Читать книгу: «Сад воспоминаний»

Вступительное слово

«Во всём мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины»

(Б. Пастернак).

Посвящается светлой памяти М.Р. Чёрной и А.С. Скрябина

Исследование продолжает проблематику, затронутую в кандидатской работе «Музыкально-эстетическая концепция А.Н. Скрябина» (Санкт-Петербург, 2012 год), и является результатом многолетних размышлений автора о специфике взаимодействия идеи памяти, культурного самоопределения личности и искусства, выражающего профиль своей эпохи во всём его сложном многообразии. Основные методологические положения были сформулированы в рамках работы, проводившейся в Ирландском национальном университете в Голуэе (University of Galway, Ireland) в 2020-2021 годах. Повышение уровня геополитической напряжённости мирового развития современности утвердило автора в необходимости разработки системного решения по выходу из создавшегося положения и гармонизации бытия человека, искусства и Мироздания в целом. Автор выражает особую благодарность д. пед. наук, проф. Е.С. Поляковой, д. филос. наук, проф. А.Х. Бугазову, кафедре философии Кыргызского Национального Университета имени Ж. Баласагына, а также своим родителям за всестороннюю помощь и поддержку.

Введение

Актуальность темы исследования. Нельзя не согласиться с тем, что идея памяти приобретает огромное значение в настоящее время. Достаточно упомянуть, что одной из главных целей программы «Память Мира» («Memory of the World Program»), инициированной ЮНЕСКО, является повышение уровня информированности во всём мире о существовании и значении документального наследия (“enhance public awareness about the significant of documentary heritage among the wider public”)1¹. Многие исследователи отмечают, что без прошлого невозможно жить в настоящем, а общение с выдающимися произведениями искусства, отражающими исторические события сквозь призму творческого воображения их авторов, может интенсифицировать процесс самопознания и самоопределения личности, а также оптимизировать её психическое состояние.

События, происходящие на мировой арене, несомненно, ставят перед нами сложную задачу переосмысления взаимодействия между историей искусства, памятью и самоопределением личности, поскольку становится очевидным, что прежние методы, на которые мы ранее опирались, утратили свою актуальность. Мир в очередной раз проходит через так называемый переходный исторический период, характеризующийся высокой степенью нестабильности и крайней сложностью прогнозирования дальнейшего исхода событий. И от того, насколько мы усвоим уроки прошлого, может напрямую зависеть наше будущее.

С одной стороны, культура является одним из определяющих факторов, стимулирующих формирование идентичности, как отдельной личности, так и целых стран. С другой стороны, именно в переходные моменты истории произведения искусства оказываются особенно уязвимыми. На фоне сложной геополитической обстановки, их судьба теряет свою значимость для общественности, заложенные в них смыслы фальсифицируются, в то время как сами произведения путешествуют по миру, теряются, разрушаются. А ведь утрата произведений искусства, составляющих культурный фонд человечества, может оказывать негативное воздействие на процесс культурного самоопределения как отдельного человека или группы людей, так и всего мира. При этом кажущееся превалирование «европоцентризма» в работе дополняется элементами философских воззрений других народов, делая акцент на демонстрации ошибок одномерной, предвзятой оценки истории и поиске способов их исправления, дефальсификации и деколонизации искусства.

Теоретико-методологической основой исследования стали синергетический (Г. Хакен, С.П. Курдюмов и др.), квантовый (А. Эйнштейн, Э. Шрёдингер и др.), феноменологический (Э. Гуссерль, М. Хайдеггер, Ж. - П. Сартр и др.), герменевтический (П. Рикёр, Г.Г. Шпет, А.А. Брудный и др.) и антропологический (М. Шелер, Х. Плеснер, А. Гелен, К. Леви-Стросс, Э. Йонг, и др.) подходы. Основополагающие работы: «Философия общего дела» Н.Ф. Фёдорова, «О личности» Л.П. Карсавина, «Смысл творчества» Н.А. Бердяева, «Творческая эволюция» А. Бергсона, «Я и Ты» М. Бубера, «Онтология произведения искусства» Р. Ингардена, «Бытие и Ничто» Ж. - П. Сартра, «Происхождение произведения искусства» и «Строительство. Жительствование. Мышление» М. Хайдеггера, «Тысяча плато» Ж. Делёза и П. - Ф. Гваттари, «Память, история, забвение» П. Рикёра и статьи «Перманентное развитие личности педагога-музыканта в условиях полисубъектного взаимодействия» Е.С. Поляковой и «Субъективный фактор в системе объективных и субъективных условий исторического развития» А.Х. Бугазова.

Методы исследования: комплексный, дающий возможность междисциплинарного рассмотрения процесса культурного самоопределения Мира, человека, искусства; сравнительно-исторический, позволяющий проследить эволюцию социокультурной личности от Античности до наших дней; историко-стилевой, исследующий особенности средств художественной выразительности заданного пространства-времени; иконографический, направленный на постижение смысловых пластов произведения искусства через анализ заложенных в нём мотивов-символов; системно-структурный, вскрывающий архитектонику процесса формирования и развития социокультурной личности и сложнейшего контекста её становления; деятельностный, занимающийся практическим внедрением авторской теории.

Цель и задачи исследования.

Цель исследования — обосновать и раскрыть взаимосвязи между историей искусства, памятью и культурным самоопределением личности в условиях геополитической напряжённости мирового развития.

Объект исследования — культурное самоопределение личности.

Предмет исследования — культурное самоопределения личности в условиях геополитической напряжённости и контексте идеи памяти.

Достижение поставленной цели предполагает решение ряда задач:

Выявить специфику взаимодействия памяти, истории искусства и культурного самоопределения/идентичности личности в переходные периоды напряженности мирового развития.

Проанализировать культурное самоопределение личности в контексте идеи памяти и условиях геополитической напряжённости от Античности до наших дней.

Раскрыть влияние процессов перемещения, повреждения, разрушения и уничтожения объектов культурного наследия на культурную идентичность личности.

Выдвинуть теорию, создать концепцию и сконструировать многофункциональную модель социокультурного самоопределения личности.

Рассмотреть способы активизации процесса культурного самоопределения личности при использовании современных технологий.

Научная новизна работы заключается в том, что в исследовании впервые:

произведено системное исследование взаимодействия между памятью, историей искусства и культурной идентичностью личности в переходные исторические периоды;

выполнен анализ культурного самоопределения/идентичности личности в контексте идеи памяти от Античности до наших дней;

раскрыто влияние процессов перемещения, повреждения, разрушения и уничтожения произведений мирового искусства на культурную идентичность личности, сформулированы и введены научный обиход понятия: «санкционная идентичность», «принцип органического роста», «принцип отсутствия», уточнены понятия: «социокультурная личность», «культурное самоопределение личности»;

выдвинута авторская теория социокультурной личности, сформулированы принципы, закономерности и методы её самоопределения в современном мире;

представлена концепция перманентного культурного самоопределения личности в условиях геополитической напряжённости;

сконструирована синергетическая многофункциональная модель культурного самоопределения личности;

создана интерактивная «Карта Памяти», обеспечивающая активизацию процесса культурного самоопределения личности при использовании современных технологий.

