заплаканными. В такую погоду выходить из дома не хотелось. Гораздо приятнее наблюдать за несчастными прохожими, которым пришлось покинуть свои квартиры, из окна.

Алексей проснулся поздно. В редакцию нужно было только к полудню, и впервые за долгое время он позволил себе не вскакивать сразу. Несколько минут он лежал, слушая квартиру. Ему казалось, он начинает привыкать к новым звукам, которые теперь стали его обыденностью - шумела вода на кухне, все так же надрывно и подолгу кто-то кашлял за стеной, а в коридоре старушки шаркали тапочками. И все же, это утро отличалось от вчерашнего. Алексей не сразу понял, чем. И только спустя пять минут он вдруг понял: не было Нины. Именно ее голос вчера первым прорезал утреннюю сонную тишину квартиры: смех, спор из-за чайника, громкие разговоры через весь коридор. Казалось, девушка физически не умела двигаться бесшумно, и даже когда просто проходила по коридору, оставляла за собой ощутимый след.

Сегодня было тише, чем обычно. Алексей неспешно оделся и вышел на кухню, чтобы вскипятить воды и заварить себе чаю.

За большим некогда обеденным столом, как и утром ранее сидел Виктор Михайлович и читал вчерашнюю газету, близоруко приблизив ту к очкам. Лиза стояла у окна и чистила картофель. Ажурные очистки, аккуратные, очень тонкие время от времени падали на подоконник, застеленный газетой. Марфа Степановна гипнотизировала чайник на примусе, но тот не желал греться быстрее, чем мог сам.

- Доброе утро, - сказал Алексей соседям.

- Доброе, - отозвалась Лиза, бросив быстрый взгляд на Воронова. Он поймал его, и Алексею показалось, будто девушка чем-то встревожена. Лиза, не ожидая, что молодой человек будет смотреть в ответ, стушевалась и быстро отвернулась к окну. Алексей усмехнулся про себя: ему показалось, что девушка зарделась.

- А где Нина? - спросил Воронов, наливая воду из-под крана в свой старенький металлический чайник.

Лиза на секунду перестала чистить картофель. Спина ее напряглась, но тут же плечики опустились, и она поникшим голосом сказала:

- Не возвращалась.

- Не ночевала дома?

- Нет. – выдавила Лиза. В голосе ее смешалось волнение за Нину и в то же время будто сожаление, что Воронов спрашивает не о ее самочувствии или делах, а о Нине.

Виктор Михайлович хмыкнул, не отрываясь от газеты:

- Молодая девица. Может, у знакомых осталась.

- Она бы предупредила, - тихо сказала Лиза.

Старушка сняла вскипевший чайник и пошла вон из кухни.

- Обязательно? – Алексей поставил свой чайник на плиту

- Да.

Марфа Степановна вдруг обернулась у самой кухонной двери.

- Нехорошо это.

- Да перестаньте вы, - раздраженно сказал Виктор Михайлович. - Сразу у вас все нехорошо.

Но Алексей заметил: газету бухгалтер держал вверх ногами.

Еще с минуту в кухне висела странная, будто неловкая тишина, а потом чайник журналиста засвистел, загудел и выдал порцию горячего пара. Лиза оставила картофель и достала из буфета два стакана. Ловко, шустро, хотя это никак не вязалось с ее обычным поведением и манерой говорить, она наполнила посуду кипятком и бросила в него по щепотке чаю. Чаинки закружились в горячей воде, распрямляясь, отдавая кипятку цвет и аромат. Девушка ловко подхватила стаканы с чаем, подошла к столу и поставила перед Алексеем горячий напиток.

- Спасибо вам, Лиза, - поблагодарил Воронов, сел на стул и пододвинул стакан к себе.

- Она никогда не оставалась ночевать вне дома, - сказала девушка негромко. - Ни разу.

- Может, случилось что-то?

- Что?

Ответа у него не было.

