Читать книгу: «Прозрение Эдипа. Осада Платеи»

Глава 1

Первая зима той войны ничем не запомнилась, потому что ничем не отличалась от предыдущих, мирных зим. О том, что война началась или вот-вот начнётся, никто не хотел вспоминать, словно боясь спугнуть эти сонные зимние деньки, наполненные бесконечными разговорами о разном. Да никто толком не верил, что мира больше нет. Как будто просто государства повздорили и перестали общаться друг с другом, как бывает с соседями. С улиц исчезли провидцы, которые так пугали горожан в последнее лето. Их перестали слушать ещё осенью, а особо упорных гнали с улиц, чтобы не привлекали несчастья. Люди стали настороженно учтивы друг с другом, стараясь наладить отношения с друзьями и соседями. В особом почёте были люди постарше, которые ещё помнили предыдущую войну со Спартой. Их аккуратно расспрашивали о прошлом, пытаясь в нём разглядеть будущее. В воздухе висела тревога. И особенно я чувствовал её, когда по ночам ко мне, дрожа, прижималась Хлоя, пытаясь укрыться то ли от этой тревоги, то ли от зимнего холода.

«Не бойся, милая… всё хорошо», - шептал я ей тогда, веря, что мудрые Перикл и Архидам не допустят невзгод для своих граждан.

Первая кровь пролилась ранней весной в соседней Беотии.

Весть принёс совсем молодой вестник. Глаза его горели смесью восторга и ужаса, а плащ был грязным и сырым.

Я стоял на Пниксе под весенним хмурым небом, среди затаившей дыхание толпы, и слушал, как он возбуждённо рассказывал собранию о враждебных фиванских гоплитах, вошедших ночью в союзный беотийский город Платеи. Было понятно, куда метили фиванцы. Крохотные Платеи стояли заслоном между враждебными Афинам Фивами и Пелопоннесом и особо охранялись мирным договором. И фиванцы его нарушили.

- Будь проклят Арес, - мысль настойчиво лезла в голову.

С того собрания я ушёл с холодным, тянущим вниз ощущением потери. Как будто упала и разбилась красивая статуя или амфора с любимым рисунком. То, что дорого, но что не восстановишь. Хотя любая статуя или амфора ничего не стоят по сравнению с потерей мирного семейного покоя. А я чувствовал - больше, чем осознавал, - покоя больше не будет.

Вскоре из Платей прибыл ещё один гонец. Тоже в грязном плаще, но спокойный и величавый, как жрец Зевса.

- Граждане Афин. Возрадуйтесь, мы победили, - торжественно объявил он собранию.

- Фиванцы дерзко пытались переманить нас в Пелопоннесский союз. Но у них ничего не вышло. Когда мы поняли, что их слишком мало, мы окружили их и перед рассветом атаковали. - Гонец сделал театральную паузу.

- Схватка была яростной. Фиванцы, сомкнув ряды, три раза отразили нашу атаку. Но весь город был против них. И даже пролившееся дождём небо было против них. Стратег их, Еврилох, получил рану - и фиванцы не выдержали.

Гул одобрения пробежал по толпе горожан. Некоторые даже расслабленно улыбнулись. Как будто мы уже победили. Глупцы, всё только начинается, думал я с досадой, слушая степенного платейца.

- Мы ловили их по закоулкам, как овец. А часть из них сама зашла в большой сарай, решив в темноте, что это ворота из города!

Хохот загремел по Пниксу.

- Богиня удачи - Тюхе - на нашей стороне! - весело крикнул сухощавый немолодой гражданин, оглядываясь вокруг.

- Ты забыл, насколько переменчиво бывает её настроение, - ответил я ему про себя, не открывая рта.

- А что стало с пленными фиванцами? - серьёзный голос стратега Перикла прервал хохот.

- Вход в сарай оказался входом в Аид для них, - спокойно, улыбаясь, ответил платеец, торжественно оглядев собрание. - Они все мертвы. Все до одного, включая Еврилоха, их стратега.

- Проклятье! - не сдержавшись, выкрикнул Перикл, прикусил губу и мотнул головой.

Над Пниксом повисла тишина.

- Зачем? - в голосе Перикла звучало нескрываемое раздражение. И я всей душой его разделял.

- У фиванцев были тайные сторонники среди наших олигархов. Ведь кто-то открыл им ворота ночью, - платеец перестал улыбаться, повернулся к Периклу, но оставался спокоен. - Феенет, сын Толмида, прорицатель и толкователь божественного права, объявил, что фиванцы - враги платейцев и честных эллинов. Если помните, они предали олимпийских богов во время нашествия персов. Феенет предложил казнить их. Мы проголосовали. Его поддержало большинство.

Перикл горько вздохнул и отвернулся.

Дальше собрание протекало уже не так весело и больше походило на военный совет, в котором граждане были лишь наблюдателями. Когда Перикл вынес свои предложения, абсолютное большинство его поддержало. В Платеи были отправлены припасы и большой отряд афинских гоплитов, а из города в Аттику вывезли стариков, женщин и детей.

Я шёл с собрания, щурясь от яркого весеннего солнца, но мысли мои были безрадостны. Арес проснулся - это было очевидно. И теперь наша очередь держать удар. Но почему бога войны разбудил какой-то безвестный прорицатель из захолустья, а жертвы ему будет приносить вся Эллада?

***

Отгремели гуляньями и театральными постановками Великие Дионисии. И сразу по их окончании по агоре поползли неясные слухи, что огромная пелопоннесская армия движется в сторону Аттики. Домой эти слухи приносили женщины в своих корзинах среди пучков сельдерея и моркови, а мужчины лишь недоверчиво хмурились, слушая их. Но вскоре слухи стали чётче и превратились в новости, которые сами мужчины приносили домой в тревожных глазах, поймав на Пниксе или у Пританея. И женщины усаживали мужей за стол, вкусно кормили и всячески задабривали, надеясь, что те развеют их тревоги и скажут, что все слухи - просто бабские сплетни.

Во всяком случае, так себя вела Хлоя. Я старался не пугать её, отвечая на её расспросы расплывчатыми оптимистичными фразами, но, мне кажется, делал это неловко и только больше тревожил её.

Весной сомнений не осталось. Спартанский царь Архидам во главе союзного войска выступил в поход на Афины.

Ярким майским утром на срочном собрании глашатай зачитал нам две новости. Во-первых, пелопоннесское войско числом не меньше шестидесяти тысяч воинов уже на границах Аттики.

Новость приняли тихим ропотом. Воинственных призывов тогда ещё не было слышно.

- Ого, откуда столько? - ужаснулся стоящий рядом со мной сосед Аникет. - Да мы едва ли треть наберём от этого числа.

Глашатай поднял руку и огласил вторую новость:

- Мелесипп, сын Диакрита, посланный царём Спарты Архидамом, стоит у ворот города и просит выслушать его в собрании.

Эту новость приняли в тишине. Но тишина на Пниксе - явление очень недолгое. Послышались отдельные голоса с верхних рядов.

- Гнать его взашей! Так дела не решаются!

- Приставили нож к горлу и предлагают договориться!

- Давайте сначала выслушаем, прежде чем гнать.

Вскоре голоса стали сливаться, и вот уже собрание ревело. Люди кричали и спорили, не жалея глоток. Как будто криком хотят прогнать спартанцев, подумал я с горькой иронией.

На трибуну поднялся Перикл и поднял руку. Граждане послушно притихли.

- Афиняне. Я всегда держался одного мнения: пелопоннесцам уступать не следует. И сейчас - тем более. Знаю, что люди принимают решение воевать с большим воодушевлением, чем потом ведут войну.

Граждане молча слушали. Я догадывался, куда клонит Перикл. В конце концов, он уже воевал со спартанцами.

- Лакедемоняне давно замышляли против нас недоброе. - Перикл сделал паузу, оглядев собрание. - Мы предлагали третейский суд - они отказывали. Мы предлагали переговоры - они присылали ультиматумы. - Голос Перикла крепчал, он уже почти кричал. - Они не просят и не жалуются. Они повелевают. Снять осаду с Потидеи. Признать независимость Эгины. Отменить мегарское постановление. А теперь - вовсе признать независимость всех эллинов, то есть отменить Морской союз! А отменят ли они тогда Пелопонесский союз?

Мой сосед вздрогнул и поежился. Афиняне не привыкли к такому Периклу. А тот опять сделал паузу. Дальше он повёл речь мягче. Я внутри усмехнулся. Да, дядя был великим оратором.

- Подумайте: если мы уступим им сегодня в малом, они завтра потребуют большего. Уступивший раз - уступает всегда!

Гул пробежал по Пниксу. Перикл поднял руку.

- Теперь о силе. Мы не слабее пелопоннесцев. Пелопоннесцы - земледельцы. Они живут трудом своих рук, и ни в частных домах, ни в казне денег у них нет. Долгой войны - тем более заморской - они не выдержат. Их союз непрочен: каждый город тянет в свою сторону, каждый думает о своём, пока общее дело гниёт. Они рассчитывают на одно сражение. Одно!

Я невольно кивнул. Всё это я слышал уже от дяди.

- Наша же сила - флот! В море нам нет равных. Морское дело - это искусство. И ему нужно учиться. Мы этому искусству учились годами. И начали его совершенствовать ещё наши отцы до Саламинской битвы. А пелопоннесцы - никогда.

Он остановился. Дал гулу одобрения насытить воздух. Голос Перикла стал очень мягким. Он почти упрашивал.

- И ещё одно. Самое трудное. Если пелопоннесцы войдут в Аттику - мы не выйдем в поле.

Он посмотрел на притихших граждан.

- Слышите? Не выйдем. Считайте, что мы живём на острове. Пусть горят поля. Пусть враг опустошает деревни. Мы будем господствовать на море - и опустошение части Пелопоннеса обойдётся им дороже, чем опустошение всей Аттики нам.

Это было неожиданно. Его слова легли в повисшую тишину.

- Я боюсь не врагов, - закончил Перикл ещё тише, так, что многие мои соседи подались вперёд, чтобы услышать его слова. - Я боюсь наших собственных ошибок. Война неизбежна. Но чем спокойнее мы её примем - тем менее яростным будет удар.

Перикл вздохнул.

- Наши отцы отстояли всю Элладу от персов, не имея и половины того, что имеем мы. Они были мудры и стойки - не богаты и не многочисленны. Мы должны быть достойны их. Передать потомству нашу державу не меньшей и не слабейшей.

Когда он закончил, Пникс некоторое время молчал. Потом послышались хлопки слева и справа. Затем их стало больше, и они переросли в овацию, а потом и в рёв, как будто мы уже пошли в атаку. Я тоже кричал - и только потом понял, что не знаю: от воодушевления или от страха. И это продолжалось целую вечность. В какой-то момент я оглянулся. Мой сосед Аникет стоял и молча смотрел в землю перед собой. Глядя на него, я тоже замолчал.

Когда граждане вдоволь накричались, они проголосовали. Спартанского посла постановили выпроводить до границы, даже не пустив в город.

Я был в отряде, который сопровождал посла и его свиту до границы.

Лакедемоний, бывший начальником отряда сопровождения, знал спартанского посла Мелесиппа с детства. У пограничного столба он подошёл к спартанцу и, взяв за уздцы его лошадь, произнёс чуть виновато:

- Прощай, Мелесипп. Жаль, что так всё вышло… Поспешите, пока солнце ещё не село. К ночи будете в Мегарах.

Уже не молодой спартанец Мелесипп вздохнул и ответил, задумчиво глядя на заходящее солнце:

- Сегодняшний день может стать началом великих бедствий для эллинов. Прощай, Лакедемоний. Быть может, мы уже встретимся на поле боя.

***

Я вернулся домой уже в темноте.

- Твоя мама здесь, - тихо сказала Хлоя, первая встретив меня во дворе.

Я поздоровался с матерью, которая пыталась казаться спокойной и весёлой, хотя её тревожные глаза говорили о многом. Ведь она знала не понаслышке, какие лишения несёт Арес.

Хлоя велела накрыть поздний ужин. Пока я жевал свой сыр, женщины терпеливо смотрели на меня.

Наконец мать не выдержала:

- Сынок, расскажи, что было на собрании. Отец пришёл сам не свой, накричал и ничего толком не объяснил. Город полон слухов. Один страшнее другого.

- Мама, да, будет война со Спартой. Но всё будет хорошо. У Афин крепкие стены. Осадой нас тоже не взять, пока у нас есть флот.

- А что будет за стенами? Как же наше имение? Да и как вся Аттика поместится в городе? - Мать подошла ближе, и я увидел в её глазах спокойное пронзительное внимание. Я почувствовал себя ребёнком и невольно отвернулся - терпеть это было невыносимо. Она коснулась меня своей рукой, и я вздрогнул.

Мама тихо вздохнула.

- Может, Перикл откупится, как в прошлый раз? - сказала она задумчиво.

- Не знаю, мама. Будем надеяться. У Перикла всегда есть план, - сказал я мягко, повернувшись к ней и обхватив её тёплую шершавую ладонь своими ладонями.

Но я горько осознавал: второй раз спартанцев не задобрить, да и вряд ли царь Архидам, командуя союзным войском, пойдёт на уступки.

Глава 2

Опасения мои сбылись. Вскоре я увидел то, что большинству афинян не могло присниться в кошмаре. Жители Аттики, привыкшие к благоденствию и размеренности долгих мирных лет, теперь ожидали врага на своей земле.

Я помню, как охнул отец и схватился за грудь, услышав на Пниксе слова Перикла о том, что если его имения уцелеют после прихода спартанцев, он сам передаст их городу. И не он один.

Люди растерянно переспрашивали сказанное Периклом. Никто не хотел верить, что их пропитанная потом земля может вдруг стать чужой, даже на время.

Те, кто осознал это, бросались спасать имущество. А за ними - все остальные. Город охватило безумие.

Я был призван на службу всадником и пропадал в разведке, отслеживая движение вражеского войска. И воочию наблюдал, как оно ползло по Аттике ленивым змеем, пачкая весенний сельский пейзаж дымом пожаров разорённых деревень-демосов и имений знати.

Когда же возвращался, я не узнавал дом отца, наполненный тревожной суетой. Уже не молодой отец без устали метался во главе рабов между городским домом, имением и Пиреем, переправляя лошадей и скот на острова, а имущество - в город. Хлоя, сильно помогавшая ему в этом, сетовала, что жизнерадостный и беспечный отец, которого она успела полюбить, сдаёт на глазах, с трудом перенося потери и перемены.

Однажды в конной разведке мы обнаружили отряд беотийцев совсем недалеко от имения отца в Холарге. Лакедемоний, мой командир, отпустил меня, чтобы я успел предупредить тех, кто мог быть в усадьбе или в поле.

После пяти стадий бешеной скачки я влетел во двор нашего сельского дома.

Отец сорвал голос на четверых рабов, пытавшихся втащить бронзового мальчика-Пана на уже доверху нагруженную повозку. Я сразу узнал статую - и сердце замерло. Покрытая благородной патиной, местами позеленевшая, она принадлежала руке знаменитого Поликлета. Отец очень гордился ею. Сколько я себя помню, она стояла в центре просторного внутреннего дворика, на самом видном месте. Должно быть, она стоила целое состояние. Но не в деньгах было дело. Я видел её здесь всегда - и в летний зной, и под осенним дождём, и под зимним снегом. А теперь рабы грузили её в повозку, где для неё уже не оставалось места.

Рядом стояли ещё две повозки, тоже заполненные до предела. Я с горечью узнал прекрасных скаковых лошадей, запряжённых в сельские колымаги, - ведь они принесли отцу славу в Олимпии. Узнал и роскошную колесницу, запряжённую Воронком, ту, на которой я чуть было не получил свой лавровый венок.

- Отец! - крикнул я, гарцуя на не остывшей после скачки лошади. - Враг рядом! Бегите в город!

Отец на миг растерянно посмотрел на меня. Потом нахмурился и хрипло крикнул рабам:

- Чего вы стоите, олухи! Грузите быстрее! Слышали, враг рядом!

Я соскочил с коня.

- Отец, нет времени! Бросьте всё, иначе погибнете! - подойдя к нему вплотную, я старался говорить как можно мягче. Но отец так не считал.

- Не смей кричать на отца! Это имение поднял из пепла ещё твой дед после нашествия персов. Здесь годы упорного труда. Как мы можем это так просто бросить?

- Отец, а что с виноградниками? Ты их тоже увезёшь? - ответил я как можно спокойнее. Похоже, у меня получилось.

Отец вдруг осунулся и отвёл глаза, в которых сверкнула скупая слеза.

В этот момент Хлоя, всё видевшая, выхватилакухонный нож из разбросанной на земле утвари и сталарезать ремни упряжи на одной из повозок.

- Агафин, Ириний, освобождайте лошадей и садитесь верхом! Ирида, Ксанти, живо - им за спины! - крикнула она высоким голосом. - Остальные добирайтесь до города кто как сможет. Архип, помоги посадить хозяина в колесницу!

Её слова все приняли без раздумий. Уговаривать бежать никого не нужно было. Отец раскрыл рот, чтобы что-то крикнуть, но лишь глубоко вздохнул и махнул рукой. Архип помог ему взобраться на олимпийскую колесницу. Хлоя, подобрав подол, встала рядом. Колесница объехала лежащую на земле статую. Архип зычно крикнул Воронку, и тот послушно рванул вперёд, подняв облако пыли. За колесницей поскакали верхом Агафин и Ириний со спутницами. Последними бегом покинули двор престарелый садовник Пахом и его юный помощник Ефим.

Я остался один посреди этого парадного двора, где каждое растение, каждую статую и колонну я помнил с рождения. На земле, беззаботно улыбаясь небу, лежал бронзовый мальчик-Пан, мой приятель по детским играм. А вокруг буйно цвели яблони, осыпая белыми лепестками всё вокруг. Воздух был наполнен ароматами весны. Я на мгновение замер. В это время года имение было особенно прекрасно. Именно таким я его и запомнил. И поклялся, что таким оно и останется.

