Читать книгу: «Петля времени»

Глава 1. Уравнение невозможного

Тишина, царившая в лаборатории, не была той обычной, бытовой тишиной, которая наступает в доме, когда его обитатели отходят ко сну или покидают помещение, — нет, это была совершенно особая, концентрированная, вязкая и почти осязаемая субстанция, сотканная из мельчайших частиц вековой пыли, осевшей на кожаных корешках бесчисленных фолиантов, из тяжелого, сладковатого запаха старой бумаги, смешанного с ароматами высушенных трав и кореньев, развешанных под потолком, а также из мертвого, неподвижного груза несбывшихся надежд и нереализованных амбиций, которые, казалось, пропитали сами стены этого мрачного помещения.

Олег сидел за массивным дубовым столом, который, вероятно, помнил еще времена его прадеда, и этот стол был завален таким количеством пергаментов, свитков, разрозненных листов бумаги и испещренных разноцветными чернилами схем, что вся эта груда больше походила на хаотическое наследие какого-то безумного картографа, пытавшегося нанести на бумагу несуществующие земли, чем на рабочее место уважаемого ученого, претендующего на звание мага-теоретика.

Солнечный луч, которому каким-то чудом удалось пробиться сквозь мутное, давно не мытое и заросшее изнутри тонким слоем жирной пыли окно, разрезал полумрак комнаты наискось, словно острое лезвие невидимого ножа, и в этом столбе света, трепещущем и переливающемся, кружились мириады микроскопических пылинок, которые в своем безмолвном, непрерывном танце напоминали крошечные планеты, заключенные в свою собственную, никому не подвластную и никому не видимую вселенную, существующую по законам, неведомым человеческому разуму.

Олег смотрел на этот безмолвный, почти гипнотический танец пылинок, и в его груди, где-то глубоко под ребрами, в том самом месте, где, как ему казалось, должна была находиться душа, росло и ширилось, расползаясь по всему телу, знакомое, но от этого не менее мучительное чувство, которое он уже давно научился распознавать безошибочно. Нет, это не было отчаяние в чистом виде — отчаяние было его давним соседом, почти другом, с которым он сжился настолько, что перестал замечать его присутствие, как перестают замечать тиканье часов в тихой комнате.

Это было нечто другое, гораздо более острое, едкое и разъедающее изнутри — это было чувство тотального, всепоглощающего, вселенского бессилия, которое накатывало на него волнами всякий раз, когда очередная гипотеза рассыпалась в прах, а очередной эксперимент заканчивался ничем. Он потратил семь лет — семь долгих, наполненных непрерывным трудом лет своей юности, своего здоровья, своей жизни, — на погоню за миражом, за призрачной, ускользающей формулой, которой, как ему теперь начинало казаться, попросту не существовало в природе вещей. «Уравнение Абсолютного Времени» — звучит как название дешевого бульварного романа, который могла бы читать какая-нибудь скучающая барышня, мечтающая о тайнах мироздания, но не готовая постичь их сложность.

И он, Олег, двадцатипятилетний гений, признанный самородок, надежда теоретической магии, человек, которого профессора называли не иначе как будущим светилом науки, превратился в одержимого затворника, в человекоподобного крота, который не видит ничего, кроме своих бесконечных записей, формул и схем, и который окончательно потерял связь с тем миром, ради познания которого, по идее, и затевал все эти изыскания.

Взгляд его, оторвавшись от танцующих в солнечном луче пылинок, медленно и словно нехотя скользнул по стопке трактатов по алхимии, которые громоздились у самого края стола, угрожая в любой момент обрушиться на пол и похоронить под собой все его труды. «Ключ к Изначальному Свету», «Турба философов», загадочный и мрачный «Mutus Liber» — немая книга, которая, по преданию, содержала в себе всю мудрость древних, но отказывалась говорить с непосвященными, — все эти названия говорили сами за себя, свидетельствуя о том, насколько глубоко он погрузился в пучину эзотерических знаний в своей отчаянной попытке найти ответ. Гербарии с засушенными цветами, травами и кореньями, аккуратно разложенными по страницам, соседствовали с запыленными баночками, в которых плавали в мутном растворе заспиртованные части существ, о которых в приличном обществе не принято было упоминать даже шепотом, — тут были и корень мандрагоры, выкопанный по всем правилам, в полнолуние, с соблюдением древних ритуалов, и корень аира, и лепестки черной розы, собранные на рассвете при определенном положении звезд.

Все это — инструменты, ингредиенты, ключи к двери, которую он так и не смог отпереть, несмотря на все свои знания, упорство и потраченные годы. Схемы запретных ритуалов, переписанные его собственной рукой с древних манускриптов, с многочисленными пометками и исправлениями на полях, испещряли стены лаборатории, покрывая их причудливой вязью кругов, пентаграмм и рун, которые, сливаясь в единый хаотический узор, создавали впечатление, что находишься не в рабочем кабинете, а в некоем древнем святилище, где вот-вот должно произойти нечто таинственное и, возможно, страшное. Все это было попыткой упорядочить хаос, наложить узду на то, что по определению не может быть управляемо, попыткой рационального ума постичь иррациональное, и именно эта обреченная на провал попытка и сводила его постепенно с ума.

Он резко поднялся из-за стола, и это резкое движение, вызвавшее приступ головокружения и легкую тошноту, заставило его на мгновение покачнуться и ухватиться за край столешницы, чтобы не упасть. Сколько он уже не был на улице, не видел солнечного света, не дышал свежим воздухом? Три недели? Месяц? А может быть, и того больше, потому что время в этой берлоге, отгороженной от всего мира плотными шторами и заваленной книгами, текло по своим собственным, извращенным законам, подчиняясь не астрономическим циклам, не восходам и закатам, а исключительно ритму его лихорадочной, изматывающей работы и столь же лихорадочных провалов в беспамятство тяжелого, не приносящего отдыха сна.

Он смутно помнил, что последней каплей, переполнившей чашу его терпения и заставившей его хотя бы на мгновение задуматься о том, что он делает со своей жизнью, стало письмо от Ани. Письмо было коротким, всего на полстраницы, но каждое слово в нем жгло его, как каленое железо, оставляя на душе невидимые, но болезненные ожоги. Она писала, что беспокоится о нем, что не может до него достучаться уже несколько недель, что его опыты пугают ее, потому что она видит, как он меняется, как угасает в его глазах тот живой огонек, который она так любила в нем. И — что было самым страшным, самым невыносимым для его самолюбия — она писала, что начала сомневаться в том, что он вообще еще жив, что она уже не знает, обращаться ли ей в городскую стражу или вызвать священника для отпевания.

Аня. Её имя прозвучало в его затуманенном сознании, как выстрел в абсолютной тишине библиотеки, как гром среди ясного неба, и от этого звука он вздрогнул, словно его ударили. Его единственный друг, его совесть, его последняя ниточка, связывающая его с миром обычных людей, с миром, где светит солнце, где люди смеются и плачут, где жизнь течет своим чередом, не подчиняясь никаким формулам и уравнениям.

Она всегда верила в него, даже когда он сам переставал верить, даже когда все вокруг считали его безумцем и отщепенцем. Она приносила ему еду, когда он забывал о ней, вытаскивала его из лаборатории на редкие прогулки, заставляла смеяться, когда мир казался черно-белым, и одним своим присутствием возвращала ему вкус к жизни. И вот теперь она, с ее неиссякаемым оптимизмом, с ее верой в людей и в него лично, начала сомневаться. Это означало только одно: он действительно зашел слишком далеко, и его падение в бездну одержимости достигло той критической точки, за которой может последовать окончательное и бесповоротное безумие.

Он подошел к окну, ступая по заваленному бумагами полу, и, не выдержав больше этого давящего, удушливого полумрака, резким движением рванул задвижку, которая, казалось, за годы его затворничества намертво прикипела к раме. Окно с протестующим, душераздирающим скрипом, от которого у него заложило уши, распахнулось, и в помещение, словно живое существо, ворвался поток свежего, пьянящего, напоенного весенними ароматами воздуха, который разогнал стоялую атмосферу лаборатории. Воздух был пропитан запахами пробуждающейся природы: мокрой, оттаявшей после зимы земли, набухающих и лопающихся почек на деревьях, какой-то неуловимой, едва уловимой сладостью, источник которой он не мог определить.

Легкие, отвыкшие от такого богатства, от такого обилия кислорода, обожгло, и он закашлялся, согнувшись пополам, но этот кашель был очищающим, выгоняющим из организма всю ту затхлость, что накопилась в нем за время добровольного заточения. Впервые за долгое, бесконечно долгое время он увидел небо — не жалкий кусочек его в мутном стекле, а огромное, бездонное, пронзительно-голубое небо, раскинувшееся над городом, как гигантский шатер. Белые, кудрявые, похожие на небрежно разбросанную вату облака, словно величественные парусники, неторопливо и величественно плыли по этой безбрежной синеве, и их движение было исполнено такого спокойствия и такой уверенности, что Олег на мгновение позавидовал им.

Этот разительный контраст между его подземельем, его могилой, в которой он сам себя похоронил, и этим бескрайним, светлым простором был настолько разителен, настолько ошеломляющ, что Олег на мгновение зажмурился, словно боясь ослепнуть.

Именно в это мгновение, стоя у распахнутого окна, вдыхая полной грудью весенний воздух и ощущая, как солнечные лучи ласкают его бледное, изможденное лицо, он принял решение. Решение это было бессознательным, почти инстинктивным, продиктованным не разумом, а каким-то древним, животным инстинктом самосохранения. Нужно уйти. Уйти отсюда, из этой давящей атмосферы, из этого царства мертвых книг и несбывшихся надежд.

Проветрить не только комнату, но и голову, выветрить из нее ту паутину, которой она заросла за годы безуспешных поисков. Он не был настолько наивен, чтобы думать, что прогулка решит все его проблемы и откроет ему ту самую формулу, которую он так долго искал. Нет, он прекрасно понимал, что это не панацея. Но сидеть здесь и дальше, сходить с ума от одного и того же вида стен, от одних и тех же нерешаемых уравнений, от одного и того же гнетущего ощущения собственной никчемности, было смерти подобно. Ему нужен был другой воздух, другой свет, другая, пусть даже иллюзорная, перспектива, чтобы хотя бы на мгновение взглянуть на свою проблему со стороны.

Он накинул на плечи старый, выцветший, местами протершийся до дыр плащ, который висел на спинке стула, и, не оглядываясь, покинул лабораторию, оставив после себя распахнутое окно и ворох бумаг. Дом встретил его привычной тишиной, но теперь, после того как он вдохнул свежего воздуха, эта тишина казалась не гнетущей, не давящей, а просто пустой, лишенной какой-либо жизни. В комнатах, заставленных книгами, артефактами и покрытыми пылью предметами, царил полумрак, и витала атмосфера заброшенности и запустения.

Он не был в гостиной, наверное, с прошлого Нового года, и вид этой комнаты, некогда уютной и гостеприимной, а теперь напоминающей склад забытых вещей, вызвал в его душе укол сожаления. Его путь лежал через переднюю, к входной двери, которая, казалось, была единственным порталом между его миром и миром внешним. Замок поддался не сразу, словно сопротивляясь, словно не желая выпускать своего пленника на свободу, но Олег, приложив усилие, все же заставил его открыться, и дверь с тяжелым скрипом отворилась, впуская в дом яркий дневной свет.

Он шагнул на крыльцо, и яркий солнечный свет, отражаясь от белых стен домов и от мокрой после недавнего дождя мостовой, ослепил его. Он застыл на мгновение, как дикий зверь, впервые выбравшийся из своей норы, привыкая к новым, непривычным условиям. Мир был слишком ярким, слишком громким, слишком живым, и это буйство красок и звуков обрушилось на него всей своей мощью, оглушая и дезориентируя. Его родной городок, утопающий в зелени распустившихся деревьев и цветущих кустов, лежал перед ним как на ладони, и он, казалось, видел его впервые. Красные черепичные крыши домов, блестящие на солнце, словно покрытые лаком, узкие, извилистые улочки, по которым спешили куда-то люди, звонкие, радостные голоса детей, играющих на лужайке, — все это было чужим и далеким, но в то же время странно притягательным, манящим к себе, обещающим нечто такое, чего он был лишен все эти годы.

Он шел по улице, опустив голову и стараясь не встречаться ни с кем взглядом, потому что чувствовал, что выглядит диковато и странно: бледный, небритый, с всклокоченными волосами, в помятом, видавшем лучшие времена плаще, он наверняка производил впечатление человека, сбежавшего из лечебницы для умалишенных. Наверняка соседи судачат за его спиной, перешептываются, указывая на него пальцами, — чудак, который живет в старом доме и занимается чернокнижием, слывет колдуном и отшельником. Но ему было все равно, что о нем думают эти люди, — его цель была не в городе, не среди этих любопытных взглядов и перешептываний.