Практическая значимость работы. Разработанная нами теория социокультурной личности, опирающаяся на концепцию и модель культурного самоопределения личности в условиях геополитической напряжённости подкрепляется интерактивной «Картой Памяти». Отражая процессы глобализации и культурного обмена, она открывает доступ к единому информационно-художественному пространству общечеловеческого опыта через внедрение в цифровые архивы и мультимедийные платформы.

Экономическая значимость полученных результатов. Выводы и рекомендации, изложенные в тексте, должны стать ориентиром для оптимизации современного образования с целью формирования у специалистов целостного, системного мышления и понимания того, что долгосрочное материальное благополучие невозможно вне духовного развития и обращения к великим достижениям своих предков. Искусство, хранящее память прошлого, есть бесценное богатство. Его использование в качестве основы обучения и воспитания подрастающих поколений способствует гармонизации личности. А сохранение и преумножение культурного наследия являются залогом процветания не только отдельных стран, но и всего Человечества.

Основные положения исследования, выносимые на защиту:

1. Взаимодействие памяти, культурного самоопределения личности и искусства, проявляющееся наиболее ярко в переходные периоды напряженности мирового развития. Зафиксировано наличие тесной взаимосвязи между памятью, культурным самоопределением личности и искусством, особенно в переходные исторические периоды, знаменующие переход к качественно новому состоянию Мира как системы. Определено, что память является уникальным феноменом, включающим человека в многовековую историю мира, культуры и позволяющим ему преодолевать периоды геополитической напряжённости, находя в воспоминаниях о личностно значимых произведениях искусства не только опору, но и источник вдохновения для дальнейшего саморазвития и самосовершенствования. Установлено, что культурное самоопределение личности есть системообразующая составляющая успешности её жизнедеятельности, представляющая собой перманентный процесс поиска себя в сложном и нестабильном мире в равноправном диалоге с другими людьми и произведениями искусства, хранящими память прошлого. Доказано, что произведение искусства есть «живой организм» с непрерывно эволюционирующей идентичностью, функциями которого являются не только изобразительная, выразительная и охранительная, но и преобразующая, поскольку, оказывая значительное влияние на бытие человека и Мира, оно также изменяется в процессе культурного общения, обогащая анналы своей памяти.

2. Раскрытие, обоснование и уточнение понятия «культурное самоопределение личности». Доказано, что «культурное самоопределение личности» есть интегративное качество, позволяющее человеку успешно позиционировать себя в пространственно-временном континууме мировой истории, культуры и искусства, поддерживая баланс между стабильностью и перманентной изменчивостью своей идентичности, и, откликаясь на стимулирующие импульсы окружающей среды, противостоять её подавляющему влиянию, особенно в периоды геополитической напряжённости. Выявлено, что процесс культурного самоопределения личности разворачивается в сложнейшем, пространственно-временном контексте, образуемом наложением восходящих («духовных») и нисходящих («материальных») векторов истории, контрапунктного «биения» разноуровневых (человек, общество, Мир) «бифуркационных точек» переходных периодов и спирали времени, «раскручивающуюся» между прошлым и будущим от Античности до наших дней. Установлено, что ограничительная международная политика, в совокупности с непредсказуемостью развития событий оказывает крайне негативное влияние на человека, приводя к возникновению «санкционной идентичности» как разновидности деформации личности эпохи глобальных перемен, характеризующейся нарушением её целостности, внутренним «расколом», отторжением или подменой каких-либо компонентов своего «Я», своей самости, образующимися в результате разрушения привычных каналов общения, фальсификации исторического прошлого заинтересованными лицами и формирования искажённого образа страны и народа, приводя к ухудшению психического здоровья и повышению уровня тревожности. Обнаружено, что искусство является мощной опорой для человека, оказавшегося в центре геополитических катаклизмов, обеспечивая преемственность памяти поколений и соединяя, подобно мосту, «разломы» тектонических плит истории.

3. Сохранение культурного наследия как условие существования многополярного мира. Доказано, что сохранение всемирного наследия является фактором поддержания культурного разнообразия мира и уважения достоинства личности. Определено, что введённое нами понятие «принцип органического роста», — исходя из которого, перефразируя слова Гераклита, «всё растет, всё изменяется» (человек, общество, искусство, Мир), — прекрасно характеризует специфику формирования культурного наследия, или «Сада Воспоминаний» — грандиозного, перманентно разрастающегося произведения искусства, создаваемого человечеством с незапамятных времён. Выявлено, что в периоды геополитической напряжённости мирового развития «принцип органического роста» вступает в противоречие с действием «принципа отсутствия», отсылающего к перемещениям, повреждениям и разрушениям личностно значимых произведений искусства. При этом обнаружено, что искусство невозможно полностью уничтожить, поскольку, «исчезнувшие» произведения продолжают жить в памяти тех, кому посчастливилось общаться с ними, и, в свою очередь, выступают гарантом «воскрешения», преодоления конечности человеческого бытия, сохраняя «в-себе» память о людях, стремящихся к их воспроизводству. Выявлено, что способность видеть красоту руин, а разрушение — как метод создания значительно расширяет понимание искусства как такового, открывая возможности более глубокого постижения механизмов удержания памяти в материи и образования коллажных наложений её слоев от Античности до наших дней.

4. Теория социокультурной личности. Выявлено, что сформулированная нами теория социокультурной личности создаёт фундамент для формирования «нового» человека, который осознаёт непреходящую значимость культурного наследия Человечества как ценнейшего источника знания, основы стабильности общества и Мира, и строит своё бытие на общении с искусством, хранящим память прошлого, открывая новые пути её сохранения и обогащения, признавая и отстаивая позитивное представление о других культурах. Установлено, что выведенные нами принципы и закономерности определяют стратегические направления её внедрения. Принцип системности подчёркивает неразрывную взаимосвязь всех элементов Мироздания как целого, характерными закономерностями которого являются трансформативность всех компонентов системы, нелинейность, обратимость происходящих с ними процессов, и стремление к стабилизации развития. Опорными закономерностями принципа свободы культурного самоопределения выступают многополярность культурной среды, тревожность личности перед свободой выбора и дефальсификация, направленная на предотвращение попыток искажения идентичности личности и произведений искусства. Принцип диалогичности исходит из таких закономерностей, как интерактивность, равноправие, или взаимоуважение, и симфоничность, обозначающую чувство единения личности не только с участниками культурного общения, но и со всей духовной памятью Мироздания. Закономерностями действия принципа органического роста являются ризоматичность, децентричность структуры «Сада Воспоминаний», эволюционизм и историзм, отсылающий к течению внутренней жизни каждого человека и произведения искусства. Принцип отсутствия опирается на закономерности нерушимости памяти, выраженной в произведениях искусства, их возрождения в воспоминаниях людей, общавшихся с ними, и воскрешения, преодоления конечности жизни человека через искусство. Действие принципа творчества основывается на таких закономерностях, как непрерывность развития Мироздания в проявлении творческой активности личности, деколонизация как творческое исправление «переписанной» истории, и относительность общепринятых моделей мышления.

