Читать книгу: «Пепел над тайгой»

Глава 1

ГЛАВА 1

Иней на пилах

Холод пробрался под бушлат, сдавил рёбра, выдернул из тяжёлого сна. Иван открыл глаза. Над ним — бетонный свод цеха, исчерченный трещинами, как ладонь старика. Он лежал на куче прелой мешковины в углу столярного цеха. Воздух пах ржавым металлом и сырой древесной трухой. Дыхание выходило редкой струйкой пара.

Июль на дворе. А холод стоял такой, будто за стенами ноябрь.

Он сел. Спина затекла. Сплюнул на пол — слюна тёмная, с привкусом древесной пыли. Ладони сжал в кулаки, разжал. Пальцы слушались плохо. Иван дышал на них, растирал друг о друга, чувствовал, как кожа скрипит, словно наждачная. В кармане бушлата лежал маленький кусок кварца — молочно-белый, с неровным сколом. Иван не помнил, когда подобрал его. Кажется, ещё мальчишкой, на Сопке. С тех пор носил с собой, как другие носят крестик или монету.

Утро едва пробивалось сквозь запылённые окна. В цехе стоял полумрак. На стене у верстака висел самодельный календарь — кусок фанеры, расчерченный на квадраты. В каждом квадрате — насечка. Не крестик, не точка. Глубокий рез, как зарубка на стволе. Иван сам делал их каждое утро. Сегодняшняя, ещё свежая, белела на тёмном дереве — глубже всех остальных. Он не знал, почему. Просто рука сама взяла нож и резанула сильнее.

У верстака, придвинутого к стене, висели две циркулярные пилы. Огромные, с выщербленными зубьями. Иней покрывал каждый зуб — тонкий, от влажного воздуха. Днём, когда печь разгорится, он растает. Иван отвёл взгляд.

— Проснулся? — голос раздался сбоку, сиплый, как просыпавшийся под сапогом шлак.

Серый сидел на табурете, расставив ноги. Перед ним на тряпице лежали патроны, и он перекладывал их с места на место, будто раскладывал пасьянс. Нашивка на кожанке — выцветшая волчья морда, распяленная по шву. След от старого ожога тянулся от уха до подбородка, стягивал кожу, делал губу чуть вздёрнутой. Он не поднял головы.

— Давно ты так? — Иван спустил ноги на пол. Пол обжёг через кирзовую подошву.

— Часа три, — Серый отложил патрон, взялся за следующий. — Ты скрипел во сне. Зубами. Будто грыз что-то.

— Приснилось.

— Ага. — Он поднял глаза. Они были бледные, выцветшие, как вода в проруби. — Мне тоже. Снилось, что нас всех засыпало. Проснулся, думал — снег. А это твоя пила инеем обросла.

Иван не ответил. Поднялся. Тело слушалось медленно. Он натянул бушлат, застегнул на верхнюю пуговицу, поднял воротник. В углу, у выхода из цеха, стояла железная бочка. Внутри трещали дрова, огонь едва держался — сырые, плохо колотые. Дым стелился низко, сизый, цеплялся за щиколотки. В цехе держалось не больше семи градусов: печь топили вполсилы, дров жалели. Промозглый, подвальный дух, от которого ныли суставы. Не по-июльски. Но все давно привыкли — как привыкают к стуже в старом доме.

Бородач сидел у бочки на перевёрнутом ящике. Рыжая борода висела клочьями, в ней запуталась стружка. Плечи широкие, как у пудового молота. Ручищи висели между колен, ладони повёрнуты к огню. Он ворчал негромко, будто разговаривал с самим собой.

— Встал, командир? — сказал он, не оборачиваясь. — А я всё думаю, чего этот возится. Спать невозможно.

Иван подошёл к бочке. Протянул ладони. Жар был слабый, больше для виду. Дрова в бочке догорали, верхние щепки превратились в белёсые угли, ещё не остывшие. Где-то внутри стрельнул сучок.

— Ты их не жалей, — Бородач кивнул на дрова. — Всё равно лето. Днём растопим заново. А сейчас пусть горят, пока дрожь из костей не выйдет.

