Читать книгу: «Развод: Сними Платье Моей Матери!»

Глава 1. Сними платье моей матери

Глава 1. Сними платье моей матери

За восемь месяцев после смерти Нины Ланской её квартира успела приобрести тот особенный запах, который появляется только в жилищах, оставленных человеком навсегда, но ещё не отданных окончательно ни времени, ни новым хозяевам. Пыль здесь была ещё не настоящей, не старческой, не той серой мукой, которая годами копится на шкафах и подоконниках, если никто не открывает окна. Вера приезжала раз в неделю, проветривала комнаты, поливала два упрямых материнских фикуса и почему—то протирала кухонный стол, хотя за ним уже никто не завтракал. Она могла открыть холодильник и выбросить давно просроченную банку горчицы, могла собрать старые журналы возле дивана, могла даже переложить стопку лекарств из ванной в пакет, предназначенный для утилизации, но стоило добраться до спальни, как порядок заканчивался. Там всё оставалось почти так, как было в последние недели жизни Нины: халат на внутреннем крючке шкафа, флакон духов с золотистой крышечкой возле зеркала, книга на тумбочке, очки в жёстком красном футляре и маленькая керамическая тарелочка, куда мать имела привычку складывать серьги перед сном. Вера прекрасно понимала, что однажды всё это придётся разобрать. Просто это «однажды» всякий раз оказывалось не сегодня.

Роман знал об этом лучше любого другого человека. В конце концов, он сам несколько месяцев после похорон обходил материнскую квартиру осторожно, словно боялся потревожить покой хозяйки, которая вот—вот могла вернуться из соседней комнаты и раздражённо спросить, почему все снова разговаривают шёпотом. При Нине он любил бывать здесь. Особенно когда они с Верой только поженились, а собственная квартира была маленькой, съёмной и до такой степени промерзала зимой, что лёд иногда появлялся на внутренней стороне кухонного окна. Нина тогда уже была Ниной Ланской для всей страны, женщиной с лицом на журнальных обложках и голосом, который узнавали даже те, кто не видел ни одного её фильма, но для Романа она довольно быстро стала Ниной Сергеевной, способной выставить его из кухни за попытку подсолить суп без разрешения, а через час попросить прочитать новый сценарий и до двух ночи спорить о какой—нибудь единственной сцене. Позже, когда Роман сам сделался известным режиссёром и перестал смотреть на её награды с мальчишеским благоговением, их споры стали жёстче. Потом они научились друг друга уважать. Во всяком случае, Вера всегда полагала, что научились.

В то утро Роман попросил о фотографии почти между делом. Он стоял у кухонного островка, пил кофе и читал что—то в телефоне, не снимая очков, которые последнее время всё чаще носил по утрам. Вера как раз складывала в сумку тетради двух взрослых учеников, потому что после обеда у неё были занятия в языковом центре, а дома она собиралась появиться только ближе к семи. Роман листал сообщения большим пальцем и выглядел настолько привычно, что Вере даже в голову не пришло всматриваться в его лицо. Седина у висков, тёмная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, часы на левой руке, маленькое кофейное пятнышко на столешнице, оставленное чашкой. Всё это составляло Романа Ярова не хуже его фильмов, интервью и фотографий с фестивалей. Тридцать лет совместной жизни превращают человека в разновидность домашнего пейзажа: ты знаешь, как он поднимает бровь, когда не согласен, как тяжело ставит пятку после старой травмы колена, в какой момент разговора потянется к переносице, если начинает раздражаться, и какой стороной положит ложку возле чашки. Вера знала всё это настолько хорошо, что необходимость однажды заметить что—нибудь новое давно перестала приходить ей в голову.

— Вер, ты сегодня всё равно будешь недалеко от маминой квартиры? — спросил Роман, продолжая смотреть в телефон, а потом, видимо, вспомнив, что Нина была всё—таки не его матерью, добавил: — От Нины Сергеевны, я имею в виду. Мне нужна одна фотография. Помнишь Канны, восемьдесят девятый, она там ещё в белом жакете стояла возле лестницы с Делоном и этими французами? Не официальная, другая. У неё ветер волосы на лицо бросил, и она смеётся.

— Не Канны, — автоматически поправила Вера, застёгивая сумку. — Монпелье. И не восемьдесят девятый, а девяностый. Белый жакет был в Каннах, а в Монпелье она носила серый.

Роман наконец оторвался от экрана, посмотрел на жену поверх очков и улыбнулся той самой улыбкой, благодаря которой лет двадцать назад ему прощали практически всё. Теперь она выглядела взрослее, уголки губ обозначились складками, кожа возле глаз стала тоньше, однако сам принцип остался прежним: Роман улыбался так, будто только что поймал другого человека на способности быть полезным.

— Вот именно поэтому мне нужна ты, — сказал он, снял очки и положил их рядом с чашкой. — Найди, пожалуйста. Я сам вчера минут двадцать копался в телефоне, но там только переснятые варианты. Оригинал вроде бы был в синем альбоме. Если сможешь, завези вечером в студию. Художник ждёт.

Вера хотела спросить, зачем художнику понадобилась именно эта фотография, но вопрос был слишком обычным, чтобы тратить на него утро. Про фильм о Нине Роман говорил уже несколько лет. Сначала осторожно, больше в виде красивой идеи, которая приходила ему в голову после очередной ретроспективы или телевизионного показа старой картины. При жизни мать относилась к замыслу без восторга. Она разрешала говорить о съёмках, о профессии, о людях, которых давно не было в живых, о собственных ошибках и даже о том, как тяжело актрисе переживать возраст, но стоило Роману заводить разговор о личных письмах, о Викторе Радееве или последних годах её первого брака, Нина прекращала дискуссию одним и тем же выражением: «Мои трусы зрителю без надобности». На этом художественный поиск обычно заканчивался. После смерти матери Роман вернулся к проекту с новой силой. Сценарий разрастался, появлялись встречи, какие—то фамилии, звонки по вечерам, бесконечные разговоры о том, что настоящий фильм должен показать живого человека, а не бронзовый памятник. Вера слушала всё это вполуха. Восемь месяцев были слишком маленьким сроком, чтобы она научилась думать о матери как о персонаже будущего фильма.

— Постараюсь, — сказала она. — Если не найду, будешь пользоваться телефонной копией. Я не хочу сегодня переворачивать все шкафы.

И не надо, — легко согласился Роман, уже снова потянувшись к телефону. — Синий альбом, нижняя полка в гостиной. Я почти уверен. В шесть у нас просмотр, так что если до этого времени доберёшься, будет идеально.

На прощание он поцеловал её в щёку. Вера почувствовала запах его лосьона после бритья, машинально поправила ворот рубашки, который завернулся внутрь, и только потом вышла. Этот жест позже вспоминался ей чаще всего. Не поцелуй, не просьба о фотографии и даже не то, как спокойно Роман пил кофе, зная то, чего ещё не знала она. Вспоминались собственные пальцы, совершенно буднично расправляющие ткань у его шеи. Тридцать лет она поправляла ему воротники, снимала нитки с пиджака, смахивала крошки с плеча перед интервью и однажды прямо перед премьерой оттирала влажной салфеткой пятно тонального крема, оставленное какой—то актрисой на лацкане. Странно, насколько долго тело продолжает исполнять супружеские обязанности после того, как другой человек уже успел внутренне отменить сам брак.

Последние два занятия после обеда отменились. Сначала позвонила женщина, которая уже третий месяц учила французский ради переезда дочери в Лион, и виновато сообщила, что застряла у стоматолога. Через пять минут администратор центра заглянула в аудиторию и сказала, что следующая ученица тоже не придёт: у той заболел ребёнок. Вера посмотрела на часы. Было без четверти три. До шести оставалось больше трёх часов, погода стояла неожиданно ясная, а тащиться домой, чтобы через час снова ехать через полгорода в студию, не хотелось. Она собрала тетради, убрала в сумку красную ручку и ненадолго задержалась возле окна. Внизу медленно ползли машины, люди переходили улицу, придерживая воротники от ветра, а у входа в кофейню курьер пытался закрепить на велосипеде огромную квадратную сумку. Обычный день. До той минуты он был настолько обыкновенным, что потом Вера несколько раз пыталась вспомнить, чувствовала ли что—нибудь заранее. Какой—нибудь неприятный холод, тяжесть в груди, пресловутое женское предчувствие, которым женщины в плохих фильмах всегда заранее узнают, что муж им изменяет. Ничего подобного не было. Ей хотелось кофе, немного ныла поясница после трёх часов за столом, и ещё она думала, что надо купить порошок для посудомоечной машины.

До материнского дома Вера добралась примерно за двадцать минут. Старый кирпичный дом стоял в тихом переулке, где деревья разрослись настолько, что летом почти закрывали окна первых этажей. Нина поселилась здесь ещё в девяностых, когда могла позволить себе квартиру в новом элитном доме, но из упрямства выбрала старую сталинку с высокими потолками, широкими подоконниками и лифтом, который трясся при каждом подъёме так, будто собирался вытряхнуть пассажиров между этажами. Консьержка внизу знала Веру с детства, хотя сама работала здесь не больше десяти лет, и каждый раз встречала её одинаково сочувственным выражением лица. Сегодня за стойкой сидела другая женщина, незнакомая, поэтому Вера просто кивнула и прошла к лифту, чувствуя неожиданное облегчение от того, что никто не сказал ей: «Как вы? Держитесь?»

В лифте пахло металлической пылью и чужими духами. Вера смотрела, как медленно сменяются цифры этажей, и думала о синем альбоме. Она точно знала, где он лежит. Не на нижней полке гостиной, как полагал Роман, а в шкафу возле кабинета, куда Нина перенесла старые фотографии после ремонта. На снимке действительно были французские актёры, только никакого Делона там не было, и мать смеялась не из—за ветра. Кто—то за кадром сказал ей что—то настолько неприличное, что Нина потом отказалась пересказывать дочери, но каждый раз, увидев фотографию, снова начинала улыбаться. Вере вдруг захотелось взять снимок не только ради Романа, а просто посмотреть на него. Мать на нём была моложе нынешней Веры почти на десять лет. Тогда это казалось глубокой зрелостью, а теперь пятьдесят пять выглядели возрастом, в котором ещё так много всего должно было продолжаться.

Дверь квартиры оказалась заперта. Вера вставила ключ, повернула один замок, потом второй и услышала внутри какой—то короткий глухой звук. Сначала ей показалось, что это упало что—нибудь с полки. Квартира иногда жила собственной жизнью: рассыхалось дерево, щёлкали батареи, сквозняк двигал неплотно прикрытую дверь. Но когда она вошла в прихожую, звук повторился, и на этот раз Вера безошибочно распознала человеческий смех. Женский. Негромкий, приглушённый, с попыткой не рассмеяться в полный голос.

Она замерла, держа ключи в руке.

Материнская квартира не должна была смеяться женским голосом.

Первой мыслью были Соня или Лариса Нечаева. У Сони оставался ключ, хотя она почти никогда не приходила сюда одна, а Лариса иногда помогала Вере разбирать вещи. Но обувь у двери разрушила обе версии. На коврике стояли мужские тёмные ботинки, которые Вера узнала сразу. Роман покупал их в Милане перед фестивалем и долго потом жаловался, что подошва слишком жёсткая. Рядом лежали женские сапоги на высоком каблуке, совершенно незнакомые, светло—бежевые, с тонкой молнией сбоку.

Вера посмотрела на ботинки мужа так, словно ожидала, что они сами объяснят происходящее. Роман должен был находиться в студии. По крайней мере, утром он собирался именно туда. Впрочем, квартира принадлежала матери Веры, а Роман бывал здесь сотни раз и сохранил запасной ключ ещё с тех времён, когда Нина иногда уезжала на несколько недель. Ничего невозможного в его присутствии не было. Он мог приехать с художником, помощницей, костюмером, кем угодно. Наверное, так и было. Женский смех мог принадлежать любой сотруднице. Вера даже успела раздражённо подумать, что Роман опять не предупредил её о чужих людях в квартире, хотя прекрасно знал, как она к этому относится.

Она сняла пальто, повесила его на крючок и положила сумку на банкетку. Из глубины квартиры доносился голос Романа, но слов было не разобрать. Потом снова заговорила женщина.

— Она точно не рассердится? — спросила незнакомка.

Голос показался Вере смутно знакомым. Молодой, низковатый, чуть хриплый. Она наверняка слышала его по телевизору или где—нибудь на премьере. Роман ответил не сразу. Послышался шелест ткани, затем щелчок, похожий на звук застёжки.

— На что ей сердиться? — произнёс он. — Мы ничего не портим.

Вера медленно сняла туфли. Даже не потому, что собиралась подкрасться. Просто мать терпеть не могла уличную обувь в комнатах, и привычка оказалась сильнее внезапно возникшего беспокойства. Ступни почувствовали холод паркета через тонкие колготки. Она прошла по коридору, миновала гостиную и заметила на низком столике две чашки. Не материнские старые с зелёным кантом, а хорошие фарфоровые из шкафа, которые Нина доставала для гостей. В одной оставалось немного кофе. На белом краю темнел отпечаток розовой помады.

В спальне горел свет.

Дверь была приоткрыта примерно на ладонь. Вера остановилась возле неё и вдруг очень ясно услышала собственное дыхание. Никакой тревожной музыки, никакого предчувствия, ничего из того, что предупреждает героя фильма перед страшным открытием. Просто воздух входил через нос, выходил чуть теплее, а сердце билось быстрее обычного и отчего—то тяжело. Она могла сейчас окликнуть Романа. Могла специально кашлянуть или пройти дальше громким шагом. Позже Вера не раз пыталась понять, почему не сделала этого. Наверное, потому что уже услышала достаточно, чтобы испугаться ответа.

Женщина снова тихо рассмеялась.

— Ром, оно же настоящее. Я боюсь дышать.

— Дыши, — ответил он совсем близко. — Нина Сергеевна в нём даже танцевала, ничего ему не будет.

У Веры похолодели ладони.

Она толкнула дверь.

Первым она увидела зеркало. Огромное, старое, с тёмной деревянной рамой и маленьким пятном в левом верхнем углу, где серебрение начало портиться ещё лет пятнадцать назад. В этом зеркале мать красилась перед премьерами, Вера в шестнадцать лет тайком примеряла её серьги, а маленькая Соня когда—то рисовала пальцами сердечки на запотевшем стекле после ванны. Теперь перед ним стояла молодая женщина с поднятыми волосами, обнажёнными плечами и длинной светлой шеей. Спиной к двери.

На ней было серебристое платье Нины Ланской.

Вера сначала узнала платье, а уже потом женщину.

Ткань состояла из мелких серебряных пластинок, пришитых настолько близко друг к другу, что при движении они перекатывали по себе свет подобно рыбьей чешуе. В талии платье было узким, ниже расходилось свободнее, а спина оставалась открытой почти до поясницы. Нина получила его от какого—то французского дома перед большой церемонией, потом носила всего два раза и всю жизнь хранила в длинном тканевом чехле. Вера сама месяц назад проверяла платье, когда перекладывала вещи от моли. Оно пахло лавандовой пропиткой и едва заметно — материнскими духами, потому что запах каким—то чудом держался на внутренней подкладке.

Роман стоял за молодой женщиной и застёгивал последнюю маленькую застёжку на её спине.

Потом наклонился и поцеловал её в обнажённое плечо.

— Не случайно. Не дружески, не театрально и не так, как режиссёр может поправить актрисе костюм, неудачно оказавшись слишком близко. Его губы задержались на коже. Женщина чуть повернула голову к нему, улыбнулась тому отражению Романа, которое видела в зеркале, и расслабленно положила руку поверх его ладони.

Вера знала своего мужа тридцать лет.

Она знала, как он целует.

Несколько секунд никто не двигался. Молодая женщина смотрела в зеркало, и улыбка на её лице исчезла первой. Роман заметил изменение её выражения, поднял глаза и увидел в отражении жену.

Его лицо изменилось гораздо меньше.

Вот это Вера запомнила.

Не страх. Не вина. Не паника человека, которого поймали на предательстве. Роман просто замер, будто неожиданно обнаружил проблему, которой сегодня не должно было существовать. Лишь потом его пальцы медленно отпустили застёжку платья. Молодая женщина повернулась. Теперь Вера узнала её окончательно.

Полина Светлова.

Тридцать один год, если Вера ничего не путала. Несколько популярных сериалов, две заметные роли в кино, одна премия, полученная то ли за короткометражку, то ли за какой—то фестивальный фильм. Роман упоминал её в последние месяцы. Говорил, что девчонка способная, только зажата телевидением, что у неё редкое современное лицо и что настоящий режиссёр способен достать из неё гораздо больше, чем привыкли продюсеры. Вера даже видела Полину на одной премьере. Тогда та была в чёрном брючном костюме, смеялась рядом с какой—то певицей и казалась просто одной из множества молодых актрис, вокруг которых постоянно толпятся фотографы.

В серебристом платье Нины она выглядела иначе.

Не похожей на мать. Именно это отчего—то стало первой ясной мыслью Веры. Черты лица другие, фигура более хрупкая, плечи уже, даже цвет волос не тот. Но кто—то старательно уложил ей волосы волнами, как носила Нина в молодости, и сделал похожий макияж с вытянутой линией глаз. На туалетном столике лежала фотография матери. Та самая знаменитая фотография с церемонии, где она стояла в этом платье возле лестницы, держа награду обеими руками.

Рядом валялась помада Полины.

— Вера, — сказал Роман.

Его голос прозвучал удивительно обычно.

Вера посмотрела на него.

— Что? — спросила она.

Роман открыл рот, но впервые за очень долгое время не нашёл следующую фразу мгновенно. Он был человеком, для которого слова давно стали частью профессии. Мог разговаривать с разгневанным продюсером, успокаивать актёра перед сложной сценой, стоять перед залом в тысячу человек и без бумажки рассуждать о природе памяти, страха или любви. Сейчас он просто смотрел на жену.

Полина первой попыталась прикрыть грудь ладонью, хотя платье ничего там не открывало.

— Вера Андреевна, я… — начала она и тут же запнулась.

— Замолчи, — сказала Вера.

Голос оказался спокойнее, чем она ожидала. Даже слишком спокойным. Внутри происходило что—то совершенно другое: кровь как будто ушла из рук и ног, живот неприятно свело, а где—то под рёбрами появилось тупое давление. Вера понимала всё, что видела, но смысл увиденного не хотел укладываться вместе с привычным устройством мира. Роман целовал другую женщину. Другую женщину, одетую в платье её матери. Две вещи существовали одновременно и почему—то вторая пока причиняла почти большую боль, чем первая.

Роман сделал шаг к ней.

— Давай только без…

Он не закончил.

— Без чего? — спросила Вера.

Роман остановился. Полина смотрела то на него, то на Веру. На молодом лице появился испуг, но в нём пока было больше неловкости, чем настоящего раскаяния. Вера подумала, что, вероятно, именно так чувствует себя человек, который разбил чужую дорогую вазу и уже понял стоимость, но ещё не понял, что дело было не в деньгах.

— Без крика, — наконец сказал Роман. — Пожалуйста. Я понимаю, как это выглядит.

Вера посмотрела на его губы.

Только что они касались голого плеча Полины.

— А как это выглядит, Рома?

— Вера…

— Я правда не понимаю. Объясни мне. Как это выглядит?