Он шел к окраине, туда, где городская мостовая сменялась пыльной проселочной дорогой, ведущей к лесу, к тому самому лесу, который он так любил в детстве и о котором совершенно забыл за годы своего затворничества. Там, за городской чертой, за последними домами и огородами, начиналась настоящая природа, та самая, которая не подчиняется никаким законам, кроме своих собственных, и которая, возможно, единственная могла дать ему ответы на мучившие его вопросы. Дорога была пустынной, лишь изредка по ней проезжали телеги, запряженные лошадьми, и возницы с любопытством поглядывали на одинокого путника, бредущего по обочине.

Олег шел размеренным шагом, впитывая в себя каждый звук, каждый запах, каждое ощущение, наслаждаясь этим простым, но таким забытым чувством движения. Щебетали птицы, по-весеннему громко и радостно, словно соревнуясь друг с другом в искусстве пения. Где-то в кустах у дороги трещали кузнечики, и их монотонное стрекотание сливалось с шелестом травы, создавая неповторимую симфонию природы. Свежая, ярко-зеленая трава еще не успела покрыться пылью, и от нее исходил густой, пряный, пьянящий аромат, который кружил голову и заставлял дышать глубже.

Постепенно, шаг за шагом, он перестал чувствовать себя чужаком в этом мире, перестал быть тем затворником, который боится солнечного света и людских взглядов. Усталость, накопившаяся за месяцы непрерывной работы, начала отпускать, ослабевая, как туго натянутая струна, которую наконец-то ослабили, уступая место какому-то давно забытому умиротворению и спокойствию. Он дышал полной грудью, наслаждаясь каждым вдохом, и голова его прояснялась, освобождаясь от той липкой паутины мыслей, которая опутала ее за время работы.

Задачки, которые казались неразрешимыми, отступали на второй план, переставали давить на виски, словно растворяясь в этом чистом, прозрачном воздухе. Он просто шел, наслаждаясь движением и покоем одновременно, и это было лучшее чувство, которое он испытывал за последние годы.

Лес встретил его прохладой и зеленоватым полумраком, который после яркого солнечного света казался особенно густым и таинственным. Под высокими кронами вековых деревьев, смыкающихся над головой в плотный шатер, царил прохладный, влажный сумрак, пронизанный отдельными столбами света, которые, словно прожекторы, выхватывали из темноты отдельные участки лесной подстилки. Земля была усыпана толстым слоем прошлогодней листвы, мягкой и пружинящей под ногами, и каждый его шаг сопровождался тихим шуршанием, которое эхом отдавалось в тишине леса.

Тишина здесь была совершенно другой, не похожей на ту, что царила в его лаборатории, — не мертвой, не гнетущей, а наполненной жизнью, движением, скрытыми от глаз процессами. Шорох листвы, стук дятла где-то вдалеке, едва уловимый скрип старого дерева, переговаривающегося с ветром, — все эти звуки сливались в единую, гармоничную мелодию, которая успокаивала и убаюкивала. Он шел все дальше и дальше, углубляясь в чащу, не разбирая дороги, и казалось, что сама тропа ведет его, указывая путь к какому-то важному месту.

Внезапно, когда он уже начал думать, что лес будет тянуться бесконечно, деревья расступились, словно по мановению волшебной палочки, и он вышел на большую, залитую солнцем поляну. В самом центре этой поляны, словно древний, могучий страж, охраняющий покой этого места, возвышался огромный, невероятных размеров дуб, возраст которого, казалось, исчислялся не годами, а столетиями.

Он был настолько стар, что его кора, испещренная глубокими трещинами и морщинами, напоминала морщинистое, умудренное опытом лицо древнего великана, а его раскидистая, необъятная крона укрывала собой целый мир, создавая под собой прохладную тень и защищая от палящего солнца. Его мощные, мускулистые ветви, похожие на руки титана, тянулись к солнцу, а корни, словно гигантские, покрытые чешуей змеи, уходили глубоко в землю, надежно закрепляя этого исполина на его месте. Это было место силы, место покоя, место, где время, казалось, замирало, останавливая свой неумолимый бег. Олег остановился, пораженный этим величественным зрелищем, и на мгновение забыл обо всем на свете.

Ноги, словно сами собой, привели его к подножию дерева, к тому месту, где земля была устлана мягким, бархатистым мхом, а от теплого, нагретого солнцем ствола веяло живым теплом, накопленным за долгий день. Олег сбросил с плеч свой старый плащ и, не раздумывая, лег на спину, раскинув руки в стороны, словно желая обнять весь мир. Глаза его устремились в небо, в эту бесконечную, манящую синеву, которая просвечивала сквозь ажурную листву дуба.

Сквозь шевелящуюся, живую листву он смотрел на бесконечную синеву, и ему казалось, что он парит в этом бескрайнем пространстве, оторвавшись от земли и от всех своих проблем. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь крону, рисовали на его лице причудливые, постоянно меняющиеся узоры, словно играя с ним в какую-то древнюю, ведомую только им игру. Ветер, тихий и ласковый, шелестел листьями, и этот звук, похожий на убаюкивающую мелодию, проникал в самое сердце, успокаивая и умиротворяя.

Мир сузился до этого клочка земли, до этого дерева и этого неба, и в этом сужении не было ничего плохого — наоборот, оно дарило ощущение невероятной защищенности и покоя. Все проблемы, вся суета, все его «Абсолютное Время», все его многолетние поиски и неудачи — все это вдруг показалось мелким и незначительным по сравнению с этой величественной картиной природы.

Мысли его текли свободно, не скованные рамками формул, теорий и гипотез, словно ручей, освободившийся от ледяных оков зимы. Он думал о времени — но не о том, которое пытался поймать в колбы, запечатать в круги и описать уравнениями, а о том, которое текло здесь, над ним, вместе с облаками, вместе с ветром, вместе с его собственным дыханием.

Оно было везде и нигде, оно пронизывало все сущее, но при этом оставалось неуловимым и непостижимым. В шелесте листьев, в движении теней, в стуке его собственного сердца, который постепенно замедлялся, успокаиваясь, входя в унисон с ритмом природы, — во всем этом было время, живое, дышащее, настоящее. Он ощущал, как с каждым вдохом его тело наполняется этим самым временем, как оно проникает в каждую клеточку, в каждый атом, становясь частью его самого.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором не было ни формул, ни гербариев, ни пентаграмм, ни схем запретных ритуалов. Была только тьма, мягкая, глубокая и успокаивающая, как колыбель, в которой он мог наконец-то отдохнуть. Он словно растворился в этой тьме, перестал быть отдельной личностью, отдельным существом, став частью чего-то большего, частью этого мира, лежащего под старым дубом. Он не знал, сколько так пролежал — минуты, часы, а может быть, и вовсе мгновения, потому что время потеряло для него всякое значение, перестало существовать как категория. Оно слилось с его дыханием, с биением его сердца, с шелестом листьев над головой.

Когда он открыл глаза, то почувствовал, что солнце уже не так высоко, как прежде, и что свет его стал мягче, золотистее, теплее. Небо на западе окрасилось в нежные розовые и оранжевые тона, а облака, еще недавно белоснежные, теперь казались сотканными из чистого золота. Вечер был не за горами, и это означало, что он провел под дубом несколько часов, хотя ему казалось, что прошло лишь несколько мгновений. Он сел, прислонившись спиной к теплому, все еще хранящему солнечное тепло стволу дуба, и впервые за долгое, очень долгое время в его голове не было той звенящей пустоты, которая следует за нервным истощением и которая так долго была его постоянным спутником. Вместо нее появилась какая-то удивительная, хрупкая, почти невесомая ясность, которая, словно утренний туман, рассеивала мрак его мыслей.

Он не нашел ответ на свой вопрос — да он и не искал его здесь, в этом лесу, под этим дубом. Но он понял нечто гораздо более важное: он понял, что путь к Абсолютному Времени, каким бы он ни был, не может лежать через отрицание мира, через отречение от жизни, через затворничество в мрачной лаборатории. Формула не может быть выведена в отрыве от той реальности, которую она описывает, а реальность эта — вот она, вокруг него, в каждом листке, в каждой травинке, в каждом дуновении ветра.

Он вспомнил, как Аня однажды, смеясь своим звонким, заразительным смехом, сказала ему: «Ты ищешь то, что у тебя уже есть. Ты просто не видишь этого, потому что смотришь не туда». Тогда он отмахнулся от ее слов, посчитав их женской интуицией, сентиментальной чепухой, не имеющей ничего общего с настоящей наукой. Он был так уверен в своей правоте, в своем методе, в своем пути, что не удосужился даже задуматься над ее словами. Теперь же, в этот тихий вечерний час, под сенью векового дуба, когда мир замер в предвкушении ночи, ее слова обрели новый, пугающий, почти пророческий смысл.

Что, если все его опыты были лишь попыткой объять необъятное механически, попыткой постичь живое с помощью мертвых инструментов? Что, если Время — это не то, что можно измерить, заключить в сосуд или описать уравнением, не то, что можно поймать и удержать? Что, если это живая, дышащая субстанция, сотканная из бесконечного множества нитей, переплетение которых и есть сама жизнь, сама ткань бытия? А он, как слепой, пытался ухватить руками свет, не понимая, что свет можно только почувствовать, только впустить в себя, только стать его частью.

Эта мысль, эта внезапная догадка, была и пугающей, и освобождающей одновременно. Она разрушала всю его прошлую работу, все его многолетние труды, все его теории и гипотезы, но, в то же время, открывала перед ним бесконечный новый горизонт, полный неизведанных возможностей. Горизонт, в котором нет места догме и есть место сомнению. Горизонт, к которому ведет не расчет, а созерцание, не формула, а чувство, не усилие, а принятие. И этот горизонт одновременно манил его и пугал своей неизвестностью.

Он поднялся с земли, и тело его затекло от долгого лежания, заныло, словно протестуя против резкого движения. Но эта боль была приятной, физической, она возвращала его к реальности, к жизни, к самому себе. Он подобрал свой старый плащ, отряхнул его от прилипших листьев и в последний раз окинул взглядом поляну, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Старый дуб, освещенный закатными лучами, казался отлитым из чистой бронзы, и его кора блестела, словно покрытая тонким слоем золота. Он был свидетелем многих поколений, многих жизней и смертей, и он будет стоять здесь, на этой поляне, когда самого Олега уже не будет на этой земле. Он был живым воплощением того самого времени, которое Олег так отчаянно пытался заключить в формулу, и он, этот дуб, был лучшим доказательством того, что время невозможно удержать, но можно прожить.

Он пошел обратно, в город, ступая по мягкой лесной подстилке, и шел медленно, не от усталости, а потому что боялся расплескать то хрупкое состояние покоя и ясности, которое обрел под дубом. Лес провожал его вечерними запахами, более густыми, более таинственными, более насыщенными, чем дневные. Деревья отбрасывали длинные, причудливые тени, которые, переплетаясь, создавали на земле сложные, загадочные узоры. Лес жил своей скрытой, ночной жизнью, и эта жизнь, невидимая днем, теперь пробуждалась, наполняя воздух шорохами и едва уловимыми звуками.

В городе уже зажигались огни, и окна домов светились теплым, уютным, манящим светом, обещающим покой и отдых. Олег шел по знакомым улицам, но они казались ему другими, словно он видел их впервые, словно за время его отсутствия они успели измениться. На углу у булочной он увидел группу людей, оживленно беседующих о чем-то, и их голоса, их смех, их жесты казались ему удивительно живыми и настоящими. Из открытых дверей трактира доносилась музыка и взрывы смеха, и этот шум, который раньше раздражал его, теперь казался ему музыкой жизни. Вся эта простая, обыденная жизнь, со всеми ее радостями и печалями, вдруг показалась ему удивительно ценной и настоящей, а его затворничество — бегством от нее, бегством от самого себя.

Подойдя к своему дому, который темным силуэтом вырисовывался на фоне вечернего неба, он на мгновение остановился, словно собираясь с духом. Дом стоял темный, молчаливый и неприветливый, словно старый, всеми забытый склеп, и его мрачный вид был разительным контрастом тому, что Олег чувствовал внутри себя. Ему не хотелось возвращаться в эту темноту, к своим пыльным фолиантам и несбывшимся надеждам, но это был его дом, его крепость, его убежище, и он не мог просто так от него отказаться.