5. Концепция перманентного культурного самоопределения личности. Определено, что разработанная нами концепция перманентного культурного самоопределения личности в условиях геополитической напряжённости мирового развития устраняет противоречие между разнообразием произведений различных видов искусства, отражающих намять прошлого, и способностью современного человека к извлечению заложенных в них смыслов. Обнаружено, что несмотря на высокую степень сложности процесса поиска себя в мире, в культуре, искусство обладает уникальной способностью останавливать неумолимое движение пространственно-временной «машины» бытия, выносить его «за скобки». Установлено, что повышение качества общения с произведением искусства, рассматриваемым не в виде объекта воздействия, но как полноправного участника культурного взаимодействия, предоставляет человеку уникальную возможность вырваться из хаоса неопределённости переходного периода и прикоснуться к Вечности.

6. Четырёхступенчатая синергетическая многофункциональная модель социокультурного самоопределения личности. Установлено, что предлагаемая нами модель культурного самоопределения личности открывает безграничные возможности для роста. Выявлено, что последовательное прохождение через познавательный, диалогический и просветительский (самоорганизация и дефальсификация смыслов) уровни к вершине творчества, приводит не к стагнации, но к переходу на новый виток спирали развития, когда личность, оказавшаяся «на развилке» переходного периода, делает осознанный выбор в пользу перманентного самосовершенствования, преображения Мира силой искусства и преодоления мировоззренческого «европоцентризма».

7. Интерактивная, ризоматичная, непрерывно разрастающаяся «Карта Памяти». Подтверждено, что разработанная нами «Карта Памяти» — ризоматичное образование, открытое, обратимое и непрерывно модифицирующееся — является мощным инструментом активизации интереса общества к культурному достоянию человечества, пробуждения осознания важности его сохранения и пополнения. Установлено, что маршруты виртуальных путешествий, обозначенные на «Карте», — 1. Религия, социальные потрясения, памятники победы; 2. Путешественники, прогулки по улицам, изучение природы, посещение культурных мероприятий, встречи с интересными людьми; 3. Радость, любовь, негативный опыт; 4. Память места, попытки стирания памяти, — способствуют оптимизации ориентации личности в пространстве-времени воспоминаний, нашедших отражение в произведениях различных видов искусства. Выявлено, что их рекомендательный характер повышает степень заинтересованности личности в обозначении на «Карте Памяти» «недостающих» культурных объектов и выступает в качестве дополнительного стимула к познанию и творческому самовыражению. Обнаружено, что «Карта Памяти» есть «мировоззренческий конгломерат», коллективное произведение искусства, имеющее непреходящую ценность.

Личный вклад докторанта. Разработана Теория социокультурной личности, Концепция перманентного культурного самоопределения личности в условиях геополитической напряжённости, Синергетическая многофункциональная модель культурного самоопределения личности и «Карта Памяти», позволяющая приобщаться к памяти, выраженной в искусстве.

Апробация результатов исследования осуществлялась на международных научно-практических конференциях и публикациях.

Полнота отражения результатов исследования в публикациях (всего 37 статей, включая):

Феноменология света в эстетических воззрениях Ю. Фоссе на примере произведения «Другое имя. Септология I-II». HORIZON. Том 13. №2 (2024). 542–555.

Preservation of Cultural Heritage Objects as a Factor in Supporting Personal Cultural Identity // Revista Relações Internacionais do Mundo Atual. V. 3. n. 45 (2024). P. 430-442.

Сохранение объектов культурного наследия как фактор поддержания культурно идентичности личности // Вестник Санкт-Петербургского университета. Философия и конфликтология. Том 41. № 2 (2025). С. 275-286.

Колониализм и культурное самоопределение личности // Вестник КНУ. №3 (2025). С. 394-398.

Структура и объём исследования.

Работа состоит из введения, трёх глав, заключения и списка литературы. Объём работы — 130 страниц.

Глава 1. Обзор степени изученности проблематики

Историко-философские аспекты трактовки идеи памяти

Многие исследователи обращались к осмыслению идеи памяти, и, пытаясь постичь суть этого понятия, высвечивали различные грани его проявления, или эйдосы (от греч. “εἶδος” — «вид», «образ»). Прежде всего, обратимся к трудам античных мыслителей, чьи размышления в данной области оказываются невероятно прозорливыми и звучат крайне актуально в настоящее время.

Согласно греческой мифологии, Олимпийские музы — Клио (муза истории), Евтерпа (муза лирической поэзии и музыки), Талия (муза комедии и лёгкой поэзии), Мельпомена (муза трагедии), Эрато (муза любовной поэзии), Терпсихора (муза танца), Полигимния (муза торжественных гимнов, пантомимы), Урания (муза астрономии) и Каллиопа (муза эпической поэзии, науки и философии) — были дочерями великого Зевса и титаниты Мнемозины. Таким образом, оказывается, что память, возникшая, подобно времени (Кронос), в результате союза Урана (неба) и Геи (земли), выступает в качестве первоисточника истории, философии и искусства. С одной стороны, Кронос поглощает предметы и явления, «становящиеся» во времени; всё рано или поздно канет в Лету, уйдёт в небытие, не случайно Гераклит утверждает, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды. С другой стороны, с позиции Парменида, истинной характеристикой бытия является неизменность, тождественность: что-либо, однажды появившись, никуда не исчезает и пребывает в вечном покое. Считается, что некогда существовал источник Мнемозины, и тот, кто пил из него, получал знания о природе вещей и первоосновах всего сущего. Несмотря на то, что отведать его волшебную воду сейчас не представляется возможным, у нас есть что-то гораздо более ценное — исторические документы, философские трактаты и произведения различных видов искусства, обращение к которым может помочь если не восстановить всю память прошлого, то приблизиться к истинному пониманию происходящих в мире событий и самих себя.

Память играет большую роль в философских воззрениях Платона, отметим, в частности, его учение о припоминании как основе познания, нашедшее выражение в диалоге «Менон» [2]. По Платону, нашей главной целью является восстановление того, что душа обозревала в «мире идей» до её земного воплощения, а предметы окружающего мира выступают в качестве «катализатора», активизирующего процесс припоминания под чутким руководством опытного учителя, мастерски владеющего диалектическим методом. В «Филебе» акцентируется внимание на том, что если бы человек не обладал ни разумом, ни памятью, ни знаниями, то он, лишённый всякого разумения, не знал бы радуется ли он или нет [3, с. 19]. Более того, не имея памяти, он не смог бы вспомнить, что когда-то испытывал радость. Однако, как справедливо указывает платоновский Сократ в диалоге «Теэтет», память о некогда пережитых нами ощущениях не тождественна тем событиям, которые мы пытаемся «воскресить», и наши воспоминания, какими бы точными они нам ни казались, не могут сравниться по своей яркости и интенсивности с тем временем, когда мы находились в процессе непосредственного переживания той или иной ситуации [4, с. 221]. Душа похожа на книгу, в которой память записывает впечатления («речи») о происходящих с нами событиях, дополняя их соответствующими живописными образами («картинами»), относящимися не только к прошлому и настоящему, но и к будущему [3, с. 44]. Оборотной стороной памяти является забывание, уводящее нас от «первоисточника» познания. Но, несмотря ни на что, мы полны надежд, и однажды испытав истинное удовольствие, стремимся снова быть «наполненными» им [3, c. 36].