Он выдохнул через нос и провёл рукой по волосам. Тот самый жест. Так Роман делал перед тяжёлым разговором, когда пытался упорядочить мысли. Вера знала жест и вдруг почувствовала к нему такое отвращение, что на мгновение забыла про боль. Даже сейчас он собирался организовать происходящее. Распределить реплики, определить правильную интонацию, объяснить двум женщинам, в какой сцене они оказались.

— Мы должны были поговорить, — сказал он. — Я собирался. Не так, конечно.

— Не так?

— Не здесь. И точно не сейчас.

— А когда?

Роман бросил короткий взгляд на Полину. Вера поймала этот взгляд и впервые поняла ещё одну вещь: они уже обсуждали её. Муж и любовница сидели где—нибудь вдвоём и разговаривали о том, когда рассказать жене. Возможно, Полина спрашивала, как Вера отреагирует. Возможно, Роман объяснял, что жена разумная, взрослая, истерик не устраивает. Возможно, они даже посмеялись над тем, как всё сложно в зрелых отношениях.

— Полина, оставь нас, пожалуйста, — сказал Роман.

Полина кивнула почти с облегчением и сделала шаг к ванной.

Серебряные пластинки на платье тихо зашелестели.

Этот звук подействовал на Веру сильнее всего остального.

— Нет, — сказала она. — Она никуда не пойдёт.

Полина остановилась.

— Вера, не надо, — Роман нахмурился. — Это наш разговор.

— Почему? Она уже участвует.

— Я не хочу, чтобы вы сейчас…

— Чтобы мы что?

Роман стиснул челюсть.

— Унижали друг друга.

Несколько секунд Вера просто смотрела на него, а затем коротко рассмеялась. Смех вышел неправильным, сухим, больше похожим на кашель. Полина вздрогнула. Роман нахмурился сильнее, явно услышав в этом начало той самой истерики, которой надеялся избежать.

— Унижали, — повторила Вера. — Какая забота.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду, Рома?

— То, что произошло между нами, не имеет отношения к Полине как к актрисе.

Теперь Вера замолчала уже потому, что не сразу поняла смысл фразы.

— Что?

Роман снова провёл ладонью по волосам.

— Я говорю о фильме.

Вера перевела взгляд на Полину. Молодая женщина стояла в платье Нины, и вдруг всё, что до этого выглядело чудовищно, приобрело ещё одну форму. Фотография на столике. Волосы, уложенные под молодую Нину. Макияж. Роман говорил о фильме.

— Она играет маму? — спросила Вера.

Никто не ответил сразу.

Вот тут сердце наконец ударило по—настоящему сильно. Один тяжёлый толчок, за ним второй. Вера почувствовала собственный пульс в горле.

— Рома, — повторила она медленно. — Она играет мою мать?

— Полина утверждена на роль Нины в молодости, — сказал он.

Слова прозвучали деловито. Будто всё происходящее наконец дошло до той территории, где Роман чувствовал себя уверенно.

Полина опустила глаза.

— Мы пока не объявляли окончательно, — добавил Роман. — Хотели сначала провести нормальные пробы с материалом.

— С каким материалом?

— Вера, давай не будем сейчас смешивать всё в одну кучу.

— С каким материалом?

Роман посмотрел на неё тяжело.

— С семейным.

Вера почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулак.

— Семейным.

— Фотографии. Записи. Домашнее видео. Ничего, что могло бы тебе навредить.

— Мне?

— Тебе, памяти Нины Сергеевны, кому угодно. Я не собираюсь делать дешёвую сенсацию.

Вера снова посмотрела на Полину. Та стояла неподвижно, стараясь даже не шевелиться, будто серебристое платье превратилось в ловушку. Вера заметила на её левом плече красное пятнышко. След от губ Романа или просто прилив крови к коже — понять было невозможно.

— Поэтому ты привёл её сюда?

— Да.

— В мамину спальню.

— Ей нужно почувствовать человека.

— Человека?

— Среду, в которой Нина Сергеевна жила, — Роман заговорил быстрее, потому что наконец оказался на знакомой территории и мог объяснять. — Не декорацию, Вер. Понимаешь? Мы можем построить комнату один в один, найти мебель, снять размеры, но актриса должна понимать, как человек существовал в собственном пространстве. Где она сидела, где красилась, что видела утром, подходя к окну. Это не фетишизм и не какая—то мерзость, которую ты сейчас себе воображаешь. Это работа.

Вера слушала его и постепенно ощущала, как шок отступает. На его место приходило другое. Не спокойствие, нет. Что—то более холодное и гораздо более пригодное для того, чтобы стоять на ногах.

— Ты её трахал тоже для роли?

Полина зажмурилась.

Роман побледнел.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не разговаривай так.

— Как?

— Ты прекрасно понимаешь.

— Нет, Роман. Сегодня я вообще очень многое перестала понимать. Поэтому расскажи. Это метод? Она должна была почувствовать, как мама жила в этой квартире, а ты решил показать ей спальню подробнее?

— Вера! — резко бросил он.

Вот теперь в его голосе появилась злость.

Вера почти обрадовалась ей. Раздражённый Роман был гораздо привычнее растерянного. Его можно было узнать, а значит, становилось проще дышать.

Полина наконец заговорила:

— Вера Андреевна, пожалуйста. Я понимаю, что мне сейчас лучше вообще молчать, но… Я не хотела, чтобы вы узнали так.

Вера повернулась к ней.

— А как ты хотела?

Полина открыла рот.

— Я…

— Нет, правда. Мне интересно. Ты надела платье моей матери, стоишь в её спальне с моим мужем, который только что тебя целовал. Какой вариант тебе казался более удачным? Чтобы я узнала в ресторане? По телефону? Или Роман должен был посадить меня дома на диван и сообщить, что теперь спит с женщиной, которая будет играть мою мать?

— Полина тут ни при чём, — вмешался Роман.

Вера медленно повернула голову к нему.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Решение принимал я.

— Какое именно? Спать с ней или надеть на неё это платье?

Он снова промолчал.

Полина опустила руки вдоль тела. Вера увидела её пальцы — длинные, тонкие, с коротким светлым маникюром. Мать терпеть не могла такой цвет лака. Называла его «ногтями покойницы» и всю жизнь красила ногти либо прозрачным, либо тёмно—красным. Вера понятия не имела, почему эта бессмысленная подробность всплыла сейчас, но именно она вдруг сделала происходящее окончательно настоящим. Полина не была образом, кошмаром или случайным отражением в материнском зеркале. Это была живая женщина со своими ногтями, волосами, сапогами в прихожей и отношениями с Романом.

— Давно? — спросила Вера.

Роман посмотрел на неё настороженно.

— Мы поговорим об этом дома.

— Нет.

— Вера.

— Я спросила: давно?

Он не ответил. Полина едва заметно повернулась к нему, и этого оказалось достаточно. Они знали ответ оба.

Вера почувствовала, как что—то неприятно поднимается к горлу. Не слёзы. Тошнота. Она сглотнула и подошла к туалетному столику. Руки двигались сами. Вера взяла материнский флакон духов, переставила его дальше от помады Полины, потом подняла фотографию Нины и несколько секунд смотрела на неё. Мать на снимке была лет на двадцать моложе Полины, в обычной белой рубашке, без грима, с полотенцем на голове. Кто—то сфотографировал её дома, когда она ела яблоко и пыталась закрыться ладонью от камеры.

— Этот снимок откуда? — спросила Вера.

Роман посмотрел на фотографию.

— У меня был в телефоне.

— Я тебе его не отправляла.

— Ты показывала альбом.

— Значит, переснял.

— Какая сейчас разница?

Вера положила фотографию обратно.

— Для тебя, видимо, никакой.

— Ты сейчас ищешь дополнительные причины разозлиться.

— Дополнительные?

— Я не так выразился.

— Нет, Рома. Ты впервые сегодня очень точно выражаешься.

Роман глубоко вдохнул. Его терпение заканчивалось, и Вера видела это по тому, как напряглась кожа вокруг рта. Странно, но именно сейчас ей стало почти любопытно. Муж стоял перед ней пойманный с любовницей в квартире её умершей матери и всё равно постепенно начинал раздражаться на жену за неправильное поведение. Тридцать лет назад Вера бы не поверила, что подобная человеческая способность вообще существует.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Давай честно. Да, между мной и Полиной отношения. Я должен был сказать тебе раньше. Я собирался. Я поступил неправильно, и я это признаю. Но фильм существует отдельно от наших отношений. Полина получила роль не потому, что мы вместе.

Полина при этих словах подняла глаза.

Вера заметила.

— Правда?

— Да.

— А она знает?

— Что?

— Что роль никак не связана с тем, что вы вместе.

— Вера, прекрати.

— Мне кажется, ей интересно.

Полина побледнела.

— Роман говорил, что рассматривает меня ещё до… — начала она и остановилась.

— До чего? — спросила Вера.

— До наших отношений.

— Ну вот, — сказал Роман слишком быстро. — Именно об этом я и говорю.

Вера кивнула.

Ей вдруг стало очень холодно. В комнате было тепло, батарея возле окна работала, Полина стояла с голыми плечами и не мёрзла, но Вера ощутила холод от ступней до плеч. Она обхватила себя руками и только тогда заметила, что всё ещё одета в тонкий тёмный жакет, в котором вела занятия. Чужая женщина была в платье её матери. Муж — в рубашке, которую Вера сама гладила вчера вечером. Она одна выглядела здесь так, словно случайно зашла не туда между уроками.

— Нина Сергеевна сама хотела, чтобы фильм был честным, — осторожно произнесла Полина.

Вера медленно повернула к ней голову.

Роман едва заметно поморщился. Очевидно, он понял, что актриса выбрала не лучший момент для самостоятельной импровизации.

— Ты её знала? — спросила Вера.

Полина растерялась.

— Нет. Лично нет.

— Тогда откуда знаешь, чего она хотела?

Роман рассказывал.

Вера посмотрела на мужа.

— Конечно.

— Вер, не надо делать из Полины врага.

— Почему ты всё время рассказываешь мне, что не надо делать?

— Потому что ты сейчас в шоке.

— А ты?

Роман не понял вопроса.

— Что?

— Ты сейчас в шоке?

— Я понимаю, что ситуация тяжёлая.

— Нет, это я понимаю. Я спрашиваю, ты в шоке?

Он посмотрел на неё несколько секунд.

— Нет.

— Вот и я вижу.

Вера подошла ближе к Полине. Та невольно отступила на полшага, и платье снова зашелестело. Серебряные пластинки поймали свет от лампы, разбросав на стене маленькие подвижные блики. Так же они блестели на старой видеозаписи, где Нина спускалась по лестнице после вручения премии. Вере было девятнадцать. Она сидела дома перед телевизором и ужасно злилась, потому что мать пообещала взять её с собой, а потом решила, что дочери нужно готовиться к экзамену. Через два дня Нина вернулась, бросила это платье на кресло и спросила: «Ну что, французская филология всё ещё важнее шампанского?» Вера обиделась и не разговаривала с ней до вечера. Теперь она отдала бы половину жизни за ещё один такой бессмысленный день.

Полина следила за ней широко раскрытыми глазами.

Вера протянула руку и коснулась серебряной ткани возле талии.

— Она здесь порвана, — сказала Вера.

Полина вздрогнула и посмотрела вниз.

Возле бокового шва действительно торчала маленькая серебряная пластинка, отогнувшаяся наружу.

— Я не…

— Не двигайся.

Вера осторожно поправила пластинку ногтем. Руки почему—то не дрожали. Она знала это платье лучше Полины, знала, где подкладка тоньше, где когда—то заменяли крючок, где Нина сама подшила край после второй церемонии. Вера медленно провела пальцами по ткани и остановилась на талии молодой женщины.

— Сними, — сказала она.

Полина замерла.

— Что?

— Платье. Сними.

Роман сделал шаг к ним.

— Вера, не надо устраивать…

Она резко повернулась.

— Даже не заканчивай.

Он остановился.

Вера посмотрела ему прямо в глаза. За тридцать лет она много раз видела Романа злым. Видела его пьяным один—единственный раз после провала первой большой картины, видела больным, растерянным после смерти собственного отца, счастливым после рождения Сони, перепуганным, когда дочь в семь лет потерялась на пляже, и совершенно разбитым после того, как Нина умерла в больнице, а Вера вышла в коридор и сказала, что всё. Она знала этого мужчину во всех возможных состояниях. Сейчас перед ней было что—то новое, и новое заключалось даже не в измене. Роман смотрел на неё так, будто уже заранее решил, какие из её чувств разумны, а какие нет.

— Это платье моей матери, — сказала Вера. — Ты привёл сюда женщину, с которой спишь, надел на неё мамино платье и теперь собираешься объяснить мне, какие эмоции я имею право испытывать. Ещё одно слово о том, что мне не надо делать, и я не знаю, что произойдёт дальше. Поэтому просто замолчи.

Полина первой отвела глаза.

Роман остался стоять.

Вера снова повернулась к актрисе.

— Сними платье.

— Хорошо, — тихо сказала Полина.

Она потянулась к застёжке на спине, но пальцы не доставали.

На несколько секунд возникла чудовищная нелепость: любовница мужа стояла перед женой в платье умершей матери и не могла из него выбраться.

Роман двинулся было помочь.

— Не трогай её, — сказала Вера.

Он застыл.

Вера обошла Полину и сама расстегнула застёжку.

Ту самую, которую совсем недавно застёгивал Роман.

Пальцы встретились с нагретым металлом. Одна застёжка, вторая, третья. Полина стояла неподвижно, чуть опустив голову. Когда платье освободилось, она придержала его руками на груди.

— Ванная там, — сказала Вера. — Если вдруг забыла дорогу в квартире женщины, которую собираешься играть.

Полина вздрогнула, но ничего не ответила. Она собрала ткань и ушла в ванную. Серебряное платье исчезло за дверью, оставив Романа и Веру одних в спальне Нины.

Он дождался, пока дверь ванной закроется.

— Ты довольна?

Вера даже не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Ты её унизила. Легче стало?

Она посмотрела на мужа и почувствовала, как внутри что—то окончательно встаёт на своё место.

— Ты сейчас серьёзно?

— Она не виновата в том, что мы с тобой…

— Не договаривай.

— Вера, мы всё равно должны поговорить.

— Обязательно.

— Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты не слышишь ничего, что я говорю.

Вера снова рассмеялась, и теперь смех получился почти нормальным.

— А я должна?

— Я не говорю, что должна. Я говорю, что есть вещи сложнее простой схемы «муж изменил, жена поймала».

— Сложнее?

— Да.

— Конечно, Рома. У нас же кино.

Он сжал губы.

— Вот это сейчас совершенно лишнее.

— А что не лишнее?

— Фильм.

Вера перестала улыбаться.

Роман подошёл ближе, но теперь между ними оставалось примерно два шага. Наверное, он инстинктивно чувствовал, что касаться её нельзя.

— Фильм нельзя уничтожать из—за того, что произошло между нами, — сказал он. — Я не прошу тебя сейчас понять меня как мужа. Я прекрасно понимаю, что ты не можешь. Но ты знаешь, сколько лет я думаю об этой картине. Ты знаешь, насколько Нина Сергеевна важна для меня не только как твоя мать.

— Была.

Роман нахмурился.

— Что?

— Важна была. Она умерла.

— Я знаю.

— Иногда у меня возникают сомнения.

— Это несправедливо.

— Правда?

Он тяжело выдохнул.

— Да, чёрт возьми. Несправедливо. Я любил её.

Вера посмотрела на фотографию матери возле зеркала.

— Поэтому привёл сюда Полину?

— Потому что Полина будет её играть.

— И поэтому спишь с ней?

Роман закрыл глаза на секунду.

— Мы снова возвращаемся к одному и тому же.

— Странно, правда? Я только пять минут знаю, что мой муж мне изменяет, а уже повторяюсь.

— Я не прошу тебя простить.

— Ты вообще пока ничего у меня не просил.

Роман посмотрел на неё внимательнее.

И тогда Вера увидела это. Очень маленькое движение. Настолько привычное, что другой человек мог бы не заметить. Роман слегка поджал нижнюю губу и перевёл взгляд на туалетный столик, где лежала фотография Нины. Он готовился попросить. Вот теперь.

— Фильм уже далеко зашёл, — сказал он. — Очень далеко. Есть люди, договорённости, деньги, сроки. И есть вещи, которые без тебя мы просто не сможем сделать правильно.

Вера молчала.

— Какие вещи?

Роман, видимо, принял вопрос за признак того, что она готова разговаривать.

— Полине нужно понимать Нину не как икону. Манеру речи, движения, какие—то мелочи. Как она держала сигарету до того, как бросила курить. Как смеялась, когда действительно было смешно. Что делала руками, если нервничала. Есть сотни деталей, которые не найдёшь в старых фильмах.

Вера смотрела на него.

Роман продолжал:

— Ты знаешь её лучше всех.

Вот оно.

Удар пришёл не через измену. Даже не через Полину. Не через платье.

Через это.

Роман стоял перед женой, которую только что поймали на его связи с молодой актрисой, и всё равно рассчитывал, что она поможет этой молодой актрисе научиться быть её матерью.

— Ты хочешь, чтобы я её готовила? — спросила Вера.

Роман сразу понял, как прозвучало сказанное, но отступать было поздно.

— Не готовила. Помогла с деталями.

— В чём разница?

— Вера…

— Ты хочешь, чтобы я сидела с ней и рассказывала, как мама смеялась?

— Не сейчас.

— Как держала чашку?

— Когда всё успокоится.

— Каким голосом говорила со мной?

— Я не собираюсь заставлять тебя.

— Как она плакала, когда умер папа?

— Господи, нет, конечно!

— Что любила есть? Как спала? Как ругалась? Как смотрела на мужчину, если была влюблена? Это всё ведь детали, Рома. Живой человек. Ты именно это говорил?

— Я говорил про работу.

— А я про маму.

Он стоял молча.

Дверь ванной открылась.

Полина вышла в своих джинсах и тонком светлом свитере, который, видимо, принесла с собой. Без платья она сразу стала меньше. Обычная молодая женщина, красивая, испуганная, с плохо уложенными после переодевания волосами. В руках она держала серебристую ткань.

Вера подошла.

Полина протянула ей платье.

— Простите, — тихо сказала она.

Вера взяла его обеими руками.

Ткань была тёплой.

Это оказалось почти невыносимо.

Мамино платье сохранило тепло чужого тела.

Вера прижала его к груди и впервые за всё время почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она быстро моргнула. Плакать перед ними не хотелось. Не потому, что это было слабостью. Просто эти двое уже получили от неё слишком много на сегодня.

Полина посмотрела на Романа.

— Я поеду.

Роман кивнул.

— Я позвоню.

Вера закрыла глаза на мгновение.

Даже это.

Я позвоню.

Не «мы поговорим». Не «извини». Ничего. Просто привычная фраза между людьми, которые продолжают свои отношения и уже знают, что будет после того, как законная жена покинет комнату.

Полина взяла сумку со стула. Уже у двери она остановилась.

— Вера Андреевна, я понимаю, что вы сейчас меня ненавидите.

Вера открыла глаза.

— Нет.

Полина растерялась.

— Что?

— Я тебя почти не знаю. Для ненависти этого мало.

Молодая женщина побледнела.

— Я не хотела…

— Не надо.

Полина прикусила губу.

— Я правда…

— Иди.

На этот раз она послушалась.

Через несколько секунд из прихожей донёсся звук открывающейся двери. Потом щёлкнул замок.

В квартире стало тихо.