Он отпер дверь, которая на этот раз поддалась легче, словно смирившись с его возвращением, и вошел внутрь. Тишина встретила его, как старая, верная знакомая, но теперь она не давила, не угнетала, не навевала тоску. Он прошел в лабораторию, которая была все такой же, какой он ее оставил несколько часов назад: тот же хаос из бумаг, книг и инструментов, тот же запах пыли и старых рукописей, та же атмосфера запустения и одержимости. Солнечный луч уже давно погас, и комната погрузилась в густые, вязкие сумерки.

Олег зажег лампу, и мягкий, желтоватый, слегка дрожащий свет залил стол, выхватив из темноты исписанные листы бумаги, разложенные в кажущемся беспорядке. Он подошел к столу и взял один из листов, исписанный его собственным, убористым, нервным почерком. Формулы, исправления, пометки на полях, стрелки, соединяющие отдельные блоки текста, — все это было свидетельством его титанической, но бесплодной работы. Семь лет жизни, уместившиеся на клочке бумаги.

Он медленно, словно прощаясь с чем-то дорогим, скомкал лист и швырнул его в корзину для мусора, стоящую под столом. Затем взял следующий лист. И следующий. И еще один. Один за другим он отправил туда все свои записи, касающиеся «Абсолютного Времени», все свои труды, все свои надежды и разочарования. Схемы ритуалов, выписки из трактатов, графики небесных тел, таблицы соответствий — все полетело в темную утробу корзины, которая постепенно наполнялась бумажными комьями. Это был не акт отчаяния, как можно было бы подумать, глядя на эту картину со стороны. Это был акт освобождения, акт отказа от ложного пути, от мертвой догмы, от всего того, что сковывало его и не давало двигаться дальше. Он не отказывался от своей цели, он отказывался от средства, которое было ошибочным.

Когда со столом было покончено, он подошел к окну и снова распахнул его, впуская в комнату ночную прохладу. Ночной воздух, прохладный, свежий, напоенный ароматами ночных цветов, ворвался в помещение, вытесняя запахи пыли, старых книг и разочарования. Небо над городом было усыпано звездами, яркими, мерцающими, словно драгоценные камни, рассыпанные по черному бархату. Огромное, черное, бесконечное полотно, на котором светились далекие солнца, миры, возможно, населенные разумными существами. Глядя на них, Олег снова почувствовал то же умиротворение, то же чувство сопричастности к чему-то большему, что он испытал под дубом.

Он понял, что сегодняшний день стал переломным, стал точкой невозврата, после которой его жизнь уже никогда не будет прежней. Рухнули старые стены, в которые он сам себя замуровал, развеялись старые иллюзии, которым он так долго предавался. Впереди был неизвестный, пугающий, но манящий путь, полный новых открытий и новых испытаний. И первый шаг на этом пути он уже сделал, выйдя сегодня из дома. Второй шаг он сделал, выбросив свои записи, свои старые, отжившие свое идеи. Третий шаг... Третий шаг он сделает завтра, и он знал, каким будет этот шаг.

Он не знал, куда приведет его этот новый путь, не знал, найдет ли он то, что так долго искал, не знал, какие препятствия и опасности ждут его впереди. Но теперь, стоя у распахнутого окна и глядя на звезды, мерцающие в ночном небе, он был готов к этому путешествию, готов ко всему, что оно ему принесет. Он больше не был затворником, он был путником, идущим по дороге жизни. И первым городом на его пути, первой остановкой в его новом путешествии должна была стать она. Аня. Его друг, его совесть, его катализатор. Он должен был увидеть ее, поговорить с ней, объяснить ей все, что с ним произошло. Завтра же, с первыми лучами солнца.

Он отошел от окна и, не раздеваясь, лег на старый, продавленный диван, стоящий в углу лаборатории. Сон пришел быстро, без сновидений, глубокий и спокойный, как тот лес, который он покинул несколько часов назад. Последняя мысль, промелькнувшая в его засыпающем сознании, была не о времени, не о формулах, не о магии. Она была о тепле. О тепле человеческого голоса, который он так давно не слышал. О тепле человеческой улыбки, которую он так давно не видел. Это была мысль об Ане, о ее звонком смехе, о ее лучистых глазах, о ее неиссякаемой вере в него. И с этой мыслью, с этим образом, он уснул, зная, что утро начнется не с уравнений, а с шага навстречу.

Глава 2. Случайный катализатор

Утро ворвалось в лабораторию Олега отнюдь не через то самое окно, которое он по рассеянности или, быть может, следуя какому-то смутному внутреннему порыву, так и оставил распахнутым настежь на протяжении всей ночи. Нет, оно проникло внутрь не просто как физическое явление, а как целый сонм разнообразнейших звуков, запахов и тактильных ощущений, которые были настолько чужды этому мрачному, пропахшему химическими реактивами и пылью веков помещению, что казались самыми настоящими непрошеными гостями, явившимися без какого-либо предварительного приглашения или хотя бы уведомления о своем визите. Голоса ранних пташек, устроивших себе весьма удобный насест на корявых, покрытых набухшими почками ветвях старой яблони, что росла прямо под окном, звучали пронзительно, радостно и удивительно беззаботно, перекликаясь друг с другом в каком-то невероятно сложном, но при этом удивительно гармоничном многоголосии, которое напоминало сложную музыкальную партитуру, написанную самой природой.

Одновременно с этим свежий, прохладный, бодрящий воздух, напоенный тонкими ароматами распускающейся зелени, мокрой от ночной росы земли и едва уловимым сладковатым запахом первоцветов, струился в комнату через открытую створку окна, активно вытесняя оттуда остатки той затхлости, сырости и многомесячной пыли, которые накопились здесь за долгие месяцы его добровольного, почти отшельнического заточения. Солнечные лучи, теперь уже не робкие и рассеянные, как это было ранним рассветом, а полноправные, яркие, золотистые и по-летнему теплые, заливали лабораторию потоком света, и в этом ослепительном сиянии каждая пылинка, витавшая в воздухе, каждая трещинка на старых деревянных балках, каждый завиток на корешках старинных фолиантов, каждый едва заметный дефект на поверхности грубо отесанного стола был виден с поразительной, почти неестественной, даже какой-то хирургической четкостью, словно кто-то невидимый и всемогущий навел резкость в гигантском оптическом приборе.

Олег лежал на старом, сильно продавленном и местами протертом почти до дыр диване, который за долгие годы своей верной службы давно уже принял точную форму его усталого тела, и постепенно, очень медленно и неохотно, выплывал из глубин сна, который, к его собственному немалому удивлению, был на удивление спокоен, глубок и полностью лишен каких-либо сновидений — ни кошмаров, ни видений, ни даже отголосков вчерашних размышлений. Первым, что он почувствовал, было странное, давно забытое и почти экзотическое ощущение невероятной легкости во всем теле, словно за эту ночь с его сгорбленных плеч наконец-то свалился невидимый, но невероятно тяжелый груз, который он добровольно таскал на себе все эти семь лет, даже не замечая, насколько он его придавил к земле. Вторым ощущением, пришедшим на смену первому, было тепло — но не то искусственное, сухое, ламповое тепло, которое источали его многочисленные горелки, спиртовки и нагревательные приборы, а настоящее, живое, солнечное, всепроникающее тепло, которое мягко просачивалось сквозь тонкую кожу век и согревало не только поверхность тела, но и, казалось, саму его уставшую, измученную бесконечными разочарованиями душу.

Он медленно, с некоторой опаской открыл глаза и тут же снова зажмурился от ослепительно яркого света, который резанул по отвыкшим от него, расширенным после сна зрачкам, но уже через мгновение снова открыл их, теперь уже гораздо осторожнее, постепенно, шаг за шагом, привыкая к освещению, которое было совершенно непривычно ярким для этого помещения, обычно погруженного в вечный, успокаивающий полумрак.

Он сел на диване, чувствуя, как под ним жалобно скрипнули старые, просевшие пружины, спустил босые ноги на холодный, некрашеный пол и медленно, словно впервые оказавшись в этой комнате, огляделся вокруг, внимательно рассматривая каждый предмет, каждую деталь интерьера, словно пытаясь заново познакомиться с тем местом, которое стало для него одновременно и убежищем, и тюрьмой, и рабочим кабинетом, и могилой для несбывшихся надежд. Комната, которая еще вчера вечером казалась ему то ли проклятым склепом, то ли последним пристанищем для умирающего разума, то ли полем бесконечной, изнурительной битвы с невидимым противником, теперь, в ярких лучах утреннего солнца, выглядела совершенно иначе, словно какой-то неведомый художник за ночь заново переписал всю эту картину, добавив в нее света, воздуха и жизни.

В этом новом, непривычном освещении она казалась не такой уж мрачной, не такой уж безнадежной и зловещей — это было всего лишь помещение, заваленное книгами, бумагами, свитками и какими-то странными, непонятными на первый взгляд предметами непонятного назначения, помещение, которое отчаянно нуждалось в генеральной уборке и проветривании, но которое вовсе не было проклятым, обреченным или зловещим, как ему казалось все эти годы. Стены, сверху донизу испещренные бесчисленными схемами, диаграммами, алхимическими символами и магическими рунами, выглядели теперь не как свидетельства надвигающегося безумия или маниакальной одержимости, а как рабочие записи человека, который слишком долго и упорно шел по неверной, тупиковой дороге, но у которого еще оставались силы и, главное, желание свернуть на другой путь.

Корзина для мусора, доверху наполненная скомканными листами бумаги с вчерашними неверными расчетами, стояла под столом и была немым, но от этого не менее красноречивым свидетельством вчерашнего вечера, когда он принял, возможно, самое важное и судьбоносное решение во всей своей жизни — решение остановиться, выйти из бесконечного цикла и попробовать начать все с чистого листа.

Он поднялся с дивана, чувствуя, как хрустят затекшие суставы и как медленно разгоняется кровь по отдохнувшему телу, потянулся так, что затрещали позвонки и захрустели плечи, и подошел к окну, чтобы вдохнуть полной грудью утреннюю свежесть, которая струилась через открытую створку. Вид, открывшийся его взору, был настолько простым, незамысловатым и одновременно настолько прекрасным в своей обыденности, что он на несколько долгих мгновений забыл о том, что собирался делать, и просто замер, опершись руками о подоконник.

Старая яблоня, росшая под окном и видевшая, казалось, не одно поколение обитателей этого дома, была сплошь покрыта нежными, розовато-белыми цветами, которые трепетали на ветру, словно крылья сотен маленьких бабочек, и наполняли воздух тонким, сладким, дурманящим ароматом, от которого слегка кружилась голова. За яблоней виднелась мощенная старым, замшелым камнем дорожка, ведущая от дома к массивной, местами покосившейся калитке, а за калиткой начиналась улица, по которой уже в этот ранний час спешили куда-то первые прохожие — какой-то торговец с тележкой, женщина с корзиной белья, парочка молочников.

Где-то вдалеке заливисто лаяла собака, и этот совершенно обыденный, привычный каждому звук, который он, казалось, не слышал целую вечность, почему-то вызвал на его губах невольную, почти детскую улыбку. Он вдруг осознал с поразительной, пронзительной ясностью, что жизнь — та самая жизнь, от которой он так долго и старательно прятался за стенами своей лаборатории — продолжается, течет своим чередом, несется вперед, не спрашивая его разрешения и не дожидаясь его участия, и что в этой жизни, если он только захочет в нее вернуться, обязательно найдется место и для него, место, которое он когда-то давно оставил пустующим.

Внезапно, вырвав его из этого глубокого созерцательного состояния, в дверь дома раздался стук. Не громкий, не настойчивый, не требовательный, а какой-то осторожный, деликатный, даже робкий, словно тот, кто стоял за этой дверью, не был до конца уверен, что ему вообще откроют, что за этой дверью есть хоть одна живая душа. Олег вздрогнул от неожиданности, потому что за последние месяцы он настолько отвык от посетителей, что любой посторонний звук вызывал у него почти мгновенную физическую реакцию — сердце начинало биться быстрее, а в мозгу немедленно вспыхивал сигнал тревоги.

Он на мгновение замер, прислушиваясь, стараясь уловить малейшие шорохи за дверью, и стук повторился, на этот раз чуть более настойчивый, но все еще вежливый, словно проситель напоминал о своем присутствии, но не смел быть назойливым. Олег машинально провел рукой по всклокоченным, спутанным после сна волосам, попытался безуспешно пригладить их, затем одернул помятый, изрядно потрепанный сюртук, который он так и не снял вчера перед сном, и направился к входной двери, стараясь на ходу придать себе более-менее приличный вид.

Он отпер старый, слегка заржавевший замок, повернул тяжелую, скрипучую дверную ручку и распахнул дверь, готовый увидеть кого угодно — пожилую соседку, пришедшую пожаловаться на шум, который, впрочем, он никогда не производил, или почтальона с каким-нибудь запоздалым письмом, или случайного путника, перепутавшего адрес. Но то, что он увидел, заставило его на мгновение буквально окаменеть на пороге, словно громом пораженного, замершего с открытым ртом и остановившимся взглядом.

