Читать книгу: «РЕЗОНАНС: Изломанный мир»

Глава 0. Пролог

Сервер отдела перезагружался третий раз за вечер, и Дмитрий Сергеевич уже не злился — просто фиксировал факт, как фиксировал бы аномалию в акте сверки: время, код ошибки, отсутствие видимой причины. Он давно взял за правило не отключать барахлящий узел целиком и не сносить его до основания — почти всегда можно было найти тот единственный, узкий канал связи, который стоило почистить и оставить работать, вместо того чтобы обрывать всё разом.

За окном было темно. Все давно ушли. В открытой на соседнем мониторе игре мигал непрочитанный текст в чате гильдии — «где ты, через пять минут заходим на рейд» — и он машинально кивнул этому сообщению, будто оно могло его увидеть.

Он вернулся к домашнему компьютеру в начале одиннадцатого. Разогрел то, что осталось со вчера, поставил тарелку рядом с клавиатурой, не глядя на неё — привычка человека, который ест не потому, что голоден, а потому что пора. Зашёл в игру.

Гильдия — три человека, с которыми он не виделся вживую ни разу за шесть лет, — уже собралась в точке сбора. Голос в наушниках он различал лучше, чем лица большинства коллег по работе.

— Как обычно, тянешь до последнего, — сказал один из них, без раздражения, скорее как ритуальную фразу, которую произносят перед каждым рейдом.

— Сервер лежал, — ответил он. Это было правдой лишь наполовину, но объяснять вторую половину — что он полчаса сидел, ничего не делая, просто глядя в тёмный монитор, — не было ни повода, ни желания.

Рейд начался как обычно. Карта была знакома до последнего камня — он проходил это подземелье, наверное, раз двести за годы, помнил каждый спавн, каждую ошибку в баланс-патчах, которую разработчики так и не исправили. Пока остальные обсуждали тактику, он уже двигался — не задумываясь, руки помнили путь лучше, чем голова.

Где-то на середине третьего зала — там, где обычно был просто пустой коридор с парой безобидных мобов, — что-то изменилось.

Не визуально. Текстуры остались те же, звук — тот же фоновый гул, который он слышал тысячи раз. Изменилось что-то в темпе — будто игра на долю секунды задумалась сама с собой, прежде чем продолжить рендерить кадр.

— У кого-то фризы? — спросил один из гильдии.

— Нет, — ответил он, хотя фриз был — просто не в игре, а в нём самом. Странное узнавание, похожее на дежавю, только наоборот: не «я это уже видел», а «это видит меня».

Он списал на усталость. Продолжил идти.

В ту же секунду где-то за тысячи километров, в обсерватории, о существовании которой он никогда не узнает, автоматический телескоп зафиксировал всплеск в архивном канале, который считался мёртвым уже три десятилетия — статистическая аномалия, которую утром спишут на сбой оборудования и забудут до следующего гранта.

Экран моргнул.

Он не сразу понял, что случилось: одну секунду — знакомый интерфейс, полоска здоровья, миникарта в углу, шрифт чата гильдии; следующую — темнота, слишком плотная и слишком настоящая для монитора. Не чёрный экран. Просто темнота — с запахом сырой земли и чего-то ещё, чему он не мог сразу подобрать название, потому что раньше нюхал такое только в кино про войну.

Первая мысль была рабочая, привычная: разрыв соединения. Он попытался нажать Esc — палец даже дёрнулся в воздухе, туда, где полминуты назад была клавиатура. Клавиатуры не было. Была холодная земля под ладонью и что-то влажное на ней, что он предпочёл пока не рассматривать.

Он лежал так несколько минут — ровно столько, сколько нужно системному администратору, чтобы перед тем как паниковать, исключить самые банальные причины. Проверил дыхание — есть. Проверил, двигаются ли пальцы — двигаются, хотя и не так, как он ожидал: тяжелее, будто он весит больше обычного, хотя куда уж больше.

Открыл глаза.

Над ним было небо — не экран, не текстура, а настоящее, с настоящими облаками, которые двигались слишком медленно и слишком неправильно, будто кто-то забыл один кадр анимации и вставил вместо него два одинаковых.

Он сел. Огляделся.

Пейзаж был знакомым — до отвращения знакомым: та же гряда холмов, тот же изгиб дороги, тот же полуразрушенный указатель на развилке, который в игре был просто декорацией, текстурой без функции, на которую никто из гильдии никогда даже не смотрел внимательно.

Только сейчас указатель был покосившимся не «художественно», а по-настоящему — деревянным, гнилым, с трещиной, из которой торчал мох. И надпись на нём была на языке, которого в игре никогда не было — и который он, тем не менее, как-то умудрялся читать, будто знал его всегда, просто забыл, что знает.

Где-то вдалеке залаяла собака. Обычный, скучный, совершенно не киношный звук — и именно он, а не всё остальное, заставил Дмитрия Сергеевича наконец понять то, что разум упорно пытался списать на сбой, на сон, на что угодно менее окончательное.

Это была не игра.

Он остался сидеть ещё немного — не потому, что не мог подняться, а потому, что встать значило признать: подниматься придётся уже здесь, а не в кресле у себя дома. Тарелка с недоеденным ужином, наверное, всё ещё стояла на столе. Кто-то из гильдии, наверное, сейчас писал в чат что-то вроде «он опять завис» — и был бы, по-своему, прав.

Дмитрий Сергеевич поднялся, отряхнул то, что осталось от привычной одежды — она тоже была на месте, хоть и не так, как должна была, — и пошёл в сторону, где, судя по памяти о тысяче пройденных рейдов, находилась ближайшая деревня.

Он не знал ещё, что дорога туда — не та, которую он помнил.

Глава 1. Серые пределы

Дорога, которую он помнил как пустую декорацию между точками рейда, на деле оказалась длиннее часа на три. В игре расстояние между локациями измерялось загрузочным экраном — здесь его измеряли гудящие ноги и то, как быстро темнеет небо, когда не знаешь, где будешь ночевать.

К деревне он вышел уже в сумерках. Она стояла на том самом месте, где в игре находился безымянный NPC-хаб — три десятка домов вдоль единственной улицы, колодец, покосившийся забор загона для скота. Только здесь дома были не текстурами, а по-настоящему кривыми — сложенными руками людей, которым явно было не до симметрии, а свежий навоз у загона пах так, что ни один разработчик игры не потрудился бы это моделировать.

Его заметили раньше, чем он успел решить, стоит ли подходить.

Женщина с вёдрами у колодца остановилась, посмотрела — не вскрикнула, не бросилась звать соседей, просто посмотрела дольше, чем смотрят на обычного путника, и молча пошла к ближайшему дому. Из-за занавески следом мелькнуло ещё чьё-то лицо.