Роман и Вера остались вдвоём.

Тридцать лет брака и серебристое платье Нины между ними.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Роман.

Вера посмотрела на него.

— Нет.

— Ты сейчас не в состоянии вести машину.

— А ты в состоянии?

Он поморщился.

— Не начинай.

— Вот опять.

— Что?

— «Не начинай». «Не кричи». «Не унижай». «Не смешивай». Ты за последние десять минут столько раз объяснил мне, чего я не должна делать, что я уже начинаю забывать, кто из нас кого здесь поймал.

Роман отвернулся к окну.

За стеклом виднелся соседний дом, кусок серого неба и голые ветви старого дерева. В детстве Вера сидела на этом подоконнике и читала французские книжки, пока мать готовилась к спектаклю. Сейчас ей вдруг захотелось открыть окно, чтобы впустить холодный воздух и выгнать из комнаты запах Романа, Полины и её собственный страх. Но платье было в руках, и Вера боялась положить его на кровать.

— Мы поговорим вечером, — сказал Роман.

— Нет.

Он повернулся.

— Что значит нет?

— Значит, не сегодня.

— Вера, нам нельзя оставлять всё вот так.

— Почему?

— Потому что это…

Он не нашёл подходящего слова.

— Неправильно? — подсказала Вера.

Роман посмотрел на неё устало.

— Потому что нам нужно решить, что делать дальше.

— Ты уже решил.

— Это не так просто.

— Для тебя, наверное.

— Для тебя тоже.

Вера покачала головой.

— Нет. Мне сейчас как раз очень просто.

Она подошла к шкафу, где висел пустой тканевый чехол, расстегнула молнию и осторожно убрала внутрь платье. Серебряная ткань легла складками. На секунду Вера задержала ладонь на ней, затем закрыла чехол.

Роман наблюдал.

— Я заберу его, — сказала Вера.

— Конечно.

Она посмотрела на него.

— Спасибо за разрешение.

— Господи, Вера.

— Не произноси здесь это имя. Мама всегда говорила, что ты становишься особенно невыносимым, когда начинаешь призывать Господа свидетелем собственной невиновности.

Роман дёрнул уголком рта. Не улыбнулся, просто старая привычка тела попыталась ответить на знакомую фразу Нины.

Это движение оказалось хуже всего.

На мгновение перед Верой снова появился её муж. Тот самый. Человек, который сидел с Ниной на кухне, спорил до ночи, таскал Соню на плечах, держал Веру за руку в роддоме и однажды ехал через весь город за забытым шарфом, потому что она мёрзла. Все эти люди не исчезли. Они находились здесь, внутри одного тела, рядом с мужчиной, который несколько минут назад целовал Полину в плечо.

Вот почему было так больно.

Если бы Роман всегда был мерзавцем, всё оказалось бы значительно проще.

Вера достала из шкафа длинную сумку для платья, которую мать использовала в поездках, положила чехол внутрь и застегнула. Потом взяла фотографию с туалетного столика.

— Эту тоже заберу.

Роман кивнул.

— Вера…

Она повернулась к нему.

Он стоял посреди спальни Нины, засунув руки в карманы брюк. Так он всегда делал, когда не знал, куда девать руки.

— Мне жаль, что ты увидела это так.

Вера долго смотрела на него.

— А мне жаль, что это вообще было что увидеть.

Роман опустил глаза.

Она ждала продолжения. Может быть, сейчас он скажет: мне жаль, что я сделал это. Мне жаль, что предал тебя. Мне жаль, что привёл её сюда. Что угодно.

Он молчал.

Тогда Вера взяла сумку с платьем и вышла из спальни.

В прихожей сапог Полины уже не было. Остались только ботинки Романа. Рядом с ними стояли туфли Веры. Она надела их, не садясь, сунула фотографию в сумку с тетрадями и накинула пальто. Роман вышел следом.

— Я всё равно тебя отвезу.

— Нет.

— Не упрямься.

Вера застыла с рукой на пуговице.

Потом медленно подняла голову.

Роман понял раньше, чем она сказала.

— Хорошо, — произнёс он. — Извини.

Вера застегнула пальто.

— Ключ.

— Что?

— От квартиры.

Он нахмурился.

— Вера, сейчас?

— Сейчас.

— Это же просто ключ.

— Именно.

Роман несколько секунд стоял неподвижно, потом достал связку. На ней было пять или шесть ключей, маленький металлический брелок от машины и чёрная пластиковая метка студии. Он нашёл нужный и снял его с кольца.

Когда Роман протянул ключ, Вера раскрыла ладонь.

Металл упал в неё с тихим звоном.

Так мало весила вещь, которая тридцать лет означала «ты свой».

Вера сжала пальцы.

— Остальные потом заберёшь, — сказала она.

— Какие остальные?

— Домой приедешь — поймёшь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Что ты сейчас решила?

Вера взялась за дверную ручку.

— Пока ничего.

Это была неправда.

Решение уже существовало, просто она ещё не могла назвать его словами. Оно было слишком большим для того состояния, в котором она находилась. Но одна вещь стала абсолютно ясной: мужчина, стоящий сейчас в прихожей её матери, больше не имел права входить сюда своим ключом. Всё остальное, вероятно, придёт следом.

Она открыла дверь.

— Вера.

Она обернулась.

Роман стоял на пороге коридора.

— Фотография всё—таки нужна, — сказал он после короткой паузы. — Та, из Монпелье. Если найдёшь потом…

Несколько секунд Вера просто смотрела на него.

Он понял.

Поздно, но понял.

— Забудь, — сказал Роман.

Вера медленно кивнула.

Вот теперь всё стало окончательно ясно.

Не потому, что он изменил.

Не потому, что молодой женщине было тридцать один.

Не потому даже, что Роман надел на любовницу платье её покойной матери.

А потому, что спустя несколько минут после того, как рухнула их тридцатилетняя жизнь, какая—то часть его сознания всё ещё продолжала помнить о фотографии, нужной художнику к шести часам.

Вера вышла на лестничную площадку и закрыла дверь.

Лифт ехал долго. Она стояла перед металлическими створками, держа в одной руке сумку с материнским платьем, а в другой — ключ, который забрала у мужа. Слёзы наконец начали течь, но Вера не вытирала их. Здесь никто не видел. Здесь можно было не сохранять лицо, не объяснять Полине, что ненависть требует знакомства, не слушать Романа и не определять, что из его поступков относится к искусству, а что — к браку.

Лифт открылся.

Вера вошла внутрь, нажала первый этаж и увидела себя в мутном зеркале на стене кабины. Пятьдесят пять лет. Тёмные волосы, в которых уже приходилось закрашивать седину у корней. Размазанная тушь под правым глазом. Пальто застёгнуто неровно. На плече висит сумка с тетрадями, потому что ещё час назад она была преподавателем французского языка и думала о вечернем ужине.

А теперь в другой руке находилось платье её матери, которое несколько минут назад носила любовница мужа.

Вера посмотрела на собственное отражение и вдруг совершенно ясно поняла одну вещь, настолько простую, что её даже не требовалось проговаривать вслух.

Утром она вышла из дома женой Романа Ярова.

Назад вернётся уже другая женщина.

Глава 2. Пока ты была рядом с ней

Ночью Вера почти не спала. Она легла около двух, предварительно проделав все те бессмысленные вещи, которые человек делает перед сном даже тогда, когда понимает, что никакого сна не будет: умылась, почистила зубы, поставила телефон на зарядку, проверила входную дверь, выключила свет в коридоре и даже зачем—то расправила покрывало на той половине кровати, где обычно спал Роман. Только после этого она заметила собственное движение и несколько секунд стояла, придерживая край ткани обеими руками. Подушка мужа оставалась вмятой с предыдущей ночи, на тумбочке лежала книга, которую он читал уже недели три, а рядом стоял стакан с засохшим на дне белёсым следом от воды. Роман не вернулся домой. Не позвонил, чтобы сказать, где останется, и Вера ему тоже не звонила. За тридцать лет они не раз ночевали отдельно из—за съёмок, поездок, больниц, командировок и семейных обстоятельств, но впервые она не знала, в каком доме проснётся её муж, и впервые не испытывала никакого желания это выяснять.

Платье Нины Вера повесила в маленькой комнате, которую много лет называли гостевой, хотя гости оставались там в лучшем случае пару раз в год. Чехол не помещался в обычный шкаф по длине, поэтому она закрепила его на дверце и несколько раз проверила молнию, словно чужое тело всё ещё могло оставаться внутри. Даже после того, как Полина сняла платье, ткань сохраняла её тепло, и это ощущение преследовало Веру всю дорогу домой. Уже в квартире она не выдержала, вынула платье из чехла, осторожно разложила на покрывале и долго осматривала подкладку, застёжки, боковые швы. Серебряная пластинка возле талии действительно держалась хуже других, но ничего непоправимого не случилось. Вера поправила нитку тонкой иглой, найденной в старой шкатулке, и только закончив работу поняла, насколько чудовищно выглядит всё происходящее: муж изменяет ей, а она среди ночи чинит материнское платье после его любовницы. От этой мысли Вера рассмеялась, но смех быстро закончился, оставив после себя сухую боль в горле.

Телефон лежал рядом и несколько раз оживал от сообщений. Первым написал Роман: «Ты добралась?» Вера прочитала и не ответила. Через двадцать минут пришло следующее: «Давай завтра спокойно поговорим». Потом, уже ближе к полуночи: «Я не хочу сейчас делать всё ещё хуже». Вера долго смотрела на последнюю фразу, пытаясь понять, каким способом он собирается определить границу, после которой станет хуже. Молодая любовница в платье умершей матери, видимо, находилась где—то ещё до этой воображаемой черты. Может быть, существовал целый список поступков, которые Роман считал допустимыми, пока все участники вели себя достойно и не осложняли ему жизнь громкими сценами.

Она так и не спросила, где он ночует. Логичным ответом была Полина, и именно поэтому знать наверняка не хотелось. Вера не представляла, живёт ли актриса одна, есть ли у неё квартира, собака, соседка, привычка спать с открытым окном или оставлять чашки возле кровати. До вчерашнего дня вся эта информация не имела для неё никакого значения, а теперь могла внезапно оказаться частью жизни Романа. Человека, с которым Вера прожила почти тридцать лет, вполне возможно, сейчас впускали в другую спальню, давали ему другое полотенце, ставили возле кровати стакан воды. Страшнее самой постели почему—то казались именно эти мелочи. Секс ещё можно было представить вспышкой глупости, страсти, возраста, страха перед старением — чем угодно. Но собственная зубная щётка в чужой ванной уже означала бы устройство новой жизни.

Около трёх часов Вера всё—таки уснула, но уже в половине шестого проснулась от привычного ощущения, что Роман встал раньше неё. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами и слышала что—то похожее на движение по кухне, пока не поняла, что шумит вода в батарее. За окном только начинало светлеть. Вторая половина кровати оставалась пустой и холодной. Вера перевернулась на спину, положила ладонь на живот и стала разглядывать потолок, на котором от редких машин ползли слабые полосы света. Ни плакать, ни злиться уже не получалось. Организм, измученный вчерашним потрясением, будто решил экономить силы и на несколько часов просто выключил всё лишнее.

Утром она встала в семь, хотя занятий сегодня не было до обеда. На кухне первым делом взяла две чашки. Белую поставила возле кофемашины, тёмно—синюю — справа, на привычное место Романа, и только после этого остановилась. Несколько секунд Вера смотрела на синюю чашку, потом взяла её и убрала обратно в шкаф. Никакой трагедии в этом простом движении не было, только раздражение на собственные руки. Роман столько лет существовал в её быту, что тело продолжало готовить ему кофе даже тогда, когда разум уже прекрасно понимал: сегодня он, возможно, завтракал в другом месте.

Вера сделала один кофе, поджарила хлеб и заставила себя съесть половину тоста. Вкус почти не чувствовался. На столе лежало обручальное кольцо — ночью она несколько раз снимала его, потом снова надевала, будто проверяла что—то, а утром просто положила возле сахарницы. На безымянном пальце осталась светлая полоска кожи. Само кольцо за десятилетия покрылось мелкими царапинами и давно перестало выглядеть как украшение. Оно было такой же частью Веры, как родинка возле запястья или едва заметный шрам на подбородке, полученный ещё девочкой после падения с велосипеда. Несколько раз она брала его двумя пальцами, рассматривала, затем снова клала на стол. Пока надеть кольцо обратно всё—таки не смогла.

Около девяти позвонила Соня. Вера увидела имя дочери на экране и почувствовала первый настоящий страх за утро. Значит ли это, что Роман уже рассказал? Но Соня говорила совершенно обычным голосом, жаловалась на какую—то коллегу, спрашивала, не осталось ли у бабушки старого рецепта яблочного пирога, и в конце предложила встретиться в выходные. Вера отвечала коротко, стараясь не дать голосу измениться. Ей несколько раз хотелось сказать всё прямо сейчас: твой отец спит с Полиной Светловой, вчера я застала их в квартире бабушки, и на ней было бабушкино платье. Но эти слова казались слишком огромными, чтобы бросить их дочери в телефон между яблочным пирогом и рабочей жалобой.

— Мам, ты чего такая? — спросила Соня, наконец заметив странность. В её голосе появился знакомый настороженный оттенок, и Вера сразу представила дочь маленькой, когда та тем же тоном спрашивала, почему родители замолчали после её появления в комнате.

— Не выспалась, — ответила Вера, наливая себе вторую чашку кофе. — Вчера поздно разбирала бабушкины вещи. Давай потом поговорим, хорошо?

— Точно всё нормально? — Соня не успокоилась, но Вера услышала на заднем плане чужие голоса и поняла, что дочь уже пришла на работу. — Ты мне можешь сказать, если что—то случилось.

— Я знаю, — произнесла Вера и почувствовала, как к горлу снова подкатывает неприятный ком. — Всё, беги. В выходные увидимся.

Когда разговор закончился, Вера ещё некоторое время держала телефон возле уха. Роман тоже знал, что дочери ничего не известно. Значит, где бы он ни провёл ночь, он пока не позвонил Соне. Это почему—то показалось Вере хорошим знаком, хотя она сама не могла объяснить почему. Наверное, какая—то её часть до сих пор надеялась, что муж хотя бы один раз позволит ей участвовать в собственной семейной истории, прежде чем сам расскажет окружающим правильную версию произошедшего.

Роман приехал без четверти одиннадцать. Вера услышала звук ключа в замке и даже не встала со стула. Конечно, у него оставался ключ от их дома. Вчера она забрала только ключ от квартиры Нины, и теперь это простое различие внезапно стало почти символическим: в дом матери Роман больше войти не мог, а сюда пока имел полное право приходить как хозяин. Дверь открылась, из прихожей донёсся шорох одежды, потом тяжёлый вздох. Через несколько секунд Роман появился на кухне.

Он был в той же рубашке, в которой Вера видела его вчера. Только теперь ткань помялась на локтях и спине, а ворот был расстёгнут сильнее. Щетина на подбородке потемнела. Волосы, обычно аккуратно уложенные даже в выходные, выглядели растрёпанными. Он не был похож на мужчину, счастливо проведшего первую официально разрешённую ночь с молодой любовницей. Скорее на человека, который плохо спал в неудобном месте и с утра уже успел провести несколько неприятных разговоров.

Роман остановился в дверях.

— Привет, — сказал он и тут же поморщился, будто сам услышал неуместность собственного приветствия. — Ты как?

Вера посмотрела на него поверх чашки.

— Великолепно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Роман прошёл к кофемашине. Всё делал так, как делал каждое утро: открыл шкаф, достал синюю чашку, нажал кнопку, подождал, пока машина прогреется. Вера следила за ним, испытывая странное чувство, похожее на наблюдение за вором, который почему—то знает расположение всех вещей в доме. Вот Роман достал сахар. Вот положил ложку справа. Вот машинально вытер пальцем каплю воды возле раковины. Всё принадлежало ему и одновременно перестало принадлежать буквально за сутки.

— Где ты был? — спросила Вера.

Роман замер на мгновение, но сразу продолжил возиться с кофе.

— Уехал в гостиницу.

— Почему не к Полине?

Он поставил чашку на стол чуть громче необходимого.

— Потому что я решил, что сейчас это будет неправильно.

Вера невольно усмехнулась.

— Сейчас.

— Да, сейчас.

— А вчера в маминой спальне было правильно?

Роман закрыл глаза.

— Вера, я приехал поговорить, а не продолжать вчерашний скандал.

— Какой скандал?

Он посмотрел на неё.

— Не начинай цепляться к словам.

— Мне просто интересно, что именно ты называешь скандалом. Я не кричала, ничего не разбила и даже Полину не ударила. Хотя, судя по твоей реакции, должна была ещё и извиниться перед ней.

Роман сел напротив. Он сделал глоток кофе, но почти сразу поставил чашку обратно и сцепил руки перед собой. Вера знала эту позу. Так он сидел на переговорах, если собирался сообщить человеку что—нибудь неприятное и хотел заранее показать серьёзность намерений.

— Я понимаю, что тебе больно, — начал он.

— Нет.

— Что — нет?

— Ты не понимаешь.

Роман чуть нахмурился.

— Хорошо. Возможно, не до конца. Но я понимаю, что произошло ужасно и что вчера всё выглядело…

— Прекрати говорить «выглядело».

— А как мне говорить?

— «Было». Не выглядело ужасно, Роман. Было ужасно. Есть разница.

Он некоторое время молчал, потом коротко кивнул.

— Хорошо. Было ужасно.

— Спасибо.

— Ты сейчас хочешь только обвинять меня?

Вера опустила чашку на блюдце.

— Я пока вообще ничего не хочу. Ты приехал поговорить, вот и говори.

Эта возможность явно облегчила ему задачу. Роман выпрямился и провёл ладонью по лицу, будто собирая мысли. За окном проехала машина, потом где—то этажом выше залаяла собака. Дом жил обычной жизнью, и Вере казалось почти неприличным, что стены не трещат и посуда не падает с полок после того, как люди за этим столом собираются обсуждать конец тридцатилетнего брака.

— Я давно чувствовал, что между нами что—то изменилось, — сказал Роман. — Не вчера и не месяц назад. Давно. Мы с тобой очень близкие люди, Вер. Наверное, самые близкие друг другу. Но близость бывает разной.

Вера смотрела на него.

— Продолжай.

— Мы стали… — он замялся, подбирая выражение, — скорее семьёй в каком—то другом смысле. Партнёрами. Друзьями. Людьми, которые прекрасно знают друг друга и привыкли жить вместе.

— Мужем и женой?

— Формально — да.

— Формально.

Роман сразу понял, что слово неудачное.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Нет. Объясни.

Он раздражённо выдохнул.

— Вера, мне пятьдесят восемь. Я не хочу притворяться, что всё должно оставаться неизменным только потому, что мы прожили вместе почти тридцать лет.

— А кто притворялся?

— Мы оба.

Вера почувствовала, как под столом пальцы ног сжались внутри домашних тапок.

— За меня не говори.

— Хорошо, я говорю за себя. Я давно не чувствовал себя рядом с тобой мужчиной.

Фраза была подготовлена заранее. Вера поняла это сразу. Не обязательно именно этими словами, но Роман явно уже проговаривал подобное — самому себе, Полине, возможно, кому—нибудь ещё. Фраза была гладкой, законченной и слишком удобной.

— А кем ты себя чувствовал? — спросила она.

— Мужем в бытовом смысле. Родным человеком. Человеком, который отвечает за семью.