Аристотель, как известно, выступает с критикой «идеального» мира своего учителя Платона, и, утверждая, что физическое бытие образуется в результате взаимодействия активной «формы» и пассивной «материи», уделяет внимание механизму функционирования памяти как неотъемлемой составляющей логического мышления. В своём трактате «О памяти и воспоминании» он пишет, что память неразрывно связана с категорией времени, с прошлым, поскольку нельзя помнить ни будущее, ни настоящее. Также, как и Платон, Аристотель обращает внимание на различие между памятью и припоминанием. Память представляет собой нечто свершившееся и запечатлевшееся в душе, тогда как припоминание есть наше стремление вернуться назад и «восстановить» прошедшие события: «Помнит не тот, кто сейчас припоминает, а тот, кто прежде что-то ощутил или испытал» [5]. Медлительные люди обладают лучшей памятью, а сметливые и проворные легче припоминают. Поскольку память, по Аристотелю, невозможна без представления как продукта воображения, она не является мыслительной способностью и присуща как человеку, так и большинству животных, имеющих ощущение времени. Но припоминание не свойственно ни одному живому существу кроме человека, так как оно неотделимо от воли, которая, по Аристотелю, «есть некое умозаключение» [5].

Августин Аврелий (Aurelius Augustinus), развивавший идеи Платона, полагал, что память является Божьим даром и помогает человеку обрести веру. Перечисляя все искушения, которые ему пришлось преодолеть на пути к Богу, Августин пишет в «Седьмой книге» своей «Исповеди», что, хотя в определённые моменты он не мог «устоять в Боге», с ним уже была память о Нём и он не сомневался в истинности своего пути [6]. В «Десятой книге» Августин выражает восхищение «равнинами и обширными дворцами памяти», куда передано и спрятано то, «что забвением ещё не поглощено и не погребено» [6]. Что-то находится незамедлительно, тогда как в ином случае может понадобиться время, чтобы найти желаемое в лабиринтах памяти. Человек может жить «в темноте и безмолвии», но, если захочет, то может вызвать в памяти краски или звуки, которые «словно спрятаны и отложены в сторону», и даже встретиться с самим собой, вспомнить что он делал и чувствовал в определённые моменты в прошлом. Продолжая исследования античных мыслителей о временном измерении памяти, Августин выделяет три длительных времени — «настоящее прошедшего» (память), «настоящее настоящего» (непосредственное созерцание) и «настоящее будущего» (ожидание), — которые «сосуществуют в нашей душе». Будущее исчезает в перманентно «прорастающем» прошлом, а душа одновременно «и ждёт, и внимает, и помнит: то, чего она ждет, проходит через то, чему она внимает, и уходит туда, о чем она вспоминает» [6].

Фома Аквинский (Thomas Aquinas), — изображение которого можно увидеть на фреске в одном из залов Государственного Эрмитажа, происходящей из монастыря Сан-Доменико во Фьезоле, — разрабатывая «аналитическую» линию Аристотеля, говорит, что опыт появляется благодаря памяти, а рассудительность нуждается в знании о многих вещях, и, следовательно, память необходимо развивать. И в восьмом томе «Суммы теологии» предлагаются следующие мнемонические приёмы: подбор необычных ассоциаций, тщательное упорядочивание материала, нацеленность на процесс заучивания, а также регулярное повторение усвоенного [7]. Попутно заметим, что многие мыслители уделяли внимание этому вопросу, начиная с «дворцов памяти» (“Memory Palace”), описанных М.Т. Цицероном (Marcus Tullius Cicero) и Дж. Бруно (Giordano Bruno) и заканчивая «Искусством памяти» (“The Art of Memory”) британского автора Ф.А. Йейтс (Frances Yates)) [8]. В произведении американского писателя Дж. Краули (John Crowley) «Маленький, большой, или Парламент фэйри» (“Little, Big: or, The Fairies’ Parliament”) постройка, в которой живут главные герои включает в себя множество «домов», — структурированных воспоминаний, — и у каждого из них есть свой фасад в определённом стиле: «стиль королевы Анны, французская готика, американский» [9, с. 442]. Интересно, что «по мере роста дома памяти в нём образуются связи и возникают перспективы, не предусмотренные его создателем» [9, с. 410]. Искусство памяти таково, что с течением времени «символы, помещённые рядом» начинают «без вашего ведома взаимодействовать», и когда вы очередной раз решите к ним обратиться, они могут сказать «нечто новое, неожиданное, ранее вам не известное» [9, с. 568]. Далее, Дж. Пико делла Мирандола (Giovanni Pico della Mirandola), предпринимавший попытки «примирить» Платона с Аристотелем, в «Речи о достоинстве человека» утверждает, что последний является вершиной Божественного творения и обозревает память мира с высоты своего величия. Как представитель эпохи Ренессанса, философ полагал, что человек свободен в выборе пути своего развития: он может «переродиться в низшие, неразумные существа» либо «по велению своей души и в высшие, божественные» [10, с. 249]. Забегая вперёд и ненадолго прерывая линейность нашего повествования, заметим, что этот вопрос получит дальнейшее освещение в следующем Разделе 1.2., посвящённом специфике жизнедеятельности личности в мире, в культуре.

На рубеже XVI-XVII веков, как отмечает английский учёный С. Клукас (Stephen Clucas) в книге «Память: История» (“Memory: A History”), происходит важный переворот в трактовке идеи памяти: из сферы ощущений она перемещается в область деятельности интеллекта. Кроме того, изменяется её статус: из помощницы в практической деятельности человека, управляемой риторикой и диалектикой, она становится самодостаточной основой, на которой строится знание [11]. Р. Декарт (René Descartes), — элегантный и рассудительный мыслитель, задумчиво смотрящий на нас с портрета голландского художника Ф. Халса (Frans Hals), — получив блестящее образование, отличившись на военном поприще и побывав во многих странах, приходит к осознанию того, что человек может сомневаться во всём, даже в реальности собственного тела (в отличие от Т. Гоббса (Thomas Hobbes), отдававшего приоритет физическому началу). Но будучи сомневающимся, он мыслит, и это последнее свойство свидетельствует о неоспоримости его существования [12, c. 63]. Если для Дж. Локка (John Locke) формирование личности происходит в результате обобщения накопленного в памяти опыта [13], то, по Декарту, не следует чрезмерно увлекаться изучением обычаев других людей и заниматься «делами минувших веков», чтобы не стать «иностранцем в собственной стране» и не утратить связи с настоящим [12, c. 78]. Мы несовершенны по своей природе, но Бог дал нам способность к приобретению навыка «избегания ошибок», за что мы Ему безмерно благодарны [12, c. 212].

Французские просветители, в свою очередь, стремились преодолеть консерватизм и «обновить» общество, пропагандируя идеалы свободы, равенства и братства. Без памяти, позволяющей людям придерживаться правил хорошего тона, сама идея просвещённого общества не представлялась бы возможной. Не случайно Екатерина II, как просвещённая правительница, пишет Вольтеру (Voltaire) о своём желании увековечить «важные деяния» эпохи воздвижением «храма памяти» в Царском селе [14, c. 30]. Заметим, что эта связующая «нить» памяти и культуры «протягивается» и далее, приводя к творчеству испанского режиссёра Л. Бунюэля (Luis Buñuel): только когда герои фильма «Ангел-истребитель» (“The Exterminating Angel”) восстанавливают последовательность предшествующих событий и воспроизводят их, им удаётся выйти из комнаты и вернуться к цивилизованному образу жизни.