***

Я вернулся в Афины, когда со стен города уже были видны первые конные разъезды беотийцев. Прошёл всего месяц, а я не узнавал родные улицы. Повозки, скот, скарб, грязные, уставшие люди с плачущими детьми заполонили улицы, площади, пустыри Афин и Пирея. Бескрайняя толпа беженцев со всей Аттики растекалась по городским улицам и переулкам, заполняя всё свободное пространство - даже узкий проход между стенами до Пирея. Люди были везде.

Опять на перекрёстках появились прорицатели и представители оракулов, пугающие слушателей туманными и страшными пророчествами. То тут, то там сбитые с толку селяне и горожане собирались в группы, пытаясь узнать друг у друга последние новости. Эти группы иногда разрастались до стихийных собраний. У одного из таких я постоял.

- Люди! Жрецы не пустили нас в храм Деметры! А куда нам идти? Я сам видел, как спартанцы подожгли мой дом! А потом они подожгли моё поле пшеницы! - надрывно кричал какой-то селянин, держа в руках свою соломенную шляпу. - И я не знаю, где моя жена… Чем я буду теперь кормить своих детей…

К селянину испуганно прижимались лохматая девочка лет семи и непрерывно плачущий чумазый малыш, едва стоящий на ногах.

- Мой дед рассказывал про такое, когда пришли персы. Но тогда афиняне прогнали врага! Неужели мы хуже? - ответил ему молодой парень.

- Да, пора отомстить! Справедливый гнев питает бойцов, - поддержал его другой. - И его у нас достаточно! Выйдем на спартанцев сейчас же, пока вся Аттика здесь!

- И ляжем всей Аттикой, как в последней битве с ними под Коронеей. Ты видел спартанцев в бою? - с злой усмешкой ответил седовласый горожанин с глубоким шрамом. Он сказал это негромко, но так, что все повернулись к нему. - То-то. А я видел… Эти убийцы только и ждут, когда мы выйдем за стены.

- Спроси у своего деда, если он жив, как афиняне победили персов, - так же спокойно продолжил он, обратившись к юнцу. - В море наша сила. Слушайте Перикла.

- Будь проклят твой Перикл! Это он навлёк на нас гнев богов! - истошно завопил первый селянин. - Он, с его родовым проклятием…

- Да, поссорился со спартанцами - тоже он! - крикнул кто-то из толпы.

- Заткните свои пасти, иначе я их сам заткну! - очень по-военному рявкнул седовласый горожанин. - Перикл - наш стратег. А враг у стен. Кто сеет смуту - помогает врагу. Расходитесь и голосуйте на Пниксе, как положено по закону…

Его слова подействовали. Люди, ворча, стали расходиться.

Я пошёл дальше, осознав, что город стал похож на закипающий под крышкой котёл. И если эту крышку не снять, пар её отбросит.

Перикл понимал, что творится в душах граждан, и поэтому не созывал собрания.

«Сейчас не время, - говорил он. - Люди раздражены и могут наделать ошибок. А выходить за стены и давать бой в поле - ошибка. Будем ждать».

Архидам конечно понял, что противник уклоняется от сражения в поле. Когда пелопоннесцы разграбили предместья города спартанский царь повёл своё войско от стен Афин дальше по Аттике. Так он надеялся выманить Перикла.

Перикл ждал этого момента. И едва пелопоннесское войско скрылось за горизонтом, собрал стратегов. Вскоре были объявлены сборы в ответный набег вдоль берегов Пелопоннеса.

Утром в наш дом постучался вестовой. Меня вызвали на заседание совета стратегов. Я догадывался, что мне назначат литургию триерархии, но верить в это боялся. Я не ошибся. Через пару часов я стоял в толпе на Агоре перед зданием Стратегиона, среди сотни других граждан, призванных стратегами. Я слушал, затаив дыхание, имена и названия триер, которые выкрикивал Перикл своим глубоким голосом.

- Эвриптолем, сын Мегакла, из демаХоларг. Триерархом на «Немертею». Корабль у третьего эллинга.

Сердце бешено застучало. Я поспешил, почти побежал, к столу стратегов, и Перикл с лёгкой улыбкой вручил мне деревянную табличку с номером корабля и печатью Совета.

- Поздравляю, - тихо сказал он. - Удачи в море. Не посрами отца.

Я схватил отполированный многими ладонями кусочек дерева и только кивнул в ответ, не найдя слов. По лицам стратегов, сидящих рядом с Периклом, пробежала тень лёгкой насмешки.

Это была моя первая литургия триерархии - очень почётная и очень дорогостоящая. Афины доверяли мне на год триеру. И я должен был оснастить корабль, набрать экипаж и повести его в боевой поход.

Все детские игры, в которые я играл со сверстниками на пирейских причалах, глядя вслед уходящим в море триерам, вдруг стали явью. Мечта, которую бережно хранит в сердце каждый афинский мальчишка, лежала у меня в ладони. Я стал командиром стремительного и мощного корабля непобедимого афинского флота.

Я принёс кусочек дерева домой, как драгоценный камень, и с гордостью показал его отцу, матери и Хлое.

Отец, осунувшийся, ещё не отошедший от потери имения, взглянул на табличку, потом на меня. Взгляд его стал тёплым и полным гордости. Но через пару мгновений он нахмурился.

- Что ж, не урони чести рода Алкемеонидов. Но береги своих людей. Триерархом быть непросто, - сказал он серьёзно. - Я помогу тебе с деньгами. Надеюсь, вы отдадите теперь пелопоннесцам всё, что они заслужили, - добавил он зло.

Мать молча обняла меня. Я почувствовал, как она тихо всхлипнула, уткнувшись мне в грудь лицом.

- Молодец, сынок. Горжусь тобой. Храни тебя Посейдон, - сказала она, отстранившись и улыбаясь глядя мне в глаза.

Когда дошла очередь до Хлои, она лишь молча прижалась ко мне и долго стояла, словно боялась отпустить. Как будто я уже сейчас ухожу в Пирей.

- Что же, давайте отметим! - крикнул я как можно веселее. - Мне нужен хороший глоток доброго вина. И сегодня я пошлю за друзьями.

Хлоя улыбнулась, отпустила меня и поспешила на кухню.

Мы начали симпосий в домашнем кругу. Накрыли стол. Отец велел принести амфору старого немейского вина. А потом травил байки о своей молодости и нелёгкой службе триерархом. Мать и Хлоя смеялись и охали, слушая его. Я улыбался, видя отца таким жизнерадостным.

В самый разгар веселья, когда отец рассказывал, раскрывшим рот от удивления женщинам о том, как он в дельте Нила спрыгнул с корабля прямо на спину крокодила, подошёл раб Агафин.

- Эвриптолем, тебя кто-то спрашивает.

Мать и Хлоя тревожно переглянулись.

- О, это, наверное, Алкивиад или Еврипид спешат меня поздравить, - беспечносказал я им, поднимаясь с ложа.

У дверей дома стоял коренастый, прожаренный ветром и солнцем немолодой моряк.

- Хайре, Эвриптолем, - сказал он с достоинством. - Меня зовут Еврит. Перикл попросил меня стать твоим кормчим.

Я широко улыбнулся. У меня уже есть кормчий.

- Хайре, Еврит. Очень рад. Заходи же, отпразднуем. Я познакомлю тебя со своими родными.

- Спасибо, Эвриптолем. Но я пришёл не за этим. Мы уходим послезавтра. Пошли, у нас ещё очень много дел.

Я не стал противиться и, попрощавшись с родными, последовал за этим суровым человеком.

Остаток вечера и весь следующий день мы с Евритом ходили по складам Пирея, набирая такелаж, паруса и вёсла. К моему удивлению, Еврита все знали и отдавали ему лучшее. Выданная государством триера тоже была в очень хорошем состоянии. Отбоя от гребцов не было, и, несмотря на то что Еврит и старшина гребцов Архип были очень требовательны, команду набрали быстро.

Вскоре я гордо прикрепил на носу своей триеры родовой щит с белым трискелионом. Когда я закончил, я повернулся и замер. Двести человек моей команды задумчиво смотрели на меня и на этот символ. Я не отвёл глаз, хотя счастливая улыбка сползла с моих губ. В тот момент я протрезвел - впервые осознал, что всё это не игра. Я вспомнил бой у стен Самоса, вспомнил окрик Лакедемония, когда я встал на таран. «Триерархом быть непросто», - вспомнил я слова отца. Что ж, настал и мой черед.

Следующим утром, я вместе с другими триерархами вознёс хвалу Посейдону, а потом стоял на корме рядом с Евритом, наблюдая, как удаляется родной берег.С берега, улыбаясь, махала мне рукой Хлоя. Меня она проводила спокойно, без слёз и причитаний, в отличие от других жён и подруг, шум которых заглушал команды кормчих и триерархов. Но глаза у неё были очень тревожными.

Гребцы на моей триере были в большинстве своём опытными, корпус хорошо просмолен и крепок, так что корабль легко скользил по спокойному морю, занимая своё место в строю прославленного афинского флота. Гребцы затянули походную песню. Я подхватил её в полный голос, как на певческих состязаниях в Одеоне, и голос мой звенел над Зейской бухтой легко и свободно. И хотя я давно уже не был мальчишкой, и шли мы в боевой поход, из которого могли не вернуться, сердце моё наполнила какая-то детская радость.

Глава 3

Но в том походе не было подвигов. Не было погонь и стремительных таранных атак. Мы шли вдоль вражеских берегов, не встречая сопротивления. Торговцы, едва увидев наши паруса, скрывались. Но не всегда у них это получалось.

Так, в обед второго дня, моя триера нагнала небольшой торговый корабль. Почти полный штиль не давал ему никаких шансов на спасение. Мы легко его нагнали и, высадившись на палубу, досмотрели.

Корабль оказался коринфским и вёз на юг груз керамики. После доклада стратегу Клеопомпу, чья триера подошла к нам почти сразу, последовал короткий приказ - «потопить».

Я в растерянности взглянул на Еврита, но моряк лишь отвернулся. По моему указанию плотник полез делать дыру в днище. Экипаж торговца, состоявший из четырёх моряков и мальчика лет двенадцати, стоял на корме. Пока плотник возился с днищем, несколько добровольцев-гребцов перебрались на борт торговца - посмотреть, что можно взять до того, как корабль уйдёт на дно. Так было принято.

Один из них - коренастый, с бугристым лицом и быстрыми глазами - подошёл к хорошо одетому коринфскому капитану и рывком сорвал с его шеи золотую цепь. Капитан дёрнулся, но коринфские моряки удержали его. А коренастый афинянин уже оценивающе щупал ткань его дорогого хитона.

Я с досадой отвернулся.

- Кратин, - крикнул Еврит.

Тот поднял голову.

- Оставь. Мы не пираты.

Кратин без злобы пожал плечами, ещё раз пробежался глазами по судну и полез на наш корабль. А я запомнил его неприятное бугристое лицо.

Наконец плотник проделал в днище корабля дыру, и вода жадно хлынула в перегруженный трюм. Моряки молча смотрели, как уходит на дно всё, что у них было, ощущая это своими пятками. До берега было не больше стадии - немного для хорошего пловца в спокойную погоду. Но один из моряков, повернувшись к нам, громко и надрывно крикнул:

- Мальчик еще плохо плавает. Если он утонет - все мои деньги я отдам Аполлону, до последней драхмы. Пусть он покарает вас своими стрелами. Бог услышит меня.

- Руби концы. Толкай. Отходим, - крикнул, словно в ответ, Еврит.

Триера отвалила от борта и поспешила за флотилией. А я ещё несколько раз оглянулся на пять голов, торчащих над водой, - пока не поймал суровый и изучающий взгляд Еврита.

Этот поход был похож на пиратский набег. Но в отличие от пиратов нами в первую очередь руководили не демон наживы Кердос, а богини мести Эринии и ожесточения войны Гибрис. Первую половину дня мы делали короткий переход, затем приставали к берегу и нападали на прибрежные посёлки, городки, поместья, грабя и уничтожая всё, что можно было уничтожить.Чести в этом было немного. Мы оставляли за собой дым пожарищ, разорённые жилища и разрушенные судьбы. Вряд ли благочестивые девы Афина и Немезида были на нашей стороне. Пелопоннесцы, войска которых в большинстве своём ушли в Аттику, почти не оказывали нам сопротивления. Хотя, как оказалось, не всегда.

Через неделю, обогнув Пелопоннес, мы высадились на длинный пляж у небольшого городка Мефоны. Созвав триерархов, стратеги Гагнон и Клеопомп, командующие походом, объявили, что из этого места решено сделать отличную морскую базу под самым носом спартанцев, поэтому городок должен быть взят.Мефоны стоят на полуострове, и атаковать крепость можно только с одной стороны - в лоб. И это, казалось, учитывая наш громадный численный перевес, было несложным делом. Нам приказали готовиться к штурму.

Оставив у вытащенных на песок кораблей несколько матросов, я и другие командиры повели экипажи искать материал для штурма. Мы разбрелись по прилегающей к городу равнинной местности, ища его в рыбацких и крестьянских хозяйствах. Застучали топоры корабельных плотников, и дело пошло. Вскоре изгороди, двери стали превращаться в осадные щиты и помосты, а столбы - в тараны. Всё это стаскивалось к городку на расстоянии полёта стрелы.

Уже смеркалось, всё было почти готово к штурму, и участь городка казалась предрешённой, как вдруг мой старшина гребцов Архип закричал, указывая рукой в сторону пляжа:

- Смотрите! Что это?

Я обомлел, застыв на месте. Разгоняя сумеречную мглу, в небо взметнулись огромные огненные столбы. Пылали афинские триеры. Пламя пожирало просмоленные корабли с аппетитом мифического Эрисихтона, перекидываясь с горящих на рядом стоящие.

- «Немертея»… - вдруг услышал я почти плачущий голос Еврита.

Я обернулся на голос и увидел, как кормчий бежит к стоянке, увлекая за собой моряков. Я тоже побежал, с каждым шагом чувствуя тепло пламени. Но было уже поздно.Около десятка кораблей уже были полностью в огне. К моему ужасу, среди них была и моя «Немертея». Обжигаясь и сильно рискуя, люди бросились спускать на воду те корабли, что вот-вот должны были загореться. Еврит сидел на песке и зачарованно смотрел на умирающий в пламени корабль.

Я сел рядом. Еврит, не глядя на меня, сказал с грустной ухмылкой:

- Я водил «Немертею» ещё на Самос. Хорошая была триера, быстрая и послушная.

И добавил угрюмо, посмотрев мне в глаза:

- Видимо, это коринфянин накликал беду…

Я кивнул в ответ, не зная, что ответить. Почему-то мне стало стыдно.

И в этот миг мы услышали воинственный пиан. Я никогда до этого не слышал, как поют спартанцы в бою. И в тот миг их слаженный и сильный хор поразил меня. Это было прекрасно.

Плотно сомкнутый черепахой, отряд из сотни гоплитов шёл к воротам крепости, ослепляя отражённым от щитов закатом. На щитах, как отблески вечерней зари, красовались кровавые лябды - знаки Лакедемона. Они пели как один голос, неистово отдаваясь всей душой песне, как поют только пьяные. Но они были пьяны не от вина - они были пьяны своим бесстрашием. Не нарушив строя, они прошли сквозь наши позиции, жёстко подавляя выставленными копьями все попытки остановить их, и гордо, без потерь, вошли в открытые ворота города под приветственные крики его защитников. Заготовленные для штурма материалы были подожжены.

Уже в воротах высокий и крепкий спартанец, молодой, но уже в шлеме командира с поперечным гребнем, громко крикнул весёлым голосом:

- Афиняне, рыбацкие сети ваши!

Так я впервые увидел Брасида, легендарного героя той войны, самого опасного врага Афины. И если бы мы знали, сколько неприятностей принесёт он нам позже, мы бы никогда не выпустили его из Мефоны.

Поняв, что штурм Мефоны после усиления его гарнизона будет слишком дорого стоить, стратеги распределили команды сгоревших триер по остальным кораблям и продолжили поход.

В самый разгар похода случилось солнечное затмение, которое многие прорицатели расценили как дурной знак, и в этот раз они оказались правы. Арес только развернул плечи. На этот раз он взялся за Элладу всерьёз.

Мы вернулись домой к осени. Наверное, потрепав побережье Пелопоннеса и поучаствовав во вторжении в Мегариду, мы хоть немного утешили богиню Немезиду, но, думаю, лишь разбудили аппетит алчущего крови Ареса.

А я сильно напугал Хлою. Она ведь не знала, на каком корабле я вернусь, и не нашла меня среди прибывших в Пирей. Помню, как она стояла бледная и прямая, как статуя, посреди толпы перед пирсами, когда я окликнул её, и как разрыдалась у меня на груди, прячась от чужих взглядов, как маленькая девочка.

-Не бойся. Всё хорошо… - успокаивал я её.

- Я очень тебя ждала, - шептала она в ответ.

И я обнял её так сильно, что она даже охнула. Мы поспешили домой и на время забыли о невзгодах войны, наслаждаясь блаженным теплом домашнего очага и любимой жены. Но это время было очень недолгим.

Вскоре меня вызвали для отчёта перед судом присяжных, так как триеру, выданную мне государством, я потерял.

Я стоял перед толпой граждан, многих из которых совсем не знал, рассказывая дрожащим от волнения голосом о произошедшем у Мефоны, и не понимал, что будет дальше.

- Ему доверили корабль, а он его сразу потерял, причём не в морском бою! - послышался громкий голос какого-то великана. - Как можно доверять флот таким олухам? Так мы и без флота останемся!

- Да, он богач. Пусть восстанавливает стоимость. - поддержал его сосед.

Я обомлел. Триера стоила пять талантов - как десять хороших домов.

- Это незаконно. Корабль потерян не по вине триерарха. Эвриптолем честно сражался и грамотно руководил. Его триеру сжёг враг, - по-военному твёрдым голосом заступился за меня стратег Клеопомп. - Война - лихое дело. Сегодня не повезло ему, завтра - врагу. Эвриптолем - благочестивый и храбрый гражданин, и Тюхе не оставит его.