— Отвечает.

— Да.

— Очень ответственно вчера получилось.

Роман сжал челюсти.

— Если ты будешь каждую мою фразу превращать в издёвку, мы никуда не придём.

— А куда нам надо прийти?

Он ничего не ответил. Вера посмотрела на него и неожиданно почувствовала усталость. Не ту, физическую, которая осталась после бессонной ночи, а какую—то старую, едва ли не многолетнюю. Роман всегда любил разговоры, которые должны были куда—нибудь прийти. К решению, примирению, договорённости, удобной формулировке. Вера раньше ценила эту его способность. Сейчас впервые подумала, что, возможно, некоторые вещи нельзя привести к красивому заключению.

— Полина появилась не потому, что с нами всё было прекрасно, — продолжил он уже осторожнее. — Она появилась в момент, когда я давно чувствовал пустоту.

Вера коротко кивнула.

— Значит, всё—таки из—за меня.

— Я этого не сказал.

— Пока нет.

— Не передёргивай.

— Хорошо. Расскажи про пустоту.

Роман провёл пальцем по краю чашки.

— Я не знаю, как объяснить так, чтобы ты сейчас не услышала обвинение.

— Попробуй.

— Мне не хватало тебя.

Вера даже не сразу поняла услышанное.

— Меня?

— Да.

— Я вроде бы жила здесь.

— Физически.

Он произнёс это осторожно, но поздно. Вера уже увидела направление, куда поворачивает разговор.

— А эмоционально? — спросила она.

— Ты сама знаешь.

— Нет, Роман, сегодня я решила отказаться от обязанности знать за тебя. Поэтому рассказывай.

Он поднял глаза.

— Последние годы всё крутилось вокруг другого. Сначала твои ученики, потом Соня, потом Нина Сергеевна. Особенно последний год.

Вот теперь Вера замерла.

Имя матери легло между ними маленьким тяжёлым камнем.

— Мама болела.

— Я знаю.

— Нет, мне кажется, ты сейчас собираешься рассказать что—то, из чего следует, что не знаешь.

— Я не обвиняю тебя в том, что ты была рядом с ней.

— Пока.

Роман ударил ладонью по столу, но не сильно, скорее от бессилия.

— Да перестань ты всё время ждать от меня самого худшего!

Вера посмотрела на его руку. Обручальное кольцо всё ещё было на пальце. Она заметила его только сейчас. Обычное широкое кольцо из белого золота, которое они покупали вместе после двадцатилетия брака взамен старых тонких колец. Роман носил его вчера, когда застёгивал платье на спине Полины. Носил, когда целовал её плечо. Возможно, носил и тогда, когда впервые ложился с ней в постель.

— Сними кольцо, — сказала Вера.

Роман не понял.

— Что?

— Кольцо сними.

Он посмотрел на собственную руку.

— Сейчас обязательно?

— Очень.

Роман несколько секунд сидел неподвижно, потом потянул кольцо. Оно снималось туго. Пришлось прокрутить его несколько раз, и Вера вдруг вспомнила, как два года назад он поправился после съёмок и жаловался, что кольцо давит. Тогда она предложила отнести его ювелиру, а Роман отказался, пошутив, что лучше похудеет, чем расширит символ семейной верности. Забавная была шутка. Теперь металл наконец прошёл через сустав, и Роман положил кольцо на стол.

Оно оказалось рядом с кольцом Веры.

Два маленьких металлических кружка лежали возле сахарницы, почти соприкасаясь краями.

— Довольна? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы хотя бы одна вещь на этом столе перестала врать.

Роман отвернулся. Несколько секунд он смотрел в окно, потом снова повернулся к Вере и, кажется, заставил себя успокоиться.

— Я не собираюсь выставлять тебя виноватой.

— Прекрасно.

— Но я хочу, чтобы ты услышала одну вещь. Наш брак не разрушился вчера.

Вера медленно кивнула.

— Когда?

— Что?

— Когда он разрушился?

— Я не могу назвать дату.

— А измена может?

Роман чуть напрягся.

— Мы опять…

— Нет, теперь мы как раз пришли туда, куда ты хотел. Ты говоришь, что наш брак давно умер. Значит, когда ты начал спать с Полиной, он уже был мёртвым. Мне интересно, когда это произошло.

— Вера, какая разница?

— Для меня большая.

Он взял чашку и выпил уже остывший кофе почти до конца. Вера не торопила. У неё вдруг появилось очень ясное ощущение, что именно сейчас нельзя помогать ему формулировать ответ. Пусть скажет сам. Пусть выберет месяц, день или хотя бы время года и положит его между ними собственными руками.

— Мы сблизились весной, — наконец сказал Роман.

Вера не сразу отреагировала.

— Весной.

— Да.

— Какой месяц?

— Я не помню точно.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Роман.

— Что?

— Ты режиссёр, который может через пятнадцать лет вспомнить, в какой день актёр опоздал на съёмочную площадку на сорок минут. Не оскорбляй меня.

Он стиснул зубы.

— В конце апреля.

Вера услышала.

И ничего не почувствовала.

Сначала.

Конец апреля. Простые два слова, которые не должны были обладать никакой физической силой. Но за ними сразу начали открываться дни. Не абстрактная весна, не неопределённые «последние месяцы», а вполне конкретное время.

В конце апреля Нина уже почти не вставала самостоятельно.

Вера помнила очень хорошо.

Мать тогда ещё жила у себя, категорически отказываясь переезжать к дочери или в хорошую клинику, хотя врач всё настойчивее говорил, что одной ей оставаться нельзя. Вера приезжала утром перед занятиями, готовила завтрак, раскладывала таблетки, потом возвращалась вечером. Несколько раз оставалась ночевать прямо на диване в гостиной, потому что Нине становилось страшно. Мать никогда не признавалась в страхе открыто. Просто примерно в одиннадцать вечера спрашивала: «Ты сегодня очень занята утром?» — и Вера понимала, что уехать нельзя.

— Конец апреля, — повторила она.

Роман молчал.

— Мы тогда ездили в больницу на обследование.

— Вер…

— Двадцать седьмого. Я помню, потому что мама ещё ругалась, что пропустит какую—то передачу. Потом её положили на три дня.

Роман посмотрел в стол.

— Возможно.

— Возможно?

— Я не помню даты болезни Нины так же хорошо, как ты.

— А дату первой ночи с Полиной?

Он резко поднял глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Выстраиваешь календарь.

— Потому что ты только что сказал, что наш брак умер раньше твоей измены. Я хочу посмотреть на труп.

Эта фраза заставила его замолчать.

Вера встала из—за стола. Сидеть вдруг стало невозможно. Она прошла к холодильнику, открыла его, хотя ничего оттуда не требовалось, посмотрела на продукты и снова закрыла. Потом подошла к окну. Во дворе женщина в красной куртке гуляла с маленькой белой собакой. Собака остановилась возле дерева, женщина ждала, рассматривая телефон. В мире всё было настолько спокойно, что Вере захотелось ударить ладонью по стеклу, просто чтобы хоть что—нибудь изменилось.

— Первый раз когда? — спросила она, не оборачиваясь.

За спиной Роман тяжело вздохнул.

— Я не хочу обсуждать подробности.

— Не подробности. Дату.

— Какая тебе от этого польза?

— Никакой. Назови.

— Я сказал — конец апреля.

— Где?

— Это уже подробности.

Вера повернулась.

— Роман.

Он посмотрел на неё, и в его лице наконец появилось настоящее раздражение.

— В гостинице после съёмок. Довольна?

— Нет. Как называлась?

— Ты издеваешься?

— Нет. Мне интересно, может быть, я в тот день ещё тебе звонила.

Роман встал.

— Хватит.

— Почему?

— Потому что это уже болезненное самокопание. Ты пытаешься сделать себе хуже.

Вера посмотрела на него почти с удивлением.

— Вот даже как.

— Да.

— Как заботливо.

— Вера, я не твой враг.

— Пока плохо получается.

Роман отошёл к кухонному островку и упёрся ладонями в столешницу. Он стоял спиной к ней. Вера заметила складку на его рубашке и внезапно вспомнила ночь двадцать восьмого апреля. Мать тогда впервые не смогла самостоятельно дойти до ванной. Вера подняла её с кровати, обняла за талию и почти несла несколько метров. Нина злилась, ругалась, требовала отпустить её и едва не упала. Позже, уже около часа ночи, когда мать уснула, Вера вышла на кухню и позвонила Роману.

Он не ответил сразу.

Потом перезвонил.

Сказал, что задерживается.

Вера закрыла глаза.

Нет.

Это ещё ничего не доказывало.

— Двадцать восьмого апреля ты где был? — спросила она.

Роман медленно повернулся.

По выражению его лица Вера сразу всё поняла.

Вот теперь пришла боль.

Не громкая. Не та, от которой падают, кричат или хватаются за грудь. Просто внутри живота что—то сжалось в маленький, тяжёлый узел, и Вера вдруг почувствовала себя очень старой.

— Ты помнишь, — сказала она.

Роман не ответил.

— Я звонила тебе из маминой кухни.

— Вера…

— Ты перезвонил около часа спустя.

— Возможно.

— Нет. Не «возможно». Я помню. Мама тогда уснула, а я сидела возле холодильника на полу, потому что боялась её разбудить. Я позвонила тебе и сказала, что мне страшно.

Роман опустил глаза.

— Я помню разговор.

— Где ты был?

Тишина.

Вера почувствовала, как начинают дрожать пальцы.

— Где ты был, Роман?

Он ответил тихо:

— С Полиной.

Несколько секунд Вера не могла произнести ни слова.

В памяти всплыло всё сразу. Холодный кухонный кафель под ногами. Материнский ночник в коридоре. Собственный шёпот, потому что Нина спала в соседней комнате. Роман тогда говорил спокойным голосом. Спросил, вызвать ли врача. Сказал, что утром обязательно приедет. Потом добавил: «Поспи хоть немного, ты себя так угробишь». Вера ещё удивилась, почему у него такой глухой голос. Решила, что устал.

Он был с Полиной.

— Ты разговаривал со мной от неё? — спросила Вера.

— Не из квартиры.

Откуда?

— Я вышел.

Она прижала пальцы ко лбу.

Даже эта маленькая деталь была чудовищной. Роман вышел куда—то — в гостиничный коридор, на балкон, на улицу, — чтобы жена не услышала молодую женщину рядом. Потом советовал ей отдохнуть.

— А утром приехал к маме, — сказала Вера.

Роман молчал.

— Ты принёс круассаны.

Он поднял глаза.

— Да.

— Мама ещё пошутила, что ты хороший зять.

Вера сама не заметила, как засмеялась. Смех был негромкий, но теперь Роман испугался его по—настоящему.

— Вер, пожалуйста.

— Она назвала тебя хорошим зятем, а ты за несколько часов до этого трахал Полину.

— Прекрати.

— Почему?

— Потому что это мерзко.

Вера остановилась.

— Мерзко?

Роман понял ошибку мгновенно.

— Я не это имел в виду.

— Нет, скажи ещё раз.

— Я сказал о том, как ты сейчас говоришь.

— А как мне говорить об этом красиво?

— Я не прошу красиво.

— Может быть, «у вас случилась близость»? Так лучше? Пока я вытирала маме рот после лекарств, у вас случалась близость. Пока я меняла ей постель, потому что она уже почти не вставала, ты снова чувствовал себя мужчиной.

— Хватит! — Роман повысил голос.

Вера замолчала.

Он стоял у кухонного островка тяжело дыша. На виске пульсировала тонкая синяя жилка. Так бывало на съёмках, если кто—нибудь несколько раз подряд повторял одну и ту же ошибку.

— Я не изменял тебе потому, что Нина болела, — произнёс он, стараясь говорить медленнее. — Не переворачивай мои слова.

— Тогда почему ты упомянул её?

— Потому что последний год ты практически исчезла из нашей жизни.

— Она умирала.

— Я знаю!

— Похоже, нет.

— Я тоже её любил, чёрт возьми!

— Тогда особенно удачно выбрал время.

Роман провёл обеими ладонями по лицу.

— Ты хочешь услышать честно? Хорошо. Да, мне было одиноко. Да, я понимал, почему ты всё время рядом с ней. Да, я не имел права требовать, чтобы ты бросила больную мать и развлекала меня дома. Я ничего этого не требовал. Но от того, что причина была уважительной, мне не становилось менее одиноко.

Вера смотрела на него.

— Ты сейчас действительно это сказал.

— Да.

— Значит, пока я была рядом с умирающей мамой, тебе не хватало внимания.

— Это упрощение.

— В отличие от твоей измены, которая, разумеется, очень сложная.

— Ты не хочешь понимать.

— Нет, Роман. Я слишком хорошо поняла.

Он сел обратно, будто ноги устали держать.

— Полина не возникла потому, что я решил найти молодую женщину на замену. Мы много работали вместе. Разговаривали. Она слушала меня. Ей было интересно то, что я делаю.

Вера почувствовала новое, почти болезненное любопытство.

— А мне не было?

— Когда—то было.

— Когда—то.

— Не делай вид, что последние годы ты жила моими фильмами.

— Я никогда ими не жила.

— Вот именно.

— А должна была?

Роман помолчал.

— Нет.

— Тогда что ты сейчас мне предъявляешь?

— Ничего я не предъявляю.

— Ты только что сказал, что Полина слушала тебя.

— Потому что это правда.

— Я тоже слушала. Двадцать девять лет. Я слушала про каждого актёра, который тебя бесил, про каждую сцену, которую ты не мог снять, про каждый фестиваль, где тебе неправильно дали зал, про каждого идиота—продюсера и каждого критика, который не понял твой великий замысел. Я читала сценарии, когда Соня была маленькая и просыпалась каждые два часа. Я ездила с тобой на премьеры после собственных занятий, потому что ты говорил, что тебе спокойнее, когда я в зале. Я слушала тебя после провалов и после успехов. Просто последние три месяца жизни моей матери я не могла слушать тебя круглые сутки.

Роман опустил голову.

— Я не говорил «круглые сутки».

— Нет. Ты просто нашёл человека, который мог.

— Это произошло не так.

— А как?

— Постепенно.

Вера неожиданно кивнула.

— Конечно. Самые мерзкие вещи обычно именно так и происходят. Никто не просыпается утром с мыслью: сегодня предам жену. Сначала просто разговоры после работы. Потом кофе. Потом жалобы на то, что жена стала далёкой. Потом оказывается, что рядом есть молодая женщина, которая видит в тебе великого мужчину, а не человека, забывающего купить молоко.

Роман поднял на неё взгляд.

— Ты намеренно пытаешься меня унизить.

— Нет. Я просто впервые не пытаюсь тебя оправдать.

Несколько минут они молчали. Кофе Романа окончательно остыл. Вера заметила, что он всё равно периодически берёт чашку, делает маленький глоток и морщится, но не идёт приготовить новую. Он всегда ненавидел холодный кофе. Сегодня, видимо, это было наименьшей из неприятностей.

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил он наконец.

Вера посмотрела на два кольца возле сахарницы.

— Не знаю.

— Нам надо решить хотя бы основные вещи.

— Какие?

Роман чуть оживился, словно получил возможность перейти от неприятной морали к вопросам, которые действительно можно решить.

— Где кто будет жить. Что мы скажем Соне. Как вести себя с прессой, если кто—то узнает. Про фильм тоже надо поговорить отдельно.

— Конечно.

Он услышал иронию, но решил не реагировать.

— Я могу пока пожить в гостинице или в квартире при студии.

— Как тебе удобно.

— Тебе не нужно никуда уезжать.

Вера подняла глаза.

— Что?

— Оставайся здесь.

— Он сказал это мягко. Почти великодушно.

Несколько секунд Вера не понимала, что именно её так задело, а потом разобралась.

— Спасибо.

Роман насторожился.

— За что?

— Что разрешил.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Господи, Вера, не надо искать оскорбление в каждом слове.

— Квартира наша общая.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь, что я могу здесь остаться?

— Потому что я не собираюсь из—за развода устраивать войну за имущество!

Первый раз слово прозвучало вслух.

Развод.

Вера почувствовала его почти физически.

— Значит, развод, — сказала она.

Роман замер.

— Я думаю, да.

— Думаешь?

— Ты после вчерашнего представляешь другой вариант?

Вера посмотрела на него.

— Нет.

Другого варианта она действительно не представляла. Но услышать это от Романа оказалось совсем не так, как решить самой. Ещё вчера утром они были мужем и женой. Теперь он сидел за их кухонным столом, предлагал оставить ей квартиру и обсуждал развод с деловитостью человека, который освобождает дату в календаре.

— Давно решил? — спросила она.

— О чём?

— Развестись.

— Я думал.

— С Полиной?

Он отвёл взгляд.

Этого хватило.

— Понятно.

— Мы обсуждали будущее. Да.

— Моё тоже?

— Вера…

— Где я буду жить, например?

— Нет!

— Она спрашивала?

— Это не её дело.

— Но мой муж оказался её делом.

Роман раздражённо оттолкнул чашку.

— Вот именно такого разговора я и боялся.

— А я вчера боялась, что мама умрёт ещё раз, когда увидела Полину в её платье. У каждого свои проблемы.

Роман помолчал, потом заставил себя продолжить:

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто собираюсь оставить тебя без ничего.

Вера медленно повернула голову.

— Без ничего?

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет.

— Дом, счета, всё, что у нас есть. Я не буду устраивать грязный раздел.

— Как благородно.

— Прекрати.

— Ты хочешь вручить мне половину моей собственной жизни как прощальный подарок?

— Я хочу поступить по—человечески.

— Начинать надо было в апреле.

Роман сжал зубы так сильно, что на скулах выступили желваки.

— Хорошо. Если тебе легче считать меня последним ублюдком, считай.

— Ты опять помогаешь мне с чувствами.

— Я просто не понимаю, чего ты хочешь от меня сейчас!

Вера задумалась.

И действительно не знала.

Раскаяния? Возможно. Но если Роман сейчас упадёт на колени и начнёт плакать, исчезнет ли ночь, когда она сидела на полу кухни у матери и звонила ему, пока он был с Полиной? Нет.

Признания, что он подонок? Это было бы приятно минуты две.

Просьбы простить? Она не хотела её слышать.

— Правды, — сказала Вера. — Наверное, хотя бы её.

Роман посмотрел на неё устало.

— Я тебе говорю правду.

— Тогда не объясняй, почему имел право. Просто говори, что сделал.

Он помолчал.

— Я изменил тебе.

— Да.

— У меня отношения с Полиной.

— Да.

— Я люблю её.

Вот теперь Вера вздрогнула.

Это слово оказалось неожиданным.

Не «отношения». Не «связь». Не «мы сблизились».

Люблю.

Она посмотрела на Романа и поняла, что он впервые за весь разговор действительно волнуется. Пальцы лежали на столе неуверенно, взгляд больше не был режиссёрским. Возможно, именно эту часть он считал самой важной.

— Любишь, — повторила Вера.

— Да.

— Давно?

— Я не знаю, когда это стало любовью.

Вера кивнула.

— А меня?

Роман закрыл глаза.

— Ответ пришёл раньше слов.

— Я тебя люблю по—другому.

Вера рассмеялась тихо и горько.

— Какая удобная формулировка.

— Но это правда.

— Конечно. Меня любят по—родственному, её — как женщину. Ты ведь это хотел сказать?

— Примерно.

— Отлично.

Он поморщился.