На крыльце его дома стояла Аня. Она выглядела так, словно только что сошла с полотна какого-нибудь художника-импрессиониста, запечатлевшего весеннее утро во всей его свежести, красоте и нежной, акварельной воздушности: на ней было простое, но изящное платье из легкой, струящейся ткани светло-зеленого, почти травяного цвета, которое подчеркивало ее живые, искрящиеся глаза и изящные изгибы фигуры, а волосы, собранные в небрежную, но очаровательную прическу, выбивались из-под широкополой шляпы, украшенной атласной лентой и букетиком полевых цветов.

В руках она держала плетеную корзину, из которой торчали пучки каких-то свежесобранных трав и скромных, но трогательных в своей простоте цветов, и эта корзина, эта шляпа, это платье, эта легкая улыбка на губах — все это вместе создавало образ человека, который живет в гармонии с природой, с самим собой и со всем окружающим миром, образ, который был настолько чужд и одновременно настолько притягателен для Олега.

— Олег? — произнесла она, и в ее голосе прозвучало одновременно удивление, облегчение и какая-то радостная, но все еще неуверенная интонация, словно она не могла до конца поверить, что он действительно подошел к двери и открыл ей. — Я уже думала, что ты... ну, что тебя нет дома. Или что ты опять в своей берлоге и не слышишь ничего вокруг. Или что ты просто не захочешь мне открывать. Если честно, я готовилась к тому, что придется уйти.

Он стоял на пороге, не в силах произнести ни слова, и смотрел на нее так, словно видел впервые в жизни, словно она была не реальным человеком, а видением, вызванным его измученным, истощенным долгими размышлениями разумом.

Все те чувства, которые он испытал вчера на прогулке, все те мысли, которые пришли к нему под старым, развесистым дубом, все те решения, которые он принял там, лежа на спине и глядя в бесконечное небо, — все это вдруг сконцентрировалось в одной точке, в этом единственном моменте, в этом взгляде на стоящую перед ним женщину, которая, сама того не зная, была катализатором всех его перемен. Он понял с кристальной ясностью, что именно ее он хотел видеть в первую очередь после всех своих внутренних потрясений, именно ей он хотел рассказать о том, что с ним произошло, именно она была тем единственным человеком в этом огромном, равнодушном мире, который мог понять его без лишних слов, без осуждения и без жалости.

— Аня, — наконец выговорил он, и голос его, отвыкший от разговоров, прозвучал хрипло, глухо и неуверенно, как у человека, который долго болел и только начинает говорить заново. — Проходи. Я как раз... я как раз собирался выйти. Но раз ты пришла... раз ты пришла, то, наверное, это к лучшему. Проходи, не стой на пороге.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которую он так часто вспоминал в своих бессонных ночах, когда тоска и одиночество становились совсем невыносимыми, и легко, словно не было этих долгих недель и месяцев разлуки, словно она приходила сюда вчера или позавчера, шагнула через порог. В прихожей сразу стало светлее, теплее и как-то живее, словно вместе с ней в дом вошло само солнечное утро, принеся с собой ароматы трав, цветов и той неуловимой, но такой реальной энергии, которая всегда сопутствует по-настоящему живым людям.

Она огляделась по сторонам, и на ее лице на долю секунды отразилась легкая озабоченность, смешанная с чем-то вроде сострадания, которую она, впрочем, постаралась быстро скрыть за вежливой полуулыбкой.

— Знаешь, — сказала она, проходя вслед за ним в гостиную, которая выглядела так, словно в ней годами никто не убирался, не подметал и не открывал окон, — я ведь уже и не надеялась застать тебя дома. Писала тебе несколько раз, но ответа так и не было. Скажи честно, Олег, ты вообще читал мое последнее письмо? Или оно так и лежит где-нибудь под кипой бумаг?

Олег остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть и что делать с руками, и потер затылок, стараясь собраться с мыслями и не выглядеть окончательно потерянным.

— Прочитал, — признался он с той откровенностью, на которую был способен только сейчас. — Я все прочитал. И знаешь... именно после твоего письма я вчера впервые за долгое время вышел на улицу. Пошел в лес. Пролежал там весь день под старым дубом. Просто лежал, смотрел в небо и думал. И... — он запнулся на секунду, подбирая слова, которые могли бы передать все то, что произошло с ним за эти двадцать четыре часа, — и это было, наверное, лучшее, что я сделал за последние семь лет. Твои слова... они заставили меня посмотреть на все по-другому.

Аня сняла свою широкополую шляпу, элегантным жестом поправила выбившиеся пряди волос, положила шляпу на спинку ближайшего стула и, не спрашивая разрешения, опустилась на край старого, потертого кресла, которое просело под ее весом с жалобным, протяжным скрипом. Корзину с травами она поставила на пол у своих ног, и от нее тут же поплыл тонкий, пряный, многогранный аромат, который начал постепенно смешиваться с запахом пыли, старого дерева и остатками каких-то химических испарений, создавая причудливую, но не лишенную гармонии обонятельную композицию.

— Я рада, что ты жив, — сказала она просто, без пафоса и лишних эмоций, но в этих четырех коротких словах было столько неподдельного, глубокого чувства, что у Олега на мгновение перехватило дыхание, и он почувствовал, как к горлу снова подступает тот самый комок, который он с таким трудом подавил несколько минут назад. — Серьезно, Олег, я ужасно переживала за тебя. Ты выглядишь... ну, скажем так, ты выглядишь, как человек, который только что вылез из могилы. Бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. Но вот взгляд у тебя изменился, это я вижу. Раньше, когда я приходила, у тебя было лицо человека, который смотрит сквозь меня, который не видит ничего дальше своих безумных схем и формул. А теперь... теперь ты меня действительно видишь. Я это чувствую. И это, знаешь ли, очень приятное чувство.

Он хотел ответить, хотел сказать что-то важное, что-то, что давно зрело в его душе, но Аня уже перевела взгляд на свои саженцы, которые стояли в углу комнаты в небольших глиняных горшочках, и лицо ее озабоченно нахмурилось, став по-деловому серьезным.

— Слушай, раз я уже здесь, и раз ты, судя по всему, не собираешься немедленно выставить меня за дверь, — она поднялась с кресла, одернула платье, подошла к горшкам и наклонилась, внимательно рассматривая пожелтевшие листья и поникшие стебли, — может, объяснишь мне наконец, что происходит с моими саженцами? Я ведь уже, наверное, все на свете перепробовала, чтобы их спасти. И воду меняла, и землю удобряла, и на солнце выносила, и в тень убирала, и с другими растениями разговаривать заставляла — ничего не помогает. Они чахнут прямо на глазах, с каждым днем все хуже и хуже. А ведь это очень редкий сорт, я его с таким трудом достала у одного коллекционера из соседнего графства...

Олег, которого этот неожиданный переход от философских материй к насущным бытовым проблемам застал врасплох, подошел к ней и тоже внимательно взглянул на растения. Это были небольшие компактные кустики с узкими, заостренными на концах листьями, которые действительно выглядели далеко не лучшим образом: кончики их пожелтели и свернулись, стебли безжизненно поникли, а некоторые листья и вовсе скрутились в трубочки, словно от недостатка влаги или, наоборот, от ее избытка.

— Ты их заливаешь, — сказал он машинально, не вдумываясь в свои слова, и наклонился, чтобы осторожно потрогать землю в одном из горшков. — Земля мокрая, почти болото. А этот сорт не любит избытка влаги. Он родом из горных районов, ему нужен хороший дренаж, сухой воздух и много света. А ты их, похоже, утопила.

Аня всплеснула руками с таким искренним недоумением, что Олегу стало почти смешно.

— Заливаю? — воскликнула она, и в ее голосе прозвучало неподдельное изумление. — Да я их поливаю раз в три дня! Я думала, они сохнут! А они, оказывается, наоборот... Олег, ты шутишь? Я, по-твоему, совсем не разбираюсь в растениях?

— Ну вот видишь, — Олег пожал плечами, стараясь скрыть легкую улыбку, — а ты говоришь, что я не разбираюсь в ботанике. Я просто знаю, что этот конкретный вид растет на каменистых склонах, где вода не задерживается, где почва бедная и сухая. Им нужна не влага, а воздух. И много солнца. А в этой комнате, сама понимаешь, солнца маловато. Да и воздух здесь, мягко говоря, не горный.

Она посмотрела на него с таким удивлением, словно он только что прочитал ей целую лекцию по квантовой физике или по высшей магии, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде восхищения, смешанного с легким недоверием.

— Надо же, — протянула она, медленно качая головой, — а я думала, что все твои знания ограничиваются магией и алхимией. Оказывается, ты еще и ботаник. И, судя по всему, неплохой. — Она улыбнулась, но потом снова стала серьезной, и в ее глазах появился тот самый испытующий блеск, который Олег так хорошо знал. — Слушай, а правда, что сера усиливает действие зелий? Мне один знакомый лекарь сказал, что если добавить щепотку серы в отвар от кашля, то он будет действовать в два раза сильнее. Но я что-то сомневаюсь. Сера — она же ядовитая. Или не совсем?

Олег нахмурился, потому что вопрос был не таким простым, как могло показаться на первый взгляд. С одной стороны, в некоторых старинных рецептах действительно упоминалась сера как катализатор, усиливающий действие определенных компонентов. С другой стороны, в чистом виде она могла быть опасна, и ее применение требовало точного соблюдения пропорций, учета состава других ингредиентов и даже времени суток, когда готовится снадобье.

— Это смотря какое зелье, — ответил он задумчиво, потирая подбородок. — Сера — это не просто яд или не просто усилитель. Она вступает в реакцию с определенными веществами, и эта реакция может как усилить действие зелья в несколько раз, так и свести его к нулю или даже сделать опасным для здоровья. Все зависит от того, с чем ее смешивать. И в каких пропорциях. И в какой момент добавлять. Это как с любым катализатором — он не работает сам по себе, он влияет на процесс. — Он снова взглянул на саженцы, на пожелтевшие листья, на поникшие стебли, на мокрую, почти черную землю в горшках, и в его голове вдруг шевельнулась какая-то мысль, еще не оформившаяся, но уже настойчиво стучащаяся в сознание. — Вот, например, эти растения. Если их заливать, то корни начинают гнить, и растение погибает. Но если добавить в почву немного извести, то она нейтрализует избыток влаги и создаст более сухую, щелочную среду. Ты же знаешь, что известь сушит.

Аня кивнула, слушая его с нескрываемым интересом, и в ее глазах читалось то самое внимательное, вдумчивое выражение, которое всегда так ценил в ней Олег.

— И что, известь поможет? — спросила она с надеждой в голосе. — Или нужно что-то еще?

— Возможно, — уклончиво ответил Олег, не желая давать ложных надежд. — Но тут главное не переборщить. Иначе ты просто сожжешь корни, и растение погибнет уже не от гниения, а от химического ожога. Нужен баланс. Точный баланс между влагой, известью и другими компонентами почвы.

Она задумалась, и на ее лице отразилась та напряженная работа мысли, которая так хорошо была ему знакома еще со времен их давних бесед. Аня всегда думала не просто быстро, но и как-то особенно глубоко, словно пропуская информацию через какой-то внутренний фильтр, который отсеивал все лишнее и оставлял только саму суть, самую важную, очищенную от шелухи истину. И пока она думала, Олег смотрел на нее и чувствовал, как в его собственной голове что-то шевелится, что-то рождается, какая-то смутная догадка, которая пока не могла обрести ясную форму, но которая уже давала о себе знать легким покалыванием в затылке и ускоренным сердцебиением.

— Подожди, — вдруг произнес он, и в его голосе прозвучало такое внезапное напряжение, что Аня вздрогнула и подняла на него удивленные глаза. — Подожди... Ты сейчас сказала про серу. И про циклы роста растений. И про то, что они сохнут, хотя ты их заливаешь. А что, если... что, если все это как-то связано между собой? Если это звенья одной цепи?

— Что связано? — непонимающе переспросила она, и в ее голосе прозвучало недоумение. — Сера и мои саженцы? Что общего между алхимией и ботаникой?

— Нет, — отмахнулся он, — не сера и не саженцы. Циклы. Рост. Зацикливание. — Он начал ходить по комнате, размахивая руками, и его движения были резкими и порывистыми, словно он пытался схватить что-то невидимое, витающее в воздухе. — Понимаешь, Аня, я семь лет бился над формулой Абсолютного Времени. Семь долгих лет! И все это время я пытался заставить время течь так, как мне нужно. Я создавал сложнейшие круги, вычерчивал пентаграммы, читал заклинания, которые должны были остановить время или ускорить его. Но ничего не работало, потому что время — это не то, что можно принудить. Оно само по себе...