Кухня постепенно наполнялась жильцами. Появилась Анна Петровна с мокрыми волосами и вечным недовольным выражением лица, потом прошла актриса Лидия Карельская - сонная, в длинном халате, с тонкой папиросой в пальцах.

- Нина не объявлялась? - спросила она сразу.

Лиза покачала головой.

Лидия нахмурилась.

- Вчера ее видели?

- Вечером, - сказал Виктор Михайлович. - На кухне была.

- А потом?

Все замолчали.

И Алексей вдруг впервые почувствовал, как быстро меняется атмосфера в квартире, когда из нее исчезает один человек. Будто из механизма вынули маленькую, но важную деталь, и теперь все продолжало двигаться, но уже как-то неправильно.

Лиза машинально нарезала черный хлеб на куски и взяла из своего буфета банку варенья. Подвинула то к Алексею и задумчиво сказала:

- Угощайтесь. Это от тетки, она в Новгороде живет, варит из собственного сада.

Алексей кивнул, взял кусок хлеба и намазал его вареньем. Оно было грушевым – тягучие золотистые дольки в янтарной, прозрачной жидкости. Совсем такое, как варила его матушка.

По оконным стеклам медленно текла вода.

- Может, в милицию сообщить? - осторожно спросил Алексей, прожевав кусочек со вкусом их детства.

Виктор Михайлович строго посмотрел на него поверх очков.

- И что вы скажете? Что взрослая девушка домой не пришла? Засмеют.

- Но если…

- Милиции сейчас не до романтических исчезновений.

Лиза, которая собиралась стряхнуть картофельные очистки в ведро, громыхнула им слишком резко.

- Это не романтическое исчезновение.

Все снова посмотрели на нее. Она смутилась и отвернулась к запотевшему окну. Алексей заметил, как дрожат ее пальцы.

После завтрака он все-таки заглянул к Нине. Дверь оказалась не заперта.

Комната была маленькой и удивительно светлой, несмотря на серый день. На спинке стула висело платье, на столе стояла чашка с остатками недопитого чая, возле зеркала лежала раскрытая пудреница. Кровать осталась неразобранной, будто хозяйка вышла всего на несколько минут.

Алексей остановился посреди комнаты, осматриваясь. Почему-то именно эта аккуратная небрежность насторожила его сильнее всего. В комнате было ощущение внезапного отсутствия человека. Не отъезда, не ухода, а именно отсутствия. Как будто владелица комнаты просто вышла за чем-то на кухню или в уборную.

Алексей медленно подошел к узкому, зашторенному ситцевой занавеской окну. Во дворе под дождем качалось на веревке белье. Ветер трепал его остервенело, будто хотел сорваться мокрые простыни и разбросать по темноватому колодцу. Внизу, возле флигеля Федор колол дрова. Старый дворник поднял голову, будто почувствовав на себе взгляд, и несколько секунд смотрел прямо на окно Нининой комнаты, а потом отвел глаза.

Алексей отошел и отправился прочь. Пора было идти в редакцию. В конце концов, в гости его никто не звал. И задерживаться в комнате девушки было совсем неприлично. Может быть, Нина действительно выскочила к соседям или подруге, припозднилась, да так и осталась ночевать. Сейчас вернется и застанет Воронова снующим по чужой жилплощади.Но Нина не вернулась…

-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-

Дорогие, приглашаю вас в одну из книг нашего литмоба.

Анастасия Новицкая "Секрет одной картины", 18+

Аннотация:

Она хотела нарисовать шедевр. А нарисовала улику.

Кира Новикова, талантливая художница на грани выживания, получает заказ, от которого невозможно отказаться.

Полгода работы. Бессонные ночи. И одно лицо незнакомки из старой газеты.

Картину крадут за день до сдачи.

Киру арестовывают, заказчик клянётся её уничтожить, а единственный, кто предлагает помощь Александр Соболев, загадочный детектив, незнакомец, в которого она дважды врезалась.

Но правда окажется страшнее, чем кража.