— Ты смеёшься, но в этом нет ничего смешного.

— Мне пятьдесят пять, Роман. Если сейчас не смеяться, придётся швырнуть в тебя кофейник.

Он бросил быстрый взгляд на кофейник.

Вера это заметила и впервые за утро улыбнулась почти искренне.

— Не бойся. Мама учила меня уважать посуду.

Небольшая пауза каким—то образом сняла остроту разговора, но ненадолго. Роман снова сел ровнее.

— Я хочу попросить тебя об одной вещи.

Вера откинулась на спинку стула.

— Началось.

— Это важно.

— Для кого?

— Для всех нас.

— Тогда особенно интересно.

Он пропустил насмешку.

— Пока не говори никому о Полине.

Вера даже не удивилась.

— Почему?

— Потому что проект уже в работе. Если сейчас история выйдет наружу, все разговоры будут не о Нине и не о фильме. Будет дешёвый скандал: режиссёр бросил жену ради молодой актрисы и дал ей главную роль.

— А что в этом неправда?

Роман прикрыл глаза.

— Вот поэтому я и прошу.

— Потому что правда звучит плохо?

— Потому что она звучит примитивно.

— Бедная правда. Ей опять не хватает художественной сложности.

— Вера, прошу тебя.

— Нет.

Роман напрягся.

— Подумай хотя бы.

— Я уже подумала.

— Ты хочешь уничтожить фильм?

— Я пока вообще не думаю о твоём фильме.

— А придётся.

— Почему?

— Потому что это фильм о твоей матери.

Вера почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Вот именно.

Роман сразу понял, что выбрал не тот аргумент.

— Я имею в виду, что скандал ударит и по её имени.

— Нет. По её имени ударило то, что ты привёл любовницу в её квартиру и одел в её платье.

— Никто об этом не знает.

— Пока.

Роман посмотрел на неё жёстко.

— Ты собираешься рассказать?

— Не знаю.

— Вера.

— Что?

— Не делай этого на эмоциях.

— Ещё один приказ.

— Это просьба.

— Плохая.

Он замолчал. Потом заговорил мягче:

— Дай мне хотя бы несколько недель. Мы спокойно объявим, что расходимся. Без грязи. Без взаимных обвинений. Мы прожили вместе почти тридцать лет, неужели это ничего не значит?

Вот теперь Вера почувствовала настоящий гнев.

Он поднимался медленно, без прежней боли. Пожалуй, поэтому оказался гораздо опаснее.

— Значит.

— Тогда…

— Именно поэтому я не понимаю, почему ты вспоминаешь эти тридцать лет только сейчас, когда они могут пригодиться тебе для фильма.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Я не хочу превращать нашу жизнь в публичное побоище.

— А я хочу?

— Не знаю. Вчера ты была готова…

— Что я была готова вчера?

Роман остановился.

— Ничего.

— Нет, скажи.

— Ты была очень зла.

— И?

— Я не знаю, что ты можешь сделать в таком состоянии.

Вера медленно поднялась.

Теперь она видела всё.

Не только измену.

Не только Полину.

Роман приехал сюда не затем, чтобы попросить прощения или хотя бы признать, что разрушил их брак. Он приехал вернуть управление. Его беспокоило, что Вера может рассказать правду, забрать архив, отказаться помогать фильму, испортить правильно подготовленное расставание. Даже предложение оставить ей квартиру было частью того же разговора: будь разумной, получишь спокойную жизнь, не разрушай то, что для меня важно.

Вера подошла к столу и взяла своё кольцо.

Роман следил за её рукой.

Она надела кольцо на палец.

Он удивился.

Потом Вера сняла его снова.

Медленно.

Последний раз.

Положила на ладонь, ощутила знакомый вес и вдруг вспомнила день их свадьбы. Маленький зал, мать в тёмно—синем платье, Роман с длинными тогда ещё волосами, Соня появится только через год. Они стояли друг напротив друга и смеялись, потому что Роман дважды перепутал нужный палец, когда надевал кольцо. Нина потом сказала, что мужчина, который даже кольцо не способен надеть правильно, наверняка станет ужасным мужем. Все смеялись.

Он не был ужасным мужем.

Вот в чём заключалась самая подлая часть происходящего.

Много лет он был хорошим.

Вера помнила это и не собиралась лгать самой себе ради удобной ненависти.

Но хорошее прошлое не имело права требовать от неё плохого будущего.

Она положила кольцо рядом с его кольцом.

— Собери вещи, — сказала Вера.

Роман нахмурился.

— Какие?

— На первое время. Одежду, лекарства, ноутбук, всё, что тебе нужно.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Вера, мы можем не делать резких движений.

— Можем. Но я хочу сделать.

— Это и мой дом.

— Я знаю.

— Тогда ты не можешь просто выставить меня.

— Не могу. Поэтому я не выставляю. Я прошу тебя пожить отдельно, пока мы не разберёмся со всем остальным.

Роман посмотрел на неё, и Вера заметила, что он по—настоящему обижен.

Именно обижен.

Будто она нарушила некий негласный договор, согласно которому после его признаний должна была расплакаться, выслушать объяснения, попросить время, но никак не начать принимать практические решения сама.

— Ты даже не хочешь попробовать ничего сохранить? — спросил он.

Вера почувствовала почти физическую усталость от этого вопроса.

— Что?

— Нас.

— Ты любишь Полину.

— Я говорю не об этом.

— А о чём?

— Тридцать лет нельзя просто выбросить за сутки.

— Я их не выбрасываю.

— Выглядит именно так.

— Тридцать лет уже прожиты, Роман. Они никуда не денутся. Ты был моим мужем, мы растили дочь, хоронили родителей, жили здесь, ездили куда—то, ругались, мирились. Всё это было. Но я не обязана добавлять к этим тридцати годам ещё десять или двадцать только потому, что прошлое получилось длинным.

Роман смотрел на неё молча.

— Ты сейчас в шоке, — сказал он наконец.

Вера усмехнулась.

— Очень удобная болезнь. Можно не воспринимать мои слова всерьёз.

— Я не это…

— Знаю. Ты никогда не это имеешь в виду.

Он встал.

— Хорошо.

Вера ожидала продолжения, но Роман просто вышел с кухни. Через несколько секунд послышались его шаги в спальне, затем открылась дверца шкафа. Она осталась одна.

Странно, но теперь ей стало страшнее, чем во время разговора.

Роман действительно собирал вещи.

До этого всё ещё можно было представить бесконечной ссорой. Сейчас открывались ящики, двигались вешалки, закрывались молнии дорожной сумки, и каждый звук превращал произошедшее в материальную реальность. Муж уезжал из их общего дома не на съёмки, не в командировку и не к больному родственнику. Он собирал одежду потому, что спал с другой женщиной и сказал жене, что любит её.

Вера села обратно.

На столе лежали два кольца.

Она взяла сахарницу и переставила её дальше, чтобы кольца не касались.

Через двадцать минут Роман вернулся с тёмной дорожной сумкой. На плече висел портплед. В другой руке он держал ноутбук и маленькую сумку с документами. Выглядело всё удивительно буднично, словно он отправлялся на фестиваль на три дня.

— Остальное потом, — сказал он.

— Хорошо.

— Я остановлюсь пока в квартире при студии.

Вера кивнула.

— Как хочешь.

Роман поставил сумку возле двери и вернулся на кухню. Он посмотрел на собственное кольцо, лежавшее возле сахарницы, потом взял его.

Несколько секунд держал между пальцами.

Потом положил в карман.

Вера наблюдала.

— Соне я скажу сам, — произнёс он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она моя дочь тоже.

— Я не собираюсь тебя очернять.

— Какое счастье.

— Вера.

— Мы поговорим с ней вместе.

Роман покачал головой.

— В таком состоянии это плохая идея.

— В каком?

— Ты всё ещё очень зла.

— А ты всё ещё очень виноват. Получается, никто не подходит.

Он снова сжал челюсти.

— Я не хочу, чтобы Соня оказалась между нами.

— Тогда не ставь её туда.

— Именно поэтому я и хочу сначала поговорить один.

— Вера посмотрела на него.

Теперь она понимала.

Роман хотел быть первым.

Первым объяснить дочери, что родители давно отдалились. Что отец поступил неправильно, но жизнь сложнее. Что Полина появилась уже в почти мёртвом браке. Что мама сейчас потрясена и может говорить слишком резко.

Он ещё ничего этого не произнёс, но Вера уже слышала его будущий рассказ.

— Нет, — повторила она.

Роман нахмурился.

— Ты не можешь запретить мне говорить с собственной дочерью.

— Не могу.

— Тогда о чём мы спорим?

— Ни о чём.

Он понял, что Вера больше не будет обсуждать.

Роман надел пальто. Уже в прихожей остановился возле зеркала, машинально поправил воротник и вдруг замер. Обычно это делала Вера. Она стояла в нескольких шагах и видела, как его пальцы сами разглаживают ткань.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через отражение.

— Я не хотел, чтобы всё получилось так, — сказал Роман.

Вера прислонилась плечом к стене.

— А как хотел?

— Спокойно.

— То есть я должна была согласиться.

— Нет.

— А что значит спокойно?

Он устало вздохнул.

— Без ненависти.

Вера подумала.

— Я тебя не ненавижу.

Роман посмотрел на неё с явным недоверием.

— Правда.

— Тогда что ты чувствуешь?

Вера не сразу нашла ответ.

— Пока не знаю.

Он кивнул, будто это показалось ему хорошим знаком.

— Думаю, когда пройдёт первый шок…

Вера невольно улыбнулась.

Вот он.

Настоящий Роман.

Человек, который знал, как будет развиваться её собственное чувство дальше.

Когда пройдёт шок, Вера успокоится.

Когда успокоится, вспомнит хорошее.

Когда вспомнит хорошее, начнёт разговаривать разумно.

Потом согласится не устраивать скандал.

Потом, возможно, даст фотографии.

Потом объяснит Полине, как Нина курила, смеялась и двигала руками.

Роман знал её тридцать лет и потому был абсолютно уверен, что в конце концов Вера снова сделает то, что делала всегда: возьмёт случившийся беспорядок и приведёт его в человеческий вид.

— Что? — спросил он, заметив улыбку.

— Ничего.

— Я позвоню вечером.

— Не надо.

Он нахмурился.

— Почему?

— Я не хочу сегодня с тобой разговаривать.

— Хорошо. Завтра.

— Посмотрим.

Роман взял сумку.

— И всё—таки подумай о фильме. Я не прошу сейчас ничего решать. Просто не делай ничего резко, ладно? Там работает много людей, которые вообще не имеют отношения к тому, что произошло между нами.

Вера смотрела на него несколько секунд.

Даже у двери.

Даже с дорожной сумкой в руке.

Фильм всё равно оставался с ним.

— Уходи, Роман.

— Я просто попросил.

— Я услышала.

Он понял, что продолжать бесполезно. Открыл дверь и вышел.

Вера не закрыла её сразу.

Роман дошёл до лифта, нажал кнопку и поставил сумку на пол. Они находились всего в нескольких метрах друг от друга, но это расстояние уже казалось больше, чем всё, что разделяло их за предыдущие тридцать лет.

Лифт приехал.

Перед тем как войти, Роман обернулся.

— Ты всё равно успокоишься, Вер, — сказал он тихо, без насмешки и даже без раздражения. — Не сегодня. Я понимаю. Но потом мы поговорим нормально.

Вера ничего не ответила.

Двери лифта закрылись.

Она постояла ещё немного, потом заперла входную дверь и вернулась на кухню.

Там осталась его чашка с холодным кофе. На блюдце лежала ложка. На столе был едва заметный круг от мокрого дна чашки, а возле сахарницы лежало только одно кольцо — её собственное.

Вера взяла чашку Романа и вылила кофе в раковину.

Потом вымыла её.

Вытерла полотенцем.

Открыла шкаф и поставила синюю чашку на самую верхнюю полку, туда, где хранилась посуда, которой почти никогда не пользовались. Раньше она стояла внизу, справа, чтобы Роману было удобно доставать её каждое утро.

Теперь удобство Романа перестало быть частью кухонного порядка.

Вера закрыла дверцу шкафа и только после этого взяла со стола своё кольцо. На этот раз она не пыталась надеть его. Отнесла в спальню, открыла маленькую деревянную шкатулку, где хранились серьги, цепочки и несколько старых вещей Нины, положила кольцо внутрь и захлопнула крышку.

В зеркале напротив отражалась их кровать.

Половина Романа была аккуратно застелена.

Вера подошла и одним резким движением сняла его подушку. Наволочку бросила в корзину для белья, а саму подушку отнесла в гостевую комнату. Там, возле двери, всё ещё висел длинный чехол с серебристым платьем матери.

Она остановилась перед ним.

Вчера Роман привёл Полину в квартиру Нины.

Сегодня объяснил, что начал изменять Вере в те месяцы, когда она почти ежедневно сидела возле умирающей матери.

А через несколько минут после этого снова попросил подумать о фильме.

Вера медленно провела ладонью по чехлу.

— Ну что, мам, — произнесла она тихо, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Кажется, ты всё—таки была права насчёт режиссёров.

Она впервые за эти сутки заплакала по—настоящему.

Не красиво и не тихо, как плачут женщины в фильмах Романа. Вера села прямо на край гостевой кровати, закрыла лицо руками и долго не могла остановиться. Перед глазами снова возникала кухня Нины в конце апреля. Холодный пол. Ночник. Голос Романа в телефоне: «Поспи хоть немного, ты себя так угробишь». А где—то рядом с ним тогда находилась Полина.

Самое страшное заключалось даже не в том, что он солгал.

Самое страшное заключалось в том, что Вера ему поверила.

И утром, когда Роман приехал с круассанами, она ещё благодарила его за заботу.

За дверью гостевой комнаты тихо висело платье Нины. В квартире больше никто не разговаривал, не работал телевизор и не шумела вода. Вера сидела одна среди дома, который ещё вчера считала их общим, и постепенно понимала: Роман ошибся только в одном.

Она действительно когда—нибудь успокоится.

Но вовсе не для того, чтобы снова сделать ему удобно.

Глава 3. Папа уже всё объяснил

Соня позвонила через сорок минут после того, как за Романом закрылась дверь. К этому времени Вера успела снять наволочку с его подушки, отнести её в корзину для белья, расплакаться в гостевой комнате рядом с серебристым платьем Нины и кое-как привести лицо в порядок холодной водой. Она как раз стояла перед зеркалом в ванной, промокая полотенцем опухшую кожу под глазами, когда телефон завибрировал на стиральной машине. Имя дочери высветилось крупными белыми буквами, и Вера несколько секунд просто смотрела на экран, уже понимая, что произошло. Соня редко звонила посреди рабочего дня без предварительного сообщения, а сегодня утром разговаривала совершенно спокойно и ничего не знала. Значит, Роман не успел доехать до своей студийной квартиры и уже сделал то, о чём они спорили на кухне. Даже отсюда, из ванной, Вера почти видела его: дорожная сумка в багажнике, телефон в руке, спокойный голос человека, который знает, что сложную ситуацию необходимо правильно изложить прежде, чем она начнёт жить собственной жизнью.

Вера взяла телефон и ответила не сразу, позволив прозвучать ещё одному длинному гудку. Соня не сказала ни «привет», ни привычного «мам», с которого обычно начинала разговор, а сразу выпалила с тем особенным раздражённым волнением, какое появлялось у неё с подросткового возраста, если она была напугана и не хотела этого признавать:

— Папа уже всё объяснил. Я сейчас освобожусь и приеду к тебе, хорошо? — На заднем плане хлопнула дверь, потом кто-то позвал Соню по имени, но она, судя по всему, отошла подальше. — Мам, ты только не отключайся. Ты слышишь меня?

Вера прислонилась бедром к стиральной машине и посмотрела на собственное отражение. Тушь она смыла, лицо осталось бледным и усталым, а возле правого виска торчала прядь волос, которую почему-то никак не удавалось пригладить.

— Я слышу, — ответила она. — Что именно папа тебе объяснил?

Соня замолчала на пару секунд. В этой короткой паузе Вера уже услышала слишком многое: дочь подбирала слова. Значит, простой фразой «у отца любовница» разговор с Романом не ограничился.

— Всё, — неуверенно сказала Соня. — Что у вас давно было плохо. Что он влюбился. Что ты вчера узнала… Ну, не так, как он собирался тебе сказать. Господи, мам, я вообще не понимаю, что происходит. Я еду к тебе.

Слова «у вас давно было плохо» Вера повторила про себя медленно, почти по слогам. Ещё вчера утром она не знала, что её брак давно умер, а сегодня об этом уже знала их дочь. Роман, стало быть, успел не только рассказать Соне об измене, но и снабдить событие предысторией, которую сама Вера услышала впервые всего час назад. Где-то между гостиницей, кухонным столом и собственным отъездом он окончательно утвердился в мысли, что тридцатилетний брак был обречён уже давно, и теперь эта новая версия прошлого отправилась дальше, к их ребёнку, как официальное сообщение для прессы. Вера сжала полотенце так сильно, что в пальцах выступила боль.

— Сонь, ты сейчас на работе, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Не надо никуда нестись. Закончишь и приезжай. Я дома.

— Я всё равно сегодня ни черта не сделаю, — раздражённо ответила дочь. — Я уже договорилась. Буду примерно через час. И мам… пожалуйста, не звони пока папе.

Вера даже прикрыла глаза. Ей захотелось спросить, что ещё отец успел попросить передать, но она удержалась.

— Я не собиралась ему звонить, — сказала она. — Езжай осторожно.

Когда разговор закончился, телефон почти сразу завибрировал снова. На этот раз Роман не звонил, а прислал сообщение: «Я поговорил с Соней. Она очень переживает. Пожалуйста, не заставляй её сейчас принимать чью-то сторону». Вера прочитала текст дважды, а потом положила телефон обратно на стиральную машину так осторожно, будто боялась разбить не аппарат, а собственную способность сохранять спокойствие.

Вот оно и происходило. Роман ничего ей не запрещал. Не требовал молчать перед дочерью, не угрожал, не просил Соню отвернуться от матери и даже, вероятно, много раз повторил, насколько сильно уважает Веру и как ему больно причинять ей страдания. Он всего лишь первым рассказал ребёнку, что брак давно был пустым, первым объяснил, почему появилась Полина, первым предупредил, что мать сейчас потрясена и может отреагировать слишком резко, а затем заботливо попросил Веру не заставлять Соню выбирать сторону. Он словно расставил вокруг их будущего разговора невидимые столбики с табличками: здесь Вера может плакать, здесь может злиться, здесь допустимо обвинить его в измене, но дальше начинается территория несправедливости, истерики и втягивания дочери в родительский конфликт. Удивительно удобный способ оставаться порядочным человеком — заранее определить границы, внутри которых обманутой жене разрешается ненавидеть тебя достойно.

Вера вернулась на кухню и обнаружила чашку, которую сама поставила себе утром, но так и не допила после разговора с Романом. Кофе успел покрыться тонкой мутной плёнкой. Она вылила его, включила воду, потом остановилась и посмотрела на две едва заметные царапины на столешнице возле места, где ещё час назад лежали обручальные кольца. На кухне ничего не изменилось. Холодильник гудел, часы над дверью шли на две минуты вперёд, на подоконнике стоял горшок с базиликом, который Роман купил две недели назад и уже успел забыть поливать. Вера взяла лейку, подлила воды в сухую землю и вдруг разозлилась на себя за этот жест. Базилик купил Роман, но растение не имело никакого отношения к его измене. Оно просто хотело воды. Кажется, именно этим живые вещи отличались от людей — у них потребности редко притворялись сложнее, чем были на самом деле.