Он остановился, потому что мысль, которая только что промелькнула в его голове, была настолько ошеломляющей, настолько внезапной и настолько простой одновременно, что он не мог сразу облечь ее в слова. Она была как вспышка молнии в темноте, как удар грома, как внезапное озарение, которое приходит к человеку раз в жизни.

— Ты говоришь о зацикливании магических потоков, — вдруг тихо произнесла Аня, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на благоговейный ужас. — Я читала об этом в одной старинной книге по травничеству. Там говорилось, что если поток энергии замкнуть в кольцо, то он начинает циркулировать бесконечно, подпитывая сам себя. Но для этого нужна точка входа и точка выхода, и если их неправильно расположить, то поток просто... затухает. Иссякает. Умирает.

Олег уставился на нее так, словно она только что произнесла пророчество, словно она открыла ему ту самую тайну, которую он безуспешно искал все эти годы.

— Точка входа и точка выхода, — повторил он, и в его голове начал складываться пазл, тот самый пазл, который он безуспешно пытался собрать все эти семь лет. — А я пытался создать замкнутый круг без точек входа и выхода. Я хотел, чтобы время циркулировало само по себе, в полной изоляции от внешнего мира. Но это невозможно, потому что у любой циркуляции должны быть исток и устье. Как у реки, которая берет начало в горах и впадает в океан. Как у растения, которое получает питательные вещества из почвы и отдает их в плоды. Как у магического потока, который входит в круг и выходит из него, но по пути совершает работу. Замкнутая система без связи с внешним миром обречена на гибель.

Он подскочил к столу, схватил первый попавшийся чистый лист бумаги и начал лихорадочно чертить какую-то сложную схему, бормоча себе под нос обрывки формул и вычислений. Аня подошла ближе и заглянула через его плечо, пытаясь понять, что он рисует. На листе появлялись круги, стрелки, какие-то странные значки, которые были ей неизвестны, но которые, очевидно, имели для Олега огромное, принципиальное значение.

— Вот смотри, — возбужденно говорил он, водя карандашом по бумаге с такой скоростью, что грифель крошился, — если я создам круг, в котором магический поток будет входить через один узел и выходить через другой, то внутри круга он будет зацикливаться, но при этом останется связь с внешним миром. И тогда... тогда я смогу управлять временем не снаружи, а изнутри. Не принуждая его, а направляя. Как река, которая течет по руслу, но при этом она не изолирована от океана. Как растение, которое живет за счет того, что получает извне, но при этом само является частью большой экосистемы.

Аня слушала его, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть то хрупкое состояние озарения, в котором он находился. Она не была магом-теоретиком, она была травницей, целительницей, человеком, который работал с живой природой, но в этот момент она чувствовала, что становится свидетельницей чего-то важного, чего-то, что может изменить всю его жизнь, а возможно, и не только его. Это было похоже на рождение новой звезды, на зарождение новой вселенной, на тот самый момент, когда хаос вдруг обретает форму и порядок.

— Олег, — тихо сказала она, когда он наконец оторвался от своих схем и поднял на нее горящие, лихорадочно блестящие глаза, — ты понимаешь, что это значит? Ты нашел то, что искал все эти годы. Ты нашел свой ответ. И знаешь, благодаря чему? — Она улыбнулась той самой мягкой, теплой улыбкой, которая всегда действовала на него успокаивающе. — Благодаря моим засыхающим саженцам и глупому вопросу про серу. Как тебе такая ирония судьбы?

Он рассмеялся. Смех этот был странным, каким-то сдавленным, неровным, но в то же время искренним и даже счастливым. Это был смех человека, который только что осознал, что семь лет его жизни не были потрачены впустую, что все его труды, все его ошибки, все его бессонные ночи и бесконечные разочарования вели его именно к этому моменту, к этому озарению, к этому разговору, к этой женщине, стоящей сейчас рядом.

— Случайный катализатор, — проговорил он, все еще смеясь, и в его голосе звучало неподдельное облегчение. — Ты, Аня, мой случайный катализатор. Ты, даже не подозревая об этом, запустила реакцию, которая... которая, возможно, изменит все. Которая даст мне то, чего я так долго и безуспешно искал.

Она посмотрела на него долгим, внимательным, изучающим взглядом, и в ее глазах было что-то такое, чего он не мог прочитать, но что-то очень теплое, очень близкое и очень личное.

— Я всегда знала, что не зря прихожу к тебе, — наконец сказала она с той спокойной уверенностью, которая была ей свойственна. — Даже когда ты не открывал дверь. Даже когда ты не читал мои письма. Даже когда казалось, что ты навсегда потерян для этого мира. Я знала, что однажды мое присутствие окажется полезным, что однажды я смогу достучаться до тебя. — Она сделала небольшую паузу, а потом добавила уже более деловым тоном: — Но теперь, Олег, тебе нужно поесть. Выглядишь ты, мягко говоря, неважно. Как будто неделю не ел и не спал. И, может быть, стоит привести себя в порядок, умыться хотя бы. А потом мы вместе подумаем, что делать с твоим открытием. Оно ведь, если я правильно понимаю, может быть опасным. Или, по крайней мере, требует серьезного подхода.

Олег кивнул, все еще не в силах стереть с лица глупую, счастливую, почти детскую улыбку, и вдруг почувствовал, что голоден так, как не был голоден уже очень давно. Аня, словно прочитав его мысли, подошла к своей корзине, достала оттуда аккуратно завернутый в чистую льняную ткань сверток с какими-то припасами, которые она, очевидно, предусмотрительно принесла с собой на случай, если он снова окажется на грани голодной смерти, и разложила их на столе, освободив для этого место от вороха бумаг и каких-то приборов. В свертке оказались свежий хлеб, кусок ароматного козьего сыра, несколько яблок и даже небольшой кувшинчик с травяным настоем, который источал тонкий, успокаивающий аромат. И в этом простом, будничном, но таком заботливом жесте было столько внимания, столько теплоты и столько невысказанной нежности, что Олег вдруг почувствовал, как к горлу снова подступает тот самый предательский комок, который он уже несколько раз пытался проглотить.

— Спасибо, — сказал он тихо, и это короткое, простое слово вмещало в себя гораздо больше, чем просто благодарность за еду. В нем была благодарность за то, что она не забыла о нем, за то, что продолжала приходить, когда он не открывал, за то, что верила в него, когда он сам перестал верить, за то, что стала его случайным катализатором, сама того не желая.

Аня обернулась, посмотрела на него своим ясным, внимательным взглядом, и в ее глазах мелькнула та самая теплота, которая была ему так необходима все эти долгие, одинокие месяцы.

— Ешь, — ответила она просто. — А потом расскажешь мне все по порядку. Я хочу понять, что именно ты нашел. И, может быть, помочь тебе разобраться в этом. В конце концов, я же твой катализатор, верно? Значит, я должна довести реакцию до конца.

И Олег, сев за стол напротив нее, начал есть — медленно, смакуя каждый кусок, словно пробуя пищу впервые за долгие годы, — но мысли его были уже далеко отсюда. Они кружились вокруг новой теории, вокруг уравнения, которое, возможно, наконец-то обрело свою верную форму, вокруг той самой формулы, которая ускользала от него все эти семь лет. И впервые за долгое, невыносимо долгое время он чувствовал не отчаяние, не бессилие, не разочарование, а настоящий, живой, пульсирующий, горячий азарт исследователя, стоящего на пороге великого, может быть, величайшего открытия в своей жизни.

Глава 3. Минус пять минут

Открытие, которое еще час назад казалось Олегу всего лишь смутной догадкой, смутным проблеском истины, забрезжившим в глубине его измученного разума, теперь обрело плоть и кровь, превратившись из абстрактной идеи в нечто осязаемое, почти физически ощутимое, что можно было разложить на составляющие, описать формулами, проверить расчетами. Он сидел за столом, с жадностью поглощая еду, которую Аня предусмотрительно принесла с собой, и при этом его правая рука, словно живущая собственной жизнью, помимо его воли, то и дело тянулась к карандашу, который лежал рядом с тарелкой, намереваясь начертить на первом попавшемся клочке бумаги очередную схему или уравнение.

Аня, заметив это, улыбнулась одними уголками губ, но ничего не сказала, не стала одергивать его или делать замечания, понимая, что сейчас он находится в том особом, пограничном состоянии, когда мысль бьется о стенки сознания, требуя немедленного выхода, и что любое вмешательство извне может разрушить ту хрупкую конструкцию, которая возводится в его голове.

Он ел быстро, машинально, почти не ощущая вкуса пищи, потому что все его внимание было сосредоточено на той самой идее, которая пришла к нему так неожиданно и которая теперь, разрастаясь и усложняясь, заполняла собой все пространство его мыслей, не оставляя места ни для чего другого.

Циклы роста растений, о которых упомянула Аня, зацикливание магических потоков, сера как катализатор, ускоряющий реакции, точка входа и точка выхода, без которых невозможно существование ни одного замкнутого контура, — все эти разрозненные, казалось бы, элементы вдруг сложились в единую, стройную систему, и система эта была настолько красива, настолько элегантна в своей простоте, что Олег не мог понять, как он не замечал ее все эти семь лет. Время, как он теперь осознал, не является субстанцией, которую можно изолировать, запереть в сосуде или заставить течь вспять, — оно является потоком, подобным реке, и, как любой поток, оно имеет свои истоки и свои устья, свои притоки и свои изгибы, а следовательно, и управлять им нужно не так, как он пытался это делать все эти годы, не грубой силой, не принуждением, а тонким направлением, ювелирной настройкой, учитывающей все особенности русла.

— Олег, — голос Ани вырвал его из этого состояния лихорадочной сосредоточенности, и он поднял на нее глаза, словно только что вспомнил о ее присутствии. — Ты ешь или размышляешь? Ты уже пять минут сидишь с одним и тем же куском хлеба в руке и смотришь куда-то в стену. У тебя даже взгляд остекленел.

Он опустил глаза, посмотрел на надкушенный кусок хлеба в своей руке и вдруг почувствовал, что действительно уже не помнит, когда откусил его. На столе перед ним лежала нетронутая тарелка с овощами и сыром, а рядом валялись несколько исписанных листков, на которых он, оказывается, успел набросать какие-то расчеты, хотя совершенно не помнил, когда это делал.

— Извини, — пробормотал он, откладывая хлеб и принимаясь за еду с таким видом, словно выполнял неприятную, но необходимую работу. — Просто то, что я понял сегодня утром... это меняет все. Понимаешь, абсолютно все. Я не преувеличиваю. Это как если бы человек, который всю жизнь пытался построить дом из песка, вдруг узнал, что существует камень, глина, дерево... Что есть другие материалы, о которых он даже не подозревал.

Аня слушала его внимательно, не перебивая, и в ее глазах светился тот самый интерес, который всегда появлялся у нее, когда речь заходила о чем-то, выходящем за рамки обыденности. Она была травницей, человеком, чья жизнь была тесно связана с природой, с циклами роста и увядания, с силами, которые неподвластны обычному пониманию, и, возможно, именно поэтому она так легко улавливала суть его идей, интуитивно понимая то, что другим потребовалось бы объяснять часами.

— Расскажи мне, — попросила она, пододвигая к себе чашку с травяным отваром, который она тоже, оказывается, успела заварить, пока он пребывал в своих мыслях. — Я не обещаю, что все пойму, но я постараюсь. Ты же знаешь, мне всегда было интересно то, чем ты занимаешься, даже если я не все понимала.

Олег отложил вилку, откинулся на спинку стула и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. С чего начать? Как объяснить человеку, не посвященному во все тонкости теоретической магии, то, что он сам осознал лишь несколько минут назад? Это было все равно что пытаться описать словами вкус экзотического фрукта человеку, который никогда его не пробовал.

— Понимаешь, — начал он, тщательно подбирая слова, — я всегда думал, что время — это некая субстанция, подобная воде или воздуху. Что его можно набрать в сосуд, запечатать, сохранить. Что им можно управлять с помощью заклинаний, направленных на саму его суть. — Он покачал головой. — Но сегодня, когда ты заговорила о своих саженцах, о том, как они сохнут, хотя ты их заливаешь, о том, как сера может усиливать зелья... я вдруг понял, что смотрел на время неправильно. Совершенно неправильно.

Он взял карандаш и придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Время — это не субстанция, — сказал он, начиная чертить. — Время — это поток. Река, если хочешь. И у этой реки есть русло, есть берега, есть направление течения. Но что самое главное, у этой реки есть исток и устье. Точка, откуда она начинается, и точка, куда она впадает. — Он нарисовал две точки, соединил их извилистой линией. — А теперь представь, что мы берем эту реку и замыкаем ее в кольцо. Что произойдет?