Он ожидал — сам не зная, откуда взялось это ожидание, — что его встретят как в фильмах про попаданцев: либо враждебность, либо благоговение. Не случилось ни того, ни другого. Его просто разглядывали — так смотрят на непонятную вещь, упавшую с воза проезжего торговца: не опасно с виду, но и непонятно, что с этим делать, поэтому лучше пока не трогать.

Пожилой мужчина у ворот единственного на вид трактира кивнул ему — не приветливо и не хмуро, а с той усталой практичностью, с какой встречают любую непредвиденную работу перед закрытием.

— Из порченых мест идёшь? — спросил он вместо приветствия.

Дмитрий Сергеевич — здесь, среди этих людей, он впервые почувствовал, насколько нелепо и длинно звучит его собственное имя вслух, — не сразу нашёлся, что ответить. Соврать было не из чего: ни легенды, ни языка толком, ни понимания, что здесь считается нормальным объяснением.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я не отсюда.

Мужчина не удивился. Оглядел его одежду — чужую, неправильного покроя, но и не настолько вызывающую, чтобы поднимать шум, — и просто махнул рукой в сторону низкой пристройки за трактиром.

— Сеновал свободен. Заплатишь работой, коль монеты нет — а монеты у тебя, гляжу, нет.

Это было не гостеприимство и не подозрительность — что-то третье, куда более скучное и от этого более настоящее: здесь странности случались достаточно часто, чтобы не тратить на них лишних эмоций, если они не несут явной угрозы.

Работа нашлась почти сразу — на следующее же утро, когда обнаружилось, что защитный знак над дверью загона, который местная умелица чинила уже третий раз за месяц, снова «потёк»: скот беспокоился по ночам без видимой причины, будто знак не держал то, что должен был держать.

Умелицу звали Ирга — жилистая, немолодая женщина с обожжёнными пальцами и взглядом человека, которому надоело объяснять очевидное тем, кто не хочет слушать. Деревенские относились к ней с уважением, разбавленным опаской: то, что она делала, работало — но никто толком не понимал, как.

Дмитрий Сергеевич наблюдал за её работой почти час, прежде чем позволил себе заговорить. Знак, который она чертила заново в третий раз, состоял из последовательности линий — и в этой последовательности он, к своему собственному удивлению, разглядел лишнюю деталь. Не магическим чутьём — чем-то куда более прозаичным: годами вычитывания чужого, неоптимального кода, где один лишний вызов функции работал «вроде бы», пока не начинал ломать всё остальное непредсказуемым образом.

— Вот здесь, — сказал он, показывая, стараясь, чтобы это не прозвучало как поучение. — Этот завиток. Ты повторяешь его дважды подряд. Может, если один раз?

Ирга посмотрела на него так, как смотрят на человека, ляпнувшего явную глупость при уважаемых людях. Открыла рот, чтобы сказать что-то резкое — и остановилась.

— Так делали всегда, — сказала она вместо этого, уже тише. — Ещё до меня. Мать так учила.

— Может, поэтому и течёт, — просто сказал он. Не убрать знак целиком и не оставить как есть — просто сузить его ровно настолько, чтобы он держал то, что должен держать, и не более того.

Она не ответила ему словами. Но в следующий раз, когда чертила знак — заново, в четвёртый раз за месяц, — убрала повтор.

Знак держался неделю. Впервые за всё время.

Ирга не поблагодарила его — не тот характер, да и не в её обычае раздавать слова за то, что, по её мнению, ещё нужно было проверить временем. Но в следующий раз, когда в деревню приехал бродячий торговец с новыми жалобами на «нестабильную работу» купленного оберега, она молча кивнула в сторону Дмитрия Сергеевича — впервые за всё время признавая его кем-то, кроме случайного постояльца, отрабатывающего ночлег.

Он всё ещё не знал, как вернуться домой. Не знал даже, с чего начинать искать ответ в мире, где он не понимал ни политики, ни истинного устройства того, что здесь называли магией.

Но впервые с момента пробуждения на холодной земле он поймал себя на мысли, что смотрит на проблему не с ужасом, а с профессиональным интересом.

Это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо: разбираться, почему что-то работает не так, как должно.

Глава 2. Лишний завиток

Слух о том, что заезжий чужак «починил Иргин знак», разошёлся по деревне быстрее, чем сама Ирга успела бы это подтвердить, если бы её кто-то спросил напрямую — а желающих спрашивать её об этом находилось немного.

К концу недели Дмитрий Сергеевич уже не спал на сеновале за еду — ему выделили угол в пристройке у кузнеца, взамен на то, что он «поглядит» на пару вещей, которые давно не давали покоя хозяевам, но чинить которые своими силами никто не решался: рассохшийся оберег над колыбелью, из-за которого ребёнок плохо спал; замок амбара, который то запирался намертво, то не держал вовсе.

Он не был уверен, что делает что-то правильно в магическом смысле — он вообще не был уверен, что «магия» здесь означает то, что он себе представлял. Но принцип, с которым он подходил к любой сломанной системе — сначала понять, что она должна делать, потом понять, что она делает на самом деле, и только затем искать, где разошлось одно с другим, — работал одинаково что с базой данных, что с деревенским амбарным замком.

С оберегом над колыбелью получилось не сразу. Три вечера подряд он просиживал у чужой печи, разглядывая символ, который матери передавали дочерям на протяжении, судя по всему, многих поколений — и на третий вечер поймал себя на странно знакомой мысли.

Легаси-код, подумал он тогда. Раньше, ещё в реальном мире, ему случалось видеть базы данных, которые работали на логике, придуманной человеком, давно уволившимся или умершим, — логике, в которой сохранялись костыли под проблему, переставшую существовать четверть века назад, но которые никто не решался убрать, потому что «а вдруг сломается что-то ещё». Обереги здесь были устроены так же: слой поверх слоя, поправка поверх поправки, часть из которых, судя по всему, компенсировала не саму проблему, а другую поправку, сделанную веком раньше.

Мысль об этом — глупая, неуместная в мире, где на роль «легаси-кода» претендовал не сервер, а магия, которой владели поколениями, — почему-то вызвала не раздражение, а нечто похожее на облегчение. Хотя бы это я понимаю.

В ту ночь ему впервые за долгое время приснился не бессвязный морок, а что-то похожее на воспоминание.

Ему было — там, дома — около тридцати пяти. Отец ещё не болел. Они сидели вдвоём на кухне, и отец, никогда не понимавший, что сын делает «весь день с этим компьютером», спросил его напрямую — без осуждения, скорее с усталым любопытством человека, который признаёт, что мир изменился быстрее, чем он успевал за ним следить:

— А смысл в этом какой? Ну, чинишь ты эти их программы. Кому от этого легче?