Сможет ли Кира вернуть картину, найти преступника и выжить, когда за ней охотится тот, кто уже однажды украл чужую жизнь? И кто на самом деле охотится за картиной: безумный коллекционер, ревнивая невеста или преступник, которому есть что скрывать?

https://litnet.com/shrt/X998

Все книги литмоба здесь:

https://litnet.com/shrt/KZ-o

Глава четвертая. Страшная находка

Вечером тревога в квартире стала почти осязаемой. Жильцы говорили тише обычного, но голоса у всех были взволнованными. Двери закрывали осторожнее, выходили мало, не болтали весело на кухне. Алексей, вернувшийся из редакции затемно, почувствовал с самого порога, что Нина не вернулась.

Лидия курила у окна на кухне одну папиросу за другой. Обычно она выкуривала три за вечер - ровно три, в перерывах между чашками чая. Сейчас пепельница наполнилась за час.

- Может, действительно к знакомым ушла, - предположила она неуверенно. И затянулась так глубоко, что папироса жалобно затрещала, но выдохнула почти без дыма - просто стояла с полными легкими, боясь выпустить воздух.

- Без пальто? - тихо спросила Лиза.

Все снова замолчали. Пальто Нины висело в коридоре. Старенькое, с потертым воротником и оторванной, да так и не пришитой пуговицей. Оно висело там весь день. И от этого жильцам коммуналки становилось особенно не по себе.

- Может, пальто и не нужно, если к знакомым, - подал голос Виктор Михайлович из полутьмы коридора. Он протирал очки, хотя в сумерках это занятие теряло всякий смысл. - Молодые женщины иногда… того… легкомысленны.

- Легкомысленны, - внезапно резко повторила Марфа Степановна. - Вчера смеялась на кухне. А сегодня - легко…

Она не договорила, махнула рукой и отправилась в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Ближе к полуночи Алексей ушел к себе. Квартира словно пропиталась тревогой насквозь. Старые стены потрескивали, в трубах шумела вода, по коридору время от времени проходили люди, правда, слишком тихо и как будто осторожно.

Молодой человек сел за старинный письменный стол. Лампа освещала только часть комнаты, а панели на стенах уходили в полумрак. Старый кабинет снова казался ему чужим, враждебным, хранящим опасные тайны.

Алексей попытался отвлечься, принялся читать редакционные записи, чтобы подготовить заметку к завтрашнему номеру, но не мог сосредоточиться. Все время вспоминалась Нинина комната: чашка, неразобранная кровать, платье на стуле. Будто человек исчез в одно мгновенье - между двумя шагами секундной стрелки.

За дверью снова послышались шаги. Медленные и очень осторожные. Алексей поднял голову от листков с записями. Кто-то двигался по коридору, а потом вдруг остановился. Повисла тишина, да такая, что слышно было, как в печной трубе гуляет ветер. Воронов встал и подошел к двери. И вдруг услышал совсем рядом, почти у самой стены тихий скрип. Словно кто-то осторожно нажал на половицу в самом неожиданном месте, там, где паркет никогда не скрипел обычно.

Алексей резко поднялся, за два шага преодолел комнату и распахнул дверь. Коридор был пуст. Лампочка под потолком едва заметно покачивалась. А в самом конце коридора, возле комнаты Нины, дверь была отворена и медленно качалась на петлях от сквозняка.

Туда-сюда. Туда-сюда. Будто из помещения только что вышли.

Лампочка качнулась в последний раз и замерла.

-

Утром квартира проснулась не от шума примусов, стука чайников и привычной утренней ссоры из-за воды - ко всему этому старый дом давно привык и принимал эти звуки как часть собственной жизни, - а от короткого женского вскрика, который внезапно прорезал тишину двора и оборвался так резко, будто кто-то зажал человеку рот ладонью.

Алексей мгновенно проснулся. Несколько секунд он лежал неподвижно, еще не понимая, что именно его разбудило, и только чувствуя то неприятное внутреннее напряжение, которое появляется раньше мысли, раньше страха и осознания беды.