Аня наклонилась вперед, рассматривая рисунок.

— Она начнет течь по кругу, — предположила она. — Будет возвращаться к своему истоку.

— Именно! — воскликнул Олег, и в его голосе прозвучал тот самый азарт, который всегда появлялся у него, когда он был на пороге какого-то важного открытия. — Именно. Но вот в чем загвоздка: если просто замкнуть реку в кольцо, она не будет течь вечно. Потому что у этого кольца нет ни входа, ни выхода. Она будет просто кружиться на месте, постепенно замедляясь, пока не остановится совсем. Это и есть та самая ошибка, которую я совершал все эти годы. Я пытался создать замкнутый контур без точек входа и выхода, и поэтому мои круги не работали.

Он нарисовал еще один круг, но на этот раз оставил в нем два разрыва.

— А теперь смотри: если оставить в кольце точку входа и точку выхода, поток будет входить в круг через одну точку, циркулировать по нему, совершая работу, и выходить через другую. Он будет зациклен, но при этом не изолирован от внешнего мира. Он будет частью общей системы, но в то же время автономен. — Олег поднял глаза на Аню. — Это и есть ключ к управлению временем. Не изоляция, а интеграция. Не принуждение, а направление. Не клетка, а русло.

Аня смотрела на его чертежи, и в ее глазах постепенно загорался огонек понимания.

— То есть, — медленно произнесла она, — ты хочешь сказать, что для того, чтобы управлять временем, нужно не останавливать его, а... перенаправлять? Заставлять его течь по другому руслу?

— Да! — Олег подался вперед, его глаза горели. — Именно так! Время — это не враг, с которым нужно бороться, и не клетка, из которой нужно вырваться. Это поток, который можно направить в нужное русло, если знать, как это сделать. Нужно создать структуру, которая будет работать как шлюз, как мельничное колесо, как... — он замялся, подбирая сравнение, — как корневая система растения, которая забирает питательные вещества из почвы, распределяет их по всему организму и отдает в плоды. Вход, циркуляция, выход. Вот что такое правильная формула времени.

Аня откинулась на спинку стула и некоторое время молчала, переваривая услышанное. Потом она медленно улыбнулась, и улыбка эта была полна какого-то благоговейного изумления.

— И ты понял это благодаря моим засыхающим саженцам, — сказала она. — Невероятно. Я пришла к тебе, чтобы спросить, почему сохнут мои растения, а в итоге помогла тебе совершить величайшее открытие в твоей жизни.

— Случайный катализатор, — повторил Олег фразу, которую уже произносил сегодня. — Ты запустила цепную реакцию, Аня. И я даже не знаю, как тебя благодарить.

Она пожала плечами, словно не придавая своим заслугам особого значения.

— Пока не за что, — ответила она. — Все это пока только теория. Красивая теория, не спорю, но теория. А вот проверить ее на практике — это уже совсем другое дело. — Она посмотрела на него с вызовом. — Или ты собираешься еще семь лет откладывать практическую проверку?

Олег усмехнулся. Аня всегда умела поддеть его, заставить действовать, не давая зациклиться на бесконечных размышлениях. Именно этого ему так не хватало все эти годы — человека, который вовремя сказал бы: «Хватит думать, делай».

— Ты права, — признал он. — Но для практической проверки нужны определенные условия. Нужно открытое пространство, нужны реагенты, нужна... — он замялся, — нужна точка привязки. Что-то, что зафиксирует круг относительно местности. Иначе формула просто развеется.

Аня задумалась, и в ее глазах мелькнул тот самый озорной огонек, который обычно предвещал какую-нибудь авантюру.

— А что, если... — она наклонилась к нему, понизив голос, — что, если мы проверим твою теорию прямо сейчас? Ты говорил, что тебе нужно открытое пространство. А что, если мы пойдем в ту самую рощу, где ты вчера лежал под дубом? Это место силы, Олег, я чувствую его. Оно идеально подойдет для эксперимента.

Он задумался. Предложение Ани было дерзким, даже рискованным, но в то же время не лишенным логики. Старый дуб, под которым он провел вчерашний вечер, действительно был необычным местом. Он чувствовал это, когда лежал под ним, глядя в небо. Там время текло по-другому, там сама природа, казалось, была настроена на какую-то особую, неведомую обычным людям волну.

— Знаешь, — медленно произнес он, — а ведь это может сработать. Если твоя интуиция верна, и это место действительно обладает особой энергетикой, то круг, начерченный там, получит дополнительную подпитку. И тогда шансы на успех значительно возрастут.

— Тогда решено! — воскликнула Аня, поднимаясь со стула. — Идем прямо сейчас. У меня с собой есть все необходимое для черчения, а у тебя... — она окинула взглядом его лабораторию, — я уверена, найдется походная сумка с какими-нибудь магическими приспособлениями.

Олег кивнул. Действительно, в углу стояла его старая походная сумка, в которой он когда-то, в те времена, когда еще выходил на полевые исследования, носил с собой миниатюрные реагенты, инструменты для черчения и амулеты. Сумка была покрыта слоем пыли, но содержимое ее, вероятно, сохранилось в целости. Он подошел к ней, снял с полки, отряхнул от пыли и раскрыл. Внутри действительно обнаружились плотно закупоренные флаконы с реагентами, медный циркуль для начертания рун, несколько кусочков мела, испещренных защитными символами, и моток серебряной проволоки. Все, что могло понадобиться для полевого эксперимента.

— Впечатляет, — прокомментировала Аня, заглядывая в сумку через его плечо. — Ты прямо как заправский полевой маг. Я думала, у тебя все пылится в закромах.

— Когда-то я действительно выходил на полевые исследования, — ответил Олег, закидывая сумку на плечо. — Давно. Еще до того, как стал затворником.

Они вышли из дома, и яркое утреннее солнце, уже поднявшееся достаточно высоко, осветило их фигуры, словно благословляя на предстоящее приключение. Олег на мгновение зажмурился, привыкая к свету, а потом уверенно зашагал по дорожке, ведущей к калитке. Аня шла рядом, и ее легкое светло-зеленое платье развевалось на ветру, а в руках она несла свою плетеную корзину, из которой все так же торчали пучки трав, источавшие тонкий пряный аромат.

Путь до рощи занял у них около получаса. Они шли через город, по тем самым улицам, по которым Олег вчера брел в одиночестве, и теперь этот привычный маршрут казался ему совершенно иным, потому что рядом с ним была Аня, и мир от этого становился ярче, живее, наполненнее. Она без умолку говорила о чем-то — о своих травах, о соседях, о последних новостях, — и Олег слушал ее, иногда вставляя односложные реплики, но в основном просто наслаждаясь звуком ее голоса, который был для него лучшей музыкой после долгих месяцев тишины.

Когда они миновали последние дома на окраине и вышли на проселочную дорогу, ведущую к лесу, Аня вдруг замолчала и некоторое время шла в тишине, о чем-то задумавшись. Олег не нарушал этого молчания, чувствуя, что она собирается сказать что-то важное.

— Знаешь, — наконец произнесла она, не глядя на него, а куда-то вдаль, на темнеющую стену леса, — я вчера видела странный сон. Будто я пришла к тебе, а тебя нет дома. И я пошла искать тебя, и нашла в роще, под старым дубом. Ты лежал на земле и смотрел в небо, и вокруг тебя было какое-то... сияние. Не знаю, как это объяснить. Но это было очень красиво. И очень... правильно. Как будто так и должно было быть.

Олег удивленно посмотрел на нее.

— Странно, — сказал он. — Очень странно. Потому что я вчера действительно лежал под этим дубом и смотрел в небо. И это действительно было... правильно. Как будто мир наконец-то встал на свои места.

Аня повернула к нему голову, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг, смешанный с любопытством.

— А я ведь не знала об этом, — медленно произнесла она. — Я не знала, что ты ходил в рощу. Откуда же мне приснился этот сон?

Олег пожал плечами.

— Может быть, совпадение? — предположил он, хотя в глубине души чувствовал, что это не так. Что-то связывало его вчерашний поход с ее сном, какая-то тонкая, невидимая нить, которая протянулась между ними сквозь пространство и время.

— Не думаю, — ответила Аня, и в ее голосе прозвучала уверенность человека, который привык доверять своей интуиции. — Я думаю, это знак. Знак того, что мы на правильном пути.

Они вошли в лес, и их окутала прохладная, зеленоватая полутьма, которая была так не похожа на яркий, залитый солнцем мир, оставшийся за пределами лесной опушки. Под ногами мягко шуршала прошлогодняя листва, где-то в кронах перекликались птицы, а воздух был наполнен тем самым особым, ни с чем не сравнимым ароматом, который бывает только в лесу — смесью запахов прелой листвы, грибов, смолы и диких цветов. Олег уверенно шел впереди, узнавая дорогу, по которой брел вчера, и сердце его билось все быстрее с каждым шагом, приближающим его к заветной поляне.

Наконец деревья расступились, и перед ними открылась та самая поляна с огромным, величественным дубом в центре. Дуб стоял на месте, как и вчера, словно древний часовой, охраняющий покой этого места, и его раскидистая крона отбрасывала густую, прохладную тень, в которой так приятно было укрыться от палящего солнца. Олег остановился на краю поляны, окинул взглядом открывшуюся картину и вдруг почувствовал, как его сердце наполняется чем-то странным — смесью благоговения, волнения и предвкушения.

— Вот это место, — сказал он тихо. — То самое.

Аня подошла к нему и встала рядом, глядя на дуб широко раскрытыми глазами.

— Оно прекрасно, — прошептала она. — И здесь действительно что-то есть. Какая-то сила. Я чувствую ее всем телом, каждой клеточкой.

Они подошли к подножию дуба, к тому самому месту, где Олег вчера лежал, глядя в небо, и остановились. Трава здесь была примята, словно кто-то действительно недавно лежал на ней, и Олег, увидев это, почувствовал странное чувство дежавю, словно он уже переживал этот момент когда-то раньше.

— Что нам нужно делать? — спросила Аня, и голос ее прозвучал собранно и деловито, хотя в глубине его слышалось волнение.

Олег снял с плеча сумку, поставил ее на землю и начал извлекать из нее все необходимое: медный циркуль, кусочки мела, флаконы с реагентами, моток серебряной проволоки. Разложив все это на траве, он выпрямился и огляделся, прикидывая, где лучше всего чертить круг.

— Мне нужно подготовить место, — сказал он. — Расчистить площадку, нанести разметку, смешать реагенты. Это займет некоторое время. — Он посмотрел на Аню. — Ты можешь посидеть где-нибудь в тени, если хочешь.

— Нет уж, — ответила она, качая головой. — Я хочу видеть все. Может быть, я смогу чем-то помочь.

Олег кивнул и принялся за работу. Он выбрал участок земли на некотором удалении от ствола дуба, там, где трава была не слишком высокой, а почва — достаточно мягкой, чтобы на ней можно было чертить. Опустившись на колени, он начал аккуратно очищать выбранное место от стебельков, камешков и прочего мусора, выравнивая поверхность ладонями. Аня, опустившись рядом, помогала ему, и их руки то и дело соприкасались, вызывая в Олеге странное чувство, похожее на легкое покалывание.

Когда площадка была готова, Олег взял медный циркуль и начал чертить им на земле круг. Движения его были точными, выверенными, словно он повторял давно заученный танец, и циркуль, послушный его руке, оставлял на мягкой земле четкую, ровную линию. Аня, сидя на корточках рядом, наблюдала за ним с благоговением, словно видела нечто сокровенное, не предназначенное для посторонних глаз.

— Ты делаешь это так, словно всю жизнь только этим и занимался, — прошептала она.

— Я и занимался, — ответил Олег, не отрываясь от работы. — Только в лаборатории. Но там круги чертились на полу, а здесь — на живой земле. Это большая разница. Земля... она проводит энергию иначе. Она как будто дышит.

Он начертил внешний круг, затем — внутренний, оставив между ними зазор около полуметра. Потом, все тем же циркулем, но уже с другим наконечником, он начал наносить между кругами сложные рунные символы, которые должны были служить якорями для магического потока. Эти символы он заучил наизусть еще в университете, но за все годы ему так и не удалось заставить их работать вместе, как единое целое. Теперь же, когда он знал, в чем была его ошибка, он наносил их на землю с особой тщательностью, следя за тем, чтобы каждый символ находился строго на своем месте и был ориентирован правильным образом.

— Это древние руны, — пояснил он, заметив вопросительный взгляд Ани. — Они обозначают стихии, направления, потоки. Каждая из них — как буква в алфавите мироздания. А вместе они складываются в слова, которые могут изменить реальность.