Он тогда не сразу нашёл, что ответить — точно так же, как сейчас, стоя перед деревенским колодцем с чужим языком на языке. Сказал что-то простое, дежурное — про то, что если система работает правильно, людям не приходится думать о том, что она вообще существует; хорошая работа — та, которую никто не замечает, потому что всё просто работает.

Отец тогда кивнул — не потому что понял, а потому что было поздно и не хотелось спорить. Больше они к этому разговору не возвращались.

Он проснулся на сеновале с ощущением потери настолько внезапным и настолько бытовым, что даже не смог сразу понять, тоскует он по отцу, по кухне, по тому вечеру — или просто по возможности вот так, обыденно, сидеть с кем-то за одним столом, не подбирая слов.

Ирга, заглянувшая утром проверить, встал ли «постоялец», застала его сидящим неподвижно на сеновале с таким лицом, что не стала задавать вопросов — просто молча оставила на пороге кружку с чем-то горячим и ушла обратно к своей мастерской.

Это тоже было своего рода разговором. Он это оценил.

Известие о том, что в деревне видели чужака, «который лечит порченые знаки не хуже мастера, а иные и лучше», дошло до тракта раньше, чем сам Дмитрий Сергеевич успел бы забеспокоиться о том, стоило ли вообще позволять себе становиться заметным.

На четвёртый день у трактира остановился торговец — не тот, что жаловался на оберег, а другой, из тех, что ездят не столько ради товара, сколько ради новостей, которые потом можно выгодно пересказать в другом месте. Он не задавал прямых вопросов. Просто много и охотно говорил — о ценах на зерно, о неспокойных временах ближе к Изломанным землям, о том, что «люди Курии» в последний раз, когда проезжали через здешние края, интересовались как раз подобными странностями — необъяснимыми починками, слишком удачно работающими оберегами.

Дмитрий Сергеевич слушал это, кивая в нужных местах, и впервые с момента прибытия ощутил что-то похожее на профессиональную тревогу — ту самую, что возникает, когда замечаешь: система, которую ты незаметно для себя менял, на самом деле кто-то мониторит.

Он не был уверен, что готов к тому, чтобы его заметили. Но, судя по всему, выбора у него оставалось всё меньше.

Глава 3. Человек в сером

Он появился не с отрядом и не с помпой, а один — верхом, в неприметном сером плаще, какие носят младшие писцы или странствующие лекари. Если бы не то, как замолчала вся улица при виде него — разговоры не оборвались резко, а будто съёжились, стали короче и тише, — Дмитрий Сергеевич мог бы принять его за очередного проезжего.

Ирга узнала его первой. Дмитрий Сергеевич как раз показывал ей, почему замок амбара стоит перечертить заново, а не подновлять старую вязь — и увидел, как её лицо вдруг застыло в том самом выражении, с каким она встречала любую внешнюю проблему, которую невозможно было решить руками: сжатые губы, взгляд в сторону, будто она уже прикидывала, что можно спрятать, а что поздно.

— Дознаватель, — сказала она тихо, не глядя на него. — От Курии. Не из простых — этот из грамотных, из тех, кто сам разбирает знаки, а не просто жжёт то, что не понимает.

Разница, судя по её тону, была существенной.

Человек в сером спешился у трактира, отдал поводья мальчишке-конюху с такой обыденностью, будто делал это здесь уже много раз, и первым делом обвёл взглядом деревню — не как чужак, ищущий дорогу, а как ревизор, проверяющий, всё ли на месте с прошлого визита.

Дмитрий Сергеевич узнал этот взгляд. Он сам смотрел так на серверные стойки перед плановой проверкой.

Разговор состоялся не сразу — дознаватель для начала выпил кружку в трактире, обменялся с хозяином несколькими фразами о погоде и урожае, и лишь потом, будто между делом, спросил, не тот ли это приезжий чинит здесь обереги.

Его усадили напротив Дмитрия Сергеевича без предупреждения — просто трактирщик, повинуясь короткому кивку, махнул рукой в его сторону, и отказаться, не привлекая ещё больше внимания, не было никакой возможности.

— Ирга сказала, вы дознаватель, — сказал Дмитрий Сергеевич, решив, что лучше обозначить это прямо, чем делать вид, будто не понимает происходящего.

— Хранитель формы, — поправил его человек в сером мягко, без раздражения, как поправляют не по злобе, а из привычки к точности. — Дознаватели ищут вину. Я ищу отклонение. Это не всегда одно и то же.

Он говорил на языке этого мира так же, как Дмитрий Сергеевич, — то есть без особого акцента, но с той же лёгкой странностью человека, для которого этот язык, возможно, не первый по счёту. Это не укрылось от Дмитрия Сергеевича, хотя он не был уверен, что имеет право делать какие-либо выводы на этот счёт.

— Знак над колыбелью у Микулы, — продолжил Хранитель, — держится седмицу без единой поправки. Такого не было со времён его прабабки. Люди говорят разное. Одни — что вы благословенны. Другие — что прокляты. Мне интересно третье: что вы сделали технически.

Последнее слово он произнёс с лёгкой запинкой — будто оно не совсем принадлежало этому языку и он подбирал его специально, зная, что собеседник поймёт.

Дмитрий Сергеевич промолчал дольше, чем следовало бы для невинного разговора.

— Я убрал повтор, — сказал он наконец, решив, что чистая правда, поданная сухо и без объяснений, безопаснее любой полуправды. — В знаке был лишний завиток. Он дублировал то, что уже делала предыдущая линия. От него было больше вреда, чем пользы.

— Лишний, — повторил Хранитель медленно, будто пробуя слово на вкус. — Вы говорите об этом так, словно форма ритуала — не священный порядок, переданный нам предками, а… — он сделал паузу, подбирая сравнение, — чертёж, в котором может быть ошибка.

— А разве нет? — спросил Дмитрий Сергеевич, прежде чем успел взвесить, насколько разумно задавать встречный вопрос человеку, чья профессия — судя по всему — карать именно за такие мысли.

Хранитель не ответил сразу. Он смотрел на него — не враждебно, скорее с тем вниманием, с каким смотрят на редкую находку, ценность которой ещё предстоит определить: то ли достойный образец для коллекции, то ли опасная аномалия, которую нужно уничтожить прежде, чем она причинит вред.

— Форма священна не потому, что она безупречна, — сказал он наконец. — А потому, что каждое её изменение, вносимое рукой, не понимающей целого, за века приближало нас к Изломанным землям на шаг больше, чем сама Порча. Ваш «лишний завиток», возможно, действительно был ошибкой. А возможно, был единственным, что удерживало нечто, о существовании чего вы не подозреваете. Вы починили замок, не зная, что он запирает.