Далее, продвигаясь по исторической линии философском мысли, мы отмечаем постепенное усложнение проблемного поля трактовки идеи памяти. Например, Д. Юм (David Hume) и Дж. Беркли (George Berkeley) подвергают сомнению реальность окружающего мира, объявляя его, в той или иной степени, продуктом нашего восприятия (“Esse — percipi”), из чего следует, что, по большому счёту, без человека не было бы не только мира, но и памяти о нём. В таком случае, как замечает американский психолог Д. Левитин (Daniel Levitin), даже если, например, в лесу упадёт дерево, то никакого удара и скрежета не будет слышно, «потому, что звук — внутренний образ, созданный мозгом в ответ на колебания молекул [курсив наш — А.М.]» [15, с. 42]. И. Кант, творчество которого неотделимо от Кёнигсберга (Калининграда), в свою очередь, стремясь преодолеть скептицизм своих английских коллег, размышляет о границах человеческого познания: предстоящая перед нами «вещь-для-нас» может открывать различные модусы своего существования, однако исчерпывающее познание её истинной сущности нам недоступно. Даже самих себя, «свой собственный субъект», мы познаём «как явление, а не по тому, как он существует в себе» [16, с. 155]. В «Антропологической дидактике» отмечается, что многие чувственные ощущения и созерцания мы не осознаём: «на большой карте нашей души освещены лишь немногие места», и когда бы некая высшая сила могла вывести на свет все события, хранящиеся в памяти писателя, то ему открылось бы пол мира» [17, с. 151]. Память связана с длительностью жизни её обладателя, и, например, в памяти роз облик садовника, ухаживающего за ними, останется неизменным, так как в силу временных ограничений им не дано проследить динамику эволюции его личности [18, с. 92].

Потребность в «снятии» кантовского дуализма между явленным и скрытым мирами приводят Г.В.Ф. Гегеля (Georg Wilhelm Friedrich Hegel), оказавшего большое влияние на развитие русской философии, к пониманию истории как процесса духовного становления (в отличие от И.Г. Фихте (Johann Gottlieb Fichte) и Ф.В.Й. Шеллинга (Friedrich Wilhelm Joseph Schelling), акцентировавших внимание на изучении самосознания («Я») и природы соответственно). В «Абсолютном Духе» (от нем. “Der absolute Geist”), — являющимся результатом диалектического синтеза субъективного и объективного начал и достигающим своего величия через последовательное приобщение к искусству, религии и философии, — более низкое наличное бытие сжато до момента. И отдельный индивид как «несовершенный дух» в своём пути к знанию должен «пробежать» это прошлое, освежить в памяти его содержание, подобно тому, как ученик повторяет усвоенный им ранее урок [19, с. 20]. Поскольку дух стремится к самопознанию, в определённый момент он уходит в себя, «покидает своё наличное бытие и передает своё формообразование воспоминанию» [19, с. 409]. Но память хранит прошлое, позволяя духу, периодически возвращающемуся к своему «образованию», всякий раз продолжать его на более высоком витке спирали развития [19, с. 410]. Объём информации, которую нам следует усвоить, огромен, в то же время задача оказывается не такой уж сложной, так как «в-себе» это уже свершилось. Всё уже некогда «было в мысли», и «нет надобности обращать наличное бытие в форму в-себе-бытия, а нужно только это в-себе[-бытие] — уже не просто первоначальное и не погружённое в наличное бытие, а, напротив, уже восстановленное в памяти — обратить в форму для-себя-бытия» [19, с. 21].

По мере приближения к XX веку абсолютное знание сменяется относительным, а строгий детерминизм уступает место релятивизму, погружению в запредельную сознанию сферу. Если сторонники позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер, К. Поппер и др.) концентрируются на практической функции памяти, полагая, что ценность знания напрямую зависит от степени его полезности, а представители прагматизма (Г. Пирс, У. Джеймс, Д. Дьюи и др.) и вовсе считают, что истина относительна и субъективна и определяется тем, насколько та или иная позиция выгодна в данной конкретной ситуации, то З. Фрейда (Sigmund Freud) больше интересует область бессознательного. Изучая взаимосвязь памяти и сновидений, он указывает, что «материалом» снов являются реальные переживания, детские воспоминания. Здесь могут задействоваться как поверхностные, так и глубинные «слои» памяти, включая давно минувшие события, оказавшие лишь незначительное влияние на сознание человека [20]. В результате возникают т.н. гипермнестические сновидения (от греч. “ὑπέρ” — «над», «сверху» и “μνήμη” — «память»), когда воспоминания накладываются друг на друга, образуя сложные образные коллажи. Забывание же обусловлено избирательностью памяти, поэтому некоторые сны постепенно тускнеют и стираются, тогда как другие мы помним довольно долго. Попутно заметим, что, по мнению русского религиозного философа о. П. Флоренского, в снах происходит «выворачивание» привычной нам причинно-следственной последовательности. Здесь время течёт из будущего в прошлое, а событие, послужившее катализатором сновидения, в итоге оказывается его развязкой (например, спящий, переживший во сне события французской революции и испытавший на себе прикосновение холодного острия гильотины, просыпается от удара о спинку железной кровати). Когда же мы пытаемся восстановить в памяти «сюжет» просмотренного нами сна, то начинаем вновь двигаться от прошлого к будущему, совершая некое подобие «квантового рукопожатия», образуемого в результате соединения запаздывающей (порождаемой излучателем) и опережающей (производимую поглотителем) волн [21, c. 141].

Согласно позиции А. Бергсона (Henri-Louis Bergson), интуиция важнее интеллекта: преодолевая привычную «линейность» мышления, она позволяет приобщиться к настоящей жизни, разворачивающейся не во времени, а в «длительности» (от фр. “durée”), соприкасающейся с «обеими сторонами» настоящего — прошлым и будущим [22, с. 177]. В работе «Материя и память» указывается на различие «памяти тела» (например, последовательность повторений, потребовавшихся для заучивания учебного материала) и «чистой памяти» (выученный урок как таковой) [22, с. 91]. Силой интеллекта мы можем «образ-картинку» (“memory-image”) каждого отдельного «прочтения» отнести к определённому месту и времени, «растягивая» или сжимая» её по собственному усмотрению [22, с. 92]. Тогда как память выученного мной урока (“the memory of the lesson I have learnt”) становится частью меня, и её «длительность» невозможно изменить, потому что она не изображает прошлое, а живёт им (“it no longer represents our past to us, it acts it”) [22, с. 93]. Так же, как и «прорастание» и «цветение» формы произведения является «составной частью самой работы» (что, в частности, стремился выразить М. Пруст (Marcel Proust) [23, с. 382]. Но если концепция творческой эволюции Бергсона ориентирована на прошлое, беря начало в «жизненном порыве» (от фр. “élan vital”), то взгляд М. Хайдеггера (Martin Heidegger), — которого, в отличие от Декарта, занимает не мышление человека (“cogito”), а его существование (“sum”), — устремлен на линию горизонта (“the horizon of the understanding of Being”), напоминающую о конечности человеческого Бытия [24, c. 39]. Бытие «исторично», но оно первичнее истории в её традиционном понимании (“world-history”) и не тождественно ей [24, c. 381]: оно есть своё прошлое как своё Бытие (“Dasein ‘is’ its past in the way of its own Being”), которое каждый раз «историзуется» из своего будущего (“’historizes’ out of its future on each occasion”) [24, c. 41].