Он повернулся ко второму стратегу, Гагнону, но тот лишь невнятно кивнул. Видимо, он боялся суда присяжных не меньше меня.

Но благодаря Клеопомпу суд признал, что корабль я потерял не по своей вине, и я даже получил небольшую компенсацию. А животный страх и беззащитность подсудимого перед толпой присяжных я запомнил на всю жизнь.

Глава 4

Ранним летом, когда спартанские отряды уже вошли в Аттику для повторного набега, Афины окутала новая напасть. И была она страшнее спартанских копий. В городе началась эпидемия чумы - неведомой доселе болезни. И, как оказалось вскоре, очень заразной. Зараза невидимым проклятием поползла из Пирея - через жалкие лачуги беженцев, расположившихся между Длинных стен, через переполненную людьми агору и храмовые дворы. И стала заползать во дворы и дома горожан, не различая их статуса и богатства.

Никакое лечение, никакие заговоры, гекатомбы и молитвы Аполлону не помогали. Очень скоро люди стали умирать в страшных мучениях. В лачугах беженцев, где умершие лежали вперемешку с умирающими. В домах богачей, где болезнь делала их общими склепами для всех домочадцев - от рабов до хозяев.

Первыми стали умирать старики.

В доме Филаидов сначала заболела Эльпиника. Я пришёл проведать её, как только эта чёрная весть дошла до меня через скорбный шёпот рабынь. Я зашёл в комнату, стены которой были покрыты фресками, завораживающими своей красотой, несмотря на выцветшие краски. Хлоя давно уже была у постели тёти. Старая женщина металась, изнывая от сильного жара и неутолимой жажды, хотя Хлоя беспрерывно обтирала её мокрой тканью и поила водой. Я тихонько встал в углу, не зная, что делать. До этого момента я никогда ещё не видел умирающих в постели.

Заметив меня воспалённым взором, Эльпиника замерла и откинулась на подушку. Мне показалось, она попыталась улыбнуться. Затем, посмотрев на меня, поманила рукой.

- Хайре, Эвриптолем. Очень рада, что ты пришёл, - прошептала она слабым голосом, когда я оказался рядом.

- Хайре, Эльпиника. Поправляйся быстрее, и я буду заходить чаще, - ответил я ей как можно беспечнее.

Эльпиника опять слегка приподняла уголки губ.

- Нет, Эвриптолем. Я чувствую, что подходит моё время. Скоро встречусь с братом, - прошептала она. Немного отдохнув, продолжила: - Эвриптолем, прежде чем уйду в Аид, хочу попросить тебя об одном деле.

Она кивнула Хлое и жадно припала к поднесённой чаше с водой. Напившись, опять повернулась ко мне.

- Береги Хлою, заклинаю тебя гневом Геры. И ещё…

Она опять попыталась напиться и закашлялась. Шёпот её стал умоляющим.

- Я не попрощалась со Стефаном, моим младшеньким. Он самый непутевый у меня. И его послали в Платеи. Я чувствую неладное. А брат его в походе. Лакедемоний постоянно на службе. Евриптолем, присмотри за ним, прошу тебя…

Я подошёл к постели.

- Эльпиника, ни о чём не беспокойся. Ты выздоровеешь. Я найду Стефана и приведу его к тебе, или пусть меня покарает Гера…

Эльпиника опять попила воды и снова попыталась улыбнуться. Но на этот раз её улыбка превратилась в гримасу боли, и она откинулась на подушку.

Хлоя посмотрела на меня тревожным и умоляющим взглядом. Я вышел из комнаты и покинул дом Филаидов. Это была моя последняя встреча с сестрой легендарного Кимона. К утру её мятежная душа покинула слабое тело и наш страдающий от войны мир. Вслед за ней потянулись в Аид очень многие.

***

Раннее лето в том году было жарким и безветренным. Идя по улицам, я с ужасом наблюдал, во что болезнь превратила мои любимые Афины. Смрад от тысяч больных стоял над городом. Бледные люди, покрытые сыпью, лежали вповалку под деревьями и вдоль стен, стараясь укрыться в тени от жара солнца. Но как спрятаться от внутреннего жара, они не понимали. Несчастные родственники, которых ещё не коснулась болезнь, носились по городу в поисках чистой воды. Но больные не могли напиться. То тут, то там в небо поднимался погребальный дым и раздавался скорбный плач потерявших своих родных.

Этот плач раздался над домом Филаидов, проводив в Аид души Эльпиники, Фукидида и Лакедемония, и навсегда оставив скорбные морщины на любимом лице моей Хлои.

Этот плач раздался и над нашим домом, забрав в царство мёртвых души моих родителей, оставив меня сиротой с зияющей, ноющей дырой в сердце. Мать ушла тихо, во сне. Отец - в бреду, понукая невидимую колесницу.

Я, чувствуя, что болезнь мутит моё сознание, кое-как организовал их похороны. Спартанцы уже разоряли Аттику, и Керамик был недоступен - погребальные костры жгли на каменистом берегу Эридана, а урны с прахом держали дома. К погребальному костру родителей пришли немногие из приглашённых. Кто-то заболел, кто-то закрылся в своём доме, боясь заразиться. Перикл пришёл, несмотря на тяготы стратега в осаждённом чумой городе. Он задумчиво смотрел, как пламя жадно пожирает тела знакомых ему с детства людей. Не прошло и недели с тех пор, как такое же пламя превратило в пепел его старшего сына и любимую сестру. Все эти погребальные костры полностью обелили его волосы и оставили на лице немало скорбных морщин. Я почему-то вспомнил Перикла на кладбище после нашего возвращения с Самоса. Разница была устрашающей.

Когда костёр догорел и присутствующие стали расходиться, Перикл подошёл ко мне. Крепко пожав руку и заглянув в глаза, он сказал:

- Эвриптолем, твои родители прожили счастливую жизнь и умерли вместе, почти в один день. Они добрые люди и хорошие граждане. Надеюсь, тот мир, куда огонь унёс их души, будет лучше этого. Во всяком случае, сейчас…

Я ещё долго сидел у костровища, задумчиво наблюдая, как мерцают последние искорки в надвигающихся сумерках. Урну с прахом забрала Хлоя, и я остался один. Когда последний из угольков потух, я встал с земли. Голова закружилась. Я снова сел, пытаясь унять этот вихрь. Меня вырвало. Я перепугался, осознавая, что заболел, и как-то должен вернуться домой. Поднявшись, я побрёл, спотыкаясь и падая на каменистом берегу. Прошла целая вечность, но я наконец ощутил шершавую штукатурку стен. Улица была полна людей, лежащих прямо на земле. Почти все они стонали или бредили, поэтому помощи от них я не ждал. Пройти мне нужно было всего-то не больше стадии. И я пошёл, переступая через лежащие тела. Но я переоценил свои силы: споткнувшись об чьё-то безжизненное тело, я упал и понял, что не смогу встать.

На моё счастье, последнее, что я увидел перед набегающей темнотой, был знакомый силуэт.

- Критий! - крикнул я и провалился в бездну.

Я опустился в мир серых и мучительных полугрёз, навеваемых Фобетором, убогим сыном бога сна. Мне он предстал в виде чёрного голубя, влетевшего в окно и усевшегося у постели. Я метался на мокрых простынях, а птица смотрела на меня, не отворачиваясь, круглыми кровавыми глазами, словно ждала мою душу. Я плевал в неё сухой, белой слюной, и она исчезала. Но вскоре появлялась вновь и ждала. Но не дождалась.

Десять дней я провалялся в бреду, в душной, вонючей комнате, и, наверное, умер бы так бесславно, но Гера опять была милостива ко мне. Меня спасла рабыня-варварка. Старую финикийку Агату болезнь не тронула. Совсем. А её заклинания, прошептанные на чужом языке над бульоном из петуха и отваром из шалфея и мёда, сумели отогнать болезнь от многих домочадцев нашего дома. Пока алтарь Геры в нашем доме оставался холодным.

Проснувшись прекраснейшим утром, я ясно понял, что мойры ещё не порвали мою нить, что болезнь отступает. Поднявшись с постели на слабых ещё ногах, я вышел во двор. Яркий солнечный свет заставил меня зажмуриться.

- Посмотрите, кто проснулся. Хайре, любимый! - услышал я милый голос Хлои.

Приоткрыв глаза, я увидел, как она вместе с Агатой суетится у летнего очага.

Я подошёл к ним и присел рядом на лавку. Хлоя улыбнулась и налила мне сладкий отвар из большого котла. Я улыбнулся ей в ответ, широко, насколько хватало сил, и принял напиток. Попробовал отпить, но обжёг язык. Отставив чашу в сторону, я решил выйти на улицу.

Когда я распахнул входную дверь, в ноздри ударил тяжёлый смрад. Меня затошнило. Держась за стену, я вышел за порог - и не узнал знакомую с детства улицу.

Наверное, так выглядит мрачный Тартар. Только без такого яркого света, освещавшего все детали ужаса. Люди лежали везде. Кричащие в бреду больные, тихо стонущие умирающие, навеки замолчавшие умершие. Дети, родители, старики - всё смешалось. Им уже никто не помогал. Редкие прохожие - те, кто не заболел или уже выздоровел, - лишь спешили проскочить мимо, торопясь по своим делам с каменными лицами, не обращая внимания на крики о помощи.

Я остановился, в растерянности пытаясь осознать всё, что вижу. Вдруг кто-то потянул меня за хитон. Маленькая бледная девочка лет десяти смотрела на меня красными воспалёнными глазами. Я с трудом узнал маленькую Елену, дочь Анисима, торговца, чей дом был в конце улицы.

- Дядя Эвриптолем, дай попить, - сказала она тихим шёпотом, с трудом произнося слова.

- Елена, где твои родители? - спросил я, ещё не придя в себя.

- Все спят. Дядя Кратин обещал скоро прийти, - тихо сказала девочка и добавила шёпотом: - Пить!

Я вышел из оцепенения и побежал обратно в дом. Заскочив внутрь и схватив первую попавшуюся плошку, на глазах у ничего не понимающих Хлои и Агаты, я зачерпнул что-то из стоявшего рядом с очагом котла. Девочка жадно выпила всё до последней капли. Но через миг её вырвало. Я беспомощно смотрел на девочку, опустившуюся на колени от слабости, когда появились Хлоя и Агата.

- Не нужно поить её бульоном? - запричитала Агата.

Хлоя бросила на меня короткий вопросительный взгляд, в котором смешались мольба и требование. Она поняла меня без слов. Хлоя кивнула Агате, и они подхватили худенького ребёнка и отнесли в наш двор.

Вскоре я сам носил чаши с отваром, бульоном, водой по улице, пытаясь напоить больных, и вместе с таким же слабым после болезни Архипом относил в наш дом тех, кого можно было спасти.

Очень скоро весть о том, что есть дом, где людям помогают выжить, разнеслась по району. И вот, когда я очередной раз вышел за порог, я отпрянул от неожиданности: у нашего порога образовалась толпа человек из пятидесяти. Все они, увидев меня, запричитали громко и требовательно.

- Добрые люди! Во имя Геры! Помогите моему малышу, он со вчерашнего утра бредит!

- Моей матери очень плохо. Возьмите её к себе ненадолго. Мне нужно идти на работу, иначе мы начнём голодать. Я хорошо заплачу, когда вернусь…

- Дайте просто воды! Я умираю от жажды…

Стараясь добиться моего внимания, люди сильно шумели, пытаясь перекричать друг друга. Вскоре я почти ничего не мог разобрать и совсем растерялся. Но тут на пороге появилась Хлоя:

- Тише! - её громкий и властный окрик мгновенно заставил всех замолчать. Хлоя продолжила тише, спокойным голосом: - Люди, мы поможем, если на то будет воля Зевса. Но, прошу вас, не мешайте нам исполнять его волю.

- Эвриптолем, вместе с Архипом возьмите котёл, идите к Эридану и наберите воды, - твёрдым голосом скомандовала Хлоя. - Агафин, Ириний, выносите очаг на улицу.

Я подчинился без возражения, и даже с радостью - возможно, почувствовав силу крови легендарного Кимона.

Натаскав воды из Эридана и поставив очаги прямо на улице, мы сварили огромное количество ячменного отвара по рецепту Агаты и поили им всех, кто был ещё в состоянии пить.

- Эвриптолем. Мертвецам не место среди живых. Странно, что сюда не слетелись вороны со всей округи, - Хлоя сказала это тихо, напоив старика, сидящего возле своей неподвижной супруги, и кивнула мне в сторону улицы.

Неожиданно быстро умерла маленькая Елена. Умерла у нас в доме, в зале симпосиев, на постели, под присмотром Агаты. Эта смерть ударила по Хлое сильнее всего. Тогда я увидел боль в её душе. Отчаянно рыдая, она билась кулаками о разрисованные стены андрона. И вдруг притихла - и забилась в угол.

- Ты не виновата в её смерти, Хлоя, - сказал я ей тихо. - Это воля прях.

- Какие-то жестокие эти пряхи… Или просто неумелые, - печально и устало ответила она.

Власть в доме и на нашей улице была в её слабых руках, и никто не смел противиться этой власти. Именно её ласковые слова отгоняли панику от тех, кто боялся. Именно её разумная речь успокаивала отчаявшихся. Именно её грозные окрики сдерживали толпу страждущих, ведомых Деймосом и готовых на всё ради личного спасения. Именно её мужество помогло выжить многим из тех, на кого уже махнули рукой все вокруг. В те дни я много узнал о Хлое. И проникся глубоким уважением к своей любимой.

***

Выполняя ее указание, вместе с Архипом и двумя рабами мы прошли улицу из конца в конец - отделяя живых от мёртвых.

В одном из трупов я узнал Симона, старого раба Крития.

- Этот старик сообщил нам, что ты упал на улице, - сказал Архип. - Видимо, домой его уже не пустили.

Мёртвых свозили к Эридану, где на берегу уже рос погребальный костёр. Те, кто держался на ногах, как могли, помогали нам, но тяжелее этого занятия вряд ли можно что-то себе представить. Вечером я прошёл по улице, объявив о похоронах. И слабые после болезни люди потянулись к костру. Женщины громко зарыдали, а после и вовсе завыли, отдавшись всей душой своему горю. И многие мужчины не сдерживали себя. Ведь на костре у некоторых лежали близкие, которые ещё пару недель назад были молоды и полны жизни.

Когда наша скорбная процессия подошла к сложенному костру, мы увидели, что огонь уже занялся у основания. Кто-то поджёг дрова без нас.

- Смотрите, вон они! Они зажгли наш костёр! - крикнул кто-то из нашей процессии, указывая на стоящую без движения пару с факелом в руке.

- Если они это сделали, значит, тот, кого они положили на костёр, достоин переплыть Стикс. Перед Аидом все равны, - задумчиво сказал пожилой беженец, у которого мы забрали сегодня на костёр его жену.

Наш костёр был не одинок на берегу Эридана. Погребальные костры горели целыми сутками, и туда только и подбрасывали дрова и новых покойников. Чёрные ткани стали в большой цене, так что бедняки мазали себя сажей, когда скорбели об усопших.

Следующие недели, пока чума не отпускала город, все мои оставшиеся в живых домочадцы добровольно служили Асклепию - надеюсь, он не забудет нам этого. И это служение было сравнимо с кровавой битвой.

Мы вставали чуть свет, набирали кувшины лекарственного зелья Агаты и шли по улицам и домам. Мы отделяли живых от мёртвых. Мы поили тех, кто дышал, но не мог встать. Мы кормили тех, кто был слаб, но уже вырвался из лап крылатого бога смерти - Танатоса.

Наша помощь действительно кого-то спасала: павшие духом больные воспрядали и нащупывали путь к выздоровлению. Когда ещё слабые, но живые люди благодарно улыбались, наши сердца наполнялись радостью и ликованием. «Геракл опять прогнал Танатоса!» - торжественно повторяла Хлоя в такие моменты, вспоминая финал «Алкесты».

Но случалось - и очень часто, - что мы были бессильны. Люди всё равно умирали. В душных палатках, прямо на улицах, в роскошных домах, покинутые рабами. И чувствовать, как их души покидают тело, лежащее у нас на руках, было тяжелее всего.

Еврипида я застал больным одного. В его некогда многолюдном доме было пусто. Когда мы вошли в открытую дверь, он полулежал без сил, прислонившись к стене посреди неубранного двора, где когда-то репетировали его трагедии. Рядом с ним стояла простая глиняная чаша с затхлой дождевой водой.

Мы обтёрли его. Я и Архип подняли иссушённое болезнью тело и отнесли на чистое ложе. Агата напоила его отваром. И великий поэт открыл глаза.

Когда он смог говорить, он рассказал, что жена его, Хлоирина, едва заметив первые признаки болезни, забрала детей и ушла к родителям. Вслед за ней ушли все домашние рабы.

- Вас послала Афина, - слабо улыбаясь, говорил Еврипид. - Её я видел во сне. Боги простили мне моё неверие и проступки. Мне снились сотни драм - их разыгрывали сами боги и герои во дворе моего дома. Я говорил с ними. Они многое мне рассказали…

И, словно вспомнив что-то важное, он зашарил глазами по комнате.

- Мне нужен пергамент.

Найдя пергамент, он вернулся в мир грёз, из которого мы его только что выдернули, и стал ловить смутные образы.

Глаза его прояснились, и он быстро накидал несколько строк - размашисто, неразборчиво.

Я наклонился, чтобы прочитать:

«Твой выбор был - других и не вини».

Он отложил стилус, откинулся на подушку и закрыл глаза. Пальцы его ещё сжимали край пергамента, но дыхание уже стало ровнее. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой.

- Оставь меня, Эвриптолем. Мне нужно записать ещё несколько строк, пока они не ушли.

Так я его и оставил - ещё слабого, но уже со стилусом в руке.