Это было первое, с момента прибытия в этот мир, предупреждение, поданное не как угроза, а как факт — и оттого прозвучавшее весомее любой угрозы.

— Я не собирался ничего ломать, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Хотел помочь.

— Я знаю, — сказал Хранитель, вставая. — Именно поэтому вы всё ещё сидите за этим столом, а не идёте за мной в цепях. Пока.

Он оставил на столе несколько монет — за выпитое, с той же скрупулёзной точностью, с какой, видимо, делал всё остальное, — и, прежде чем уйти, добавил, не оборачиваясь:

— Если вы и правда видите то, чего не видим мы, советую увидеть и это: за вами теперь будут наблюдать. Не только я.

Он вышел, забрал коня у мальчишки и уехал тем же неприметным шагом, каким появился — будто ничего не произошло, будто не оставил за спиной человека, для которого мир только что стал заметно теснее.

Ирга подошла к нему только когда стук копыт стих окончательно.

— Повезло, — сказала она коротко. — Другой бы уже сжёг твою руку прямо тут, для порядка, пока разбирается.

— А этот не сжёг, — сказал Дмитрий Сергеевич, всё ещё глядя на дорогу, по которой уехал Хранитель. — Почему?

Ирга долго молчала, прежде чем ответить — и когда ответила, в её голосе впервые за всё это время прозвучало что-то похожее на настоящее беспокойство, а не привычную деревенскую сдержанность.

— Потому что таким, как он, интересно не покарать сразу. Им интересно сначала понять, на что ты годен. — Она посмотрела на него в упор. — А это куда хуже, чем просто сгореть.

Глава 4. Те, кто покупает редкости

После отъезда Хранителя деревня не вернулась к прежней жизни — она лишь притворилась, что вернулась. Люди по-прежнему здоровались, по-прежнему приносили работу, но в этих приветствиях появилась новая, едва заметная осторожность: так здороваются с соседом, чей дом, по слухам, вот-вот проверят на недоимки.

Дмитрий Сергеевич за неделю дважды ловил себя на том, что считает шаги от трактира до сеновала — не из тревоги, а из старой профессиональной привычки замечать, изменилось ли что-то в системе с прошлого раза. Ничего не изменилось. И это само по себе тревожило больше, чем любая явная перемена: слишком похоже на затишье перед плановой проверкой, дата которой известна кому-то другому, но не тебе.

Ирга с того дня стала чуть менее охотно подпускать его к сложным заказам — не из недоверия, как он поначалу решил, а, как выяснилось позже, из практического расчёта: чем реже он появляется рядом с действительно сложной работой на глазах у деревни, тем меньше поводов для новых разговоров.

— Не потому что ты плох, — сказала она однажды, коротко, не отрываясь от работы. — Потому что о хорошем работнике болтают меньше, чем о редком. А ты стал редким.

Тот, кто пришёл следующим, не скрывал, зачем пришёл — и это, как ни странно, оказалось единственным, что отличало его от Хранителя в лучшую сторону.

Звали его Ярош — купец, судя по одежде и повадке, но купец особого рода: такой, чей товар не выставляется на общий прилавок, а обсуждается тихо, в углу трактира, за закрытой дверью. Он появился спустя две недели после Хранителя, но, в отличие от него, не стал утруждать себя разговорами о погоде.

— Мне сказали, — начал он, усевшись напротив Дмитрия Сергеевича без приглашения, с той развязной уверенностью человека, привыкшего, что на его появление реагируют интересом, а не страхом, — что вы чините порченые знаки лучше, чем их чинили деды дедов. Это правда?

— Я просто смотрю, что не так, — сказал Дмитрий Сергеевич осторожно, уже привычно взвешивая каждое слово с тех пор, как понял: здесь любая фраза может быть либо безобидной, либо стоить ему свободы.

— Скромно, — усмехнулся Ярош. — Мне нравится скромность в тех, кому есть, чем гордиться — обычно она означает, что человек умён достаточно, чтобы понимать цену своей скромности.

Он положил на стол небольшой свёрток — тряпицу, в которую было завёрнуто что-то явно старое, судя по тому, как бережно он это делал.

— Я торгую редкостями, — сказал он, разворачивая свёрток. — Не безделушками для суеверных крестьян — настоящими вещами, оставшимися от времён, когда мир ещё не был так основательно испорчен. Проблема в том, что большинство из них не работает. Или работает не так, как должно. А те немногие, кто мог бы в этом разобраться, либо давно мертвы, либо служат Курии и оттого мне бесполезны.

Внутри свёртка оказался странный предмет — что-то среднее между амулетом и инструментом, потемневший от времени металл с выгравированными линиями, часть которых стёрлась настолько, что прочитать рисунок целиком было невозможно.

Дмитрий Сергеевич не притронулся к нему сразу. Он смотрел — и с каждой секундой всё яснее понимал, что видит не просто повреждённый узор, а нечто внутренне другое по устройству, чем всё, с чем он имел дело в деревне до сих пор. Обереги Ирги были простыми, деревенскими, многослойными от неумелых поправок — этот же выглядел так, будто изначально был сделан кем-то, кто действительно понимал, что делает, и лишь потом искалечен временем и Порчей, а не собственным несовершенством.

— Я не уверен, что должен на это смотреть, — сказал он честно.

— Никто вас не заставляет, — легко согласился Ярош, хотя по глазам было видно, что легко ему это далось не вполне искренне. — Но я плачу за интерес честно, а за результат — щедро. И, в отличие от людей в сером, меня не заботит, что именно вы сделаете и как. Меня заботит только одно: работает вещь или нет.

Он не убрал предмет обратно в свёрток — оставил на столе, между ними, как будто предлагая Дмитрию Сергеевичу самому решить, стоит ли протягивать руку.

— Что случится с теми, кто вам откажет? — спросил Дмитрий Сергеевич, хотя и подозревал, что вопрос выдаёт больше беспокойства, чем ему хотелось бы показать.

— Ничего, — пожал плечами Ярош. — Я не Курия, чтобы карать за нелюбопытство. Просто вещь заберу и пойду к следующему, кто, возможно, не так щепетилен. — Он чуть подался вперёд. — Но вот что я вам скажу как человек, повидавший на своём веку многих одарённых и малую часть по-настоящему понимающих: такие, как вы, встречаются реже, чем эти безделушки. И рано или поздно кто-то, у кого меньше манер, чем у меня, придёт с тем же предложением, но без права на отказ.

Он поднялся, оставив свёрток раскрытым на столе — намеренно, судя по тому, как аккуратно он это сделал.