Наша жизнь строится из осознания неизбежности смертности (“Being-towards-death”) [24, c. 306], и когда кто-то умирает, то, как пишет Ж.-П. Сартр (Jean-Paul Sartre), «только память Другого может помешать, чтобы его жизнь свернулась в полноту в себе, оборвав все связи с настоящим», поскольку тот «Другой становится её хранителем» [25, с. 929]. Хотя человека уже нет, он продолжает существовать в нашей памяти «в качестве настоящего изменения нашего бытия» [25, с. 230]. Попутно заметим, что «тема отсутствия», — само существование которой обязано нашей памяти, которая, как пишет А. Бергсон, как раз и позволяет нам сравнить наши воспоминания о прежнем положении вещей с их наличным состоянием [23, с. 318], — в современной философии «звучит» довольно ярко. Так, по мнению П. Рикёра (Paul Ricoeur), памяти, создающей эффект присутствия «отсутствующей вещи» [26, с. 16], противостоит забвение, препятствующее «воскрешению» и «разысканию» воспоминаний [26, с. 52]. Более того, как отмечает М. Хайдеггер, с точки зрения феноменологии, «отсутствие» является характерным признаком явления как такового: феномен в своём «показывании-себя» (“showing-itself”) указывает на то, чего нет (“indicates something non-manifest”), что постоянно скрывается за вуалью (“constantly veiled in itself”) [24, с. 53]. Недостаточность нашего знания о нём приводит к образованию «лазейки» для сокрытия (“covering-up”), фальсификации, искажений информации [24, с. 60] и идеологических манипуляций, когда, по Рикёру, «навязанная память подкрепляется самой “дозволенной” историей», «прирученной» и «восстановленной» (см. Разделы 2.2. и 2.3.) [26, с. 125]. И XX век, обозначивший один из наиболее ярких переходных периодов истории (см. Раздел 1.3), «особенно отягощён памятью насилия и страдания» [26, с. 9]. Ещё Заратустра Ф. Ницше (Friedrich Nietzsche) говорил, что каждое новое поколение склонно к вольной трактовке прошлого. Помимо вероятности появления «хитроумного тирана», подтасовывающего факты по собственному усмотрению, нужно учитывать, что память толпы недолговечна; она «не идёт дальше прадеда», и если эта неуправляемая масса «станет господином», то последствия могут оказаться весьма плачевными для всех [27, с. 207] (вспоминается неумолимое движение толпы нищих из экранизации «Трёхгрошовой оперы» Б. Брехта (Bertolt Brecht) 1931 года). Но если в атеистической концепции Сартра сквозь бытие проглядывает «ничто», то в центре учения о. П. Флоренского лежит Божественное, Софийное начало. Его, как священника, претерпевшего множество испытаний, по-настоящему интересует нечто по-настоящему значимое, Вечное. Человеку присуща «воля к незабвенности», и в воспоминании мы останавливаем бег времени, ставим «плотину навстречу потоку бывания» и приобщаемся к вечной памяти Сознания [28].

Что же касается философии Постмодерна, то здесь характерно отрицание «устаревших» норм и традиций, смешение реального и виртуального, игра. По мнению нидерландского исследователя Й. Хейзинги (Johan Huizinga), игра, разыгрываемая в определенных пространственно-временных границах, формирует культуру и, в то же время, является её частью [29, с. 246]. Однажды свершившись, она «не прекращается, но продолжает озарять обыденный внешний мир — укрепляя надёжность, порядок, благополучие тех, кто участвовал в празднестве» [29, с. 30]. Она сохраняется в памяти как духовная ценность, может передаваться из поколения в поколение и проигрываться заново, подобно партии в триктрак, изображённой на картине голландского художника Я. Стена (Jan Steen) [29, с. 23]. Несмотря на то, что игра ограничена правилами, она даёт участникам ощущение свободы от «реального», повседневного образа жизни. Формы игры могут был совершенно различными: «Игрок» Ф.М. Достоевского, «Пиковая дама» А.С. Пушкина, словотворческие опыты В. Хлебникова, роман-лабиринт Х.Л. Борхеса (Jorge Luis Borges) «Сад расходящихся тропок», где «различные будущие времена» жизни героя сосуществуют, «множатся и ветвятся» [30, c. 117]. Игровое начало прослеживается в вариативности трактовок идеи памяти современными исследователями: мы можем говорить о музыкальной памяти (Б.М. Теплов [31]), коллективной памяти (М. Хальбвакс (Maurice Halbwachs) [32]), коммуникативной и культурной памяти (Я. Ассман (Jan Assmann) [33]), цифровой памяти (А.Ф. Павловский [34]), «путешествующей» памяти (“travelling memory”) (А. Эрлл (Astrid Erll) [35]), «местах памяти» (“les lieux de memoire”) (П. Нора (Pier Nora) [36]), «памятных местах» (“memory places”) (Я. Сарыкая Левент (Yasemin Sarıkaya Levent) [37]), и т.д. Действительно, научно-исследовательская деятельность включает в себя элементы игры, но если обычные компьютеры могут производить лишь последовательные вычисления в двоичном коде, то игровой потенциал квантовых суперкомпьютеров гораздо более внушительный. Благодаря особенности строения их памяти, в которой «ключи» (компоненты электрических схем) находятся в суперпозиции состояний (накладываются друг на друга), они способны работать со всеми возможными параллельными вариантами решения заданной проблемы единовременно, доводя «метафизическую нагрузку» до максимума [38, с. 92]. Конечно, как замечает британский учёный Дж. Гиббин (John Gribbin), этот проект ещё далёк от осуществления, тем не менее, сама идея о том, что можно «помнить опыт временного существования в параллельных реальностях», расширяет представления о могуществе Мнемозины и позволяет увидеть бытие в совершенно иной, многомерной перспективе [38, с. 92].

По мнению Ж. Делёза (Gilles Deleuze) и П.-Ф. Гваттари (Pierre-Félix Guattari), испытавших влияние философии А. Бергсона, всё взаимосвязано (см. Раздел 3), и взаимодействие между компонентами целого осуществляется по принципу ризомы (от фр. “rhizome” — «корневище»). Включая в себя «централизованную» древовидную структуру, ризома, вместе с тем, лишена субъект-объектного разделения: её соединительные «нити марионетки» приводят ни к управляющему множеством «кукловоду», а к другим «нервным волокнам» мира как системы [39, с. 14]. Ризоматична не только флора и фауна (кроличьи норы «со всеми их функциями проживания, пропитания, перемещения, отклонения и разрыва» [39, с. 12]), но и бытие человека: ризома «непрестанно соединяет семиотические звенья, организации власти и обстоятельства, отсылающие к искусству, наукам или социальной борьбе» [39, с. 13]. Бесконечная вариативность экспансии сближает её с «кратковременной памятью» или «анти-памятью» [39, с. 38]. При этом она обладает поразительной жизнеспособностью: если разрушается одна линия её развития, движение продолжается по-иному пути (см. Раздел 2.3.) [39, с. 16].