Потом в коридоре затопали. Кто-то быстро пробежал мимо двери. Послышался голос Лизы:

- Господи… Нет…

И почти сразу раздался глухой окрик Федора:

- Не ходите сюда! Назад, говорю!

Алексей вскочил с кровати. За окном было удивительно ясно. Ночной дождь прекратился, но в еще мутном свете раннего утра двор-колодец выглядел особенно узким и глубоким, словно стены дома за ночь придвинулись еще ближе друг к другу.

Когда Алексей выбежал в коридор, жильцы уже толпились у выхода на лестницу.

Лидия Карельская стояла бледная, с накинутым поверх ночного халата пальто и дрожащей папиросой в руках. Она так и не прикурила ее, мяла пальцами, рассыпая табак. Виктор Михайлович торопливо протирал очки платком, хотя стекла у него были совершенно чистыми, и всё повторял шепотом: «Не может быть, не может быть…» Марфа Степановна сидела на табурете возле стены и беззвучно крестилась, и губы ее двигались быстро-быстро, как у заводной куклы. Лиза тихо, почти неслышно плакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела вниз, на лестницу таким взглядом, будто всё еще надеялась, что свершилась ошибка. Слезы текли по щекам, но она их не вытирала, а просто не замечала.

Алексей вдруг все понял. Еще прежде, чем кто-либо произнес имя.

Сердце неприятно сжалось.

- Нина? - спросил он.

Никто не ответил. Марфа Степановна перестала креститься и только коротко кивнула один раз, будто ставя точку. Жильцы так и не решались спуститься по лестнице вниз, во двор.

Федор стоял внизу, возле своего флигеля. Старый дворник казался сейчас особенно грузным и усталым, словно за одну ночь постарел на несколько лет. Он держал в руках кепку. Обычно он ее не снимал даже в помещении, а сейчас мял в пальцах, как Лидия мяла недокуренную папиросу, и всё время оглядывался на двери арки, будто ждал кого-то.

Алексей обошел соседей и вышел в темное пространство. Выглянул в крохотное окошко лестничного пролета. Во дворе уже собирались люди. Из соседних окон выглядывали жильцы. Кто-то шептался. На мокрых камнях блестела дождевая вода, а возле стены флигеля лежало что-то темное, неподвижное.

Лидия резко отвернулась, уперлась лбом в косяк и замерла.

Лиза испуганно закрыла глаза.

Алексей чертыхнулся и на ощупь стал спускаться по лестнице. Он не помнил, как оказался во дворе.

Только ощущение сырости, запах мокрого кирпича и железа и странную, почти невозможную тишину, которая повисла над домом. Даже город за аркой будто отступил куда-то далеко. Не слышно было ни трамваев, ни голосов, только вода капала с карнизов.

Кап. Кап. Кап.

Нина лежала возле стены флигеля. На ней было то же темное платье, что и позавчера вечером, только волосы распустились и прилипли к влажным камням вокруг головы, будто темный нимб. Одна рука была неловко подвернута, словно она пыталась за что-то ухватиться в полете, но не успела, а лицо казалось удивленным. Не испуганным, а именно удивленным, как у человека, который до последней секунды не верил, что с ним действительно происходит что-то страшное.

Алексей остановился в нескольких шагах. Ему вдруг стало холодно, хотя воздух во дворе был почти теплым.

- Нашел ее дворник, - тихо сказал кто-то за спиной. Кажется, рыжий парень из квартиры, что напротив нашей.

- Упала?

- Да кто ж знает…

- Может, сама…

- Нина-то?

Шепот быстро оборвался. Федор поднял голову и встретился взглядом с Алексеем. В глазах старого дворника промелькнуло что-то странное - не только страх или горе, но и растерянность человека, который внезапно понял, что беда, долго ходившая где-то рядом, наконец вошла в дом.

- Милицию послали звать, - глухо сказал он. - Должны быть с минуты на минуту.