— Подумайте, — сказал он напоследок. — Я вернусь через седмицу. За это время либо вы решите, что готовы работать со мной на моих условиях, либо кто-то другой убедит вас, что мои условия были не так уж и плохи.

Оставшись один, Дмитрий Сергеевич долго не решался прикоснуться к предмету на столе — не из страха перед самим предметом, а из отчётливого понимания, что прикосновение станет решением, которое он пока не готов принять.

Он думал об Ирге, которая явно намеренно старалась держать его подальше от лишнего внимания. Думал о Хранителе, чьё «за вами теперь будут наблюдать» всё ещё звучало в голове яснее, чем хотелось бы. И, глядя на потемневший металл с полустёртым узором, впервые с момента прибытия в этот мир поймал себя на мысли, которая раньше, дома, приходила ему в голову разве что перед особенно рискованным этапом внедрения новой системы на рабочем сервере: если я это трону, откатить назад может не получиться.

Он всё равно протянул руку.

Глава 5. Что осталось от узора

Ночь он провёл, не смыкая глаз, разложив предмет перед собой на грубом сеновальном одеяле, как когда-то раскладывал распечатки логов перед особо упрямым инцидентом — не потому что бумага давала больше, чем экран, а потому что руки, занятые раскладыванием, помогали думать голове.

Узор на металле не был случайным орнаментом, как ему сперва показалось. Присмотревшись — по-настоящему присмотревшись, тем внимательным, въедливым взглядом, которым он когда-то вычитывал чужой код строка за строкой, — он начал различать структуру: повторяющиеся элементы, вложенные друг в друга, будто кто-то записал нечто вроде инструкции, только не словами, а последовательностью символов, каждый из которых менял смысл соседних.

Часть линий стёрлась от времени. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что может — не наверняка, но с достаточной уверенностью — восстановить недостающие фрагменты, опираясь просто на внутреннюю логику узора: если следующий символ должен был замкнуть цепочку, начатую три знака назад, то стёртый между ними элемент мог быть только одним из двух-трёх вариантов, не больше. Это была не магия и не откровение свыше — это было то же самое чувство, что он испытывал, восстанавливая повреждённую структуру старой базы данных по обрывкам сохранившихся индексов.

К рассвету у него получилось нечто, отдалённо напоминающее целостную картину.

Узор не был заклинанием в привычном деревенском смысле — не бытовым оберегом вроде тех, что чинила Ирга. Он был похож на нечто вроде записи — если можно так выразиться, лог событий, зафиксированный в форме, которую местные давно разучились читать, потому что она не предназначалась для произнесения вслух, только для понимания.

Расшифровать её целиком он не смог — слишком многое стёрлось, слишком многое было построено на понятиях, которых у него просто не было. Но то немногое, что удалось восстановить, складывалось в фразы, значение которых пробирало холодом сильнее, чем ночной воздух на сеновале:

…канал не удержан… то, что взято извне, утекло вместе с тем, что дано… форма разошлась с сутью, и с тех пор мы храним лишь форму, забыв, чему она служила…

И ещё, отдельно, почти в самом конце — фрагмент настолько чётче остальных, будто его специально выделили среди общего повреждённого узора:

…ищущий разрыв найдёт его не в земле и не в небе, а в том, кто сам прошёл сквозь него…

Дмитрий Сергеевич долго сидел, глядя на эту последнюю строку.

Он не был уверен, идёт ли речь о нём самом — совпадение казалось слишком удобным, слишком похожим на то, что читатель дешёвого романа принял бы за многозначительное пророчество. Но, с другой стороны, здравый смысл (тот самый, что годами учил его не доверять совпадениям в логах, если для них не находится рационального объяснения) подсказывал: артефакт не мог знать о его существовании заранее. Скорее, строка описывала общий принцип, который просто оказался применим и к нему — принцип, судя по всему, куда более фундаментальный, чем случайное происшествие с одним конкретным попаданцем.

Разрыв находят не в земле и не в небе. В том, кто сам через него прошёл.

Если это было правдой хоть отчасти — если ключ к пониманию Порчи и к возможному возврату домой действительно был не во внешнем артефакте или ритуале, а в нём самом, в самом факте его перехода, — то это меняло всё. Ярош искал того, кто умеет чинить редкости. Курия искала того, кто нарушает священную форму. Но, судя по этой полустёртой строке, куда важнее было то, чем он являлся, а не то, что он умел делать.

Ярош вернулся ровно через седмицу, как и обещал — вошёл в трактир с той же уверенной лёгкостью, забрал у трактирщика кружку, не дожидаясь заказа, и сел напротив, не тратя времени на предисловия.

— Ну как? — спросил он, кивнув на свёрток, который Дмитрий Сергеевич за ночь снова тщательно завернул в тряпицу.

Дмитрий Сергеевич не сразу ответил. Он думал о том, сколько правды стоит открывать человеку, чей главный принцип — выгода, пусть и без явной жестокости.

— Работает не так, как вы думаете, — сказал он наконец, выбирая слова с осторожностью человека, впервые в жизни осознавшего, что владеет информацией, за которую другие готовы платить куда дороже денег. — Это не инструмент. Это запись. Кто-то давно, ещё до Порчи, оставил здесь послание — не заклинание, а именно послание.

Ярош прищурился — впервые за всё их знакомство в его лице проступило что-то похожее на неподдельный интерес, не связанный напрямую с прибылью.

— Какое послание?

Дмитрий Сергеевич посмотрел на него — оценивая, взвешивая, — и решил, что часть правды безопаснее полной лжи, а полная правда прямо сейчас была бы попросту неосторожной.

— Ещё не знаю до конца, — сказал он. — Но, кажется, это связано с тем, откуда взялась сама Порча. И я думаю, что не единственный, кому стоило бы это прочитать.

Ярош долго молчал, глядя на него так, как смотрят не на выгодную находку, а на человека, который только что случайно приоткрыл дверь в куда более крупное дело, чем изначально предполагалось.

— Тогда, — сказал он медленно, — нам, пожалуй, стоит поговорить не о цене одной вещицы. А о том, что вы вообще ищете в этом мире, господин чинильщик. Потому что мне начинает казаться, что вы ищете не то же самое, что все остальные.

Глава 6. Цена нового вопроса

— Не то же самое, что все остальные, — повторил Дмитрий Сергеевич медленно, будто взвешивая, насколько опасно соглашаться с этой формулировкой вслух. — А что, по-вашему, ищут все остальные?

Ярош откинулся на спинку скамьи, покрутил в пальцах пустую кружку — не от растерянности, а с видом человека, который любит выдерживать паузу перед тем, что считает важным сказать.