— Запас беречь надо, — Иван повернул ладони тыльной стороной к огню. Пальцы всё ещё не сгибались до конца. — Не знаешь, что к вечеру будет.

— К вечеру дождь будет, — Бородач почесал бороду. — У меня спина ноет. А у него вон дело. Все при деле.

Серый ссыпал патроны в карман, поднялся. Металл звякнул коротко, сухо.

— Обход сегодня, — сказал Иван. — Идёшь ты, Серый. Возьмёшь Бородача.

— Одному мне скучно будет. — Серый потянулся, хрустнув шеей. — А вдвоём веселее. Особенно если наткнёмся.

— На кого? — Бородач хохотнул, но не развеселился. — Тут все свои. Мир уже кончился, а всё никак не решат, что по такому случаю друг друга резать пора.

— Решат к обеду. — Иван сунул руки в карманы. Пальцы сами нашли кварц, сжали — привычно, как чётки. — Сегодня идём за консервами в «Рассвет». Склад на Лермонтова. Туда двое суток не совались. Если продукты целы, у нас запас. Если нет — у Кати морфин на дне. Кого зацепит — резать будем без наркоза.

— Зачем аптеку? — Серый убрал руки в карманы. — У нас здоровых больше, чем больных.

— Морфин — не аптека. Морфин — чтобы человек не сдох от боли, пока ты ему ногу отпиливаешь. Всё, собирайтесь.

Бородач недовольно засопел. Встал, уперев ладони в колени. Ящик скрипнул под его тяжестью. От бочки потянуло горьким дымом.

— Дай хоть чаю вскипятить.

— Вскипяти. — Иван отошёл к окну. Протёр ладонью запотевшее стекло. Снаружи — пустой двор, заросший борщевиком, ржавый остов «ГАЗона». Небо низкое, серое, как бетонная плита. Ни дождя, ни солнца. Июль, а небо — как в конце октября. Стекло запотевало под ладонью, и стужа от него шла в руку, до самого локтя.

С потолочной балки, перечёркнутой трещиной, сорвалась капля. Упала на верстак, звонко, как монета. За ней вторая. Иван проводил их взглядом. В углу, где сходились стены, изморозь лежала плотным белым налётом — та же сырость, что и везде. К вечеру, когда печь протопят как следует, она сойдёт.

Серый поднялся, потянул кожанку на плечах. Затянул ремень. Скулы заострились, губы сжались.

— Если выходим — то сейчас. Потом только зря выстудимся.

— Выходим через десять минут. — Иван отвернулся от окна. — Проверь патроны. И ствол не морозь на улице. Держи под полой.

— Я его лучше в руках подержу. Так теплее.

Бородач поморщился, махнул рукой. Пошёл к ящику с дровами. Доски стукнули, из бочки полетели искры. Капель с балки теперь срывалась одна за другой. Иван смотрел на лужицу, что расползалась по верстаку, и думал, что раньше эта балка не текла. Ни вчера, ни позавчера. Только сегодня.

Он не верил ни в приметы, ни в сны. Но что-то в этом утре было не так. Слишком тихо. Слишком зябко для лета. И слишком блестела сталь на верстаке — как будто ждала.

Они вышли через боковую дверь столярного цеха. Ржавая петля взвизгнула, как раненая птица. Иван поёжился, поднял воротник. Утренний озноб, непривычный для июля, держался в тени здания. Воздух, который должен был быть тёплым, обжигал лёгкие. Под ногами хрустел гравий, смешанный с битым стеклом и прелыми опилками. Пахло мокрой землёй, старым машинным маслом. Где-то за деревьями шумела река — глухо, неразборчиво, словно кто-то огромный ворочался в воде, не в силах ни проснуться окончательно, ни заснуть снова, и это ворочание отдавалось в земле, в стенах, в костях.

— Слышишь? — Серый шагнул следом. — Река всё никак не уймётся. Как живая.