Соня приехала через пятьдесят три минуты. Вера узнала её шаги ещё до звонка: быстрые, резкие, с короткой остановкой у двери, пока дочь искала ключи в сумке, а потом будто вспомнила, что не знает, можно ли сегодня просто войти, и нажала кнопку звонка. За все годы Соня почти никогда не звонила в этот дом. У неё оставался собственный ключ с маленьким брелоком в форме Эйфелевой башни, привезённым матерью из Парижа ещё в студенческие годы, и даже после переезда она обычно входила без предупреждения, крича из прихожей: «Я пришла, не стреляйте». Сегодня дверь впервые превратилась для неё в чужую границу. Вера открыла и увидела дочь в сером брючном костюме, лёгком пальто и белых кроссовках, совершенно неподходящих к деловой одежде. Видимо, переобулась в машине или держала их на работе специально. Волосы Соня собрала в небрежный хвост, на лице почти не осталось макияжа, а под глазами уже проступили красноватые пятна. В одной руке она держала сумку, второй всё ещё сжимала телефон.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Соня была похожа на Нину значительно сильнее Полины Светловой, хотя никто никогда специально не укладывал ей волосы под бабушку и не красил глаза по старым фотографиям. Сходство обнаруживалось не в отдельных чертах, а в выражении лица, когда она сердилась, в привычке слегка наклонять голову вправо, если пыталась понять, врёт человек или просто говорит глупость, в длинных пальцах и даже в том, как сейчас Соня закусила нижнюю губу, явно удерживая слёзы. Вера видела это движение у матери сотни раз. Нина таким способом не плакала на похоронах собственного мужа, на больничной койке после страшного диагноза и в день, когда впервые поняла, что прежних ролей ей больше никто не предложит.

— Мам, — наконец сказала Соня и шагнула вперёд. — Господи.

Она обняла Веру так резко, что сумка ударила мать по бедру. Вера сначала замерла, а потом обхватила дочь обеими руками и почувствовала запах её шампуня, холод улицы на волосах и собственную неожиданную слабость. Соня была взрослой женщиной, почти того возраста, в котором Вера родила её, но сейчас на несколько секунд снова превратилась в девочку, прибежавшую домой после первой школьной ссоры. И именно это оказалось самым опасным. Вере вдруг захотелось сказать, что всё нормально, папа просто совершил глупость, взрослые разберутся, семья никуда не исчезнет. Старая материнская привычка врать ради спокойствия ребёнка уже поднималась к языку, но Вера вовремя вспомнила Полину перед зеркалом Нины.

Они прошли на кухню. Соня села на привычное место Романа, потом заметила синюю чашку на верхней полке и почему-то сразу отвела взгляд. Вера поставила чайник, хотя обе обычно пили кофе, достала две кружки и пакет с травяным чаем, оставшийся после болезни Нины. Мать считала этот чай отвратительным и всё равно пила, потому что врач посоветовал отказаться от крепкого чёрного. На пачке до сих пор оставалась её короткая карандашная надпись: «Сено № 2». Вера чуть не улыбнулась, поставила пакет обратно и взяла обычный зелёный. Сегодня в доме и без того хватало вещей, напоминающих о покойной женщине.

— Ты ела? — спросила Вера, открывая холодильник.

— Мам, не надо, — Соня раздражённо мотнула головой. — Я не есть приехала.

— Я тоже не спрашивала, зачем ты приехала. Я спросила, ела ли ты.

Соня посмотрела на неё и после короткой паузы призналась, что нет. Вера достала контейнер с вчерашней запеканкой, поставила его в микроволновку и вдруг почувствовала почти болезненное облегчение от возможности три минуты заниматься чем-то совершенно понятным. Дочь голодна — её надо накормить. Вот нормальная человеческая задача, в которой никто не предлагает отличать физическую измену от эмоциональной пустоты и не просит уважать масштаб будущего фильма.

Соня дождалась, пока микроволновка загудит, и только тогда заговорила.

— Папа сказал, что вы давно… ну, не знаю, как объяснить. Что вы больше жили как близкие друзья, чем как муж и жена, — она произнесла последнее выражение с явным неудобством, будто обсуждение сексуальной жизни родителей по-прежнему нарушало какой-то древний детский запрет. — Он сказал, что это не случилось внезапно. Что вы оба давно понимали, что всё изменилось, просто никто не хотел первым об этом говорить.

Вера закрыла дверцу холодильника и медленно повернулась.

— Оба?

Соня насторожилась.

— Мам, я не знаю. Я пересказываю.

— Нет, всё хорошо. Продолжай. Мне интересно узнать, что я давно понимала.

— Не начинай, пожалуйста.

Фраза вырвалась у дочери автоматически, и они обе замолчали. Соня первой поняла, как именно прозвучали эти слова. Она прикрыла глаза и потерла лоб.

— Чёрт. Извини.

— Ничего, — ответила Вера. — Сегодня это популярное выражение.

Микроволновка пискнула. Вера достала тарелку, поставила перед дочерью и положила рядом вилку. Соня не притронулась к еде, только подвинула тарелку ближе и несколько секунд смотрела на расплавленный сыр, будто надеялась найти там более простой разговор.

— Он не говорил, что ты виновата, — наконец продолжила она. — Наоборот. Сказал, что ты ничего плохого не сделала. Что бабушка болела, ты была с ней почти постоянно, потом умерла бабушка, и у тебя вообще всё… — Соня запнулась. — Всё навалилось.

Вера почувствовала, как внутри снова медленно поднимается знакомый холод.

— И поэтому папа влюбился в Полину?

— Он сказал не так.

— А как?

— Что они сблизились. Потом поняли, что это уже не просто работа. Что он не планировал изменять тебе.

— Такое вообще кто-нибудь планирует заранее? В календаре ставит на четверг после обеда?

— Мам.

— Молчу.

Соня всё-таки взяла вилку и отломила маленький кусок запеканки, но есть не стала. На её пальце блестело тонкое серебряное кольцо, совершенно обычное украшение, подаренное самой себе после какого-то повышения. Вера смотрела на него и старалась не вспоминать два других кольца, лежавших утром возле сахарницы.

— Он сказал, что любит её, — тихо произнесла Соня. — Я спросила прямо. Он сказал да.

— Мне тоже.

— И ты…

Соня не закончила вопрос.

— Что?

— Я не знаю. Ты собираешься разводиться?

Вера опустилась на стул напротив.

— Да.

Ответ прозвучал настолько просто, что дочь вздрогнула. Соня положила вилку и провела ладонями по лицу, после чего несколько секунд сидела с закрытыми глазами.

— Господи, — прошептала она. — Я всё утро знала, что ты это скажешь, и всё равно…

Вера потянулась было к ней через стол, но остановилась. Не потому, что не хотела утешить, а потому, что впервые ясно увидела: развод происходит не только между двумя супругами. Роман и Вера разломали конструкцию, внутри которой Соня жила всю жизнь, пусть давно уже имела собственный дом, работу и отдельную взрослую жизнь. Где-то в глубине сознания у неё всё равно существовало место, куда можно приехать и обнаружить родителей за одним столом, отца возле кофемашины, мать с книгой, спор из-за открытого окна и знакомые пальто рядом в прихожей. Это место исчезало сейчас у неё на глазах.

— Сонь, — сказала Вера мягче. — Тебе не нужно ничего решать.

Дочь резко подняла голову.

— Папа так же сказал.

Фраза ударила неожиданно. Вера замолчала, а Соня, не заметив сразу её реакции, продолжила:

— Он сказал, что не хочет, чтобы я выбирала между вами. Что ты сейчас можешь быть очень зла и что мне нельзя воспринимать всё, что ты скажешь про него, как требование перестать с ним общаться.

Вера медленно откинулась на спинку стула. Вот и второе ограждение. Роман уже успел объяснить дочери не только собственные поступки, но и будущие слова жены. Если Вера сейчас скажет, что отец солгал, это окажется той самой злостью, о которой Соню предупредили. Если расскажет, насколько мерзко он поступил во время болезни Нины, Роман заранее предусмотрел и это: мама переживает двойную потерю. Если потребует честности, она заставляет ребёнка выбирать. Очень хорошая постановка. Роман действительно оставался режиссёром даже тогда, когда никакой камеры рядом не было.

— А ещё что я чувствую, папа тебе рассказал? — спросила Вера.

Соня нахмурилась.

— В смысле?

— Он уже объяснил, почему я буду злиться. Объяснил, что мне нельзя сейчас верить, если я скажу про него что-то плохое. Что ещё? Может быть, рассказал, когда я успокоюсь?

— Мам, он не говорил, что тебе нельзя верить.

— Нет, конечно. Он вообще редко говорит такие вещи прямо.

— Ты сейчас несправедлива.

— Возможно. А теперь скажи: что он рассказал про фильм?

Соня отвела взгляд. Вот теперь Вера поняла, что попала точно. Дочь взяла вилку, покрутила её между пальцами и снова положила.

— Что ты не хочешь давать материалы бабушки.

— Я вчера об этом ещё ничего не решала.

— Он сказал, что ты после случившегося не сможешь сейчас отделить Полину от самого фильма.

Вера несколько секунд просто смотрела на дочь.

— Вот даже как.

Соня услышала изменение её голоса и сразу стала защищаться, причём не столько за отца, сколько против той пропасти, которая вдруг открылась между родителями.

— Мам, ну подожди. Я понимаю, почему тебя это бесит. Я бы, наверное, вообще с ума сошла. Но папа не сказал, что ты обязана что-то отдать или что фильм важнее тебя. Он сказал, что сейчас всё перемешалось. Бабушка, Полина, измена, квартира. Он боится, что ты примешь решение, о котором потом пожалеешь.

Вера невольно улыбнулась.

— Как трогательно он обо мне заботится.

— Вот опять.

— Что опять?

— Ты любую его фразу сейчас слышишь как манипуляцию.

— Потому что он разговаривает с тобой о моих чувствах раньше, чем ты поговорила со мной.

Соня замолчала. Вера подалась чуть вперёд и, стараясь не повысить голос, спросила:

— Ты сама подумай. Сегодня утром ты ничего не знала. Потом отец позвонил и рассказал, что наш брак давно закончился, просто я этого, видимо, не заметила. Что он не планировал измену, а встретил любовь. Что я сейчас потрясена смертью бабушки и поэтому могу смешивать личное с фильмом. Что мне нельзя позволять втянуть тебя в выбор между родителями. Сонь, он не просто рассказал тебе, что сделал. Он сразу объяснил тебе, как понимать всё, что я скажу после него.

Дочь побледнела и несколько секунд смотрела на мать молча. У неё дрогнули губы, но не от слёз, а от злости.

— А что ты хочешь от меня? — спросила она. — Чтобы я сейчас сказала: да, папа сволочь, больше никогда с ним не разговариваю? Тебе это нужно?

— Нет.

— Тогда что?

— Чтобы ты услышала и меня.

— Я приехала именно за этим!

— Тогда не защищай его раньше, чем я успела рассказать тебе, что произошло.

Соня резко отодвинула тарелку. Ножки стула скрипнули по полу. Вера увидела, как дочь пытается совладать с собой, и почти сразу пожалела о жёсткости собственной интонации. Соня не была посредником Романа. Она была их ребёнком, которого с утра поставили перед фактом, что отец любит другую женщину, мать собирается разводиться, а бабушка, умершая восемь месяцев назад, каким-то образом тоже оказалась внутри этого конфликта.

— Хорошо, — произнесла Соня после долгого молчания. — Расскажи. Я не буду перебивать.

Вера посмотрела на неё.

— Он сказал тебе, как я узнала?

— Что ты неожиданно приехала в бабушкину квартиру и застала их вместе.

— Вместе как?

Соня нахмурилась.

— Я не спрашивала подробностей. Господи, мам.

— Нет, это важно. Что он сказал?

— Что они были там по фильму. Что Полина смотрела квартиру, фотографии, какие-то вещи. Потом приехала ты и… увидела, что они не просто работают.

— Понятно.

Вера поднялась.

— Пойдём.

Соня с подозрением посмотрела на неё, но встала. Они прошли по коридору в гостевую комнату. Здесь с утра ничего не изменилось: подушка Романа лежала возле стены, покрывало оставалось смятым после того, как Вера сидела на краю кровати, а на дверце шкафа висел длинный чехол. Соня увидела его сразу и остановилась. Видимо, что-то в выражении лица матери заранее подсказало ей, что внутри.

— Это что? — спросила она.

Вера расстегнула внешнюю сумку, затем открыла молнию чехла и осторожно отвела ткань в сторону. Серебристое платье поймало свет из окна. Даже в полутёмной комнате оно сразу ожило маленькими холодными бликами. Соня не произнесла ни слова. Она знала платье. В детстве Нина несколько раз показывала ей старые фотографии, а один знаменитый фрагмент церемонии до сих пор регулярно крутили в документальных передачах о советском и постсоветском кино.

— Он был с ней в этом? — спросила Соня наконец. Голос её изменился, стал низким и очень похожим на голос Нины в минуты настоящего гнева.

— Она была в нём.

— Папа дал ей бабушкино платье?

— Он привёл её в бабушкину спальню. Поставил перед её зеркалом. Застёгивал платье на спине. Потом поцеловал Полину в плечо. Я вошла в этот момент.

Соня резко повернулась к матери.

— Он что, совсем с ума сошёл?

Вера впервые за весь разговор ничего не ответила. Не требовалось. Дочь снова посмотрела на платье, протянула руку, но не сразу решилась коснуться ткани. Потом осторожно провела пальцами по краю серебряной юбки.

— Бабушка ведь даже тебе его почти не давала, — тихо произнесла она. — Помнишь, я в четырнадцать лет хотела примерить на Новый год? Она сказала, что сначала мне надо отрастить грудь.

Вера неожиданно рассмеялась. Соня тоже, но смех тут же сломался, превратившись в всхлип. Она закрыла рот рукой и отвернулась.

Вера подошла ближе. На этот раз дочь сама прижалась к ней, уткнувшись лбом в плечо. Они стояли рядом с платьем Нины, и Вера чувствовала, как Соня дрожит всем телом.

— Он мне этого не сказал, — произнесла дочь приглушённо. — Про платье вообще ничего. Сказал, что Полина была там, потому что готовится к роли.

— Это правда.

Соня отстранилась.

— Какой роли?

Вера посмотрела на неё внимательнее.

— Ты и этого не знаешь?

Лицо дочери медленно изменилось.

— Мам. Какой роли?

— Полина играет бабушку.

Соня несколько секунд не моргала, будто не смогла сразу соединить услышанное с тем, что уже знала. Потом закрыла глаза и тихо выругалась.

— Нет. Подожди. Она что, уже утверждена?

— По словам твоего отца — да.

— Он говорил, что нашли актрису, но имени не называл. Я думала, ещё пробы идут.

— Вчера он сказал, что Полина утверждена на молодую Нину. И что всё это никак не связано с их отношениями.

Соня отошла к окну и положила ладони на подоконник. За стеклом кто-то шёл по двору с пакетом продуктов, а в комнате стояла такая тишина, что слышно было гудение холодильника через две стены.

— Это ужасно, — сказала она. — Это реально ужасно.

Вера закрыла чехол. На несколько минут ей стало легче только потому, что дочь отреагировала так, как и должен был отреагировать человек, любивший Нину. Не стала искать художественной необходимости в платье, не спросила, насколько важна актрисе работа с предметами, не повторила слова Романа о пространстве, где жила героиня. Соня увидела бабушкино платье на любовнице собственного отца и назвала происходящее ровно тем, чем оно являлось. Но облегчение оказалось недолгим. Дочь всё ещё стояла у окна, нахмурившись, и Вера чувствовала, что внутри неё сталкиваются две вещи, каждая из которых слишком важна, чтобы просто выбросить другую.

— Мам, — осторожно заговорила Соня через некоторое время. — Я сейчас скажу одну вещь, и ты, наверное, разозлишься.

— После сегодняшнего мой запас удивления практически исчерпан.

— Я не оправдываю его. Вообще. То, что он сделал здесь, — это… я даже не знаю. И измена тоже. Я не собираюсь рассказывать тебе, что надо простить папу или понять его.

Вера ждала.

— Но фильм, — продолжила Соня и сразу подняла руку, увидев реакцию матери. — Дай договорить. Пожалуйста.

Вот она. Вера знала, что это случится, ещё когда Соня впервые повторила отцовскую фразу о неспособности отделить Полину от проекта. Она отошла от шкафа и села на кровать, убрав в сторону подушку Романа.

— Говори.

Соня обернулась к ней.

— Я всю жизнь слышала про этот фильм. Ещё когда бабушка была жива. Да, она с папой спорила, да, не хотела показывать некоторые вещи. Я помню. Но она ведь не была против фильма вообще. Она сама говорила, что когда-нибудь кто-то всё равно снимет и лучше, если это будет не дерьмо из телевизора с выдуманной любовью на половину сюжета.

Вера чуть улыбнулась. Именно так Нина и выражалась.

— Было такое.

— Папа её знал двадцать с лишним лет. Он хороший режиссёр, мам. Что бы сейчас ни происходило, это же правда.

— Правда.

Соня явно не ожидала столь быстрого согласия и на мгновение растерялась.

— Вот. Поэтому я боюсь, что сейчас всё развалится, а через несколько лет какой-нибудь идиот снимет про бабушку сериал, где она будет двадцать серий страдать по Радееву и пить водку возле окна. И мы ничего уже не сделаем.

Вера смотрела на дочь и понимала её страх. Более того, ещё несколько дней назад сказала бы почти то же самое. Роман действительно умел снимать. Он не был бездарным человеком, случайно выехавшим на чужой фамилии или связях. В его лучших фильмах были сцены, о которых Вера до сих пор вспоминала с гордостью, хотя никогда не участвовала в их создании. Нина тоже это знала. Поэтому много лет спорила именно с Романом, а не просто отказывалась обсуждать любую экранизацию. Если бы считала зятя никчёмным режиссёром, просто послала бы его куда подальше и больше не возвращалась к разговору. Но из всего этого совершенно не следовало, что Роман имел право открыть после её смерти шкаф, достать платье и надеть на женщину, с которой изменял её дочери.

— Я пока не закрываю никакой фильм, — сказала Вера. — У меня вообще нет кнопки, которой можно его выключить. Роман может снимать что хочет на основе того, что известно всем.

— Но архив.

— Архив — другое.

— Вот про него я и говорю. Не принимай решение прямо сейчас.

Вера почувствовала, как в ней поднимается раздражение, но заставила себя не отвечать сразу.

— Почему?

— Потому что вчера ты увидела Полину в бабушкином платье. Сегодня узнала про даты. Ты сама говоришь, что разводишься. Мам, я не утверждаю, что папа прав. Я просто… я боюсь, что ты сейчас захочешь отрезать вообще всё, что связано с ним, а потом поймёшь, что вместе с ним отрезала и бабушку.

Последняя фраза причинила боль совершенно другого рода. Вера посмотрела на серебристый чехол и вдруг вспомнила, как восемь месяцев после похорон не могла разобрать спальню именно потому, что каждая выброшенная мелочь казалась маленьким предательством. Пустой флакон, старый журнал, просроченная косметика — всё это было Ниной, пока лежало на своём месте. Возможно, Соня боялась того же самого, только на другом уровне. Если фильм исчезнет, исчезнет ещё одна возможность услышать голос бабушки, увидеть её молодой, заставить людей снова о ней говорить. Для Веры Нина была матерью и потому никуда не могла исчезнуть. Для Сони она уже постепенно становилась прошлым.