Глава 5

В те дни многие отчаялись. Святилища были переполнены больными, и вскоре храмовые участки превратились в кладбища. Люди перестали бояться и почитать богов, а некоторые - и человеческих законов, совершая мерзкие поступки с бесстыдной откровенностью. Город погряз в пороках и преступлениях, о которых раньше не слышали. Нищие негодяи наживались на страданиях и становились богачами в одночасье. Вера в справедливость рушилась. Коллегии одиннадцати, созданной для борьбы с разбойниками и ворами, дали самые широкие полномочия, вплоть до казни на месте, независимо от сословия и былых заслуг. Но эта мера не всегда помогала.

Когда я переступил порог дома Анисима, чтобы сообщить о смерти маленькой Елены, я услышал весёлую музыку. В андроне шёл пир. Я вошёл в богато украшенный зал и увидел женщину с ярко накрашенным лицом - белый мел, чёрные ресницы, красные пятна на щеках. Она играла на флейте. Рядом, в объятиях мужчины, сидела другая, похожая на неё, как сестра. Это притворно и чуть хрипло смеялась. Увидев меня, они притихли. Мужчина повернулся. Я узнал его - бугристое лицо, быстрые глаза.

- Кратин, - имя всплыло само. - Что ты делаешь в доме Анисима?

- Триерарх! - пирующий расплылся в пьяной улыбке, словно обрадовавшись. - Мой боевой командир! Рад видеть тебя живым!

- Где хозяева?

- Хозяева… - Кратин скорбно покачал головой. - Спустились в Аид. Анисим оставил мне этот дом в благодарность за то, что я ухаживал за ним и его женой, похоронил их по-человечески… и присматривал за дочкой. Но она тоже умерла. - Он вздохнул. - Дом пуст. Только я и эти девушки. И старик-постоялец на втором этаже, но ему, кажется, недолго осталось.

У меня застучало в висках. Я подошёл вплотную и, не говоря ни слова, ударил его в лицо. Женщины с визгом отпрянули. Кратинс грохотом рухнул с ложа на пол. Я развернулся и пошёл к выходу.

- Ты за это ответишь, аристократ, - услышал я злое шипение за спиной.

Я вышел на улицу и остановился. У стены, у лестницы, ведущей на второй этаж, стоял старик и держался за стену.

- Помогите… - прошептал он.

Я узнал его. Его звали Геродот. Величайший путешественник Эллады. В детстве я с восторгом слушал его рассказы о дальних странах в доме Перикла. А теперь он стоял передо мной, едва живой. Я подхватил его под руку и помог сесть на землю. Он слабо улыбнулся в ответ.

- Когда-то я поднимался на Парнас, а теперь не могу залезть в собственную постель, - тихо сказал он. - Вряд ли такой финал достоин хорошей истории.

Он помолчал, и вдруг глаза его ожили.

- В моей комнате осталась незаконченная книга. Я обещал её Периклу.

Он попытался встать, но осел исильно закашлял.

- Воды… - прошептал он. - Пить…

- Геродот, подожди, я сейчас вернусь, - крикнул я и побежал домой.

В дверях показался Кратин.

- Кратин! Дай воды этому человеку! - крикнул я, не останавливаясь.

Я обернулся на бегу,Кратинстоял в дверях и смотрел, как Геродот хрипит на земле.

Я вернулся с Архипом и носилками. Было поздно. Геродот неподвижнолежал на земле в неудобной позе.

- Поздно, - услышал я голос Кратина сверху. Он уже стоял на втором этаже.Под мышкой у него были свитки.

- Кратин, эти свитки не твои, - сказал я, всё ещё не веря, что Геродот мёртв.

- Свитки стоят денег, - пожал плечами Кратин. - А от этого старика я не видел платы за аренду. К тому же его кто-то должен похоронить.

- Я сам похороню Геродота. Про деньги забудь. А все свитки отдай Периклу - иначе будешь иметь дело с ним. Это его друг.

Кратинподнял бровь. Потом медленно кивнул.

- Хорошо. Передам. Ради уважения к стратегу.

Про свитки Геродота я Перикла не спрашивал. Ему было не до них. Во время чумы я видел Перикла дважды. Первый раз на похоронах родителей. Второй раз - у ложа Парала. Сын Перикла лежал бледный, как мел, и уже не реагировал на происходящее. А старый и опытный жрец Асклепия -Эвандрделал юноше кровопускание, вскрыв вену на руке. Перикла трудно было узнать. Он крепко держал сына за руку, но глаза его были наполнены тревогой на грани безумия.

- Где эта чёрная желчь, о которой ты говорил, Эвандр? - быстрым нервным шёпотом спросил он жреца.

- Она растворена в крови, стратег, - ответил тот. - Её нельзя увидеть.

Перикл посмотрел на кровь сына и отвернулся, прикусив губу.

- Кровь разносит жизнь по телу. Не нужно отнимать её, ничего не давая взамен, - тихо сказала Агата, которую я взял с собой, узнав о болезни Парала.

Жрец с недоумением посмотрел на неё.

- Это Агата, моя рабыня и знахарка. Она выходила меня и Хлою, - представил я Агату.

- Нужно вывести избыток желчи, - ответил нехотя Эвандр.

- Агата, чем ты можешь помочь? - вдруг спросил Перикл с мольбой в голосе.

Агата бросила на Перикла короткий взгляд и устало опустила голову.

- Уже ничем. Может быть, этот отвар ещё даст ему немного сил. Но нужно остановить кровь, иначе он умрёт прямо сейчас, - печально ответила Агата и поставила у ложа кувшин, стараясь не смотреть в глаза Периклу.

- Эвриптолем, прошу, пусть твоя рабыня поможет, - растерянно сказал Эвандр.

Перикл промолчал, не отрывая глаз от сына. Он притих и стал как будто безучастен к происходящему.

- Конечно, - ответил я.

Я оставил Агату у ложа больного Парала. Но уже ближе к ночи она вернулась домой.

- Почему ты ушла, Агата? - спросил я её.

- Меня отпустил Перикл, - ответила она. - Этот юноша не переживёт ночи. А мне нужно помогать другим. И ещё… хозяин, я очень устала.

Она сказала это и тяжело опустилась на землю прямо во дворе. Закрыла глаза. И провалилась в глубокий сон.

Я тогдапонял, сколько пришлось перенести этой немолодой одинокой женщине, которую я помнил с детства. И скольким мы ей обязаны.

Парал действительно умер той ночью. Но финикийка Агата спасла немало жизней. Это признавали многие. Слухи о её мастерстве и чудодейственном отваре разносились по городу вслед за чумой, обрастая красочными подробностями. Люди тянулись к нашему дому со всего города в поисках лекарства, и если бы Хлоя или я решили брать за него деньги, нашему богатству позавидовал бы Каллий. Но такая мысль даже не приходила нам в голову.

Эвандр вскоре прислал своего человека выяснить рецепт того отвара, что она оставила у ложа Парала.

А чуть позже, когда чума покинула город, Эвандр наведался сам. С ним был молодой человек - худой, с внимательными глазами и дощечкой и стилусом в руках.

- Эвриптолем, позволь выразить почтение твоей знахарке. Её отвар помог очень многим. И позволь моему ученику побеседовать с ней - он очень просил.

Я позвал Агату. Эвандр и его ученик сели на скамейку во дворе дома и завели с ней долгую беседу о болезнях, отварах и примочках. Служители Асклепия слушали её, не перебивая, тщательно записывая всё, что она говорила. А она говорила долго, словно долго ждала этого момента.

Когда они закончили, Эвандр подошёл ко мне.

- Твоя рабыня действительно много знает о болезнях. Она могла бы стать сестрой-терапевтридой при храме Асклепия.

- Она очень привязана к нашему дому, и Хлоя дорожит ею. Но после того, что она сделала, я дам ей свободу. А там она сама решит, что ей делать.

- Тогда она может стать очередной знахаркой. В конце концов начнёт торговать приворотными зельями и ядами. Люди начнут считать её ведьмой. Мне много приходилось общаться с такими и спасать людей от их колдовства. А недавно одна из них отравила своих детей.

- Отравила детей? О Гера! Как такое возможно?

- Да. Какая-то варварка с севера. В храм Асклепия детей принёс муж. Он и рассказал нам эту историю. - Когда эта знахарка заболела, муж закрыл её в комнате и не выпускал. Через какое-то время, когда мужа не было дома, она вырвалась из заточения. Не найдя мужа, она решила, что тот сбежал, бросив её одну, больную, с детьми. И тогда она не нашла ничего лучшего, чем напоить своих двоих маленьких детей какой-то сладкой отравой. Мужа зовут Телемах. Он живёт на соседней улице.

- Дети умерли? - в ужасе спросил я.

- Нам с трудом удалось отпоить молоком с золой одного, постарше. Младший, совсем младенец, умер, - печально ответил Эвандр.

Я рассказал эту историю Еврипиду. Его глаза загорелись.

- Ты должен отвести меня к этому Телемаху, - дрожащим голосом сказал он.

Я нехотя согласился, видя возбуждение Еврипида и понимая, что он не отстанет. Он уже собой не владел - он был во власти муз.

Мы нашли дом Телемаха быстро. Не очень богатый, но вполне добротный. Нам открыл темноволосый, ещё не старый мужчина с очень печальными глазами и обветренным лицом. Из-за его спины выглядывал мальчик лет десяти, очень похожий на него, только более смуглый и носатый.

Мужчина вопросительно уставился на нас.

- Хайре, друг. Мы ищем Телемаха, - сказал я как можно мягче.

- Телемах - это я, - настороженно ответил мужчина.

- Мы от Эвандра. Он просил передать тебе отвар для сына, - продолжил я и протянул кувшинчик укрепляющего отвара, которым Хлоя поила выздоравливающих детей.

- Спасибо, - суетливо сказал Телемах, принимая кувшинчик. - Спасибо большое Эвандру и вам, добрые люди. Хвала Асклепию!

Он отдал кувшин мальчику и кивнул ему в сторону дома. Мальчик схватил кувшин и исчез в дверном проёме.

Повисла пауза.

- Телемах, меня зовут Еврипид. Я трагик, может, ты слышал моё имя, - возбуждённо прервал молчание Еврипид.

Телемах удивлённо посмотрел на него и кивнул.

- Я услышал про твою печальную историю и очень хочу, чтобы ты мне её пересказал.

Телемах тяжело вздохнул и нахмурился.

- Если ты про мою сумасшедшую жену, то это мой позор. И распинаться про него у меня нет желания.

- Телемах, прошу тебя. Клянусь гневом Афины, это останется между нами, - Еврипид продолжал умоляющим голосом. - Я знаю, это гложет тебя, и лучшее лекарство от этого - поделиться с кем-нибудь. От меня, например, ушла жена и забрала детей, когда я заболел.

Телемах недоверчиво посмотрел на Еврипида.

- Я заплачу. Ведь деньги нужны для твоего сына, - вкрадчиво добавил Еврипид.

Телемах вздохнул.

- Проходите в андрон, налево, - сказал он, посторонившись.

Мы прошли в его скромно украшенную гостиную и расположились на простых ложах. Вскоре появился хозяин с кувшинами вина и холодной воды.

- Мои рабы умерли во время чумы, - виновато сказал он, наполняя наши килики.

Мы выпили. Телемах поймал выжидающий взгляд Еврипида и тяжело вздохнул.

- Что мне рассказать вам… Я торговец. Свою жену я привёз из Диоскурии, что за Понтом. Увидел её в доме тамошнего торгового партнёра и влюбился, как мальчишка. Хотя я и был тогда мальчишкой. Она была очень красивой. Огромные чёрные глаза, в которых я тонул. Стройная, грациозная, как лань…

Он вздохнул опять и жадно хлебнул вина.

- Я посватался. А в следующей поездке женился, заплатив большой выкуп за неё её отцу. Привёз домой. Поругался с роднёй, когда они узнали, что я женился не на афинянке. А она оказалась ведьмой…

Еврипид приподнялся на ложе и впился в него глазами.

- По матери она колхидянка. Я и не знал. Она стала ворожить почти сразу. К ней стали приходить соседки и другие знахарки. Я был не против. Мы жили неплохо. Любили друг друга. Она родила мне сыновей.

Телемах отвернулся к стене, на которой не очень искусно был нарисован весёлый Пан.

- Только вот она была очень ревнивой. Ревновала ко всем. К женщинам, которых сама приводила, к торговкам на рынке, даже к рабыням. Особенно к одной молодой соседке, вдове моего товарища - Никодеме. И когда ревновала, в неё словно злой дух вселялся. Очень злой.

- Когда пришла чума, к ней по-прежнему ходили женщины. Я был против, ругал её, но она не слушала. Всё давала им свои зелья. А потом заболела сама. Я тогда сильно испугался за детей. Запер её в комнате. Еду и питьё только заносил. А она была очень плоха. Всё металась в бреду и говорила что-то на чужом языке. А потом затихла. Я думал, умрёт.

Телемах посмотрел на нас.

- У меня мать умерла тогда. Я ушёл на похороны. Детям сказал, что к соседке Никодеме пошёл, чтобы они не переживали за бабушку. А когда вернулся, нашёл дверь открытой, а жену мёртвой. И дети тоже рядом лежали. Только она не от болезни умерла. Эвандр сказал, что в чаше, что стояла на столе, был яд. Какой-то особый - сладкий, чтобы дети выпили. Видимо, она решила, что я бросил её с детьми, и отравила всех.

Последние слова он сказал зло и тихо.

Телемах замолчал. Мы ещё немного посидели. Потом я встал и поблагодарил хозяина. Еврипид поднялся последним - механически, не заметив, что делает. Он уже был не здесь.

Глава 6

Афины перенесли страшное испытание. Если бы пелопоннесцы, напуганные рассказами рабов-перебежчиков, не покинули спешно Аттику, горожане могли открыть ворота и пойти на мир на любых условиях уже в том году. Но страдания и потери того лета сделали афинян твёрдыми, как глиняные чаши после обжига в печи. И это отозвалось на Пниксе.

В конце лета чума отступила. Горожане медленно, по мелочам, вспоминая жизнь, стали к ней возвращаться. Однажды, перед народным собранием выступил гонец из Платей.

Он рассказал, что спартанский царь Архидам, покинув Аттику, подошёл к Платеям со всем своим войском. Платейцы, заклиная гневом Зевса, призвали не нарушать клятвы, данной лакедемонянами перед его алтарём после великой битвы с персами. Ведь по этой клятве они обещали защищать свободу платейцев. В ответ Архидам сказал, что в этой войне спартанцы сражаются за свободу всех эллинов, и предложил платейцам либо присоединиться к пелопоннесцам, либо остаться нейтральными. Платейцы ответили, что не могут принять его условия без согласия афинян, так как их жёны и дети находятся в Афинах. Да и после того, как уйдут спартанцы, на их место придут либо афиняне, либо фиванцы. Тогда Архидам предложил взять город и его имущество под защиту Спарты и пообещал, что после войны всё вернётся платейцам в целости и сохранности, и даже с прибылью от пользования землёй.

- Доверь волку охранять стада! - крикнул кто-то с верхних рядов, перебив платейца. - Ищите дураков!

Толпа поддержала выкрик умеренным гулом одобрения.

- Платейцы, спросите у мессенцев, какова цена договора со спартанцами! - крикнул кто-то ещё.

Перикл поднял руку, призывая собрание к тишине.

Посланник продолжил:

- Афиняне, платейцы всегда оставались верны союзу с вами. Но сейчас под стенами их города стоит огромное войско. Архидам дал нам время на то, чтобы мы договорились с вами о сдаче города и переселении платейцев в Афины до окончания войны. Мы понимаем, что если покинем наш город, то обратно уже не вернёмся. Понимаем также, что просить у вас военной помощи, когда вы сами предпочли отсиживаться за стенами, бессмысленно. Дайте нам совет, и мы отнесём его в Платеи, каким бы он ни был.

Собрание сочувственно затихло, осознавая тяжесть решения платейцев.

Тогда на камень взошёл Перикл.

- Аммей, - сказал он, обращаясь к молодому послу. - Я скажу от имени всех афинян. Да, войско пелопоннесцев огромно, но и стены вашего города крепки. Скоро осень, время сбора урожая, и Архидам не сможет удержать надолго своё разрозненное войско. Он может решиться на штурм, но если вы сумеете его отбить, он снимет осаду. А чтобы он поторопился, мы уже на этой неделе ударим по Пелопоннесу своим флотом.

Перикл вздохнул и сказал вкрадчиво:

- Аммей, передай платейцам, что мы настоятельно просим их, во имя клятв отцов, не отказываться от союза. Да поможет Зевс Платеям.

Его речь собрание встретило тихим одобрением. Только одиночные выкрики «Верно сказано!» и «Зевс не оставит священный город!» нарушали тишину. Аммей чуть растерянно оглядел собрание, затем задумчиво кивнул, словно понимая, что большего он не добьётся. Я глубоко сочувствовал этому молодому статному воину с быстрыми и умными глазами. Думаю, что на том собрании я был не один. Но мы не могли выйти против войска пелопоннесцев, особенно в это лето, после чумы.

- Я передам ваш совет платейцам, - сказал Аммей чётким голосом, - и тем афинянам, которые сейчас в Платеях.

Тут я вспомнил о своём обещании, данном умирающей Эльпинике. В Платеях остался Стефан, и я должен был его оттуда вытащить.

Когда собрание было объявлено состоявшимся, я подошёл к Аммею и Периклу, беседующим о чём-то. Они затихли и внимательно посмотрели на меня.

- Простите, что прервал ваш разговор, - сказал я как можно учтивее. - Но у меня есть просьба. И, наверное, она к вам обоим.

- Говори, Эвриптолем, - сурово сказал Перикл.

- Мне нужно в Платеи. Среди афинян, которых послали туда, есть мой родственник. И я обещал его умирающей матери, что помогу ему.

Перикл нахмурился. Аммей очень внимательно смотрел на меня.

- Как его зовут? - спросил он.

- Стефан, сын Фукидида, - ответил я.

Перикл нахмурился ещё больше и отвернулся.

- Я знаю его. Когда я уезжал из города, Стефан был в полном здравии, - ответил Аммей и, заметив реакцию Перикла, сказал тише: - Но ты уверен, Эвриптолем?