— И что это за слова? — спросила Аня.

Олег на мгновение остановился, посмотрел на нее и усмехнулся.

— Если я все делаю правильно, — сказал он, — то это будет фраза, которая переводится примерно как «пусть время вернется к своему истоку».

Он продолжил работу, и постепенно земля под его руками превращалась в сложный, замысловатый узор, состоящий из кругов, линий и рун, сплетающихся в единую, гармоничную композицию. Солнце поднималось все выше, его лучи проникали сквозь листву дуба, рисуя на земле подвижные световые пятна, которые, казалось, танцевали вокруг чертящего Олега, словно живые существа. Аня, не в силах оторвать взгляда от этого завораживающего зрелища, сидела на траве, поджав под себя ноги, и молча наблюдала, как рождается магия.

Когда рисунок был закончен, Олег отложил циркуль и выпрямился, разминая затекшую спину. На его лбу выступили капельки пота, а руки были испачканы землей, но глаза горели тем самым огнем, который Аня так редко видела в них в последние годы. Он окинул свою работу придирчивым взглядом, проверяя каждый символ, каждую линию, каждый завиток, и наконец удовлетворенно кивнул.

— Основа готова, — объявил он. — Теперь нужно разместить реагенты в ключевых точках. Это закрепит структуру и придаст ей стабильность.

Он открыл свою сумку и начал извлекать из нее флаконы с реагентами: крошечные стеклянные пузырьки, наполненные разноцветными жидкостями и порошками, каждый из которых был помечен своей, только ему понятной меткой. Аня с любопытством разглядывала их, но не задавала вопросов, понимая, что сейчас не время для подробных объяснений. Олег, бормоча что-то себе под нос, расставлял флаконы в определенных точках круга, следуя какой-то сложной, ему одному ведомой логике.

— Теперь, — сказал он, когда последний флакон занял свое место, — нужен катализатор. Что-то, что запустит реакцию. — Он посмотрел на Аню. — В прошлый раз, когда я пытался провести подобный эксперимент, я использовал в качестве катализатора смесь кварцевой пыли и лунной воды. Но это не сработало. Тогда я не знал, в чем была ошибка. Теперь знаю. — Он сделал паузу. — Мне нужна живая энергия. Энергия живого существа, которое добровольно поделится ею.

Аня некоторое время молча смотрела на него, и в ее глазах медленно росло понимание.

— Ты хочешь, чтобы я... — начала она.

— Я не прошу тебя рисковать жизнью, — быстро перебил ее Олег. — Я прошу лишь поделиться частицей твоей энергии. Ты — травница, ты связана с природой, с землей, с живыми существами. Твоя энергия идеально подходит для этого ритуала. — Он замолчал, давая ей время осмыслить сказанное. — Но если ты не хочешь, я пойму. Мы можем вернуться в город и поискать другой катализатор.

Аня медленно поднялась с земли, отряхнула платье и подошла к нему. Ее лицо было серьезным, но в глазах не было и тени страха или сомнения.

— Я согласна, — сказала она твердо. — Я всегда знала, что рано или поздно стану частью твоих экспериментов. И потом, — она улыбнулась, — кто, если не я? Ты же сам сказал, что я — твой случайный катализатор. Так давай проверим, насколько случайным было мое появление в твоей жизни.

Олег взял ее за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, и от этого прикосновения по его телу пробежала дрожь, которую он не смог объяснить. Он подвел ее к краю круга, к тому месту, где был оставлен один из двух разрывов — точка входа.

— Встань здесь, — сказал он, указывая на разрыв. — И что бы ни случилось, не сходи с места. Твоя задача — просто стоять и позволять энергии течь через тебя. Ты почувствуешь, когда это произойдет. Не сопротивляйся, просто... позволь этому случиться.

Аня кивнула и встала в указанное место, выпрямившись и опустив руки вдоль тела. Ее лицо было спокойным, но Олег видел, как быстро бьется жилка у нее на шее, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть. Он отошел к противоположной стороне круга, к точке выхода, и опустился на колени, начиная смешивать реагенты прямо на земле, добавляя в смесь что-то из своих флакончиков и тихонько напевая заклинание, которое должно было активировать круг.

Первым признаком того, что что-то начало происходить, было странное гудение, возникшее где-то на грани слышимости, — низкий, вибрирующий звук, который, казалось, исходил не из какого-то конкретного источника, а отовсюду сразу. Олег поднял голову и увидел, что линии круга начали слабо светиться, излучая бледное, мерцающее сияние, похожее на лунный свет, отраженный в воде. Воздух вокруг них стал плотным, вязким, словно наполнился невидимым желе, и Олег почувствовал, как волосы на его руках встают дыбом.

— Аня! — крикнул он. — Не двигайся! Началось!

Она стояла на месте, застыв как изваяние, и ее глаза были широко распахнуты, словно она видела нечто такое, что было невидимо для Олега. Ее губы шевелились, но он не слышал слов — звук, который она произносила, терялся в нарастающем гуле, который теперь уже был слышен отчетливо, как рокот далекого водопада. Свечение круга усиливалось, становилось ярче, насыщеннее, и вскоре Олег уже едва мог разглядеть Аню сквозь эту плотную, колышущуюся завесу света, которая поднималась от земли, словно пар.

Внезапно произошло нечто, что Олег не мог предвидеть. В точке, где стояла Аня, свет вдруг вспыхнул с невероятной, ослепительной яркостью, и от этой вспышки по всей округе прокатилась волна энергии, сбившая Олега с ног и отбросившая его на несколько метров в сторону. Он упал на спину, больно ударившись о корень дерева, и на мгновение потерял сознание.

Когда он очнулся, мир вокруг него был странным, нереальным, словно он смотрел на него сквозь толщу воды. Звуки доносились до него искаженными, приглушенными, как будто его уши были заложены ватой. Он лежал на спине, глядя в небо, и над ним нависала раскидистая крона старого дуба. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на его лице причудливые узоры. Он попытался пошевелиться, но тело казалось чужим, непослушным, налитым свинцом.

Постепенно, очень медленно, его чувства начали возвращаться к нему. Он услышал шелест листьев, пение птиц, стрекотание кузнечиков. Он почувствовал прохладу земли под спиной, тепло солнечных лучей на лице. Он повернул голову в сторону и увидел, что рядом с ним, на земле, лежит раскрытая сумка, из которой высыпались флаконы с реагентами. Это было странно, потому что он не помнил, чтобы сумка падала.

Он сел, преодолевая сопротивление непослушного тела, и огляделся. Поляна была такой же, как и несколько минут назад: старый дуб, трава, лес вокруг. Никаких следов круга, никаких рун, никаких светящихся линий. Только примятая трава на том месте, где они с Аней чертили круг, но и она выглядела так, словно кто-то лежал на ней, а не чертил сложные символы. Олег провел рукой по земле — никаких углублений, никаких царапин, оставленных циркулем. Земля была гладкой и нетронутой.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, и в этот момент услышал позади себя шаги. Кто-то шел по лесу, пробираясь сквозь кусты. Шаги приближались, и вскоре на поляну вышла Аня. Она выглядела так же, как и час назад: светло-зеленое платье, плетеная корзина, широкополая шляпа. Она остановилась на краю поляны, заметила Олега и вскрикнула от удивления.

— Олег?! — воскликнула она, прижимая руку к груди. — Как ты здесь оказался? Я шла к тебе домой, и... — она запнулась, оглядываясь по сторонам. — И вдруг оказалась в лесу. Что происходит? Где мы?

Олег смотрел на нее, и в его голове медленно складывалась страшная, невероятная догадка. Он оглянулся на то место, где должен был быть круг, снова провел рукой по земле, снова ничего не нашел. Потом перевел взгляд на свою походную сумку, которая лежала на земле, и на флаконы, рассыпанные вокруг нее.

— Аня, — медленно произнес он, и голос его дрогнул. — Аня, посмотри на меня. Ты помнишь, как мы шли сюда? Как я чертил круг? Как стояла в точке входа?

Она уставилась на него, и в ее глазах мелькнуло смятение.

— Я... — начала она. — Я помню, что шла к тебе домой. И хотела спросить про свои саженцы. И про серу. — Она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. — А потом... потом все как-то поплыло. И я оказалась здесь. На поляне. С тобой. — Она замолчала, и вдруг в ее глазах вспыхнул испуг. — Олег, что случилось? Почему я не помню, как мы договаривались пойти сюда?

Олег сел на землю, потому что ноги отказывались держать его. Он смотрел на Аню, на нетронутую землю, на рассыпанные флаконы, и в его голове билась одна-единственная мысль, которая была настолько невероятной, что он не решался произнести ее вслух.

— Я думаю, — наконец выговорил он, — что мы переместились во времени. Назад. Минут на пять. Или около того. — Он поднял на нее глаза. — Мы только что провели эксперимент, Аня. И он сработал. Только не так, как я ожидал. Вместо того чтобы зациклить поток, я... мы... мы вернулись назад. К тому моменту, когда я еще только лежал под этим дубом, а ты еще только подходила к поляне.

Аня медленно опустилась на траву напротив него, не сводя с него потрясенного взгляда. Ее лицо побледнело, но в глазах горел тот самый огонек, который всегда появлялся у нее, когда она сталкивалась с чем-то необъяснимым.

— Минус пять минут, — прошептала она. — Мы отмотали время назад. На пять минут. — Она покачала головой. — Это невозможно. Или... или возможно, но тогда... — она запнулась. — Олег, что мы наделали?

Он не ответил, потому что сам не знал, что они наделали. Он сидел на земле, глядя на свои испачканные руки, на рассыпанные флаконы, на нетронутую землю, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Эксперимент сработал. Впервые за семь лет его формула сработала. Но результат был настолько ошеломляющим, настолько выходящим за рамки всех его ожиданий и расчетов, что он не мог осмыслить его. Он, Олег, ученый-маг, который всю жизнь мечтал постичь природу времени, только что совершил то, что считалось невозможным даже в самых смелых теориях. Он переместился во времени. Назад. На пять минут. И Аня, его случайный катализатор, была вместе с ним.

— Я не знаю, — наконец ответил он, и голос его был хриплым, словно после долгого молчания. — Я не знаю, что мы наделали. Но я знаю одно: это сработало. Моя формула сработала. Впервые за семь лет. — Он поднял голову и посмотрел на Аню. — И если она сработала один раз, значит, она сработает снова. Значит, я на правильном пути. Мы на правильном пути.

Аня молчала, переваривая услышанное. Потом она медленно поднялась, подошла к нему и опустилась рядом, взяв его за руку. Ее ладонь была теплой, живой, настоящей, и это прикосновение вернуло Олега к реальности, заставило его вновь почувствовать твердую почву под ногами.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я помню. Смутно, как сквозь сон, но помню. Помню, что мы разговаривали о каких-то рунах. Помню, что стояла в круге. И помню яркий свет. Очень яркий свет. — Она посмотрела ему в глаза. — А ты? Ты помнишь?

Олег задумался. Он действительно помнил все: как они шли сюда, как чертили круг, как смешивали реагенты, как произошел выброс энергии. Но его воспоминания были четкими, ясными, в отличие от смутных, обрывочных образов, которые сохранились у Ани. Почему? Возможно, потому, что он был создателем круга, его энергия была вплетена в структуру, и поэтому временной сдвиг не затронул его память? Или потому, что он был в центре событий, в точке выброса? Этого он пока не знал. Но он знал, что должен выяснить.

— Я помню все, — ответил он. — От начала и до конца. И это... это удивительно. Потому что, если я все помню, значит, перемещение не стирает память полностью. Оно лишь... размывает ее у тех, кто был затронут косвенно. Ты сохранила обрывки, потому что у тебя особая чувствительность. А я сохранил все, потому что был создателем круга.

Аня сжала его руку.

— Что это значит? — спросила она. — Для нас? Для тебя? Для твоей теории?

Олег поднял голову, посмотрел на старый дуб, который возвышался над ними, как молчаливый свидетель всего произошедшего, и в его груди разгоралось новое чувство — не отчаяние, не страх, а надежда. Та самая надежда, которую он потерял много лет назад и которую, сам того не ожидая, вновь обрел.

— Это значит, — сказал он медленно, — что я наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Что формула Абсолютного Времени существует. И что мы — ты и я — только что сделали первый шаг на пути к ней. — Он повернулся к Ане и посмотрел ей в глаза. — И я не собираюсь останавливаться. Ты со мной?

Она улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда придавала ему сил, и кивнула.

— Я с тобой, — ответила она. — Куда бы это нас ни привело. И что бы ни ждало нас впереди.