— Курия ищет ереси, чтобы было кого карать — это оправдывает их существование не хуже, чем хороший урожай оправдывает существование крестьянина. Империя ищет силу, которую можно приспособить под войну или казну. Даже такие, как я, в сущности, ищем одного и того же — что-то, что можно продать подороже, чем купили. — Он подался вперёд. — А вы, судя по всему, ищете ответ на вопрос, который даже не удосужились задать вслух при мне. Это куда более редкий товар, чем любая вещица в моём мешке.

Дмитрий Сергеевич не стал отрицать. Отрицание сейчас показалось бы более подозрительным, чем честность в разумных пределах.

— Мне нужно понять, откуда взялась Порча, — сказал он. — Не как легенду, а как… — он на секунду замялся, подбирая слово, которое существовало бы в этом языке, — как причину. Механизм. То, что можно проследить от начала к концу.

— Механизм, — повторил Ярош с лёгкой улыбкой, будто ему понравилось само звучание слова. — Забавно. Большинство местных ищут способ Порчу пережить. Вы — единственный, кого я встречал, кто хочет её понять, будто неисправную телегу.

— Может, потому что я не отсюда, — сказал Дмитрий Сергеевич, впервые за весь разговор позволив себе фразу, которая при других обстоятельствах прозвучала бы как откровенное признание.

Ярош ничего не ответил на это прямо — лишь чуть дольше обычного задержал взгляд, будто отмечая что-то важное для себя на будущее, но решив пока не озвучивать выводы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда у меня для вас другое предложение. Не за эту вещицу — её оставьте себе, раз уж вы единственный, кто способен извлечь из неё что-то, кроме металлолома. У меня есть покупатель — вернее, человек, который не покупает, а обменивает информацию на информацию, что в моём деле встречается реже, чем настоящее золото. Он живёт на самой границе Изломанных земель. Формально — торгует редкостями, как и я. По факту, я подозреваю, что он куда старше, чем должен бы быть человек его ремесла, и знает о происхождении подобных вещиц больше, чем кто-либо из живущих на моей памяти.

— Уцелевший, — сказал Дмитрий Сергеевич тихо, вспомнив обрывки деревенских разговоров о тех, кто якобы пережил Порчу в её первозданном виде.

Ярош чуть приподнял бровь — не то удивлённо, не то одобрительно.

— Вы быстро учитесь, — сказал он. — Да. Я не утверждаю этого прямо — такие утверждения в открытую стоят головы в некоторых кругах, — но предполагаю. Я могу устроить встречу. Не бесплатно, разумеется, но и не за деньги — мне нужна услуга иного рода.

— Какая?

— Когда доберётесь до него, — сказал Ярош, — и если он расскажет вам хоть что-то стоящее о происхождении Порчи, вы расскажете это и мне. Не Курии, не Империи — мне лично. Я не буду использовать это против вас — мне, в отличие от них, важнее знать, чем владеть.

Дмитрий Сергеевич понимал, что соглашаться на подобную сделку с человеком, чей главный принцип — выгода, было по меньшей мере неосторожно. Но альтернатива — продолжать разбирать полустёртые узоры в одиночку, гадая на обрывках, — казалась ещё более медленным и куда более одиноким путём.

— Согласен, — сказал он.

В ту ночь, лёжа на сеновале и глядя в щели крыши, сквозь которые пробивался неровный свет двух чужих лун — деталь, которую он до сих пор не мог воспринимать иначе, чем ошибку рендеринга, — Дмитрий Сергеевич впервые за долгое время позволил себе подумать не только о том, как выжить в этом мире, но и о том, что он, возможно, начинает превращаться в кого-то, кто ведёт дела с контрабандистами ради тайн, за которые убивают.

Отец бы не одобрил. Мать, пожалуй, тоже — хотя по другой причине: не из страха перед опасностью, а из вечного её убеждения, что от людей вроде Яроша лучше держаться подальше, даже если они предлагают что-то ценное.

Он подумал об этом с непривычной, почти болезненной ясностью — и тут же поймал себя на том, что впервые за все эти недели вспомнил о родителях не с тоской, а с вопросом, который прежде не приходил ему в голову: а замечают ли они вообще, что меня нет? Сколько времени прошло там, дома, пока он идёт этой дорогой здесь? Тело растворилось, исчезло — или лежит где-то, ожидая, пока кто-то его найдёт?

Ответа не было. И, возможно, впервые с момента прибытия он понял, что боится не самого мира, в который попал, а именно этой неизвестности — того, что происходит без него там, где он не может это проверить.

Он уснул, так и не найдя ответа, с твёрдым намерением утром отправиться в сторону Изломанных земель.

Глава 7. Граница

Дорога к Изломанным землям не была отмечена ни на одной карте, которую Дмитрий Сергеевич успел увидеть в этом мире — только устными указаниями, которые давал ему Ярош перед расставанием, с той же деловитой скупостью, с какой обычно называл цену.

— Три дня на восток вдоль сухого русла, — сказал он тогда. — Как увидите, что деревья перестали расти прямо, — вы почти на месте. Дальше идите на звук. Да, именно на звук, а не в тишину, как подсказал бы здравый смысл — тишина там означает, что вы заблудились и идёте не туда.

Три дня пути дали Дмитрию Сергеевичу достаточно времени, чтобы обдумать вопросы, которые он собирался задать — и достаточно, чтобы наблюдать, как земля вокруг него меняется настолько постепенно, что уловить момент перехода было невозможно, как невозможно заметить момент, когда день превращается в вечер, если смотреть неотрывно.

Сперва деревья просто стали реже. Потом — кривее, будто росли против света, а не к нему. К исходу второго дня он начал замечать, что некоторые стволы ветвятся не так, как положено дереву: то симметрично до полной неестественности, то, наоборот, рывками, будто росли урывками, каждый раз забывая, чем были мгновение назад.

Он не был биологом. Но даже ему было ясно: это не была вариация в пределах нормы. Это была ошибка — примерно того рода, что случается, когда одна и та же функция вызывается многократно, каждый раз с чуть иными входными данными, и результат постепенно расходится с оригиналом настолько, что теряет всякую связь с первоначальным замыслом.

Порча как накопленная погрешность вычисления, подумал он на исходе второго дня, и мысль эта — при всей своей отвлечённости — почему-то принесла ему больше спокойствия, чем любое суеверное объяснение, услышанное от деревенских.

К вечеру третьего дня он услышал звук, о котором предупреждал Ярош — низкий, ровный гул, не похожий ни на ветер, ни на воду, ни на что-либо, издаваемое живым существом. Он не нарастал и не стихал — просто был, ровно, будто где-то вдалеке работал огромный, никогда не выключаемый механизм.

Дмитрий Сергеевич пошёл на звук.