- Да, уверен. Я обещал его матери, - сказал я твёрдо и добавил, посмотрев на Перикла: - Если стратег меня отпустит.

- Отпускаю, - угрюмо сказал Перикл.

- Я отправляюсь завтра с утренней зарёй от Пританея. Не опаздывай, Эвриптолем, я долго ждать не смогу. Если пойдём рысью, к закату будем в Платеях.

***

Хлое я сообщил о своём отъезде не сразу. Когда я пришёл домой, она, как обычно, хлопотала по хозяйству. Дел у неё прибавилось - после чумы наш дом стал приютом для многих страждущих.

Я готовил оружие и собирал снаряжение. Она влетела в комнату - шумно, стремительно - и упала мне на грудь. Её сотрясали рыдания.

- Архип сказал, что ты велел подготовить Вороного к дальней поездке. Я сразу поняла, что ты едешь в Платеи, - прошептала она сквозь слёзы.

- Милая, ты знаешь, я обещал Эльпинике. Всё будет хорошо.

- Я знаю, любимый. Но я боюсь за тебя. Прости…

Хлоя медленно отпрянула, посмотрела мне в глаза, улыбнулась немного виновато - и опять прильнула.

- Когда ты уезжаешь?

- Завтра с рассветом.

- Возвращайся скорее.

- Обещаю…

- Я велю собрать припасы в дорогу… И давай наконец поужинаем вместе.

***

Обычно многолюдная дорога в Беотию была пустынна. Война остановила торговлю. Нам встречались лишь паломники в Дельфы и Элевсин, медленно бредущие на запад в одиночку и группами.

Аммей торопился. Несколько часов мы шли размеренной рысью, иногда переходя на шаг, давая лошадям остынуть. У гор Киферона, разделяющих Аттику и Беотию, спешились и повели лошадей в поводу. Долго поднимались по извилистой каменистой дороге среди сосен. После полудня, мокрые от пота, мы стояли у небольшой крепостина седловине между двумя горами. Свежий прохладный ветер свистел в ушах. Перед нами открывался вид на огромную зелёную равнину и величавый Парнас на противоположном её краю. Аммей улыбнулся и шумно набрал воздух через ноздри.

- Перевал Бычьи головы. Внизу - Беотия. - Это были первые слова, которые он произнёс за всё время пути.

- А вон и Платеи, - указал он на маленькую крепость на невысоком холме у подножия Киферона. Вокруг городка, как ромашковый луг, раскинулся огромный лагерь пелопоннесского войска - тысячи белых палаток. Дым тысячи костров висел над ним облаком. Солнце играло на тысячах щитов, как оно играет на морских волнах.

Мы ещё долго молча стояли, отдыхая после трудного подъёма. И всё это время я пытался осознать масштаб этого зрелища. Я видел осаду Самоса. Видел пелопоннесское войско под стенами Афин. Но и Самос, и Афины были большими городами с крепкими стенами, со множеством башен. Платеи же были во много, много раз меньше. И тем не менее они не открыли свои ворота перед этим войском.

- Аммей, хочу спросить, - наконец нарушил я молчание.

Аммей кивнул, не отводя глаз от этого страшного и завораживающего вида.

- Зачем платейцы сражаются за Афины? Я слышал, что в Беотийском союзе все города равны?

Аммей слегка вздрогнул от моего вопроса и, повернувшись ко мне, ответил:

- В Беотийском союзе все равны перед Фивами, как рабы перед хозяином. Нам такое равенство не по душе. А наш союз с Афинами скреплён старыми клятвами.

- Да, платейцы были под Марафоном. Но всё же, Аммей, ты видишь это войско, - сказал я как можно мягче.

Аммей глубоко вздохнул.

- Афины всегда защищали Платеи от Фив. Поэтому платейцы и были под Марафоном. - Он взглянул мне в глаза. И в его взгляде засверкала сталь. - Если мы сдадимся, это войско уйдёт и придут фиванцы… И Платеи исчезнут навсегда. А вместе с ними - слава наших дедов, которые вместе с остальными эллинами стояли здесь насмерть против всего войска персов… и их союзников - фиванцев.

Он сел на коня и, уже сидя в седле, добавил:

- Так что уж лучше погибнуть в бою и остаться в памяти достойными своих предков, чем сгинуть в рабстве, покорно их забывая.

Он стал спускаться не оглядываясь. Мне оставалось только следовать за ним, проклиная своё безрассудство.

Через час мы уже были у постов пелопоннесцев. Нас пропустили без долгих разговоров, когда Аммей показал посольскую грамоту. Мы побрели, опустив головы, ведя лошадей в поводу, через огромный лагерь, которому не было видно конца. Множество воинов, изнывающих от безделья, глядели на нас со злым интересом.

- Платейцы, вы не туда идёте. Афины в другой стороне! - кричал кто-то нам вслед.

- Лошадей-то оставьте! Мне вороной приглянулся. Можно и с конюхом. Так и быть, возьму обоих.

В какой-то момент дорогу нам перегородил статный молодой воин в богато украшенном доспехе и рогатом шлеме. Не спартанец. Слишком он был ухожен. Явно аристократ. Глаза его пылали ненавистью, а рука крепко сжимала красивую рукоять меча. Он смотрел на Аммея. Аммей не отвёл глаз.

- Откуда у тебя этот нож? - прошипел красавец, указывая на дорогой нож на поясе Аммея.

- Я взял его в бою, - спокойно ответил Аммей.

Через мгновение обнажённый меч аристократа был направлен на Аммея. Сердце сжал демон ужаса, и я почувствовал, как оно холодеет. Сейчас нас разрубят на части.

- Гиерокл. Оставь посланников.

Это был знакомый голос Архидама. Два спартанца быстро встали между нами и аристократом. Нам дали дорогу, и мы зашагали как можно быстрее.

- Это нож моего брата. Я требую мести! - кричал Гиерокл у нас за спинами.

- Обещаю, ты отомстишь, когда мы возьмём Платеи. Нельзя убивать посланников, - отвечал ему Архидам.

Мы очень торопились. Ещё бы. Я чувствовал себя зайцем, очутившимся вдруг среди стаи волков. Но несколько угрюмых, лохматых спартанцев из спутников Архидама не давали никому даже приблизиться к нам. Они проводили нас до самых ворот города.

Вскоре мы стояли на площади небольшого городского рынка, который служил местом собраний. Нас окружили защитники крепости. Собрался весь город. И хотя люди заняли всю площадь, после пелопоннесского лагеря было понятно, что их немного, не больше тысячи.

Аммей слово в слово передал слова Перикла. Когда он закончил, над площадью повисла тишина. Её прервал высокий худощавый старик в чёрном плаще.

- Платейцы! Выбор у нас невелик. Либо открыть ворота, надеясь на милость самых жестоких мужей Эллады, и покинуть город, наверное, навсегда. Либо последовать совету Перикла и держаться, помня, что спартанцы не сильны в осаде городов.

Он обвёл площадь пылающим взглядом из-под косматых седых бровей. Один глаз у него косил, и это придавало его взгляду какую-то пронзительную мощь.

- В первом случае нас ждёт позор, скитания и нищая смерть на чужбине. Во втором - гордость жён и детей. Даже если и после смерти.

Голос его был глубоким и громким. И это сочетание давало его словам крепость камней.

- В первом случае нас ждёт презрение предков в Аиде. Во втором - их уважение. - Он опять посмотрел вокруг. - Мы все рано или поздно окажемся в Аиде и будем там до конца времён. Так разве не важно, как нас там встретят? И разве не важно, как нас здесь проводят и запомнят?

После этих слов он произнёс очень громко, почти прокричал. Люди молчали.

Старик указал на огромный плоский камень посреди площади.

- Сделаем же свой выбор и доверимся судьбе. А Зевс, священный алтарь которого мы защищаем, нас не оставит!

Люди продолжали угрюмо молчать. Вперёд вышел тучный мужчина средних лет. Он начал говорить с надрывом, почти плаксиво.

- Легко вести такие речи, когда ты один, Феенет? А что станется с нашими детьми на чужбине, если мы здесь все погибнем? Они будут гордиться нами, умирая с голоду?

Слова одобрения послышались из толпы.

Феенет повернулся к мужчине вполоборота и ответил на этот раз негромко и даже успокаивающе.

- Аристарх, моя семья - Платеи. А твои дети будут голодать в любом случае.Вернёшься ли ты к ним или погибнешь. Но в первом случае они вырастут детьми труса, а во втором - героя. К тому же во втором случае они будут расти среди друзей в Афинах. Их участь в твоём решении. Есть и третий вариант - отстоять свой дом и Платеи.

Аристарх потупил голову, не найдя слов для ответа. Собрание загудело. Начались споры.

- Вряд ли фиванцы выпустят нас живыми, забыв о своём казнённом стратеге Еврилохе.

- Да нас тут горстка. Нас перебьют, как скот на празднике, и даже не заметят.

- Феенет прав - лучше умереть в бою, чем в рабстве у фиванцев…

И я увидел Стефана. Он вышел перед собранием и поднял руку. Вторую руку он щегольски сунул за широкий скифский пояс из тиснёной кожи с золотыми бляхами.

- Платейцы. Я, Стефан, и как командир афинян, буду говорить от их имени, - его голос был серьёзен и спокоен. Мне, знавшему его как забияку и повесу, слушать его было удивительно. - Нас, афинян, здесь триста человек, а это чуть меньше половины всех защитников Платей. Поэтому и мы имеем право на свой голос.

Платейцы уважительно притихли. Видимо, они уже хорошо знали сына Фукидида.

- Мы все здесь воины. А участь воина - сражение. Наши дети, как и ваши, там, за этими горами. И мы здесь для того, чтобы враг не оказался там. Да, нас горстка, но мы в этой крепости сдерживаем всё войско пелопоннесцев. И пока мы это делаем, я уверен, что афиняне и союзники жгут их дома и поля, приближая нашу общую победу. Если же мы дрогнем и сдадимся, враг будет в Аттике - там, где ваши и наши дети.

Он повысил свой и без того звонкий голос.

- Стены Платей крепки. Выдержим штурм - и спартанцы уйдут спасать свой незащищённый город.

Собрание опять загудело. Споры шли почти до темноты. Но, видимо, слова Стефана решили судьбу Платей. Город решил бороться.

После собрания я подошёл к Стефану.

- Стефан, хайре. Я принёс тебе вести из родного дома.

Стефан взглянул на меня, но как будто не увидел сразу.

- Эвриптолем, прости. Я очень хочу послушать новости из дома. Но сейчас не могу, мне нужно переговорить с платейцами. Я живу вон в том доме, - он указал на один из домов у площади. - Если ты ещё не нашёл жильё, иди туда и вечером поговорим. Хозяину дома скажи, что ты мой друг.

Я расположился в андроне небольшого дома с маленьким уютным двориком, бросив свои вещи рядом с вещами Стефана. Стефан вернулся поздно, и я недолго говорил с ним, ведь мы не были друзьями. Весть о смерти родителей он встретил с печальной задумчивостью. Рассказ о подвигах Хлои - с лёгкой тёплой улыбкой. Видно было, что мыслями он где-то в другом месте.

Глава 7

Ранним утром стратег Платей -Евпомпид с городских стен велел передать Архидаму, что его предложение отвергнуто и переговоров больше не будет. Вскоре у стены появился сам Архидам, и громкоголосый глашатай прокричал его ответ: «Боги и герои - хранители платейской земли! Наши отцы призвали вас и с вашей помощью одолели персов. Теперь мы обращаемся к вам. Все наши мирные предложения были отвергнуты. Помогите же восстановить справедливость».

Началась подготовка к штурму.

А я вместе со Стефаном каждый день выходил на городскую стену и смотрел на это.

Двадцать дней тысячи неприятельских воинов и их слуг вырубали лесистый склон Киферона и свозили деревья к городу, окружая его гигантским частоколом. Двадцать дней другие тысячи строили огромную насыпь со стороны гор, собираясь по этой насыпи, как по мосту, войти на стену. А мы стояли, наблюдали и слушали. И каждый удар топора загонял душу в немое отчаяние, лишая сна. Каждый новый слой насыпи делал отчаяние невыносимым. Лакедемонцы не останавливались ни на минуту, часто меняя строителей на небольшом участке насыпи.

Дух уныния опустился на защитников города. И если в начале люди толпами вываливали на стены и днями смотрели за работой, позже на стенах оставались только патрули. Никто не хотел верить, что скоро насыпь сравняется со стеной и полчища безжалостных спартанских воинов войдут в город. Но эта мысль буравила сознание, как червь яблоко.

Каждый вечер на насыпь выходил тот молодой воин, что нас остановил в лагере, - Гиерокл. Я узнавал его по красивому рогатому шлему. Он стоял какое-то время неподвижно и вглядывался в бойницы Платей. Потом разворачивался и уходил. Я понимал, что он ждал обещанной мести. Ждал начала штурма.

Но штурм откладывался.

Когда насыпь подкатилась ближе, началась активная перестрелка. На стене стало опасно. Наши стрелки без особого результата пытались достать кого-нибудь из строителей. Их стрелки отстреливались. Насыпь уже была вровень со стеной, и широкий деревянный щит, скрывающий неприятельских стрелков и строителей, с каждым часом приближался. Через щит каждый миг в нашу сторону перекидывалась подносимая из карьера земля. Периодически то тут, то там, на нашей и на их стороне слышались крики и проклятия. Стрелы всё же находили себе цели.

Я стоял на стене напротив этой огромной насыпи, среди афинских гоплитов, когда туда быстрым шагом зашли Стефан и Евпомпид - стратег платейцев.

Стефан и Евпомпид, встав недалеко от меня, долго смотрели в сторону неприятеля.

- Почему мы не можем построить такой же щит? - вдруг сказал Стефан.

- Да, попробуем, - ответил Евпомпид, взглянув на него задумчиво.

Вскоре я вместе с другими защитниками снимал с петель деревянные двери, разбирал сараи и рыночные прилавки. А потом всю ночь стучали молотками и вязали шершавые льняные канаты. И к утру мы построили напротив насыпи деревянную башню. Прямо на стене. А чтобы её не сожгли, покрыли её шкурами и кожами. Теперь неприятельских строителей не мог укрыть щит, которым они прикрывались, и наши стрелки на целый день отогнали их от насыпи.

Но ночью молотки застучали у насыпи. А утром, к своему отчаянию, мы увидели, что лакедемонцы нарастили щит и днём продолжили строительство насыпи. Насыпь продолжала расти.

Люди на стене стали готовиться к худшему. Лица их стали суровее. Речи их стали спокойнее. Я заметил, что теперь мало кто, кроме лучников, выискивающих себе цель, смотрел на насыпь без надобности.

Но не Стефан. Он полдня простоял на стене, вглядываясь в работу строителей насыпи, а потом, словно прозрев, побежал к платейскому стратегу. Вскоре Стефан и Евпомпид стояли напротив насыпи, разглядывая её.

- Почему мы не можем копать в обратную сторону? - сказал Стефан и опустил открытую ладонь вниз, поясняя свои слова.

- Да, попробуем, - ответил Евпомпид, широко улыбнувшись.

И очень скоро застучали кирки и лопаты, вгрызавшиеся в беотийскую глину. Уже к ночи мы подкопались под насыпь. Землю пришлось выносить в город. Люди работали всю ночь, и это принесло свои результаты. Насыпь осела. И это было заметно.

Неприятель так и не смог понять, в чём причина. Они насыпали новую землю, а мы её выносили в город. Насыпь не росла. Это было бы весело, если бы не было так тяжело.

И когда один из защитников упал под тяжестью тяжёлой корзины на глазах у Стефана и Евпомпида, Стефан сказал:

- Долго так продолжаться не сможет. Нужно строить вторую стену.

- Да, попробуем, - ответил Евпомпид, нахмурившись.

И вскоре началось строительство новой стены напротив того места, где неприятель строил насыпь. Она была в форме полумесяца, так чтобы противник оказался в ловушке, когда взойдёт на первую стену. На её строительство пошли камни всех соседних домов.

Люди валились с ног от усталости, но продолжали работать. Но в их глазах сверкал огонь азарта. И неутомимо поддерживал этот огонь прорицатель Феенет.

- Что, спартанцы, поперхнулись Платеями? - кричал он неприятелю, размахивая своим посохом. - Эти стены видели врагов и пострашнее.

- Что-то не растёт ваш фаллос. Поешьте порея, может, поможет, - под наш оглушительный хохот он указывал на насыпь.

- Кастрированный баран не покроет овцу, - подмигивал он нам своим косым глазом, смешно копируя озадаченного деревенщину.

И люди вдоволь смеялись над его грубыми шутками, отгоняя страх.

Этот седой высокий старик с длинной бородой и косматыми бровями был одним из тех, кто держал эту осаду. Когда он появлялся на стенах в своём чёрном одеянии и с кривым дубовым посохом в руке, казалось, сам Деймос бежит прочь. Люди любили его и ждали. И он приходил на стены каждый день, не прячась в самых опасных местах, как будто вражеские стрелы были не страшнее капель дождя.

Однажды ранним утром, когда тусклое осеннее солнце едва пробивалось сквозь густой туман и работы на вражеской насыпи ещё не начались, я застал Феенета на стене одного. Он молча стоял и задумчиво вглядывался в горизонт.

Я постоял рядом немного, и когда он заметил моё присутствие, спросил:

- Феенет, говорят, ты прорицатель. Скажи, что нас ждёт?

- Я прорицатель Зевса. Но даже он не всегда ведает будущее. Оно в руках сестёр-прях. Я могу лишь передать волю Зевса.

- И чего же он желает от нас?

- Справедливости. Но не так, как мы её понимаем. Он желает справедливости для всех. И для спартанцев тоже…

Я помолчал, задумавшись над его словами. Вспомнил статую в Олимпии. Вспомнил растерянного Фидия на суде. Значит, так решил Зевс?

Под стенами в тумане послышалась возня. Лакедемонцы начинали осадные работы. В это утро было необычно тихо, словно боясь нас разбудить.

- Феенет, ты боишься смерти?