Иван не ответил. Шёл вдоль бетонного забора, на каждом шагу проверяя землю под ногами. Здесь, по периметру, ещё с ночи стояли растяжки — тонкая стальная проволока, натянутая поперёк проходов. Ловушки не против людей. Против тех, кто мог прийти из леса. От них тоже.

— Чего затих? — Серый потёр ладонью рот, будто смахивая что-то. Губы у него были синеватые, след от ожога на скуле блестел от сырости. — Будто сам не знаешь, что жрать нечего. Склад у реки уже пустой. Мы его в прошлый вторник выгребли подчистую. А «Рассвет» — это если только прорвёмся.

— Прорвёмся, — Иван остановился у первой растяжки. Проволока провисла, едва не касаясь земли. Он присел на корточки, подцепил её двумя пальцами, натянул. Петля на колышке ослабла. Он затянул узел, обмотал вокруг ржавого штыря, закрепил. — Кто тут лазил ночью?

— Может, ветер.

— Ветра ночью не было.

Серый подошёл ближе, заглянул через плечо Ивана. Дыхание у него сделалось короче.

— Думаешь, они подходили?

— Думаю, плохо ты затянул вчера. — Иван распрямился, хмуро глянул на него. — В следующий раз проверяешь сам. Все шесть узлов. Если где-то ослабнет — уже не узнаем, кто ходил.

Они двинулись дальше. Гравий шуршал под кирзой, в ботинки набивалась мелкая пыль. Серый несколько раз оглянулся на реку. Потом, не выдержав, заговорил снова:

— У «Теней» есть запас. Ты же знаешь. Они после той суки с пилорамы унесли два мешка крупы. Я своими глазами видел. Сидят там у себя в низине, как крысы, жрут.

— Не трогай, — Иван не сбавил шага. — Сегодня «Рассвет». Если там пусто, тогда подумаем.

— Зачистить и вынести — вот и всё, что думать. Они нас не ждут. — Серый осклабился. — Позиция у них — дерьмо. Низина, подходы открытые. Я ихний дозорный пост с одного взгляда считаю.

— Они тоже голодные. — Иван свернул к стене цеха, где в тени ещё лежал слежавшийся снежок. Нет, не снежок — просто серый мох, прихваченный утренней сыростью. — Сейчас каждая пайка на счету. Если начнём резать своих — завтра от нас только кости останутся.

— Это не свои. Это «Тени». — Серый дёрнул головой, будто сбрасывая что-то. — Ты сам говорил: свой — это тот, кто в цехе. А эти — как бродячие псы. От них ждать нечего.

Иван не ответил. Они подошли к следующей растяжке, натянутой между двумя вкопанными железными прутьями. Здесь проволока была цела, но вибрировала. Едва заметно. Иван наклонился, прислушался. Внутри что-то звенело — не то от реки, не то от натяжения. Он тронул проволоку носком ботинка. Та отозвалась низким, почти неслышным гулом.

— Хватит её дёргать, — Серый отступил на шаг. — Взорвётся.

— Не взорвётся. — Иван выпрямился. — Она просто натянута как струна. Чем-то зацепили.

Он обвёл глазами двор. Гравий, ржавая цистерна из-под солярки, куча старых поддонов. За цистерной — мокрое пятно на земле, будто кто-то опрокинул ведро. Но ведра не было. Пятно тянулось к стене.

— Смотри, — Иван кивнул. — Здесь кто-то стоял.

Серый зашёл сбоку, вытянул шею.

— Может, Бородач по нужде выходил.

— Он внутрь ходит, в отстойник.

— Тогда Катя.

— Катя не заливает по литру у стены.

Они подошли ближе. На бетонной стене цеха, на высоте плеча, темнели старые, выцветшие буквы, выцарапанные задолго до нынешних холодов. «ОНИ БЛИЗКО». Борозды были забиты пылью и ржавчиной. Рядом с последней буквой Иван заметил едва различимый символ — вертикальная линия с тремя ветвями в незамкнутом круге. Огненное Дерево. Иван где-то видел этот знак раньше, но не мог вспомнить где. Может, в старых бумагах, может, ещё мальчишкой — нацарапанный на парте или на камне.