— Ты думаешь, я хочу наказать папу мамой? — спросила Вера.

Соня сжала губы.

— Я не знаю, чего ты хочешь. Ты сама говоришь, что пока не знаешь.

— Это честный ответ.

— Вот поэтому я и прошу подождать. Не отдать всё папе. Не согласиться на Полину. Просто ничего окончательного не делать пару недель.

Вера усмехнулась.

— Именно столько попросил он.

— Чёрт, мам! — Соня всплеснула руками. — Ну если он сказал разумную вещь, она не становится автоматически плохой!

— Нет.

— Тогда почему ты так реагируешь?

— Потому что сегодня каждый разумный совет удивительным образом заканчивается тем, что я должна дать Роману время сохранить его фильм.

Соня снова отвернулась. Несколько секунд она молчала, глядя в окно, а потом вдруг произнесла очень тихо:

— Я не хочу, чтобы вы сделали меня частью этого.

Вера почувствовала, как собственный гнев мгновенно остывает.

— Мы не сделаем.

— Уже сделали.

Дочь обернулась, и Вера увидела слёзы. Соня быстро вытерла их ладонью, явно злясь на себя за слабость.

— Папа звонит и рассказывает, что любит другую женщину. Ты рассказываешь, что он целовал её в бабушкиной спальне. Вы оба говорите мне, что я не обязана выбирать, а потом каждую фразу проверяете: я сейчас за кого? Если я скажу, что фильм жалко, ты слышишь в этом папины слова. Если я скажу папе, что он козёл, он, наверное, решит, что ты меня настроила. Я не хочу этого.

Вера опустила глаза. На покрывале лежала небольшая складка, оставшаяся после того, как она утром села здесь и плакала. Она разгладила ткань ладонью, просто чтобы занять пальцы.

— Ты права.

Соня явно не ожидала.

— Что?

— Я сказала, что ты права. Я уже начала слушать тебя как продолжение разговора с ним. Это нечестно.

Дочь села рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

— Я его люблю, мам.

— Я знаю.

— Даже сейчас. И мне от этого противно.

— Почему должно быть противно? Он твой отец.

— Он так поступил с тобой. С бабушкой тоже, по-своему.

— И всё равно твой отец. Одно не отменяет другое.

Соня смотрела на мать долго, будто проверяла, не скрывается ли за словами ловушка. Вера почти видела, как та мысленно сравнивает её ответ с тем, что говорил Роман. Наверняка отец тоже великодушно разрешил дочери любить мать. Странно было осознавать, насколько легко два взрослых человека могут превратить любовь собственного ребёнка в территорию, на которой каждый демонстрирует благородство.

— Я не стану просить тебя перестать с ним общаться, — продолжила Вера. — Не попрошу выбрать меня. Не попрошу передавать, что он говорит, и сама не буду через тебя с ним разговаривать. Если когда-нибудь начну это делать, можешь прямо сказать мне, чтобы я заткнулась.

Соня невольно усмехнулась сквозь слёзы.

— Можно именно так?

— Можно грубее. Я переживу.

— Бабушка бы сказала грубее.

— Бабушка вообще считала дипломатию разновидностью затянувшейся трусости.

Они обе улыбнулись. Несколько секунд в комнате было почти легко, как раньше, когда Нина ещё жила и любой семейный конфликт можно было временно обезвредить одной её неприличной фразой. Потом Соня снова посерьёзнела.

— Но ты ведь не будешь делать вид, что всё нормально? — спросила она.

— Нет.

— Передо мной тоже?

— Нет.

Дочь кивнула.

— Хорошо. Потому что папа всё время говорил, что хочет, чтобы всё прошло спокойно. Я слушала и сначала думала, какой он молодец, что хотя бы не собирается устраивать грязь. А потом вдруг поняла, что понятия не имею, что значит «спокойно».

Вера посмотрела на неё и почувствовала горькое удовлетворение. Соня сама услышала то же самое, что вчера услышала мать.

— Для Романа это обычно означает, что никто не мешает ему делать то, что он уже решил, — сказала Вера. — Но это моё мнение. Тебе не обязательно с ним соглашаться.

Соня потёрла большим пальцем край ногтя и через некоторое время спросила:

— Ты его ненавидишь?

Вера задумалась. Ответ «да» был бы простым, но неправдивым. Перед глазами почему-то возник не Роман возле Полины, а молодой мужчина с длинными волосами, стоящий в очереди в роддом с нелепым пакетом апельсинов. Потом Роман в сорок лет, спящий сидя рядом с Соней после удаления аппендикса. Роман, который держал Нину под локоть, когда та уже плохо ходила, и терпел её раздражение. Всё это тоже существовало. Отменить прошлое только потому, что настоящее оказалось мерзким, значило бы поступить с собственной памятью ровно так, как теперь поступал он, объявляя их брак давно умершим.

— Нет, — сказала Вера. — Пока нет. Я очень зла. Мне больно. Иногда мне хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым, желательно недешёвым, чтобы он ещё и расстроился из-за вещи. Но ненависти нет.

Соня тихо рассмеялась.

— Это хорошо?

— Понятия не имею.

Они вернулись на кухню. Запеканка давно остыла, и Соня наконец стала есть, пусть без аппетита. Вера приготовила свежий чай. Разговор теперь двигался медленнее. Дочь спрашивала о том, когда Вера узнала точную дату начала связи, как Роман объяснял апрель, где он собирается жить. Вера отвечала, но старательно не добавляла ничего от себя там, где не требовалось. Особенно тяжело оказалось рассказать о ночном звонке из кухни Нины. Соня несколько минут сидела совершенно неподвижно, держа вилку в руке, а потом спросила, точно ли отец был тогда с Полиной. Вера ответила, что он признался сам. Дочь выругалась и доела запеканку уже просто из упрямства, словно еда могла вернуть ей способность справляться с информацией.

— Он мне сказал, что всё началось после того, как вы фактически перестали быть парой, — произнесла Соня, когда тарелка опустела. — Не назвал апрель. Вообще никаких дат не назвал.

Вера кивнула.

— Теперь знаешь.

— И всё равно я не хочу быть судьёй.

— Не будь.

— Но если он мне позвонит?

— Возьми трубку, если хочешь.

— А если начнёт рассказывать про тебя?

Вера подумала.

— Скажи ему то же, что сказала мне. Что не хочешь быть частью нашего разговора.

Соня кивнула, будто запоминала формулировку. Потом подняла глаза на мать.

— А если ты начнёшь?

— Тогда скажи мне то же самое.

Разговор о фильме они больше не продолжали. Вера не обещала дать Роману архив и не объявляла, что окончательно запретит использовать всё, до чего сможет дотянуться. Соня не требовала от матери великодушия и не пыталась защищать Полину. Однако сам страх дочери остался в комнате вместе с ними: если проект развалится, возможно, другого достойного фильма о Нине действительно никогда не будет. Вера не могла просто отмахнуться от этой мысли. Она лишь понимала, что решать судьбу материнской памяти прямо сейчас, после любовницы в серебристом платье и апрельского признания, было бы примерно так же разумно, как выбирать новый дом во время пожара, пока старый ещё горит.

Ближе к шести Соня начала собираться. У двери она долго возилась с шарфом, хотя обычно просто бросала его вокруг шеи и уходила. Вера стояла рядом, не зная, нужно ли что-то сказать напоследок. Слишком многое уже было сказано. Дочь надела пальто, взяла сумку и наконец посмотрела матери прямо в лицо.

— Мам, у вас правда всё давно было плохо? — спросила она.

Вера замерла.

— Нет.

Соня моргнула.

— Совсем?

— У нас были проблемы. Как у всех, наверное. Мы меньше разговаривали последние месяцы. Я была у бабушки. Он работал. Мы уставали. Но я не жила рядом с ним и не думала, что мой брак закончился. Вчера утром я поправила ему воротник перед тем, как уйти.

Соня опустила взгляд.

— Папа сказал иначе.

— Я знаю.

Дочь несколько секунд изучала пол, потом открыла дверь. На площадке уже горел вечерний свет, жёлтый и неприятно яркий после полутёмной прихожей.

— Я не знаю, кому верить, — призналась Соня.

Вере понадобилось усилие, чтобы не ответить мгновенно.

— Не решай сегодня.

Соня подняла глаза, и в них мелькнуло почти раздражённое узнавание.

— Вы оба постоянно говорите мне не решать.

Вера невольно усмехнулась.

— Тогда решай всё, что хочешь, только сама. Лучше?

Дочь улыбнулась.

— Немного.

Она обняла мать, задержалась на несколько секунд и прошептала возле её уха:

— Я тебя люблю. И его тоже. Прости.

У Веры перехватило горло.

— За это никогда не извиняйся.

Соня ушла. Лифт уехал вниз, шаги исчезли, и квартира впервые стала по-настоящему пустой. До сегодняшнего дня отсутствие Романа всегда означало, что он где-то существует временно: на съёмке, в поездке, на встрече, в соседней комнате. Теперь его вещей стало меньше, синяя чашка стояла на верхней полке, подушки не было на кровати, а дочь знала о разводе. Пространство дома медленно перестраивалось вокруг отсутствующего человека, будто вода после вынутого из неё камня. Вера закрыла дверь, повернула замок и несколько секунд держала ладонь на холодной металлической ручке.

Телефон завибрировал в кармане. Она вытащила его и увидела сообщение Романа: «Как поговорили?» Ни приветствия, ни вопроса о Соне, только короткая проверка результата. Вера прочитала, убрала телефон обратно и не ответила. Через несколько минут пришло второе: «Она очень ранимая. Давай хотя бы её беречь». Вера остановилась посреди коридора и тихо рассмеялась. Роман прожил с дочерью двадцать восемь лет и теперь решил сообщить матери, что ребёнка желательно беречь. Наверное, следующим письмом он мог напомнить, что зимой полезно надевать пальто.

На кухне оставались две чашки и тарелка с несколькими крошками. Вера вымыла посуду, вытерла стол и долго стояла возле холодильника, пытаясь понять, что сделать дальше. До сна оставалось несколько часов. Раньше такие вечера заполнялись автоматически: Роман возвращался, они ужинали, включали какую-нибудь передачу, спорили о новостях или фильмах, иногда расходились по разным комнатам. Сегодня никакого привычного продолжения не существовало. Вера могла открыть бутылку вина, позвонить Ларисе, снова заплакать возле материнского платья или часами перечитывать сообщения мужа, отыскивая в каждом новую причину для ненависти.

Вместо этого она увидела сумку с тетрадями, которую вчера бросила возле письменного стола и с тех пор не открывала.

Завтра в девять утра у неё было первое занятие.

Вера достала тетради.

Сначала это показалось почти оскорбительным. Где-то рушился тридцатилетний брак, взрослой дочери приходилось учиться существовать между двумя родителями, Роман строил новую жизнь с молодой актрисой, а Вере предстояло проверять упражнения людей, путающих французские времена и забывающих согласовывать прилагательные. Потом она открыла первую тетрадь и увидела страницу, испещрённую красными пометками с предыдущего занятия. Ученик снова поставил неправильный предлог после совершенно простой конструкции. Вера машинально взяла красную ручку, исправила ошибку, подписала короткое объяснение на полях и только после этого поняла, что последние секунд тридцать не думала о Романе.

Она проверила вторую страницу.

Потом третью.

Через двадцать минут заварила чай и перенесла материалы в гостиную. На столе разложились распечатки, карточки, две книги, словарь, который Вера почти не открывала, но по старой привычке всё равно держала рядом. Одна ученица готовилась к поездке во Францию и ужасно боялась говорить, хотя прекрасно знала грамматику. Другой мужчина учил язык просто потому, что в шестьдесят один год решил доказать самому себе способность заниматься чем-нибудь новым. Утром им обоим будет совершенно всё равно, с кем спит Роман Яров, кто будет играть Нину Ланскую и собирается ли известный режиссёр разводиться с женой. Они придут к Вере Андреевне, откроют тетради и будут ждать, пока она объяснит им то, что умеет объяснять лучше них.

Эта мысль оказалась неожиданно тёплой.

Не величественной.

Не спасительной.

Просто хорошей.

Вера продолжала работать до десяти вечера. Несколько раз телефон загорался сообщениями, но она не смотрела. Потом собрала бумаги в правильном порядке, заточила два карандаша, положила в сумку новую красную ручку и поставила возле двери туфли. Подготовка к обычному рабочему дню неожиданно требовала куда меньше сил, чем разговоры о правильном завершении большой любви. Здесь действия имели понятные последствия: проверишь тетрадь — человеку будет легче увидеть ошибку; распечатаешь упражнение — утром не придётся искать его в телефоне; поставишь будильник — проснёшься вовремя.

Перед сном Вера вошла в спальню и впервые не стала смотреть на пустую половину кровати. Она переоделась, легла, открыла книгу и прочитала несколько страниц. Смысл почти не запоминался, но сегодня это уже не имело значения. Телефон лежал экраном вниз. Когда он снова завибрировал, Вера не перевернула его.

Утром будильник прозвенел в семь.

Вера проснулась раньше сигнала и некоторое время лежала, прислушиваясь к квартире. Первые секунды память ещё милосердно молчала. Потом вернулись серебристое платье, апрель, Полина и вчерашний разговор с Соней. Боль вернулась вместе с ними, но теперь уже не ударила, а просто заняла привычное место где-то под рёбрами. Вера встала, заправила кровать, приготовила одну чашку кофе и ни разу не потянулась за второй.

В языковой центр она приехала за десять минут до начала занятия. У входа пахло мокрой одеждой, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Администратор махнула ей рукой и сразу пожаловалась, что в третьей аудитории опять барахлит проектор. Вера оставила пальто, посмотрела на себя в маленькое зеркало возле гардероба и заметила, что глаза всё ещё слегка опухшие. Пришлось достать пудру и кое-как скрыть следы бессонницы. Потом она вошла в аудиторию.

Первый ученик уже сидел за столом. Мужчина лет сорока пяти, управляющий небольшой компанией, который поначалу уверял, что языки ему «вообще не даются», а теперь каждый понедельник являлся раньше преподавателя и гордился каждым правильно составленным предложением. Он поднялся при виде Веры, поздоровался и сразу начал рассказывать, что вчера пытался заказать столик во французском ресторане по телефону и перепутал два слова так, что официант долго молчал. Вера выслушала, поправила ошибку и впервые за двое суток засмеялась не из боли и не от абсурдности происходящего.

Потом началось занятие.

Пятьдесят минут Вера объясняла, слушала, исправляла произношение, заставляла повторять одну фразу до тех пор, пока ученик не перестал сердиться на собственный язык. За дверью ходили люди, в соседней аудитории кто-то слишком громко включил запись, на улице сигналили машины. Весь огромный мир каким-то чудом продолжал существовать без участия Романа.

Когда занятие закончилось, ученик сложил тетрадь и спросил:

— Вера Андреевна, в четверг в то же время?

— В то же, — ответила она, сверяясь с расписанием. — И сделайте упражнение до конца. В этот раз никаких рассказов про срочную работу.

Мужчина засмеялся, пообещал и вышел.

Вера осталась в аудитории одна. На доске были записаны примеры, возле её руки лежала красная ручка, а за окном начинался самый обычный рабочий день. Через десять минут придёт следующий человек. Потом ещё двое. Вечером, вероятно, снова позвонит Роман, а Соня будет думать, кому из родителей верить. Ничего из этого никуда не исчезло.

Но здесь Вера была не дочерью Нины Ланской.

Не женой Романа Ярова.

Даже не женщиной, которой изменили с молодой актрисой.

Здесь она была Верой Андреевной, преподавателем, у которого через десять минут начиналось следующее занятие. И впервые после того, как открылась дверь материнской спальни, этого оказалось достаточно, чтобы спокойно вдохнуть полной грудью и продолжить день.

Глава 4. Семья поддерживает фильм

За следующие четыре дня Вера почти научилась существовать внутри новой реальности, если словом «научилась» вообще можно было называть способность человека утром вставать с кровати, чистить зубы и ехать на работу, когда ещё неделю назад вся его жизнь выглядела совершенно иначе. Роман больше не ночевал дома. Несколько рубашек, два пиджака и половина его обуви всё ещё оставались в шкафу, книги лежали на прежних местах, в ванной стоял дорогой станок для бритья, который он почему-то не забрал, но отсутствие самого человека постепенно становилось заметнее присутствия его вещей. Вера перестала по утрам автоматически доставать синюю чашку уже на третий день, научилась закрывать только свою половину шкафа и даже однажды вечером поймала себя на том, что спокойно посмотрела фильм на диване, не ожидая знакомого звука ключа за несколько минут до полуночи. Потом появились титры, и первая фамилия режиссёра напомнила о Романе настолько быстро, что всё временное спокойствие закончилось, но всё-таки несколько часов в тот вечер принадлежали только ей, и это уже казалось достижением.

С Соней они переписывались каждый день, однако обе старательно избегали разговора о родителях. Дочь отправила фотографию неудачного торта, который испекла по бабушкиному рецепту, Вера ответила, что Нина в таком случае потребовала бы кремировать изделие отдельно от семьи, потом они несколько минут обсуждали, сколько муки на самом деле было в старой тетради. Роман писал чаще. Сначала осторожно спрашивал, как Вера, затем напомнил о лекарствах, которые забыл в ящике возле кровати, и попросил передать их водителю. После этого прислал фотографию какого-то документа со студии с вопросом, не осталось ли у Нины похожих материалов. Вера не ответила. На следующий день он отправил ещё два сообщения, уже совсем деловых, словно они действительно каким-то чудом перескочили через измену, развод и серебристое платье прямо в спокойное существование людей, много лет работавших вместе над одним проектом. Вера читала сообщения и ничего не делала. Когда Роман понял, что ответа не будет, наступила тишина, продержавшаяся почти сутки.

Она закончилась в четверг около половины двенадцатого, прямо во время перерыва между занятиями.

Вера сидела в маленькой преподавательской и разрезала пластиковым ножом яблоко, которое купила утром возле метро. Нож был тупой, яблоко твёрдое, поэтому вместо аккуратных долек получались неровные куски с продавленной мякотью. Напротив сидела преподавательница итальянского Лена, молодая женщина с удивительной способностью одновременно есть йогурт, листать телефон и жаловаться на своего бывшего мужа, не теряя ни одной нити разговора. Бывший муж в очередной раз опоздал забрать сына, и теперь Лена объясняла всем присутствующим, что мужчины после развода начинают воспринимать часы как рекомендательный материал. Вера слушала вполуха и уже собиралась выбросить пластиковый нож, когда её телефон коротко завибрировал на столе.

Сообщение пришло от Сони.

Никакого текста дочь не написала. Только ссылку.

Вера открыла её.

На экране появилась фотография Полины Светловой.

Несколько секунд Вера даже не понимала, на что именно смотрит. Полина была одета не в серебристое платье и вообще не в одежду Нины. На ней была простая тёмная водолазка, волосы уложены мягкими волнами, макияж почти незаметный. Она стояла вполоборота возле высокого окна, положив левую руку на правое предплечье, немного опустив подбородок, и смотрела не в объектив, а куда-то в сторону. Под фотографией крупными буквами стояло: «Полина Светлова сыграет Нину Ланскую в новом фильме Романа Ярова».