Алексей медленно подошел ближе. Он никогда прежде не видел мертвых так близко. Нет, видел, конечно, во время гражданской войны - на станциях, в больницах, на улицах провинциальных городов, где смерть тогда стала почти привычной частью жизни. Но тогда, в его юности всё было иначе - шумно, грязно, страшно, и общее горе размывало отдельное человеческое лицо.

А здесь… Здесь лежала Нина. Та самая, которая еще позавчера смеялась на кухне так, что звякали чашки в буфете, сидела на подоконнике и спорила из-за сахара. И от этого происходящее казалось особенно неправильным. Он заметил, что девушка без пальто, в одном тонком платье, хотя ночью было холодно.

Потом взгляд зацепился за след на рукаве. Темный отпечаток пальцев выше локтя. Четверо пальцев - и отдельно большой, чуть в стороне. Словно кто-то очень сильно схватил ее и держал, держал так, что рукав не расправился до сих пор.

- Не смотрите долго, - тихо сказал Федор, перехватив его взгляд. - Тяжело потом. Себе дороже.

Но Алексей почти не слышал его.

Что-то не складывалось. Он сам не понимал, что именно. Неуловимая мелочь, какое-то ощущение неправильности. Будто вся сцена была чуть сдвинута, как плохо поставленная декорация в театре: все предметы на месте, а свет падает не оттуда и тени ложатся иначе, чем должны.

В этот момент из арки во двор вошел милиционер. Молодой, краснощекий, в мокрой шинели - он натянул ее наспех, не застегнув верхние пуговицы. Сотрудник при исполнении выглядел раздраженным человеком, которого слишком рано подняли с постели.

- Где?

Федор молча показал рукой в сторону стены.

Милиционер подошел к телу, тяжело, со свистом вздохнул, как человек, которому эта картина надоела еще пять лет назад, и присел на корточки.

- Документы есть?

- В комнате должны быть, - ответила Лидия сверху, не поворачивая головы - так и стояла, упершись лбом в косяк входной двери.

- Ясно.

Он поднялся и оглядел двор, прикидывая, сколько бумаг ему теперь заполнять.

- Кто нашел?

- Я, - сказал Федор.

- Когда?

- Утром. Дрова пошел колоть. Еще светало.

Милиционер кивнул так, будто ему уже всё было ясно. Он сунул руки в карманы шинели. Жест был почти домашний, будто он не на месте происшествия, а на кухне, у плиты, ждет, когда вскипит чайник. Это почему-то разозлило Алексея.

- Вы думаете, это несчастный случай? - спросил он.

Милиционер посмотрел на него устало, сверху вниз, оценивающе.

- А вы кто будете?

- Журналист. Живу здесь.

- Тогда советую вам журналистикой и заниматься, - ровно, без злобы, просто констатируя факт. - Напишете очерк. «Утро в коммуналке». А мы уж свое дело сделаем.

Он снова взглянул на Нину.

- Могла поскользнуться. Темно было. После дождя камни мокрые.

- Без пальто? - Алексей с трудом удержал голос ровным.

- Молодежь нынче странная, - милиционер пожал плечами.

Он говорил равнодушно, почти лениво, но Алексей заметил: даже милиционер старается не смотреть девушке в лицо слишком долго. Взгляд представителя власти скользил по платью, руке, по мокрым камням, но в лицо тот не посмотрел ни разу.

Черный кот сидел возле арки. Мокрый после дождя, с прижатыми ушами и настороженными зелеными глазами. Он не подходил ближе, только смотрел встревоженно. И вдруг тихо зашипел в сторону флигеля так, что у Алексея волосы на затылке шевельнулись.

Федор резко обернулся. Алексей проследил за его взглядом. Ничего. Только обветшалые стены, старые дрова под навесом - беспорядочная груда щепы и полешек - и темное окно флигеля.

Неприятное ощущение вернулось снова. Сильнее прежнего. Словно кто-то незримый всё еще оставался рядом. Прямо здесь и сейчас.