- Боюсь… даже муха её боится.

- Тогда почему ты часто ведёшь себя так, как будто ищешь её?

Феенет взглянул на меня одним из своих разбегающихся глаз и, ухмыльнувшись, ответил:

- Сильнейший страх смерти дан всему живому. И только человек способен его победить. Это делает его ближе к бессмертным богам.

В небе появился треугольник цапель. «Фраанк, Фраанк…» - кричали птицы, направляясь на юг, в сторону гор. Сердце заныло. Вот бы сейчас, так же как эти птицы, раскинуть крылья, вспорхнуть и унестись отсюда подальше - на юг, за перевал, домой. Я заметил, что за косяком птиц наблюдал не я один. Феенет, Стефан, да все, кто был на стене, задумчиво смотрели им вслед.

Нас вернул в действительность страшный и гулкий звук удара. Затем второй - такой же. С деревянной башни вниз, с криком ужаса, полетел лучник, упал на крышу дома и съехал вниз по черепице.

- Землетрясение… - прошептал Феенет, и я впервые увидел животный страх в его косых глазах.

- Тараны! Они подтащили ночью тараны! - закричали со стены.

Мы подбежали к краю. Внизу, у самого основания стены, стояли пять покрытых щитами навесов. В каждом размеренно раскачивалось на верёвках огромное бревно. Под рёв осаждающих обитые железом концы били в камень - дружно, в такт. Грохот стоял страшный. Камни полетели в навесы, стрелки пытались достать воинов под щитами, но те были надёжно укрыты. Ритм ударов слился в ужасающую гармонию. Глинобитная стена крошилась под железом, как мрамор под резцом скульптора. Я понял: через полдня такой «музыки» стены не выдержат.

- Разойдись! Пусти к стене! - услышал я голос Евпомпида.

Я увидел Аммея, Стефана и нескольких воинов, тянущих огромный конопляный канат - такие используют в строительстве. Аммей схватил большую петлю на конце, перегнулся через стену и повис. Стрелы застучали по камню, засвистели в воздухе. Лучники у бойниц отвечали, не считая стрел. Казалось, целую вечность Аммей висел над пропастью.

- Тяни! - крикнул он.

Все, кто был на стене, бросились к канату. Жёсткое конопляное волокно обожгло руки. Я тянул изо всех сил , и казалось, что с таким же успехом можно пытаться вырвать вековой дуб из земли. Но люди прибывали, впрягались в канат, и под гортанные команды Евпомпида верёвка поползла вверх. Громадный буковый ствол лёг на стену.

- Тащите туда! - крикнул Стефан, указывая влево.

Через мгновение ствол полетел вниз, обломав выступ ближайшего тарана.

- Я видел брёвна у площади! Тащите их сюда!

К полудню последний спартанский таран сорвался с креплений от удара мраморной балки и рухнул под стеной.

- Зевс с нами! - кричал Феенет, идя вдоль стены мимо ликующих воинов. Люди улыбались ему. Кто-то шептал молитвы. Крепчающий ветер развивал его одежды и длинные волосы. И словно отвечая его словам, дальней грозой ворчало хмурое небо.

- Смотрите! Что они задумали? - прервал ликование чей-то испуганный голос.

Я взглянул за стену. Сотни спартанцев, как муравьи в веренице, бежали по насыпи и бросали с неё в ров между ней и стеной города связки хвороста. Очень быстро этого хвороста стало очень много, так много, что можно было рассмотреть отдельные тонкие ветки. Бросив сверху этой кучи несколько просмолённых тюков соломы, лакедемонцы подожгли её.

- Спасайся! - пронеслось над городом.

Вспыхнувшее пламя быстро стало набирать силу, с треском поглощая кучу хвороста. Повалил едкий дым, и стало невозможно дышать. А потом дым рассеялся, и красные языки пламени стремительно рванулись к небу. Такого пожара я не видел в своей жизни больше никогда. Волосы затрещали, и по лицу ударила волна жара. Я отпрянул от неё, попятился, отвернулся, побежал и полетел куда-то вниз. Мне повезло: я приземлился на тростниковую крышу сарая, пробив её. Над головой что-то затрещало. Тростник крыши стал чернеть и вскоре вспыхнул. Я выскочил на улицу. Вокруг стояли растерянные, обожжённые люди.

Пламя уже поднялось выше городской стены, прогнав и опалив всех, кто на ней находился. Вспыхнула деревянная башня. Мы пятились от его жара. И это всё, что мы могли в тот момент. Что-то тушить было невозможно. Поднялся сильный ветер, и огонь, казалось, обезумел. Его языки метались, как живые голодные твари в поисках пищи. Животный страх сковал меня тогда так, что я только пятился назад. Деревянная башня, объятая огнём, рухнула.

Я побежал. Потом спрятался в каком-то закоулке, накрывшись плащом, впал в оцепенение. Почему-то вспомнился огонь Гераклита и пламя погребального костра родителей.

Из оцепенения меня вывел детский плач. Я побрёл на него, как в наваждение. Открыв дверь одного из домов, я увидел девочку лет двенадцати. Она сидела во дворе прямо на земле и тихо плакала. Увидев меня, она зарыдала навзрыд. Нога её была обмотана тряпкой, из-под которой торчали две доски. Такие повязки делают при переломах. Я подошёл к ней и сел рядом, накрыв плащом. «Успокойся, всё скоро закончится», - шептал я ей, и она перестала реветь и только всхлипывала, крепко прижавшись ко мне. Я снова погрузился в оцепенение.

Вдруг небо осветилось яркой вспышкой, а затем послышался далёкий гром. Затем лёгкий удар по плащу, словно пальцами по бубну. Затем ещё один. А ещё через миг ритм стал стремительно нарастать, и с неба на Платеи обрушилась вода. Я откинул плащ, подставив опалённое лицо этому потоку. Девочка рядом вдруг засмеялась. В двери вырос силуэт. Это был Аристарх, тот самый платеец, что выступал на собрании против Феенета. Бросившись к девочке, он крепко её обнял и запричитал:

- Дочка, всё хорошо. Скоро всё кончится. Скоро поедем к маме и Филиппу…

Я встал и пошёл к месту пожара. На площади перед сгоревшей деревянной башней, подставив лица спасительной воде, стояли платейцы и афиняне, всё ещё не веря в произошедшее. Среди них, высокий и величавый, подняв руки к небу, стоял Феенет, и капли дождя стекали по его седым волосам и чёрному одеянию. Он улыбался и громко шептал: «Зевс с нами».

Глава 8

Следующим утром, ясным и безоблачным, какое случается после грозы, над Платеями пронёсся крик:

-Уходят! Они уходят!

Мы бросились на стены. Вглядываясь в огромный лагерь спартанцев, мы не верили свои глазам. Спартанцы сворачивались. Шатры, котлы, весь походный скарб разбирались и укладывались в огромный обоз. Уже строился передовой отряд-лох спартанцев, готовясь выступить в сторону Киферона. Ошибки быть не могло. Это было похоже на чудо. Люди вокруг молились, шутили, смеялись. Кто-то недоверчиво ворчал. Я улыбался, подставляя лицо ласковому осеннему солнцу и думал, что именно так и должно было случиться. Иначе и быть не могло…

После состоялся пир. Люди тащили на площадь свои запасы еды и вина. На алтаре Зевса забили несколько свиней. В больших котлах наварили густой и наваристой чечевичной похлебки, которую давали всем до отвала. Открыли меха с вином. Заиграла веселая музыка.

Первым поднял вверх руки и пустился в пляс Феенет. Танцором он был не важным, но топал ногами попадая точно в такт бубну. Его серьезное сосредоточенное лицо и нелепые движения рассмешили всех, кто видел его танец.

- Ты решил заманить к нам цапель, Феенет? – крикнул какой-то остряк из зрителей. – Я такие танцы видел по весне на озерах. Какая-нибудь точно тебя полюбит и забудь про то, что пора на юг.

Все зрители грохнули хохотом. Но Феенет был только рад, и изобразил руками движения крыльев, подхватив свой черный плащ. От этого он стал совсем похож на какую-то птицу и вызвал новый приступ хохота.

К нем присоединился Стефан, тоже кружась и взмахивая руками.

- Фраанк…Фраанк…Улетайте птички. Вам пора на юг. – кричал Стефан, взмахивая руками и указывая в сторону гор. Теперь я узнавал забияку Стефана.

После этого уже вся площадь гудела «Фраанк» подражая цаплям и взмахивая крыльями. Музыканты подхватили ритм, на площади не осталось зрителей. Все каркали и прыгали, как маленькие дети, упиваясь этой беззаботной простой радостью. Словно не было этой страшной насыпи, этих таранов, этого огня. Я прыгал и «фраанкал» со всеми, и не помню, чтобы так веселился с малого детства. Безудержное веселье длилось всю ночь.

На следующее утро, мы увидели, что радость была преждевременной. Враги ушли не все… Фиванцы остались.

Их было достаточно, чтобы окружить город плотным кольцом. Не торопясь, основательно, они выкопали ров и построили стены. Они жирную беотийскую глину для кирпичейбрали прямо изо рва. Возвели башни, внутреннюю стену - в нашу сторону - и внешнюю, видимо на случай афинской атаки. С просторными помещениями между ними. Начались проливные осенние дожди, которые мешали строителям и на время остановили стройку, отставив большие бреши в стене.

В один из дождливых вечеров в комнату, где мы жили со Стефаном, зашли трое воинов. Все трое были афинянами и близкими приятелями Стефана. Одного из них, Электрея из дема Алопеки, я знал давно. Он был отличным вазописцем, и я заказывал у него кратеры пару раз - с сюжетами скачек. Электрей и начал говорить, после того как гости, поздоровавшись, присели.

- Стефан, буду краток. Фиванцы скоро замкнут кольцо, нужно действовать. Они не уйдут, как спартанцы. Ведь Беотия - их дом.

Стефан тяжело вздохнул и посмотрел на огонь в очаге.

- Электрей, мы не прорвёмся. Их слишком много.

- Когда мне нужно нарисовать, например, глаза, я беру очень тонкую кисть. Все, конечно, не прорвутся. Но можно попытаться просочиться сквозь их лагерь и привести подмогу.

Стефан внимательно посмотрел на него. Электрей был ещё совсем не стар - лет тридцати.

- Вряд ли фиванцы не думают так же, Электрей. Я не могу здесь приказывать…

- Я знаю, Стефан. Но я готов рискнуть. Клеострат и Теодор тоже.

Два воина рядом с Электреем кивнули. Они были помоложе, и глаза их горели упрямством.

Тяжело вздохнув, Стефан повернулся к огню и тихо сказал:

- Я не вправе вам запретить.

Воины поднялись и, сухо попрощавшись, ушли.

В ту же ночь мы со Стефаном наблюдали, как они спустились со стены и растворились в дождливой мокрой тьме.

А наутро парни стояли на коленях в грязи, а за их спинами - палачи с обнажёнными мечами. Дождь смывал кровь с их израненных, избитых тел, стекая струями по отрешённым лицам. Сквозь этот дождь Гиерокл, держа в руке обнажённый меч, торжествующе кричал:

- Платейцы! Я не буду оставлять этих лазутчиков в живых, чтобы потом обменять на пленных или на деньги. Пленных вы не возьмёте, и никаких денег не хватит, чтобы оплатить убийство моего брата. Это убийство можно оплатить лишь кровью. Знайте, платейцы, их кровь - первый взнос за смерть Еврилоха, но далеко не последний. И клянусь гневом Зевса, все вы должны будете заплатить.

После этих слов он со спины подошёл к Электрею. В этот момент дождь прекратился. Электрей, чувствуя за спиной занесённый меч, поднял голову и посмотрел в нашу сторону, а затем - в небо. Гиерокл схватил его за волосы и одним ударом перерезал ему горло. Воины рядом так же поступили с Клеостратом и Теодором.

Стефан, напряжённо смотревший на это, заскрежетал зубами и отвернулся. Афиняне, стоявшие на стенах, стали осыпать фиванцев проклятиями и клятвами мести. Платейцы угрюмо молчали.

Гиерокл, бросив трупы в грязь, крикнул:

- Платейцы! Можете забрать их тела. Мы вас пока не тронем.

И, развернувшись, пошёл прочь, уводя за собой своих воинов.

***

Дожди больше не поливали землю. Последним вздохом уходящего лета Беотию накрыла жара. Земля просохла. И двойной ряд стен опоясал Платеи, закрыв все выходы из города. Больше не было таранов, насыпей и штурмов. Дни потекли медленно и однообразно в ожидании. Враг ждал, когда мы сдадимся. Мы ждали, когда он уйдёт либо подойдёт подмога. Так прошёл целый месяц.

Но человек не может лечь в спячку, как медведь или черепаха. Он должен есть. Прошли солнечные дни, которые в Беотии называли «ослиным летом». Опять начались промозглые дожди. Потом первые холода. Еды становилось всё меньше. Съели всех кур и волов. Потом лошадей, не пожалев боевых. Мне пришлось зарезать своего Вороного и отдать его тушу в общий котёл. Этот котёл стоял в центре рыночной площади, и несколько женщин под наблюдением выделенных Евпомпидом гоплитов варили в нём то, что удавалось собрать съедобного в городе. Люди стали ставить силки даже на голубей, забывая о гневе богини Афродиты. С первым снегом, когда в котёл была отправлена последняя собака, мы начали голодать.

Это были тяжёлые дни. Бесконечные, холодные и унылые, они сводили с ума, а неспокойные ночи приносили кошмары. Мы варили кожу, приправляли её лампадным маслом и долго жевали, лёжа в домах. Люди, если не лежали, экономя силы, то медленно, как тени, перемещались по городу по одним и тем же маршрутам. Безуспешно осматривали прилавки и снова и снова обшаривали углы амбаров, надеясь найти просыпавшееся зерно. Но всё зерно давно уже собрали и сварили с землёй, не просеивая. А новое не появлялось.

В один из таких дней к стене пришёл Гиерокл. В этот раз он был без доспехов и своего красивого шлема, но в нарядном хитоне и оливковом венке. Его сопровождали два раба, которые тащили за собой живого барана, и мальчик-флейтист. Расположившись на расстоянии полёта стрелы, Гиерокл прокричал, торжественно подняв руки к небу:

- Зевс! Всемогущий, справедливый отец и царь богов! Молю тебя, дай мне отмщение за моего брата Еврилоха. Восстанови справедливость. А я жертвую этого барана в твою славу. Прошу тебя, прими мою жертву.

После этих слов Гиерокл достал кинжал и зарезал животное. Рабы тут же разделали его, собрав потроха в шкуру. Возложив шкуру на костёр, они подожгли её. Ветер понёс дым и запах палёной кожи в нашу сторону. А чуть позже этот же ветер принёс запах жареной на огне баранины. Гиероклу поставили деревянное ложе и столик, а затем положили на него дымящиеся куски мяса. Гиерокл не торопился. Он брал кусок, откусывал пару-тройку раз и брезгливо бросал его крутившимся вокруг двум охотничьим собакам. Потом делал глоток вина и брал следующий кусок. Всё это - под весёлые звуки флейты. Его обед длился целую вечность. Наши ноздри щекотал запах, от которого кружилась голова. Люди на стене стонали, пытаясь не смотреть на пиршество, но от запаха, который проникал до самого желудка, заставляя его больно сжиматься, укрыться было сложно.

Тут на стене появился Феенет. Я не поверил своим глазам. Он держал в руке чёрный кусок бараньей лопатки. Люди ошарашенно смотрели на него. Подойдя к стене, Феенет откусил кусок, пожевал его и выплюнул.

- Никогда не любил баранину. Не для моих она зубов, - крикнул он как можно громче.

- Эй, Гиерокл! Ты зря молишь Зевса. Он не примет твою жертву. Еврилох нарушил клятву, когда пришёл в наш город с оружием.

Гиерокл, услышав это, вскочил на ноги.

- Феенет! Еврилоха пригласили ваши люди, платейцы. Он пришёл с миром, а вы его убили. Это преступление. И я отомщу за его смерть, убив как можно больше платейцев.

- Гиерокл, месть - удел богинь Эриний. Убивая, ты лишь множишь силу богини раздора Эриды. Зевс выше мести. Езжай домой и помоги семье брата. А то ведь, как бы твои дети не остались сиротами.

Гиерокл побледнел. Я видел, как его рука сжала рукоять кинжала. Но он не двинулся. Только долгопосмотрел на Феенета. Потом повернулся и ушёл, велев рабам доесть остатки мяса.

Феенет, увидев это, расхохотался и под нашими изумлёнными взглядами бросил свою баранину на землю. Мясо с треском раскололось на несколько кусков окрашенной глины.

- Гончару Филиппу скажите спасибо! Он мне это мясо сделал раньше, чем эти олухи зажарили первый кусок!

Я спросил Феенета чуть позже:

- Феенет, как я тебя понял, ты сказал на стене, что Зевсу чужда месть. Как же он охраняет справедливость?

Феенет ответил не сразу, но ответ удивил меня глубиной:

- Зевс отделил добро от зла и заложил в людей стыд и совесть. А это значит, что он хочет сделать мир лучше. Месть же - злое чувство. А справедливость Зевс охраняет по-разному. Иногда и нашими руками, давая нам возможность и силы делать добро.

Тогда я задал вопрос, который меня мучил с начала войны.

- Феенет, но ты понимаешь, что всё это - расплата за тот суд над фиванцами и казнь Еврилоха?

Он не удивился вопросу. Как будто ждал его.

- Понимаю, - сказал он просто. - Но фиванцы нарушили клятву. Они пришли с оружием в священный для всех эллинов город. Если бы я промолчал тогда - тоже пришлось бы отвечать. Но война всё равно бы пришла.

Я замолчал. Феенет смотрел куда-то вдаль.

- Возможно, посчитают, что я развязал войну, - сказал он. - И я каждый день чувствую тяжесть этого обвинения. Я буду чувствовать её и в Аиде. Но это воля мойр и Зевса, которому я служу.