Дом — если это можно было назвать домом — стоял на границе того, что местные называли Раной: там, где земля буквально расходилась трещиной, из которой не поднимался ни дым, ни пар, а нечто, чему он не сразу подобрал название, — лёгкое, едва уловимое искажение воздуха, будто пространство в этом месте было чуть плотнее или чуть тоньше, чем полагалось.

Строение было сложено из камня настолько древнего вида, что рядом с ним деревенские избы казались вчерашней постройкой. Часть стен была явно позднейшей заплаткой — грубой, наспех сложенной кем-то, кто восстанавливал то, что осталось от чего-то куда более основательного.

Дверь была открыта. Дмитрий Сергеевич остановился на пороге, не решаясь войти без приглашения — и приглашение пришло раньше, чем он успел постучать или окликнуть хозяина.

— Ты долго шёл, — сказал голос изнутри. Не удивлённый, не встревоженный — усталый, будто говоривший ждал его не первый день, а годы. — Хотя, возможно, для тебя это было всего три дня. Для меня — гораздо дольше.

Дмитрий Сергеевич вошёл.

Внутри, у очага, в котором горел странный, слишком ровный для обычного огня свет, сидел человек — или то, что некогда было человеком настолько, насколько можно было судить по общему силуэту. Кожа его была странного, чуть сероватого оттенка, а глаза, когда он поднял взгляд, на мгновение будто мигнули — не как от отблеска огня, а как мигает изображение при сбое передачи сигнала.

— Меня зовут Ирмен, — сказал он. — Хотя это имя я не носил, когда мир был ещё цел. Ярош прислал тебя?

— Да, — сказал Дмитрий Сергеевич осторожно. — Он сказал, вы могли бы объяснить, откуда взялась Порча.

Ирмен издал звук, который с равной вероятностью мог быть смехом или кашлем.

— Мог бы, — сказал он. — Если бы помнил это целиком, а не обрывками, которые всплывают не по моей воле, а по своей собственной, случайным образом, как… — он замолчал, подыскивая сравнение, и Дмитрий Сергеевич с внутренним холодком отметил, что следующее слово прозвучало неожиданно точно для местного языка, — как повреждённая запись, которая иногда воспроизводит не то, что нужно, а то, что осталось читаемым.

Дмитрий Сергеевич замер.

— Вы знаете это слово, — сказал он тихо. — «Запись». В том смысле, в каком я его понимаю.

Ирмен посмотрел на него долго — гораздо дольше, чем позволяла обычная человеческая пауза в разговоре, будто ждал, пока какая-то внутренняя, полуразрушенная часть его самого закончит сверяться сама с собой.

— Я знаю много слов, которые здесь не должны звучать, — сказал он наконец. — Потому что я, как и ты, если я не ошибаюсь в том, что вижу перед собой, — не отсюда родом. Вернее, был не отсюда, очень, очень давно. Прежде чем мир взял с меня то, что взял.

Он подался вперёд, и в свете странного огня Дмитрий Сергеевич впервые как следует разглядел его лицо — не чудовищное, но и не вполне человеческое, будто застывшее на середине какого-то незавершённого превращения.

— Присядь, — сказал Ирмен. — Это долгий разговор. И, боюсь, часть его я буду вспоминать не по порядку. Придётся тебе самому сложить из этого целую картину — точно так же, как я когда-то давно складывал из осколков то немногое, что понимал сам.

Глава 8. Обрывки

Ирмен рассказывал не так, как рассказывают историю — так вспоминают сон, который распадается на глазах, стоит попытаться пересказать его целиком.

— Мир был другим, — начал он, глядя не на Дмитрия Сергеевича, а куда-то в огонь, будто там, в ровном, слишком правильном пламени, оставалось что-то от того, о чём он говорил. — Не «лучше» — я не хочу, чтобы ты решил, будто я тоскую по золотому веку, как тоскуют старики по временам своей юности. Просто другим. Мы понимали то, что вы теперь называете магией, не как милость и не как проклятие. Как… — он замолчал, подбирая слово, — как систему. Правила, которые можно было изучить, а не заслужить молитвой.

Дмитрий Сергеевич подался вперёд, стараясь не выдать голосом, насколько знакомой была эта формулировка.

— Систему, — повторил он тихо.

— Да. — Ирмен наконец посмотрел на него прямо, и в этом взгляде было что-то похожее на узнавание, от которого Дмитрию Сергеевичу стало не по себе. — Ты уже понял часть этого сам, верно? Иначе не смог бы прочесть то, что нашёл на своей вещице.

Он не дал ему времени ответить — сам факт признания, судя по всему, уже был получен, и Ирмен, не тратя силы на подтверждения, вернулся к своему обрывочному рассказу.

— Мы искали больше. Всегда искали больше — не по злому умыслу, а просто потому, что понимание, доведённое до определённого предела, естественным образом ищет, куда расшириться дальше. Мы нащупали… — он снова замолчал, на этот раз дольше, и Дмитрий Сергеевич увидел, как по его лицу прошла судорога, будто внутри что-то заедало, пытаясь провернуться через сломанный механизм, — нащупали, что наш мир не единственный. Что рядом — не рядом в пространстве, а рядом в каком-то ином смысле, который я не могу тебе объяснить точнее, чем объясняю сейчас себе самому, — существуют другие. Множество других.

— И вы попытались получить к ним доступ, — сказал Дмитрий Сергеевич медленно, вспоминая ту версию событий, которую они с Иргой и — про себя — уже выстраивали как наиболее вероятную.

— Не доступ, — поправил Ирмен резко, впервые за разговор в его голосе прорвалось что-то похожее на застарелую боль. — Обмен. Мы не хотели брать без счёта — по крайней мере, так я это помню, а память моя, признаю, ненадёжный свидетель. Мы хотели канал. Устойчивую связь, по которой можно было бы черпать то, чего не хватало нам, отдавая взамен то, чего, как нам казалось, будет в достатке у нас самих.

— И канал не удержался, — сказал Дмитрий Сергеевич, вспоминая полустёртую строку с артефакта. — Форма разошлась с сутью.

Ирмен вздрогнул — на этот раз явно, будто эти слова, произнесённые чужим голосом, задели что-то в нём, давно похороненное под слоями времени и Порчи.

— Ты читаешь как один из нас, — сказал он тихо. — Это либо хороший знак, либо очень плохой. Я пока не решил, какой именно.

Он замолчал надолго. Дмитрий Сергеевич не торопил его — по опыту последних недель он уже понимал: торопить источник, из которого информация выходит с трудом и не по порядку, — верный способ потерять то немногое, что удаётся получить.