Ничего скандального в снимке не было.

И именно поэтому Вера узнала его сразу.

Не фотографию Полины.

Другую.

Старую.

Она лежала в синем семейном альбоме, который мать хранила ещё до последнего ремонта. Нина на том снимке стояла возле окна в гостинице где-то в Прибалтике, вероятно в Риге, хотя Вера уже не помнила точно. Ей было около тридцати пяти. На ней была чёрная водолазка, волосы собраны кое-как, на лице почти не было косметики. Она положила левую руку на правую точно так же, как сейчас Полина, и чуть отвернулась от фотографа, потому что в момент съёмки кто-то позвал её из соседней комнаты. Сам снимок был плохого качества: тёмный, зернистый, с белым пятном от вспышки возле окна. Нина никогда его не публиковала и даже сама считала неудачным.

Вера держала телефон обеими руками.

Разумеется, позу можно повторить случайно.

Люди стоят у окон. Люди кладут руку на другую руку. Люди опускают голову.

Но выражение лица Полины было тем же. Даже волосы возле правой щеки лежали похожим изгибом.

— Вера Андреевна, вы чего? — спросила Лена, перестав рассказывать о бывшем муже. Она уже держала ложку возле рта, но йогурт так и не съела, внимательно глядя на коллегу.

Вера подняла глаза.

— Ничего. Рабочее.

— У вас лицо сейчас совсем не рабочее, — заметила Лена и, судя по всему, хотела спросить ещё что-то, но Вера уже поднялась со стула.

— Мне надо позвонить, — сказала она, собирая яблоко обратно в салфетку. — Если придёт мой следующий ученик, скажи, что я через пять минут.

Она вышла в коридор, прошла мимо трёх аудиторий и остановилась возле окна в самом конце. Здесь обычно никого не было, если не считать высокого фикуса в кадке и старого принтера, который зачем-то держали на подоконнике уже несколько лет. Вера снова открыла фотографию и увеличила лицо Полины двумя пальцами.

Нет.

Не случайность.

Она знала этот взгляд.

Когда-то давно Роман тоже его видел.

Вера очень хорошо вспомнила тот вечер, хотя прошло, вероятно, лет двенадцать. Нина пришла к ним на ужин, Соня тогда ещё училась в институте и притащила из бабушкиной квартиры несколько старых альбомов, потому что готовила для неё подарок к юбилею. Все сидели за большим столом, ели рыбу и по очереди смеялись над фотографиями. На одной Нина стояла в нелепой меховой шапке, на другой спала в самолёте с открытым ртом, а потом попался тот самый снимок возле окна. Роман взял его в руки и сказал, что фотография прекрасная именно потому, что Нина на ней не позирует. Мать фыркнула и потребовала убрать «эту ужасную физиономию» обратно.

Вера тогда сидела рядом.

Роман достал телефон.

Он сказал, что хочет просто сохранить снимок.

Теперь Вера вспомнила это совершенно ясно.

Тогда никто не возражал. Какая разница, если зять переснимет старую фотографию на телефон? Он был семьёй. Человеком, который мог открыть холодильник без разрешения, взять книгу с полки, попросить Нину показать старые записи, сидеть с ней на кухне до двух ночи и спорить о кино. Двенадцать лет назад никому даже в голову не пришло бы называть фотографию чужой собственностью, потому что между близкими людьми так не думают.

Теперь она была на лице Полины.

Телефон снова завибрировал.

Соня написала: «Ты видела?»

Вера ответила: «Да».

Три точки появились почти мгновенно, исчезли, появились снова. Дочь явно писала что-то длинное, потом стирала. В конце концов пришла одна короткая фраза: «Я не знала, что объявят сегодня».

Вера посмотрела на сообщение. Соня оправдывалась, хотя совершенно ни в чём не была виновата.

«Я тоже», — написала Вера и убрала телефон.

До следующего занятия оставалось семь минут.

Она вернулась в преподавательскую, выбросила недоеденное яблоко и налила воды. Лена всё ещё сидела на прежнем месте, но теперь достаточно хорошо воспитанная для того, чтобы не задавать вопросов. Через несколько минут Вера вошла в аудиторию, открыла учебник и почти час объясняла человеку разницу между двумя французскими прошедшими временами. На удивление, получилось хорошо. Возможно, потому что грамматические правила хотя бы не менялись задним числом в зависимости от того, кому нужно было рассказать историю.

Только после занятия Вера вернулась к публикации.

Под фотографией находилось большое интервью с Романом и Полиной. Текст был свежим, опубликованным меньше часа назад. Видимо, объявление готовили заранее, потому что вместе с ним появились ещё несколько снимков со студии, кадры с проб и короткое видео, где Роман рассказывал о будущем фильме. Вера вставила наушники, села за стол в пустой аудитории и включила запись.

Роман сидел в своём рабочем кабинете. Позади него были книжные полки, несколько афиш и фотография Нины Ланской в молодости. Рядом сидела Полина.

Не слишком близко.

Не так, как сидят любовники.

Именно на таком расстоянии, какое выбирают люди, особенно внимательно следящие за тем, чтобы никто не решил, будто между ними что-то существует.

Роман был в тёмном пиджаке без галстука. Выглядел отдохнувшим и выбритым, будто последние дни проходили для него значительно спокойнее, чем для Веры. Говорил он тем голосом, который всегда появлялся в интервью: чуть ниже обычного, медленнее, с небольшими паузами перед важными словами. Вера когда-то подтрунивала над ним, называя этот голос «Роман Яров объясняет человечеству искусство».

Теперь человечеству объясняли Нину.

— Я знал Нину Сергеевну больше двадцати пяти лет, — говорил Роман, слегка наклонив голову. — Не только как актрису. Мне выпало огромное счастье видеть её дома, в семье, в те моменты, когда человек перестаёт быть публичной фигурой. Для меня очень важно не снимать бронзовый памятник. Я хочу вернуть зрителю живую женщину.

Вера сняла один наушник.

На секунду ей показалось, что она неправильно услышала.

Потом вставила обратно.

— Семья помогает вам в работе? — спрашивала журналистка за кадром.

Роман улыбнулся.

Очень осторожно.

— Невозможно столько лет быть частью семьи и потом провести чёткую черту: вот здесь начинается работа, а здесь заканчивается личная память. Конечно, мы много говорили. Есть фотографии, рассказы, огромное количество вещей, которые никогда не попадали в прессу. Но мы относимся к этому бережно. Для близких Нины Сергеевны важно, чтобы фильм не превратился в эксплуатацию её имени, и я с этим полностью согласен.

Ни имени Веры.

Ни прямой лжи.

Никаких слов о том, что дочь Нины консультирует фильм.

Только «мы много говорили».

«Для близких важно».

«Есть фотографии, рассказы».

Любой посторонний человек поймёт всё именно так, как необходимо Роману: семья участвует, семья доверяет, создатели получили доступ, дочь Нины находится где-то рядом и следит за тем, чтобы память матери не исказили.

Роман действительно умел говорить.

Вера знала это всю жизнь.

Раньше она считала даром.

Теперь впервые увидела, насколько опасным бывает дар, если человек научился оставлять в предложении ровно столько правды, сколько необходимо для хорошей лжи.

Следующим фрагментом говорила Полина.

— Для меня это огромная ответственность, — произнесла она, сидя очень прямо и сложив руки на коленях. — Я выросла на фильмах Нины Ланской. Понимаю, насколько она важна для нескольких поколений зрителей, и совершенно не хочу играть узнаваемый образ. Мне хочется понять женщину. Её близкие очень бережно относятся к памяти о ней, и я невероятно благодарна за возможность прикоснуться к каким-то личным деталям, которые помогают почувствовать характер.

Вера остановила видео.

Её близкие.

Какие близкие?

Роман?

Технически да.

Двадцать пять лет он был зятем Нины.

Но Полина произнесла слово во множественном числе.

Вера посмотрела на лицо актрисы, застывшее на экране. Не было ни торжества, ни нахальства. Полина выглядела серьёзной, даже немного взволнованной. Хорошая актриса или просто женщина, действительно осознающая масштаб роли. Вера вспомнила её в ванной комнате Нины, уже переодевшуюся в джинсы и свитер, и тихое «простите» перед тем, как отдать платье.

Потом вспомнила поцелуй Романа на её плече.

Вера закрыла видео.

Позвонил Роман.

Она увидела имя на экране и несколько секунд просто смотрела, решая, брать ли трубку. В последние дни они почти не говорили голосом. Роман писал, Вера отвечала только на те вопросы, которые касались Сони или его оставшихся вещей. Видимо, сегодняшнее объявление показалось ему достаточной причиной изменить правила.

Вера ответила.

— Да.

— Привет, — сказал Роман. На заднем плане слышался шум студии, кто-то разговаривал, двигали что-то тяжёлое. — Ты уже видела?

— Представь себе.

— Я хотел предупредить вчера, но решил, что будет только хуже.

Вера закрыла глаза.

Вот даже как.

— Поэтому лучше было сделать сюрприз.

— Это не сюрприз, Вер. Мы собирались объявлять Полину ещё до того, как всё произошло.

— Всё произошло.

Роман на секунду замолчал.

— Хорошо. До того, как ты узнала.

— Так точнее.

Он вздохнул.

— Я понимаю, что фотография может тебя задеть.

— Какая именно?

— Первая.

— Почему?

Пауза.

Вера почти видела, как он сейчас пытается понять, сколько она заметила.

— Потому что образ явно отсылает к Нине.

— К какой фотографии?

Роман снова замолчал.

Этого хватило.

— Значит, помнишь, — сказала Вера.

— Конечно помню. Я не скрываю.

— Ты переснял её у нас дома.

— Лет десять назад.

— Двенадцать.

— Возможно.

— Мама не давала разрешения использовать её.

Раздражение в его голосе появилось почти сразу.

— Вера, не начинай, пожалуйста, делать из каждой семейной фотографии государственную тайну.

Она посмотрела на закрытый учебник перед собой.

— А я и не делаю.

— Тогда о чём мы говорим?

— О том, что фотография лежала в личном альбоме.

— И?

— И теперь по ней поставили Полину.

— Это референс. Один из десятков.

— Она повторяет позу почти полностью.

— Именно поэтому это называется референсом.

Вера тихо рассмеялась.

— Как удобно, когда у всего есть профессиональное название.

— Что это должно означать?

— Ничего. Продолжай.

Роман шумно выдохнул.

— Я вообще-то позвонил не ругаться.

— А зачем?

— У нас сегодня были ещё одни пробы.

Вера уже знала, что сейчас произойдёт. Наверное, знала с той самой минуты, когда услышала в интервью «семья помогает».

— И?

— Я могу тебе прислать несколько фрагментов.

Она не ответила.

Роман воспринял молчание как разрешение продолжить.

— Есть хороший материал. Полина уже гораздо ближе, чем на первых пробах. Но я хочу проверить несколько вещей.

— Со мной.

— Да.

— Почему?

Теперь растерялся он.

— Потому что ты знаешь Нину лучше всех.

Эта фраза уже звучала в квартире матери.

Тогда она ударила Веру почти физически.

Сегодня такого эффекта не получилось.

Вместо боли пришло что-то похожее на удивление человека, который второй раз видит один и тот же фокус и наконец начинает понимать, где спрятана нитка.

— Хорошо, — сказала Вера. — Что именно ты хочешь проверить?

Роман оживился. Видимо, ожидал отказа и теперь решил, что жена всё-таки пришла в то состояние, которое он прогнозировал.

— В одном фрагменте Полина нервничает перед интервью. Она делает вот это движение рукой, я сейчас пришлю. Я помню, что Нина Сергеевна действительно касалась пальцами шеи или вот здесь, возле ключицы, если была напряжена. Но я не уверен, насколько часто.

Телефон Веры тут же завибрировал от входящего файла.

— Ещё у нас есть сцена смеха, — продолжал Роман. — Не сценического. Обычного. У Нины был специфический смех, она чуть запрокидывала голову и в конце как будто выдыхала. Ты понимаешь, о чём я?

Вера понимала.

Мать действительно так смеялась.

Если ей было по-настоящему смешно, она сначала хохотала громко, совершенно не заботясь о том, насколько красиво выглядит, а потом прижимала ладонь к груди и выпускала последние остатки смеха длинным сиплым выдохом. После болезни лёгких этот выдох стал тяжелее. Последние месяцы Нина почти не смеялась, но однажды Соня показала ей совершенно идиотское видео с котом, и мать захохотала так, что потом минут пять кашляла.

Роман тоже это видел.

— Дальше? — спросила Вера.

— Голос. Есть реплика из интервью семьдесят девятого года. Полина говорит слишком низко, мне кажется. Нина тогда ещё не курила столько, голос должен быть выше. Послушай, ладно?

Вера смотрела на экран телефона.

Три файла.

Рука.

Смех.

Голос.

Роман прислал ей любовницу по частям и теперь хотел, чтобы жена проверила, правильно ли та собирается в её мать.

— Ты правда не понимаешь? — спросила Вера.

На другом конце наступила пауза.

— Что именно?

— Что ты сейчас делаешь.

— Я прошу помочь с фильмом.

— Нет.

— А что?

Вера медленно провела пальцами по столу, собираясь с мыслями.

— Ты звонишь женщине, которой изменял несколько месяцев, и просишь её объяснить твоей любовнице, как правильно смеяться голосом её покойной матери.

— Я не формулировал это так.

— Но делаешь именно это.

— Вера, Полина — актриса фильма. Наши отношения с ней…

— Не имеют отношения к искусству. Я помню.

— Потому что это действительно разные вещи!

Несколько человек прошли мимо аудитории, разговаривая в коридоре. Вера подождала, пока голоса стихнут.

— Для тебя.

— Что?

— Для тебя они разные. Ты очень ловко всё раскладываешь. Вот здесь Полина, с которой ты спишь. Вот здесь Полина, которая играет маму. Здесь я — жена, которой ты изменил. А здесь я — дочь Нины Ланской, обладающая полезными воспоминаниями. И если поставить между всеми нами правильные перегородки, получается очень удобная студия.

Роман молчал.

— Я не пытаюсь тобой пользоваться, — произнёс он наконец.

Вера невольно улыбнулась.

— Ты буквально сейчас просишь у меня то, что тебе нужно.

— Я прошу помощи.

— После того как использовал семейную фотографию без единого вопроса и рассказал в интервью, что близкие помогают Полине понимать роль.

— Я не говорил, что ты помогаешь.

— Ты специально не сказал имени.

— Потому что не хотел тебя втягивать.

— Рома, — Вера тихо рассмеялась, — ты потрясающий человек.

— Не начинай.

— Нет, правда. Я даже немного восхищаюсь.

— Вера.

— Ты рассказал всей стране, что семья бережно помогает фильму, но не назвал меня, чтобы меня не втягивать. Это надо уметь.

На другом конце что-то стукнуло. Видимо, Роман отошёл в более тихое место.

— Хорошо, — сказал он уже холоднее. — Что именно тебя не устраивает в интервью?

— То, что после него любой нормальный человек решит, будто семья Нины поддерживает всё происходящее.

— Соня знает о проекте много лет.

— Не прячься за дочерью.

— Я не прячусь.

— Она одобрила Полину?

Молчание.

— Вот именно.

— Мы не обязаны устраивать семейное голосование по кастингу.

— Тогда не говори о семейной поддержке.

— Я и не говорил этих слов.

— Нет. Ты только сделал всё, чтобы их услышали без тебя.

Роман тяжело вздохнул.

— Мы сейчас обсуждаем семантику вместо реальной проблемы.

— Реальная проблема стоит рядом с тобой в моей матери.

— Она не стоит рядом со мной.

Вера остановилась.

Фраза вырвалась у него слишком быстро.

— Где она?

— Кто?

— Полина.

— В другой студии.

Вера несколько секунд молчала, а потом поняла, что ей совершенно всё равно, где находится любовница мужа. Раньше, наверное, хотелось бы знать. Сегодня уже нет.

— Передай ей, что руку она двигает неправильно, — сказала Вера.

Роман не сразу отреагировал.

— Ты посмотрела?

— Нет.

— Тогда откуда…

— Мама не трогала шею, если нервничала. Она крутила кольцо на среднем пальце левой руки. После того как перестала его носить, привычка осталась, и она просто тёрла палец большим. Ты должен был заметить за двадцать пять лет.

На другом конце стало тихо.

Вера сама не ожидала, что ответит.

Но теперь уже поздно.

— А смех? — осторожно спросил Роман.

Вот здесь она поняла окончательно.

Он действительно не чувствовал чудовищности разговора.

Не притворялся.

Не пытался специально унизить.

Роман искренне считал, что если отбросить личную обиду, перед ними остаётся важная работа о Нине Ланской, а Вера, которая знает мать лучше всех, способна сделать фильм точнее.

В его мире это было логично.

И именно поэтому становилось страшнее.

— Нет, — сказала Вера.

— Что нет?

— Всё остальное — нет.

— Ты же только что…

— Я ответила один раз. Больше не буду.

— Почему?

— Потому что моя память о маме — не твой производственный материал.

Роман раздражённо выдохнул.

— Опять начинается.

— Нет, наоборот. Заканчивается.

— Вера, мы столько лет обсуждали этот фильм.

— Ты обсуждал. Мама иногда соглашалась говорить.

— И ты присутствовала.

— Присутствовала.

— Значит, это не появилось вчера.

— Полина появилась.

— Господи.

— И не призывай его опять. Он уже один раз не помог.

Роман замолчал. Некоторое время Вера слышала только приглушённый шум помещения, где он находился.

— Ты собираешься запретить мне вообще использовать то, что я помню о Нине? — спросил он наконец.

— Нет.

— Тогда что ты хочешь?

Вера задумалась.

Несколько дней назад она бы не смогла ответить.

Теперь ответ постепенно становился простым.

— Чтобы ты перестал считать всё, к чему когда-либо получил доступ как член моей семьи, своим.

— Я ничего не считаю своим.

— Фотография.

— Ты опять про неё?

— Ключ от маминой квартиры.

Роман замолчал.

— Платье, — продолжила Вера. — Домашние записи. Мои воспоминания. Сонины воспоминания. Ты много лет был рядом, и теперь тебе кажется, что всё это автоматически входит в твой фильм.

— Это несправедливое обвинение.

— Возможно.

— Я никогда ничего не крал.

— Я не сказала «крал».

— Но именно это подразумеваешь.

— Я говорю, что ты перестал видеть границу.

Роман ответил не сразу.

— Нина Сергеевна доверяла мне.

— Да.

— Она сама рассказывала мне массу вещей.

— Да.

— Показывала фотографии.

— Да.

— Давала смотреть записи.

— Да.

— Тогда почему теперь ты ведёшь себя так, будто я проник в дом через окно?

Вера закрыла глаза.

Вот оно.

Именно поэтому.

Потому что доверие для Романа каким-то образом пережило человека, который доверял.

Нина показала ему фотографию — значит, фотографией можно пользоваться всегда.

Дала ключ — значит, можно привести актрису после её смерти.

Рассказала историю — значит, история принадлежит фильму.

Роман воспринимал близость как бессрочный доступ.

— Потому что мама умерла, — ответила Вера. — И уже не может сказать тебе «нет».

На другом конце ничего не ответили.

Вера отключила звонок.

Не бросила трубку в ярости. Просто нажала красную кнопку, положила телефон рядом с учебником и несколько секунд сидела в тишине.