Глава 9

Голод продолжался. Люди почти перестали двигаться, сохраняя последние силы. На стенах организовали дежурство, и защитники города, свободные от службы, уходили в тёплые дома, где ложились спать, хотя сну мешало злое урчание пустых желудков.

В один из таких унылых дней я лежал на пиршественном ложе андрона, в доме Евпомпида, который приютил нас со Стефаном. Я пытался заснуть, но сон совсем не шёл. Стефан, который долго молча лежал рядом, приподнялся и бодрым голосом сказал:

- А не устроить ли нам симпосий? Я угощаю.

- И чем же? - спросил я. - Будешь, как Эрисихтон, отрезать от себя куски?

- Почти. Мы сварим то, что мне дороже собственной плоти. Это мой пояс.

Он снял свой широкий скифский пояс.

- Этот пояс, Эвриптолем, мне подарил боспорский царь за то, что я вышел победителем в поединке со скифом, которого все считали непревзойдённым бойцом. Это было в моём первом походе. Мы, как аргонавты, проплыли весь Понт…

- Расскажешь позже. Давай уже сварим. Только золото своё срежь.

Вечером мы, пригласив некоторых афинян и платейцев, пировали. Но только вместо вина мы наливали в свои килики мутную воду, в которой варили его пояс. Стефан называл её бульоном. Его вкус и правда напоминал о мясе. Сам пояс, сколько мы его ни варили, мягким не стал. Но Стефан всё равно нарезал его на очень тонкие полоски, которые мы долго жевали и обсасывали.

Феенет сказал, причмокивая от удовольствия:

- Давно я не пробовал такой вкуснятины.

- Не хватает трав. И уши моего Вороного были понаваристее, - в тон ответил я.

- Да… а вот уздечка от него жестковата, как ни вари… - посмеялся Стефан.

Все улыбнулись. Потом помолчали, задумчиво глядя перед собой.

Молчание прервал стратег Евпомпид, который весь вечер был очень напряжённым.

- Друзья, прошу вас держать язык за зубами. Но сегодня случилось страшное… - Он уставился в пламя очага и тихо сказал: - Протей и Андрокл спугнули сегодня двух людоедов. Те убили старого раба и почти отрезали ему руку, но сбежали, когда их окрикнули.

Никто не нашёл слов, чтобы что-то сказать. Стефан отставил свою чашу. Снова повисла тишина.

- Ждать больше нечего, пора уходить, - прервав молчание, спокойно сказал Стефан. - Афинян не пощадят спартанцы, а платейцев - фиванцы. Выбора нет. Пробиваться нужно всем вместе, как тараном. Кто-нибудь спасётся. Иначе получится, как с Электреем, Клеостратом и Теодором.

Ему никто не возразил.

Стефан встал, вошёл в маленькую тёмную кладовку, где хранилась разная утварь. И вдруг извлёк оттуда маленькую клетку. Мы не поверили своим глазам. В клетке сидел голубь.

- О, и не думайте, - сказал Стефан, косясь на нас, - он не для ваших желудков. Его назначение выше. Этого голубя я привёз из Афин. Надеюсь, ему хватит сил долететь домой. Ведь не зря я отдавал ему последние крохи.

И, аккуратно привязав к его лапке послание, которое он, видимо, давно уже заготовил, он вышел на улицу. Мы вывалились за ним. Стефан поцеловал птицу, что-то прошептал над ней. Затем подкинул её в воздух. Голубь, неловко взмахнув крыльями, начал падать, а потом сел на мёрзлую землю. Стефан подбежал к нему, поднял и, прижав к груди, стал умолять, как умоляют ребёнка:

- Сизый, дорогой мой, что же ты? Соберись! Ты же летишь домой. Я буду кормить тебя пшеницей и финиками всю твою жизнь. Только долети!

Стефан подбросил птицу ещё раз, как можно выше. И голубь, взмахнув крыльями, сел на конёк крыши. Немного посидев там, он впорхнул, набрал высоты и полетел в сторону гор. Мы ещё долго провожали его, вглядываясь в серое зимнее небо.

Стратег Евпомпид повернулся к Феенету и тихо, как-то по-детски, попросил:

- Скажи, Феенет, что нас ждёт?

Феенет не ответил. Он смотрел в сторону улетевшего голубя. А потом повернулся на север, в сторону Беотии. В чуть розовом предвечернем небе летел поздний косяк гусей. Видимо, издалека. Они шли на юг, в сторону гор.

И вдруг, словно неоткуда, появился орёл. Он ударил по косяку с высоты. И сразу схватился с одной из птиц. Косяк потерял строй. Орла атаковали соседние гуси. И птица, которую он схватил, вырвалась.

Гусь стал падать почти камнем. Но над самой фиванской стеной выровнял полёт и сел на землю. А косяк, тем временем собрав строй, продолжал свой полёт на юг.

Феенет повернулся к Евпомпиду и ответил:

- Если будем держаться вместе - кому-то удастся вырваться. Но кто-то должен остаться.

Тот лишь удивлённо кивнул.

***

На следующее утро состоялось собрание. Платейцы и афиняне встретили предложение о прорыве с воодушевлением. Потому что все понимали: после такой ожесточённой осады жизнь раба будет милостью от врагов. Но когда возгласы одобрения затихли, выступил платеец Аристарх, тот, что спорил с Феенетом.

- Платейцы! На что вы хотите решиться? Лучше сразу взять мечи и заколоть друг друга. Вы из осаждаемых хотите превратиться в штурмующих? Или вы ожидаете, что враг разбежится, как только мы выйдем из города? Да он только этого и ждёт. Нас перебьют ещё между стенами, как волков в загоне.

Ему ответил Евпомпид:

- Аристарх, риск огромный. Но что предлагаешь ты? Бросить жребий, кого съедим первым? Просто умереть с голоду? Сдаться фиванцам и быть сброшенным со скалы?

- Никто не знает, какую судьбу ему назначат пряхи. Фиванцы могут уйти, или случится землетрясение, и они провалятся под землю. - Аристарх вздохнул. - А может, всё так и случится, как ты говоришь, Евпомпид. Но ваш план пока похож на самоубийство. И я в этом не участвую. И если мы уйдём, что станет с нашими женщинами и ранеными?

- Фиванцы могут ещё пощадить женщин и раненых, - тихо ответил Евпомпид. И добавил: - Но афинян и многих платейцев ждёт неминуемая смерть.

Его слова раскололи защитников Платей. Мнения разделились практически поровну. Все афиняне и часть платейцев всё же решились на прорыв, остальные остались, полагаясь на милость богов и фиванцев.

Мы стали готовиться. Главным разработчиком плана без размышлений назначили Стефана. Первым делом он выбрал участок вражеской стены, который мы должны были преодолеть, и велел несколько раз пересчитать ряды кирпичей в её кладке. Так мы определили необходимую длину лестниц. После он велел всем участникам прорыва подготовить дротики, мечи и лёгкие копья и ждать выхода в любую минуту. Между собой предводители втайне договорились о том, что выступят в новолунье.

А на следующий день на город обрушилась зимняя буря. Бешеный западный ветер бросал холодные капли в лицо, заставляя прятаться в одежды и поворачиваться к нему спиной. Но мы были рады ему. Зевс опять помогал нам. Всё было подготовлено к прорыву. И когда город накрыла тьма, мы выступили. Две сотни голодных и злых людей, рвущихся из обречённого города. Оставшиеся провожали нас молча, понимая, что мы уходим навсегда. Люди обнимались, жали руки, но слёз, как и радости, не было, так как никто не знал, кому из нас поможет богиня удачи. Только Феенет чему-то улыбался, подставив лицо холодному ливню.

Мы не стали открывать ворота, а, воспользовавшись заготовленными лестницами, слезли со стен. Большинство шло налегке, без доспехов, только с мечами и дротиками в руках. Два десятка воинов в голове нашего прорыва были в доспехах и шлемах. Я и Стефан были в их числе. Я шёл прямо за ним. Мы шли, аккуратно ступая по жирной и холодной беотийской грязи, с каждым шагом приближаясь к вражеской стене. У стены мы остановились. Сквозь пелену дождя я увидел, как по лестнице на башню быстро залез человек. Кажется, это был Аммей. Затем другой. Третий. Потом полез Стефан. Я стоял снизу и держал лестницу, пока здоровяк Стефан не очень ловко карабкался по узкой лестнице.

Вдруг сквозь шум дождя и завывание ветра я услышал грохот, от которого грудь мгновенно сдавил ужас. Сверху, отскакивая от неровной стены, летел кусок кирпича или черепицы. Похоже, Стефан оторвал черепицу или кирпич в кладке. В тот же миг шум бури заглушил пронзительный вой трубы. Фиванцы подняли тревогу. В Стефана, силуэт которого выделялся на фоне неба, полетели стрелы, и одна из них попала в его незащищённое бедро прежде, чем он нырнул в темноту.

Зло выругался Аристарх. Он всё же пошёл с нами, - подумал я.

- Всё пропало. Нужно возвращаться, - прошептал он быстро и испуганно.

- Куда? Там наверху уже наши товарищи! - прошептал я в ответ.

Но Аристарх, повернувшись в сторону города, уже быстро зашагал по грязи. Несколько человек присоединились к нему. Я и все, кто остался под стеной, стояли в растерянности, так как лезть по лестнице - значит стать мишенью, но оставаться тоже нельзя, так как скоро здесь окажутся враги. Мы услышали приближающийся крик и бряцанье оружия гоплитов. На тревогу бежал сторожевой отряд врага. Спасительную темноту вот-вот должен был разогнать свет факелов.

Нас спас Феенет. Со стороны Платей поднялся невообразимый шум, и стена города осветилась огнями. Ворота с грохотом распахнулись. В ярко освещённом проёме замелькали люди. Воспользовавшись возникшей суматохой, я без раздумий полез наверх. Уже наверху, оглянувшись, я заметил, что за мной полезли остальные. Наверху я различил следы короткой рукопашной. У стены в луже крови сидел Стефан. Из его бедра торчал обломанный конец стрелы.

- Стефан, как ты? - бросился я к нему.

- Как видишь, не очень. Никогда не умел лазить по лестницам. Я высоты же боюсь, - криво он ухмыльнулся сквозь гримасу боли. - Похоже, со стены мне не слезть, Эвриптолем.

- Значит, полетишь. Не здесь же тебе оставаться, - сказал я ему зло и весело. - Держись за меня.

Я помог ему подняться. Мы доковыляли до противоположного края стены. Лестницы были уже перенесены, и я, встав на одну из них и спустившись на несколько ступеней, крикнул:

- Стефан, давай!

Стефан, сжав зубы от боли, перенёс своё непослушное тело на лестницу. Та предательски заиграла под нами. Я ощутил вес Стефана на своём плече. Медленно, ступень за ступенью, мы начали спускаться. Внизу нас ожидали товарищи, которые уже все спустились и собрались у рва, защищавшего стену с внешней стороны. Слева к нам приближался ярко освещённый факелами отряд фиванских гоплитов. Заметив меня и Стефана на стене, враги закричали и побежали. Стефан, услышав их крик, нервно дёрнулся, лестница опять заиграла и с треском сломалась. Стефан буквально сел мне на плечи, остаток лестницы, за который я держался, ударился о стену и сполз вниз.

Я упал первым, в мягкую и холодную грязь, а сверху на меня плюхнулся Стефан. Сразу стало нечем дышать. Я высвободился и огляделся. У рва кипел бой. Платейцы встретили неприятеля дротиками. Ярко освещённые факелами гоплиты врага были хорошей целью, и фиванцы, понеся потери, не видя скрытого темнотой противника, отступили, спрятавшись за щитами. А между тем платейцы и афиняне бросились через ров.

- Поднимайся, Стефан, пора! - прокричал я здоровяку.

И кое-как, взвалив его на плечи, вошёл в ледяную кашу рва. Вода сразу обожгла тело. Хотелось выскочить, но тяжёлая ноша не позволяла это сделать. Я шагал в этой ледяной каше по скользкому дну и считал шаги. В какой-то момент тело Стефана стало легче, а колючая вода покрыла плечи. Кажется, к фиванцам подоспела подмога, потому что совсем рядом просвистела стрела, с жутким хлюпаньем зарывшись в ледяную жижу. Я насчитал тридцать шагов, прежде чем упал на противоположный берег. Тут меня и Стефана подхватили чьи-то руки и поволокли.

- Быстрее, Эвриптолем! - услышал я задыхающийся голос Аммея. - Прорвались. Теперь нужно быстрее.

Он повёл всех сумевших пройти по дороге на Фивы, в противоположную сторону от перевала. Мы шли очень тихо, шёпотом молясь и оглядываясь на удаляющиеся от нас факелы погони. Ходьба немного согрела, но не настолько, чтобы прогнать сковывающий тело и разум холод. Помню, что совсем обессилел.

Наконец, стратег Евпомпид остановил отряд и пересчитал выживших. Нас было чуть больше двух сотен, и это было нашей победой, потому что прорвалась большая часть вышедших из Платей.

- Куда теперь, Евпомпид? - хрипло произнёс Аммей, помогавший мне нести Стефана.

- Идём на запад. Пойдём мимо троп, через горы. Фиванцы нас ждут на перевале, - ответил Евпомпид, стирая капли дождя с лица.

- Мы не пройдём по горам с ранеными ночью, в такую погоду. Там сейчас полно снега, - сказал Аммей с досадой.

- Нужно идти. Утром фиванцы поймут, что их обманули, и начнут прочёсывать местность. Нужно идти, - устало ответил Евпомпид.

- А я говорю, что мы заблудимся в горах, переломаем себе кости и умрём, как потерявшиеся овцы. Нужно прорываться через перевал, - сказал Аммей.

- Нас ждут. Вряд ли второй раз выйдет… Здесь большинство афинян. Их командир ранен. Но давай проголосуем, - всё так же устало ответил Евпомпид, оглядев отдыхающих людей.

Тут руку поднял лежавший на спине Стефан.

- На перевале нас должны ждать… - тихо сказал он.

- Да, и я про то же. Нельзя считать врага глупее себя, - посмотрел на него Евпомпид.

- На перевале нас ждут друзья, - ответил Стефан, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта.

Евпомпид недоверчиво посмотрел на него.

- Вряд ли твой голубь долетел, Стефан. Да и вообще, я не верю, что он полетел в Афины. Лучше бы мы его съели, - хмуро сказал стратег.

- Но это шанс. Вспомни,Феенет говорил, что Зевс с нами, - сказал Аммей.

- Ладно. Хотя бы умрём в бою, а не замёрзнем в лесу, - ответил Евпомпид после паузу. И мне показалось, что в голосе его послышалось облегчение.

Вскоре мы двинулись к перевалу. Держались дороги, что вела в гору. Идти стало тяжелее. Мы зашли в лес, и ветер перестал хлестать нас ледяным дождём. Но кругом был снег. На дороге он был рыхлый и грязный.

- Фиванцы. Наследили, как стадо коров, - проворчал Евпомпид.

Выслав вперёд разведчиков, мы двинулись дальше, ориентируясь на тёмную грязь от сотен фиванских ног среди белого снега. Мы шли тихо, затаив дыхание, понимая, что каждый шаг приближает нас к неминуемому бою, из которого мало шансов выйти живыми. А дорога в гору всё вела и вела нас среди высоких качающихся сосен. Я и Аммей несли Стефана, и сил с каждым шагом становилось всё меньше. Мы стали чаще останавливаться и отставать.

- Эвриптолем, а помнишь, как ты подошёл к нашему столу на Панафинеях? - хрипло прошептал Стефан, когда мы очередной раз встали. - К Хлое свататься. Ох и посмешил ты нас тогда! - Он попытался изобразить смех.

- Хочешь, чтоб я тебя здесь бросил? - с шутливой злостью ответил я.

- А как ты врезал тому трагику, Еврипиду… - Стефан не унимался.

В этот миг впереди послышались крики. Закипел бой. Я и Аммей опустили Стефана на землю и, выхватив мечи, поспешили вперёд.

- Всё же бросили меня, - с издёвкой сказал он нам в спину.

Но впереди всё складывалось не в нашу пользу. Фиванцы встали фалангой на одном из извилистых поворотов дороги, уперевшись одним её плечом в отвесную скалу, а другим в крутой склон. Перед собой, на расстоянии нескольких шагов, они разожгли большие костры, так чтобы любой, кто окажется на дороге, был у них как на ладони. Нас заметили, и крики брани, камни и дротики летели теперь с обеих сторон. Впрочем, не причиняя особого вреда никому. Вскоре наш запас дротиков совсем иссяк.

Буря прекратилась. Ветер стал рвать облака, открывая звёзды. А затем и вовсе ночная мгла стала рассеиваться. И фиванцы решились.

Мерным шагом их фаланга двинулась вперёд, оттесняя нас вниз и рассеивая по склону. Фиванцы перешагнули через тлеющие угли догорающих костров.

- Разбегайтесь. Теперь каждый сам за себя, - отдал последнюю команду Евпомпид.

Защитники Платей побежали в разные стороны. Но бежать в сторону от дороги было тяжело, и в глубоком снегу люди вязли и гибли под дротиками фиванцев.

- Стефан! - вспомнил я и бросился к лежащему на дороге непутёвому сыну Эльпиники. Он успел отползти от дороги в сторону и даже попытался спрятаться за деревом.

- Опять ты, - сказал он с гневом. - Спасайся, дурак.

Я попытался его поднять. Но силы уже совсем оставили меня. Я упал рядом. За спиной слышался мерный шаг фаланги фиванцев. Я закрыл глаза, ожидая удара копьём в спину.

- Дурак, - прошептал Стефан. - Но спасибо тебе.

Сверху с дерева на нас упал ком мокрого снега, и я жадно вобрал в рот его колючую массу.