— Канал открылся, — продолжил наконец Ирмен, — но не так, как мы рассчитывали. Не ровный поток в обе стороны, а… разрыв. Резкий, неконтролируемый. Наше отдавалось наружу быстрее и охотнее, чем мы предполагали — будто по ту сторону было нечто, куда более голодное до нашего «сигнала», чем мы были готовы предположить. А то, что приходило взамен… — он посмотрел на свои руки, серые, чуть неправильной формы, будто отвечая на незаданный вопрос, — приходило шумом. Осколками тысяч чужих реальностей одновременно, ни одна из которых не была совместима с нашей до конца. Мир не выдержал такого притока чуждого одновременно из стольких источников. Он треснул.

— Порча, — сказал Дмитрий Сергеевич.

— Порча, — подтвердил Ирмен. — Не проклятие свыше, не гнев богов, как теперь любят рассказывать в деревнях и храмах. Просто то, что случается, когда систему пытаются перегрузить входными данными, для обработки которых она не была рассчитана.

Он снова замолчал — на этот раз так надолго, что Дмитрий Сергеевич уже было решил, что разговор на сегодня окончен. Но затем Ирмен произнёс, тихо, почти неразборчиво, будто эта мысль давно жила в нём отдельно от остальных воспоминаний, слишком хрупкая, чтобы облекать её в уверенный голос:

— Наш «сигнал» утёк не в пустоту. Он утёк куда-то. И если ты действительно оттуда, откуда я начинаю подозревать, — если то место, которое я про себя называл миром без магии, миром одних лишь чисел и механизмов, действительно существует и действительно является тем самым получателем, — то это означает одну вещь, которую я не могу произнести без некоторого… — он подобрал слово с явным трудом, — без некоторого ужаса.

— Какую? — спросил Дмитрий Сергеевич, хотя часть его уже начинала подозревать ответ.

Ирмен посмотрел на него в упор, и на этот раз в его взгляде не было и следа рассеянности — только ясная, почти болезненная сосредоточенность человека, наконец озвучивающего то, к чему шёл очень долго.

— Это означает, что ты не первый, кого этот разрыв притянул обратно. И, боюсь, не последний.

Глава 9. Те, кто был до тебя

Дмитрий Сергеевич долго молчал, прежде чем задать следующий вопрос — не потому что не знал, о чём спросить, а потому что боялся, каким может оказаться ответ.

— Сколько их было? — спросил он наконец. — Тех, кого притягивало сюда до меня.

Ирмен покачал головой — медленно, с явным усилием, будто даже это простое движение давалось ему не сразу, через сопротивление собственного повреждённого тела.

— Точного числа я не знаю. Память моя — не архив, а решето. Но я помню — не всех, а некоторых, тех, чьи истории пересеклись с моей достаточно близко, чтобы врезаться туда, откуда Порча ещё не смогла их выскрести целиком.

Он поднялся — тяжело, опираясь на посох, стоявший у очага, и подошёл к дальней стене, где Дмитрий Сергеевич только сейчас разглядел ряд полок, заставленных предметами настолько разными по возрасту и происхождению, что они, очевидно, не могли принадлежать одному ремеслу или одной эпохе.

— Вот это, — сказал Ирмен, снимая с полки предмет, отдалённо похожий на компас, только со стрелкой, указывающей не на север, а куда-то вниз, под немыслимым для обычного компаса углом, — осталось от женщины, пришедшей сюда за два поколения до тебя. Она пыталась найти дорогу назад, ориентируясь по звёздам, которые здесь были не теми же звёздами. Не знаю, нашла ли она путь — однажды она просто перестала приходить сюда за разговором, и я так и не выяснил, было ли это концом её истории или её началом где-то ещё.

Он поставил компас обратно и взял другой предмет — покорёженный кусок металла, в котором с трудом угадывались очертания чего-то, некогда бывшего инструментом.

— А это принадлежало человеку, который, в отличие от тебя, знал о своём мире куда меньше правды, чем следовало, — сказал Ирмен, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на горечь. — Он верил, что раз его затянуло сюда, значит, он избран для какой-то великой цели. Он прожил в этом убеждении достаточно долго, чтобы собрать вокруг себя последователей — и достаточно мало, чтобы понять, прежде чем умер, что величие, которое он себе приписывал, было всего лишь чужой, плохо понятой случайностью.

Дмитрий Сергеевич слушал, и с каждым новым предметом на полке ему становилось всё яснее: истории тех, кто был до него, не складывались в закономерность, за которую можно было бы уцепиться как за инструкцию. Одни искали путь назад и, кажется, не находили. Другие принимали случившееся как знак и превращали это в манию величия, которая, судя по интонации Ирмена, обычно заканчивалась плохо — и для них самих, и для тех, кто оказывался рядом.

— А были такие, кто остался? — спросил он тихо. — Не в смысле «не смог вернуться» — а в смысле выбрал остаться, зная, что мог бы уйти?

Ирмен долго не отвечал, разглядывая полку так, будто искал среди её содержимого предмет, принадлежавший именно такому человеку — и, судя по всему, не находил.

— Не при мне, — сказал он наконец. — Хотя, возможно, дело не в том, что таких не было, а в том, что такие, оставшись по-настоящему, не имели причины приходить ко мне за разговором. Тоска по дому, видишь ли, — единственное, что заставляло всех остальных искать меня. У того, кто выбрал остаться примирившись, обычно нет вопросов, которые я мог бы помочь разрешить.

Он вернулся к очагу, медленно, тяжело опустился обратно на своё место, и Дмитрий Сергеевич впервые заметил, насколько его движения похожи на движения очень старого человека — не физически немощного, а измождённого чем-то куда более длительным, чем обычная старость.

— Я рассказал тебе больше, чем рассказывал многим до тебя, — сказал Ирмен, глядя на него в упор. — Отчасти потому, что ты первый за долгое время, кто задаёт вопросы не о том, как получить силу или выгоду из своего положения, а о том, что вообще произошло. Но мне нужно спросить тебя кое-что взамен, прежде чем ты уйдёшь. И прошу — ответь честно, каким бы ни был ответ.

— Спрашивайте, — сказал Дмитрий Сергеевич.

— Ты уже думал о том, что будешь делать, если найдёшь способ вернуться? — спросил Ирмен, и в его голосе, впервые за весь разговор, не осталось ни рассеянности, ни обрывочности — только ясный, почти пугающий в своей прямоте вопрос. — Не как о теоретической возможности. А по-настоящему. Вернёшься ли ты — или к тому моменту здесь окажется что-то, ради чего стоит остаться?

Дмитрий Сергеевич не нашёл, что ответить сразу — и, судя по тому, как Ирмен молча кивнул своим мыслям, не дожидаясь ответа, это молчание само по себе было достаточно красноречивым.