Необходимо заметить, что несмотря на то, что наша работа носит обобщённо-теоретический характер и не имеет своей целью рассмотрение заявленной нами проблематики в рамках той или иной страны, обзор историко-философских трактовок идеи памяти был бы неполным без обращения к воззрениям иных народов, в том числе, к самобытной культуре кыргызов. Уникальный образ мышления «великих номадов степей» раскрывает перед нами новые грани исследуемого феномена [39, с. 198]. Для кочевников окружающий мир не органичен жёсткой структурой планировки городов. Находясь ближе к природе и глубже постигая её законы, их образ жизни более целен и гармоничен. Юрта (или «боз уй») приобретает статус храма, соединяющего человека с Космосом [40]. Память об исторических событиях прошлого и подвигах героев передаётся из поколения в поколения, из уст в уста, аккумулируется и в конечном итоге формируется в эпос «Манас» — величайший и не имеющий аналогов историко-культурный памятник кыргызского этноса, исконной природой которого, по мнению А.А. Салиева, является «его жизнь в исполнении» [41, с. 298]. Сам факт, что этот огромнейший свод повествований дошёл до наших дней говорит об огромной важности мнемонический культуры для кыргызов. Человек смертен, но память о нравственной, достойно прожитой жизни, находит отражение в искусстве и становится некой формой бессмертия (см. Раздел 3.2.).

Так сложилось исторически, что взаимодействие коренных народов с более мощными державами несёт в себе как стимулирующие (развитие промышленности, науки, образования и т.д.), так и сдерживающие тенденции (см. Раздел 2.2.). Унификация неизбежно таит опасность «забывания» своего «настоящего прошлого» (см. Глава 2.3.). Не случайно после обретения независимости Кыргызской Республики многие философы стали поднимать вопрос о преодолении «национального нигилизма» (Ч.Т. Нусупов) [42], ликвидации «имитационного сознания» (С.М. Абдрасулов) [43], делая акцент на адаптацию к реалиям современности без утраты своей идентичности (см. Раздел 2.1.). Этот момент прекрасно проиллюстрирован в творчестве Ч. Айтматова: вопреки всему (космические метаморфозы, безразличие родственников, бюрократические проволочки и т.д.), Едигей, — главный герой произведения «И дольше века длится день», — настаивает на соблюдении обычаев предков и погребении уважаемого человека с подобающими почестями [44, с. 39].

Итак, сложность идеи памяти согласуется с множественностью подходов к её трактовке. Память есть уникальный феномен:

присущий не только человеку, но также и иным представителям живой и неживой природы (Аристотель, И. Кант, А. Бергсон, Ж. Делёз, П.-Ф. Гваттари, П. Нора, Дж. Гиббин и др.);

способствующий формированию целостного, системного представления личности о себе и мире (Платон, Дж. Пико делла Мирандола, З. Фрейд, А. Бергсон, М. Хайдеггер, Дж. Гиббин, Й. Хейзинга и др.);

неразрывно связанный с категорией времени и предоставляющий возможность преодолевать линейность его течения (Платон, Августин Аврелий, А. Бергсон, М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, о. П. Флоренский, квантовая методология);

позволяющий производить логические операции (Аристотель, Р. Декарт, Г.В.Ф. Гегель и др.) и способствующий просвещению (Августин Аврелий, Вольтер, о. П. Флоренский и др.);

предполагающий вариабельность «прочтения» полученной информации (прагматики, Ф. Ницше и др.) и подверженный процессу забывания (Гераклит, Ф. Ницше, А. Шопенгауэр, П. Рикёр, С.М. Абдрасулов, Ч.Т. Нусупов и др.).

Таким образом, рассмотрев различные трактовки идеи памяти от античности до наших дней, мы переходим к выявлению специфики её влияния на жизнедеятельность личности, чему и будет посвящён следующий раздел.

Память и жизнедеятельность личности

Как известно, вопрос познания себя, поиска своего места в Мироздании испокон веков волновал человечество, начиная с легендарного призыва Дельфийского оракула и заканчивая исследованиями в области современной психологии. В XX-XXI вв., отличающихся возрастанием степени геополитической напряжённости и соответственным повышением требований общества, данная проблематика приобретает особую актуальность. Не случайно в этот период предлагается целый ряд подходов к пониманию личности.

Конечно, нельзя отрицать важность биологической составляющей (Ч. Дарвин, Г. Айзенк (Hans Eysenck) и др.): генетическая память, передаваемая от предков, во многом определяет наше бытие [45, с. 412]. В этом смысле наше прошлое всегда с нами; оно «встроено» в структуру нашего организма. Однако значимость влияния среды (научающе-бихевиоральное направление (И.П. Павлов, Б.Ф. Скиннер (B.F. Skinner), Дж.Б. Уотсон (John B. Watson) и др.), социально-когнитивное направление (А. Бандура, Дж. Роттер (Julian Rotter) и др.), неофрейдизм (К. Хорни (Karen Horney), Э. Фромм (Erich Fromm) и др.), деятельностный подход (Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев, С.Л. Рубинштейн и др.)), формирующей у человека соответствующие обстоятельствам реакции и вовлекающей его в сложную социально-ролевую систему, также нельзя недооценивать [45, с. 234]. Врождённые таланты необходимо своевременно развивать, помня о том, что как в истории, так и в жизни личности есть переходные или «сензитивные» периоды (Л.В. Выготский), предоставляющие системе выйти на принципиально иной качественный уровень (см. Раздел 1.3). Сложные задачи «разбиваются» на более мелкие, подпитывая культурную «почву» и «подстёгивая» познавательную активность (Ж. Пиаже (Jean Piaget), А.С. Макаренко, Л.В. Занков и др.). Есть и другая, диспозициональная (от англ. “disposition” — «склонность») точка зрения, исходя из которой каждой личности присущ относительно устойчивый набор черт, — таких как отзывчивость, рассудительность, доверчивость и т.п., — регулирующих её поведение «в широком диапазоне ситуаций» (Г. Олпорт (Gordon Allport), Р. Кеттел (Raymond Cattell) и др.) [45, с. 190]. Отдельные характеристики могут, некоторым образом, трансформироваться, корректируя индивидуальную жизненную философию, но истинная суть личности всё же остаётся неизменной.