Утерев снег с лица, я нашёл в себе силы обернуться. Фиванцы были совсем рядом. Шагах в двадцати. Я уже мог различить детали на рисунках их щитов. Их фаланга рассыпалась. Воины со злым весельем нагоняли обессилевших платейцев и афинян и вгоняли в их спины копья. Я увидел знакомый рогатый шлем Гиерокла. Он отбросил свой щит и бежал - или, вернее, очень быстро шагал по снегу, опираясь на копьё, как на посох, - прямо на меня. Я крепче сжал свой меч, единственное своё оружие, и сжал зубы. Сейчас всё закончится, - подумал я. Холод, голод, боль - и я увижу мать и отца. От такой мысли стало чуть спокойнее, но нахлынула чёрная тоска. Мы всё же проиграли. Я на миг зажмурил глаза, слабовольно отдавшись этому чувству. Когда я их открыл, Гиерокл был совсем рядом, шагах в двух. Я ожидал его, не открывая свой засыпанный снегом меч. Им я надеялся отразить удар копья. Но Гиерокл прошёл мимо. Он торопился не за мной. Он шёл за Аммеем. Тот очень медленно брёл ниже по склону, оставляя кровавый след на белом снегу. В плече Аммея торчал дротик, который, видимо, крепко застрял в наплечнике льняного доспеха.В шагах пяти от АммеяГиерокл зарычал и швырнул своё копьё. Тяжёлое гоплитское копьё попало Аммею в бедро. Он вскрикнул от неожиданности и упал на живот. В этот момент я вскочил и направился к Гиероклу.

Лёжа, Аммей выдернул копьё из бедра и даже сумел поднять и направить его в сторону врага, но Гиерокл ударом меча отшвырнул копьё в сторону. Подойдя к Аммею, он вонзил свой меч ему в плечо. А потом срезал кинжал с его пояса.

- Это не твоё, - сказал он. - А ты оставайся здесь. Идти ты больше не сможешь. Скоро сюда сбегутся все волки этого леса. Хвала Артемиде.

После этих слов он, нагнувшись, вонзил свой меч в ещё здоровую ногу Аммея. Я был уже совсем близко, замахнулся и ударил его мечом. Я был слаб, сопел, как бык, и поэтому Гиерокл услышал меня и легко увернулся. Я навалился на него всем телом, и мы куда-то покатились. Снег, небо, камни, длинные чёрные волосы Гиерокла - всё замелькало перед глазами.

- Алала! - вдруг услышал я воинственный клич, знакомый с детства каждому афинянину. - Алала! - эхом отзывался он в горах. А потом всё выдавила тьма.

- Эвриптолем! - услышал я незнакомый мужской голос во тьме.

- Эвриптолем, очнись! - Я открыл глаза. На меня, улыбаясь, смотрел воин лет тридцати, в хорошем доспехе.

- Сюда, он живой! - крикнул он себе за спину. За его спиной появились ещё воины. Меня подняли. Я оглянулся. Мы стояли на дне небольшого оврага. На его склоне я заметил лежащий в снегу рогатый шлем. Самого Гиерокла не было видно.

- Эвриптолем, поднимайся! - сверху кричал мне Стефан. Он стоял, опираясь на плечо какого-то воина.

- Хорошо устроился, Эвриптолем, пока афиняне гоняют по снегу фиванцев, - крикнул он весело. - А где этот фиванский красавчик, за которым ты так рванул, бросив меня? Сбежал?

Уже в афинском лагере, у костра, с большим киликом горячего вина, Стефан заплетающимся языком говорил, обращаясь к воину, нашедшему меня в овраге:

- Диомедонт, где тебя носило? Мы чуть не спустились в Аид прямо с этого склона. - И, уже завалившись на спину, прошептал с блаженной улыбкой: - Значит, голубь долетел. Хвала Афине.

Вскоре я уже обнимал плачущую Хлою, и гордая дочь Кимона не сдерживала слёз.

Глава 10

Конец зимы я проводил праздно. Только ел и спал у очага. Ел много и не мог насытиться, а тепла от огня мне всегда было мало. Изредка ходил на Пникс. Так незаметно пришла весна, принеся тепло, свежие запахи и звуки.

Я подружился с Диомедонтом, ровесником и товарищем Стефана. Подружился ещё по дороге из Платей, после того как Диомедонт спас нас от неминуемой гибели на перевале Бычьи головы. Мы как-то очень быстро сошлись. Такое случается. Ведь если не считать Еврипида - всегда наполовину, а то и полностью погружённого в свои миры, - настоящего друга у меня не было с Самоса. И я был этому очень рад.

Я теперь часто навещал Стефана, а он бывал у нас в гостях. И я, и Хлоя полюбили его шумные визиты. Ведь ничто так не сближает, как перенесённые вместе испытания. А Стефан быстро приходил в себя, натягивая на себя маску шутника и балагура.

Но как-то вечером, на симпосии у Диомедонта, нашего спасителя, Стефан был необычно серьёзен.

- Что-то случилось, Стефан? Как твоя рана? - поинтересовался я.

- Платеи пали, - ответил он угрюмо. - Пленный беотиец рассказал. Пелопоннесцы пообещали защитникам справедливый суд, и те сдались.

- И что, действительно был суд?

Я ожидал продолжения, вспомнив Феенета и Аристарха. Возможно, Феенет был уже в Аиде, когда платейцы приняли такое решение.

- Да, был. Пять спартанских судей прибыли из Лакедемона. Они выслушали платейцев и фиванцев. А потом…

Он одним глотком осушил свой килик и продолжил:

- Потом судьи, вызывая платейцев поодиночке, стали задавать каждому один вопрос: оказал ли он во время войны какую-нибудь услугу лакедемонянам. И если платеец не мог вспомнить и доказать такую, его уводили и казнили. Так они перебили всех. Женщин продали в рабство.

Я с горечью вспомнил хромую дочь Аристарха.

- Что ж, Феенет был прав. В Аиде им не будет стыдно. Пелопоннесцам они были как кость в горле.

Мы молча выпили за платейцев. Потом вспоминали штурм, осаду, журавлей, невкусный пояс.

Дома меня встретила встревоженная Хлоя.

- Аспасия просила прийти к Периклу. Он сильно болен, - ответила она на мои расспросы.

- Чума?

- Не знаю… Думаю, что нет.

На пороге дома Перикла я столкнулся с Эвандром. Старый жрец Асклепия, сухо поздоровавшись, лишь отвёл глаза и поспешил прочь, видимо, боясь моих расспросов.

Я нашёл Перикла в постели. Он сильно похудел и совсем поседел. Но главное, что я увидел, - это грусть в его глазах и умиротворённую улыбку.

- Хайре, Эвриптолем. Как ты возмужал! Совсем стал походить на Мегакла, - сказал он тихо.

Перикл взглянул мне в глаза. Я скромно улыбнулся, как ребёнок перед дядей, и понял: его глаза теперь смотрели назад, в прошлое. Перикл смотрел на меня, а видел моего отца. Это был уже не стратег и первый гражданин. Это был человек, смирившийся с неизбежным. Мне стало очень горько и страшно.

- Хайре, Перикл. Пусть Асклепий очистит твоё тело от хвори, а Аполлон даст сил твоей душе.

Перикл улыбнулся шире и показал маленькую деревянную фигурку, висящую на его шее.

- Жрец Асклепия ушёл, оставив мне какие-то горькие отвары, которые мне совсем не помогают. А Аспасия и твоя жена повесили мне это. Сказали, что тебе такая спасла жизнь на Самосе.

Я виновато улыбнулся в ответ и отвёл глаза.

- Возможно. Не думал, что Хлоя расскажет кому-нибудь об этом. Спасла она меня или нет - не знаю, но душевных сил придаёт.

Перикл стал серьёзнее.

- Хорошо, душевные силы мне не помешают. - Повернувшись к окну, добавил: - Что слышно на Пниксе? Мы ещё не сдались спартанцам?

- Почти. Остатки партии Фукидида провели решение послать глашатаев в Спарту с предложением начать переговоры о мире. И если бы спартанцы не были так косноязычны и упрямы, может быть, мы и сдались бы.

- Дай подумаю, что ответили спартанцы… - Перикл шутливо поморщил лоб, изображая раздумье. - Наверное, одним словом, как они любят: «Сдавайтесь!»

- Точно, - смеясь, ответил я. - Конечно, афиняне были в гневе.

- Мы ещё повоюем. Всё ещё впереди, - глядя в небо, задумчиво сказал Перикл.

В этот момент появилась Аспасия и, пошумев, прогнала меня прочь от больного.

- Поправляйся, Перикл, - сказал я ему на прощание. - Ты ещё нужен Афинам.

Я шёл домой по улицам Афин и с грустью думал о том, что вот и состарился бессменный стратег, с которым было связано всё, что я знал о политике. Но ранняя весна и яркое весеннее солнце рассеивали эту грусть, наполняя душу каким-то радостным, еле осязаемым волнением. Я остановился и, посмотрев на набухшие почки черешневого дерева, стоящего на перекрёстке нашей улицы, почувствовал сердцем- жизнь продолжается, богиня Деметра нас не оставила.

Великие Дионисии той весны навсегда остались в сердце очень многих афинян. Моросил весенний дождь, но театр был полон народу.

- Народу даже больше, чем на том памятном представлении, с тобой в главной роли, - тихо сказала Хлоя, усаживаясь на своё место.

И это несмотря на то, что жителей в городе стало меньше, - подумал я.

Я вглядывался в лица афинян, пришедших в театр, и видел их задумчивое ожидание. Люди, у которых накопилось так много вопросов к богам за прошедший год, пытались в древних мифах, воспроизводимых на сцене, услышать на них ответы.

Думаю, многие ожидания были оправданы. Перенесённые страдания оголили чувства поэтов, вызывая из глубин их душ пронзительные образы. И хотя эти образы словно вышли из кошмаров, они резонировали в душах зрителей, формируя накопившуюся боль в слова и выпуская её из сердца.

Первой по жребию выступила труппа Еврипида. В своей новой трагедии Еврипид описал страдания больного Филоктета, оставленного товарищами умирать на безлюдном острове. И очень многие афиняне, наблюдавшие за представлением, чувствовали эти страдания как свои. Всхлипывания и тяжёлые вздохи наполняли паузы между печальными песнями хора и завораживающим голосом актёра, исполнявшего роль Филоктета. В финале, когда Одиссей, выслушавший все упрёки брошенного больного, уговаривает его вернуться к людям и к жизни, зрители, не сдерживаясь, наполнили театр овациями.

Но следующая трагедия Еврипида поразила нас ещё больше. Она рассказывала о молодой колдунье Медее, которую герой аргонавтов Ясон решил оставить вместе с детьми. Месть Медеи, убившей своих детей, потрясла всех. Люди, пережившие чуму и увидевшие так много того, чего не могли бы себе раньше представить, смотрели не отворачиваясь. Теперь они понимали- в жизни возможно всё. Финал трагедии, где Медея с трупами своих детей покинула земной мир, зрители встретили в тяжёлом задумчивом молчании. А я вспомнил рассказ Эвандра и понял, откуда Еврипид взял этот сюжет.

Как бы глубоко ни проникли в сердца афинян стихи и образы Еврипида, первое место на тех Дионисиях было отдано Софоклу. И как бы я ни любил Еврипида, это было справедливо. И я до сих пор считаю, что трагедия о царе Эдипе, показанная труппой Софокла на Великих Дионисиях после чумы, - лучшее, что я видел в театре. И со мной согласились очень многие афиняне, видевшие это представление.

В финале сцены, когда окровавленная маска Эдипа смотрела со сцены пустыми глазницами на поражённых зрителей, кто-то громко зашептал: «А ведь это Перикл». Этот шёпот побежал по рядам, как огонь по сухой траве, и вскоре никто больше не сомневался, о чём хотел сказать Софокл словами кающегося царя в охваченном чумой городе. Зрители стали искать Перикла на первых рядах, но его не было в театре. По рядам пробежал слух о тяжёлой болезни Перикла.

- Как же так, граждане?! Перикл служил Афинам столько лет, а теперь умирает, всеми брошенный. Разве это справедливо? - со средних рядов поднялся торговец Епифан.

- Да, он всегда был лучшим стратегом и знал толк в политике, - поддержал его сосед. - Именно при нём мы жили лучше всех в Элладе.

- А не он ли навлёк беду на Афины? - крикнул кто-то с верхних рядов. - Ведь его род проклят.

- Заткнись, прихвостень пелопоннесский! - грозно ответил Епифан. - Чума - это воля богов, а не проклятие Перикла. Боги наказали Перикла, лишив родных. Нам его наказывать не за что.

Театр зашумел. Люди стали спорить, но жрец Диониса, именем бога, остановил их. Наконец выступил Диодот, сын Евкрата, возглавивший партию умеренных демократов после ухода Перикла. По его предложению решили, что сразу после Дионисий будет собрание, на которое пригласят Перикла.

Мы с Хлоей возвращались домой уже в сумерках, под моросящим весенним дождём. Долго шли молча, думая каждый о своём. Наконец Хлоя задумчиво произнесла:

- Знаешь, что я поняла, когда смотрела на царя Эдипа? Он ведь встретил кару богов с достоинством. И в этом его сила.

Я задумался над её словами и почему-то вспомнил улыбающегося Феенета.

- Да, ты права. Судьба неизбежна - но в нашей воле встретить её достойно, - ответил я ей.

Граждане собрались на Пниксе уже утром. Люди с нетерпением ждали Перикла, за которым послали гонца. Перикл не заставил себя ждать. Он шёл к трибуне медленно, бледный и измождённый болезнью, но в его осанке не было и тени упадка.

Перикл поднялся на трибуну в полной тишине. Люди терпеливо ждали его слов. И он заговорил - без предисловий.

- Я знаю, за что вы на меня злитесь. Считаете, что я втянул вас в эту войну. И вы лишились очень многого с её начала.

Пникс заволновался. Перикл спокойно поднял руку и продолжил:

- Но вот что я вам скажу. Благополучие города важнее благополучия отдельных граждан. Если город силён - в нём выживет и неудачник. Если город падёт - погибнет и богач. Спасая родину, мы спасаем себя. Оставляя её, мы губим всё.

Он повысил голос и впился взглядом в ряды горожан.

- Вы - граждане величайшего города Эллады. Вы владеете морем, а значит - владеете миром. И эта сила стоит больше, чем все сожжённые поля и разрушенные дома. Наши предки не получили эту державу в наследство. Они создали её своими руками. И позорно не удержать то, что они нам передали.

Он сделал паузу. Голос стал тише.

- Отказаться от господства мы уже не можем. Это как тирания: добиваться её несправедливо, но отказаться - опасно. Мы не можем выбрать мирную жизнь подвластного города - мы великая держава. И за это величие мы платим ненавистью соседей. Но краткая ненависть - ничто по сравнению с вечной славой.

Тяжело вздохнув, он продолжил спокойно и рассудительно. Граждане молчали.

- Кто предложит вам отступить ради «благородного миролюбия» - погубит город. Сила без действия - это не миролюбие. Испытания же, ниспосланные богами, следует переносить покорно, как неизбежное, а тяготы войны - мужественно.

Последние слова он сказал медленно и чётко, как педагог ученикам.

- Вы - афиняне. Ваши предки не щадили ни жизней, ни трудов ради этого города. И вы не должны щадить. Я закончил.

Перикл ещё раз обвёл глазами Пникс, словно прощаясь, и начал спускаться с трибуны.

И в этот момент Пникс взорвался.

- Перикл, веди нас! - закричал кто-то со средних рядов.

- Перикл, будь нашим стратегом! С тобой мы победим! - крикнули с другого конца.

- Прости нас, Перикл! - раздался крик с задних рядов.

Перикл растерянно улыбнулся и остался стоять у трибуны. Подбежал Диодот. Взобравшись на трибуну, он крикнул:

- Граждане, отстранить Перикла от командования - ошибка. Ведь именно под его управлением наш город процветал. Кто, как не он, способен привести нас к победе! Я предлагаю вновь избрать Перикла стратегом.

- Правильно! - послышались крики со всех сторон. Слова Диодота попали в цель. Пникс уже принял решение.

- А куда деваться после того, как спартанцы прогнали наших послов? - проворчал стоявший рядом со мной богато одетый пожилой горожанин.

- Да, деваться некуда. Перикл - хороший стратег, - ответил я. - А эта война вряд ли кончится быстро.

И добавил угрюмо, вспомнив Платеи:

- Да мы её ещё толком не начинали воевать.

Голосование прошло быстро. Перикла выбрали стратегом большинством голосов. Перикл, взойдя на трибуну, принёс полагающуюся клятву, поблагодарил граждан за доверие и, неожиданно для всех, внёс предложение об отмене закона о незаконности брака с иногородними женщинами. Закона, который он сам и установил давно.

- А ведь по этому закону в рабство продали без малого пять тысяч человек, - зло прошипел пожилой горожанин. - А теперь он просит его отменить ради своего ублюдка.

По Пниксу побежала волна. Люди загудели. Кто-то смеялся. Кто-то возмущённо что-то доказывал соседям.

Диодот, стоявший у подножия трибуны, поднял руку и громко сказал:

- Ты просишь отменить собственный закон, Перикл? Тот самый, который должен был защитить чистоту гражданства?

Перикл помедлил. Он посмотрел на толпу граждан и опустил плечи.

- Я прошу не отменить закон, - сказал он тихо. - Я прошу сделать исключение. Для моего сына. Единственного, кто остался у меня.

Тишина повисла над Пниксом. Люди, перенёсшие потерю близких, понимали своего стратега. Диодот провёл процедуру голосования. Афиняне позволили Периклу внести незаконного сына в списки граждан и дать ему своё имя.

Когда в повисшей тишине уже бывший стратег, прозванный давно Олимпийцем, опустив свою большую голову, покидал собрание, многие афиняне отчаянно кусали губы, тревожным взглядом провожая первого гражданина, отдавшего столько сил на процветание и могущество города. Им казалось, что с ним уходит с трибуны целая эпоха героев и слава Афин. А на Пникс заползало смутное время. И Арес ещё только входил во вкус.

То собрание стало последним для Перикла. Он слёг в постель и уже не поднимался с неё. Живым я его больше не видел. Я часто задавался вопросом после: а что было бы с Афинами, если бы Перикл остался у руля? Но волю богов не изменить, а в наших силах встретить её достойно.

Продолжение следует…