Глава 4. Соблазн исправления

Они сидели на мягкой, слегка влажной от недавней утренней росы траве под старым, могучим дубом, чьи корявые, узловатые ветви, покрытые густой резной листвой, раскинулись над ними подобно гигантскому шатру, защищая от прямых лучей солнца, и мир вокруг них в этот момент казался одновременно и совершенно прежним, знакомым до мельчайших деталей, и в то же время каким-то неуловимо новым, переменившимся, словно кто-то невидимый и всемогущий осторожно сдвинул невидимую линзу, через которую они привыкли смотреть на окружающую их действительность, и теперь все предметы, все звуки, все запахи, даже самые привычные и, казалось бы, не заслуживающие внимания, приобрели иную, неожиданную глубину, иную, почти болезненную резкость, иную, прежде неведомую значимость, которая заставляла сердце биться чаще, а мысли путаться в каком-то благоговейном смятении перед открывшейся им тайной бытия.

Солнце, уже давно перевалившее за полдень и начавшее свой неторопливый, но неуклонный путь к западному горизонту, заливало поляну мягким, золотистым, почти осязаемым светом, который струился сквозь листву, создавая причудливую игру света и тени, и тени от ветвей дуба, непрестанно колышущиеся на траве под легкими порывами едва уловимого ветерка, казались им теперь не просто обыденной игрой солнечного света и земной тьмы, а какими-то таинственными, загадочными письменами, начертанными самой природой на живом, дышащем пергаменте земли, письменами, смысл которых им только предстояло разгадать, но которые уже сейчас внушали трепет и смутное предощущение чего-то великого и, возможно, опасного.

Олег все еще не мог до конца осознать, осмыслить, принять всем своим существом то, что произошло всего лишь несколько минут назад на этой самой поляне, и его разум, привыкший за долгие годы уединенных занятий к строгой логике, к рациональному мышлению, к последовательному анализу причин и следствий, отказывался, буквально отказывался принимать тот невероятный, фантастический факт, что они с Аней только что совершили то, что на протяжении многих веков, на протяжении всей известной истории человечества считалось абсолютно невозможным, немыслимым, доступным лишь богам или персонажам древних мифов, — они переместились во времени, они отмотали его назад, они обратили вспять неумолимый поток, пусть всего на каких-то жалких пять минут, но все же отмотали, и это меняло абсолютно все, это переворачивало с ног на голову все его прежние представления о мироздании, о законах природы, о магии, о самой природе реальности, которая, как выяснилось, была куда более податливой и изменчивой, чем он мог себе представить в самых смелых своих фантазиях.

Аня сидела рядом с ним, совсем близко, так близко, что он чувствовал исходившее от нее тепло, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, и ее взгляд, обычно живой, подвижный, искрящийся любопытством и задором, был теперь устремлен куда-то вдаль, на темную, почти черную стену леса, которая окаймляла поляну со всех сторон, словно массивная рама окаймляет драгоценную картину, и в этом взгляде, устремленном в неведомую глубину, было что-то такое, что заставляло Олега испытывать смутное, необъяснимое беспокойство, какое-то предчувствие, какое-то смутное ощущение того, что их жизнь, их отношения, их судьбы только что свернули на какую-то новую, неизведанную дорогу, с которой, возможно, уже не будет возврата к прежней простоте и ясности.

Ее лицо, обычно такое открытое, такое живое, такое выразительное, было теперь задумчивым, сосредоточенным, почти отрешенным, и в глазах, которые еще совсем недавно, буквально несколько минут назад, светились неподдельным восторгом и изумлением перед свершившимся чудом, теперь появилось что-то новое, что-то такое, чего Олег раньше никогда в них не видел, — какая-то глубокая, напряженная, почти мучительная мысль, которая зрела в ее сознании, постепенно обретая форму и содержание, словно кристалл, растущий в насыщенном растворе, и эта мысль, эта работа ее ума была настолько интенсивной, настолько ощутимой, что казалась почти физически осязаемой, почти материальной, как если бы сам воздух вокруг нее был заряжен этой напряженной, сосредоточенной работой мысли.

— Олег, — наконец произнесла она, и голос ее, обычно звонкий и чистый, прозвучал настолько тихо, настолько сдержанно, что он едва расслышал это обращение, словно она боялась спугнуть какую-то очень важную, очень хрупкую мысль, — ты понимаешь, что это значит? Ты хоть немного понимаешь, какие горизонты, какие возможности, какие перспективы открываются теперь перед нами? Ты понимаешь, что теперь мы можем... что ты теперь можешь...

Она вдруг замолчала на полуслове, не в силах подобрать нужные слова, не в силах выразить ту бурю чувств и мыслей, которая бушевала в ее душе, и медленно повернулась к нему всем корпусом, и в ее широко распахнутых, потемневших от волнения глазах Олег увидел такое выражение, какого никогда раньше не видел за все долгие годы их знакомства и дружбы, — это была удивительная, пугающая смесь благоговейного трепета перед открывшейся им тайной, жадного, почти хищного любопытства, стремления немедленно, прямо сейчас, испытать эту новую силу на чем-то конкретном, и еще чего-то, чего-то темного, почти пугающего, чего-то такого, что затаилось на самом дне ее зрачков, как дикий зверь, притаившийся в засаде и готовый в любой момент совершить свой смертоносный прыжок.

Это выражение было настолько неожиданным, настолько не вязавшимся с тем образом Ани, который он знал и любил с детства, с образом милой, жизнерадостной, немного наивной девушки, что он на мгновение растерялся, ощутил неприятный холодок, пробежавший по спине, и не знал, как ему реагировать, что ей ответить, как себя вести с этой новой, незнакомой ему Аней.

— Я понимаю, — ответил он осторожно, тщательно взвешивая каждое слово, стараясь говорить спокойно и рассудительно, хотя внутри у него самого все дрожало от возбуждения и тревоги, — я понимаю, что мы совершили то, что на протяжении столетий считалось абсолютно невозможным. Я понимаю, что моя формула, после семи долгих лет безуспешных попыток, ошибок, разочарований и отчаяния, наконец-то сработала, наконец-то дала результат, наконец-то подтвердила мои теоретические построения. — Он на мгновение замолчал, подбирая слова, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более рассудительно. — Но я также понимаю, и ты должна это понимать, что мы пока не знаем всех последствий. Мы не знаем, как это вмешательство повлияло на реальность, на нас самих, на окружающий нас мир. Мы не знаем, какие силы мы разбудили, какие механизмы привели в действие, какие двери открыли. Поэтому нам нужно быть очень и очень осторожными, нужно действовать осмотрительно, не торопиться.

Аня резко повернулась к нему всем телом, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонек, который Олег так хорошо знал и который всегда предвещал какую-нибудь безрассудную, рискованную авантюру, какое-нибудь предприятие, о котором потом можно было только с ужасом вспоминать, и этот огонек теперь горел ярче, чем когда-либо прежде, и в нем было что-то новое, что-то такое, от чего у Олега опять неприятно сжалось сердце.

— Осторожными? — переспросила она, и в ее голосе, в самой интонации, в самом тембре прозвучала почти что откровенная насмешка, почти что издевка, которая больно резанула его по ушам. — Олег, ты только что сделал величайшее открытие в истории магии! Ты отмотал время назад! Ты совершил то, что считалось невозможным! Ты перевернул все представления о мироздании! А ты говоришь мне об осторожности? — Она подалась вперед всем телом, и ее лицо оказалось так близко к его лицу, что он почувствовал ее горячее, прерывистое дыхание на своей щеке. — Ты хоть отдаленно понимаешь, какие перспективы это открывает перед нами? Мы можем исправить любую ошибку! Любую несправедливость! Любое неверное решение, принятое нами или кем-то другим! Мы можем переписать прошлое, понимаешь? Мы можем сделать так, чтобы все было правильно, чтобы все было так, как должно быть!

Олег невольно отшатнулся назад, пораженный не столько ее словами, сколько той страстью, тем пылом, той неистовой энергией, с которыми эти слова были произнесены. Он никогда не видел Аню такой, никогда не видел эту девушку, которую он знал с самого детства, в таком состоянии, в таком возбуждении, в таком экстазе. Она, конечно, всегда была энергичной, живой, любопытной, всегда любила приключения и ненавидела скуку и однообразие, но сейчас в ней появилось что-то, чего он раньше не замечал, что-то новое, что-то почти пугающее, — какая-то безудержная, почти фанатичная жажда действия, какая-то неутолимая потребность немедленно использовать эту новую силу, которая пугала его до глубины души, заставляла его осторожного, расчетливого ученого в панике отступать перед этим напором.

— Аня, — начал он, пытаясь говорить спокойно и рассудительно, стараясь подавить собственное волнение и сохранить ясность мышления, — я понимаю твой восторг. Я прекрасно понимаю твои чувства. Я сам... я сам до сих пор не могу до конца поверить в то, что это сработало, что это вообще возможно. Но мы должны понимать, что мы не знаем, какие силы мы затронули, какие механизмы мироздания привели в действие. Время — это не игрушка, не забава, с которой можно обращаться легкомысленно. Оно может быть опасным, оно может мстить тем, кто пытается его обмануть. Мы должны сначала тщательно изучить...

— Изучить? — перебила она, и в ее голосе прозвучала отчетливая нотка разочарования, почти горечи. — Ты хочешь снова засесть в своей лаборатории на семь лет и изучать, изучать, изучать? А жизнь будет проходить мимо, как она проходила все это время? — Она покачала головой, и в этом жесте было столько укоризны, что Олег почувствовал, как его щеки заливает краска стыда. — Нет, Олег. Ты сам сказал мне, сам признался в том, что твоя главная ошибка заключалась в том, что ты оторвался от реальности, от живой, настоящей жизни, спрятался в башне из слоновой кости, в своих теориях и формулах. И теперь, когда у тебя есть реальный инструмент, который может изменить эту жизнь, который может сделать ее лучше, ты снова хочешь спрятаться в теории? Ты снова хочешь отложить жизнь на потом?

Ее слова были подобны звонкой пощечине, нанесенной по его самолюбию, по его гордости, по его представлению о самом себе. Олег открыл рот, чтобы возразить, чтобы объяснить, чтобы оправдаться, но не нашел слов, и его губы беззвучно шевелились, как у рыбы, выброшенной на берег. В том, что она говорила, была своя неоспоримая правда, своя горькая истина, которую он не мог отрицать, как ни пытался. Семь лет он прятался в теории, семь лет он изучал и анализировал, семь лет он оправдывал свое бездействие необходимостью подготовки. И именно действие, именно практический эксперимент, именно риск, на который он наконец решился здесь, на этой поляне, принесло результат. Так почему же теперь, добившись успеха, он снова тянет время, снова ищет оправдания для бездействия, снова пытается спрятаться от необходимости жить?

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец, и его голос прозвучал почти шепотом, настолько тихо, что сам он едва услышал собственные слова.

Аня легко, пружинисто встала с травы, отряхнула свое простое ситцевое платье от приставших травинок и листиков и протянула ему руку, помогая подняться, и в этом жесте было столько уверенности, столько решимости, столько готовности к действию, что Олег почувствовал себя рядом с ней неуклюжим, медлительным, нерешительным. Ее глаза горели, и в них была та самая решимость, которая всегда восхищала Олега в минуты, когда он предавался мечтам о совместных приключениях, и которая теперь, в сочетании с новыми, пугающими нотками, производила странное, двойственное, почти болезненное впечатление, как если бы он смотрел на знакомый пейзаж через странно искажающее стекло, которое делало все одновременно знакомым и неузнаваемым.

— Я предлагаю проверить твое изобретение еще раз, — сказала она, и в ее голосе звучала такая уверенность, как будто она уже все решила за них обоих. — Но не на абстрактной теории, не на каком-нибудь бездушном эксперименте, а на чем-то конкретном, на чем-то, что действительно имеет значение. — Она помолчала, и ее лицо на мгновение омрачилось, словно облако набежало на солнце. — У меня сегодня утром была ссора с родителями. Глупая, нелепая ссора из-за какой-то совершеннейшей ерунды, из-за какого-то пустяка, о котором и вспоминать-то стыдно. Я наговорила им таких вещей, о которых теперь жалею, таких обидных, злых, несправедливых слов, которые теперь, словно камни, лежат у меня на сердце. И они... они тоже наговорили мне такого, чего я не заслужила, такого, что до сих пор причиняет мне боль. Если бы можно было вернуться назад и все исправить... — Она посмотрела на него с мольбой, с надеждой, с верой в его всемогущество, которая была и лестной, и пугающей одновременно. — Олег, ты можешь отмотать время назад? Всего на пару часов? Верни меня к тому моменту, когда я еще не сказала тех глупых, обидных слов, и я скажу другие, правильные, добрые слова. И ссоры не будет. Никакой ссоры не будет.