С позиции психоанализа, существует огромный пласт бессознательного, — некая глубинная память о вытесненных травмах, подавленных желаниях (З. Фрейд (Sigmund Freud), Г. Юнг (Carl Jung) и др.), — направляющий наше бытие. Способность личности видеть свою «тёмную» сторону (или «маску») помогает противостоять возрастающему общественному давлению. А сублимация (от англ. “sublimation” — «возвышение», «очищение») преобразует накапливающуюся негативную энергию в достижения науки и искусства [20]. Тогда как гуманисты и сторонники феноменологического направления (А. Маслоу (Abraham Maslow), К. Рождерс (Carl Rogers), Дж. Келли (George Kelly) и др.), признавая в той или иной степени субъективность мировосприятия личности как «вещи-в-себе», акцентируют внимание на открытых перед ней безграничных возможностях. Являясь творцами «сюжета» своей жизни, мы сами формируем свою память. Если бытие животного «центрично» («здесь-и-теперь»), то человек «эксцентричен» (М. Шелер (Max Scheler), Х. Плеснер (Helmuth Plessner), А. Гелен (Arnold Gehlen) и др.): он связан с природой, но, имея в себе деятельностный центр, может возвыситься над ней, преобразовывая непроходимые леса в роскошные сады [46] (см. Раздел 2.1.). И когда люди стоят на разных ступенях «пирамиды потребностей», начинающейся с необходимости в пище и заканчивающейся стремлением к самореализации и духовному развитию, то им, как и представителям разных культур, может быть довольно сложно понять друг друга [45, с. 336]. В процессе духовного роста и нравственного самосовершенствования, анализа и обобщения накопленной в опыте памяти, мы интегрируем свою идентичность, осознавая её как изменчивую категорию, обозначающую пунктиром моменты стабильности, тождества с теми или иными сообществами (возрастными, культурными, профессиональными и т.д.) в непрерывном потоке жизни, и, далее, приходим к вершине бытия — пониманию взаимосвязи всех компонентов Мироздания и нашей Миссии в нём (модель логических уровней Р. Дилтса (Robert Dilts) [47]. В этой связи можно вспомнить философию русского религиозного Ренессанса с её абсолютным приоритетом «духовного измерения» личности (Н.С. Соловьёв, Л.П. Карсавин, Н.А. Бердяев, о. П. Флоренский, и др.) и работы А.Н. Скрябина, видевшего своё предназначение в преображении мира силой искусства.

Опираясь на вышесказанное, можно заметить, что личность представляется настолько сложным образованием, что, как нам кажется, только системный подход, объединяющий в себе отдельные «грани» различных теорий, является наиболее целесообразным для приближения к её наиболее более глубокому пониманию. С одной стороны, человек одинок (о чём свидетельствуют, в частности, картины немецкого художника К.Д. Фридриха, а также одна из древнеримских инталий из коллекции Эрмитажа, изображающая фигуру на вершине горы), замкнут внутри своего тела, бесконечно посылающего сигналы, свидетельствующие о разного рода «неполадках», «притупляя» одни ощущения и обостряя другие. В то же время, сознание диалогизировано, и процесс самоопределения личности, — в котором проявляется её активно- деятельностное начало (от англ. “determination” — «решительность»), — невозможен вне общения с окружающим миром и искусством — одним из наиболее ярких выражений памяти человечества. Ещё Кант в «Критике чистого разума» говорил о том, что «вещи вне меня» выступают в качестве условия осознания моего собственного существования [16, с. 241]. Несмотря на то, что «Другие» могут превратить нашу жизнь в «ад» (Ж.-П. Сартр), они стимулируют процесс нашего самоопределения. Вступая в диалог (М. Бубер (Martin Buber), М.М. Бахтин, Х.-Г. Гадамер (Hans-Georg Gadamer) и др.), мы непроизвольно сравниваем себя с нашими «оппонентами» (людьми, произведениями искусства), и на основе тождества или различия с ними формируется наше представление о том, кто мы есть. Можно даже сказать, что эти «Другие», в скрытом, латентном виде присутствуют «в-нас» через «присвоение» транслируемых ими шаблонов поведения и воспоминаний. Так, американский психолог Э. Берн (Eric Berne) в книге «Игры, в которые играют люди» (“Games People Play”) пишет, что личность есть единство трёх составляющих — «Взрослого» (опирающегося на логику и разум), «Родителя» (разрешающего или запрещающего что-либо) и «Ребёнка» (открытое, творческое начало), каждая из которых выходит на первый план в зависимости от ситуации [48, с. 8]. И только их гармоничное сосуществование повышает шансы человека стать успешным в различных сферах жизнедеятельности (научной, культурной, социальной, духовной и др.).

Вообще, человек является «точкой схода» многих линий Мироздания. Например, Гегель, размышляя о эпосе в «Феноменологии духа», указывает, что сказитель, воспевающий минувшие события, «вырывается» из единичности своего существования и через «средний термин» (народ и его герои) «смыкается» с «крайним термином» — всеобщностью, миром богов [19, с. 368]. А Бахтин в работе «Искусство и ответственность» отмечает, что в личности объединяются не только наука и искусство, но вся жизнь, что накладывает на неё целый ряд обязательств по сохранению и пополнению мирового наследия [49]. Приобщение к великим культурным достижениям, демонстрирующим уровень развития общества той или иной эпохи, настроения и стремления его граждан, открывает «для-нас» иной мир, в котором факты прошлого из обезличенного «Оно» становятся близким «Ты», выступающим, по выражению М. Бубера, в качестве надёжной опоры, не имея которой мы были бы погребены в «Ничто» [50, с. 45]. По Сартру, возможно лишь временное преодоление фундаментальной разобщённости «меня» и «Другого» в переживании какого-либо события (например, при просмотре театрального представления), ведущего к возникновению «мы-субъекта» — нететического (от фр. “non-thétique”), конституирующегося помимо нашей воли, чувства общности с «Другими» [25, c. 725]. Бергсон пишет о том, что разделение субъекта и объекта снимается при погружении в «длительность» течения жизни, находящей отражение в искусстве: чем чаще мы, обращаясь к интуитивному знанию, сливаемся «с внутренним становлением вещей», тем тоньше становится грань между нами [23, с. 343]. М. Хайдеггер же, исследуя специфику нашего «Бытия-в-мире» (“Being-in-the-world”), подвергает сомнению само субъект-объектное разграничение как таковое. Мы не изолированы друг от друга и мира, и «встречаемся» (“encountered”) посредством творений мастеров (“work-world of the craftsman”), например, книги, которая, даже если и не имеет лично ко мне прямого отношения, связывает меня с «Другими», заботливо принимавшими участие в её создании [24, с. 154]. Подобный «эффект сближения» прослеживается в творчестве Б. Брехта, который нивелирует различия между «реальностью» и «вымыслом», удивляя зрителей постоянными «прерываниями» театрального действия и критическими оценками актёров поведения своих персонажей, [51, с. 51]. Более того, для того, чтобы познать что-либо, мне не нужно покидать свою «внутреннюю сферу» и переходить во «внешнюю» (“inner ‘sphere’ into one which is ‘other and external’”) [24, с. 87], поскольку я всегда «обитаю» (“dwelling”) в непосредственной близости, «на ‘внешней’ стороне» (“‘outside’ alongside”) того, что я познаю [24, с. 89]. Петербургский религиозный философ Л.П. Карсавин, в свою очередь, вводит понятие «симфонической личности», отсылающее к фундаментальному единству «инобытия» и познающего его субъекта как некой вторичной общности, каждое «звено» которой при этом не утрачивает своей автономности [52]. Тогда как белорусский исследователь Е.С. Полякова обращается к понятию «полисубъекта», объединяющему в себе не только всех участников образовательного процесса, но и изучаемый или предмет — музыку (см. Раздел 2.1.) [53, c. 17]. Решающим фактором плодотворности этого «союза» оказывается понимание того, что не только человек определяет направление развития искусства, но и искусство оказывает огромное влияние на процесс его культурного самоопределения (см. Раздел 2.3). Память о пережитом опыте «Я-Ты»-встречи формирует ценностное отношение к наследию человечества и воспитывает чувство долга перед своей страной и Миром в целом.