Читать книгу: «Непрерывность. Остров»

Остров

С чего начать? С самого начала, конечно. С детства. Мы ведь почти всегда не понимаем, как вроде бы мелкие, ничего не значащие мелочи из тех времён, когда твоя вселенная сжата до размера детской кроватки, комнаты, дома, острова, планеты, постепенно приводят тебя туда, где ты уже совсем взрослый. Делают тебя тобой. И как же тяжело бывает это понять, какую же цену приходится платить за это...

Умное, волевое, но не лишённое изящества лицо с чуть заметной характерной асимметрией. Тонкие, сухие, сильные руки с рисунком заметно выступающих вен. И совершенно особенные карие глаза, в которых – глубоко на дне – притаилась тяжесть огромного, почти нечеловеческого знания и такая же почти нечеловеческая усталость. Столешница из грубо обработанного дерева опирается на пористые, вулканического происхождения камни. Букет самых обыкновенных полевых ромашек в немудрёной прозрачной вазе. Деревянная, не очень аккуратно вырезанная окарина на деревянном столе. На первый взгляд всё просто. Даже слишком просто. Но за этой простотой – бездна.

Итак, детство… Мой остров, любимый, родной, бесконечно далёкий и близкий. Первое, что помню – предзакат. Когда живёшь близко к экватору, он очень быстрый, и небо заметно меняет оттенки не то что с каждой минутой, а с каждым мгновением. Очень люблю этот особенный, ровный оранжевый полусвет, который так плавно перетекает в бирюзу неба, а если медленно опустить глаза вниз, то тебя целиком заполняет совершенно невероятный лиловый океан, который медленно и тщательно вылизывает тёмно-серый песок длинными языками прибоя. И огромный, дрожащий по краям, багровый блин солнца, медленно проваливающийся в горизонт…

Больше всего в детстве я любила именно это время суток. Потому что в это время мы с мамой просто сидели на пляже, стараясь дышать ровно и глубоко, как то предписывают древние трактаты, и больше не делали ровным счётом ничего. И это было удивительно, потому что в остальном каждый наш день был полон под завязку. Это сейчас я понимаю, в чём тут фокус. Не перегрузить психику, не сломать тело той невероятно любопытной, чудовищно подвижной девчонки, которой я тогда была. Наверное, маме было очень непросто со мной. Я бы и несколько дней не вынесла такого ребёнка. А она справлялась. Да ещё как!

Расписание у нас было более-менее одно на двоих. Вставали мы с рассветом, и дальше до того самого предзакатного часа у нас с мамой не было ни минутки свободного времени. Хотя это я сейчас могу так сказать – “свободное время”, а тогда у нас в языке просто не было такого словосочетания. Утренняя активность – непременное приветствие дневному светилу, что-нибудь вроде кросса вокруг нашего бунгало, стоявшего недалеко от кромки прибоя, или интегра-сет посерьёзней, на час-полтора. Приготовить завтрак. Сначала этим занималась мама, но я постепенно начала ей помогать, и потом уже мы быстро и привычно управлялись с этим делом в четыре руки, понимая друг друга почти без слов. Искупаться в океане или в соседней речке в зависимости от погоды. Поесть. А дальше начинался уже собственно день, который каждый раз был похож на предыдущий только предельной плотностью происходящего. Компакт-скрин летел куда-то на заднее сиденье, я – на переднее, мама – за руль, и через пару минут, насыщенных тугим свистом воздуха и кратким изложением плана на день в мамином исполнении, мы уже выпадали из светлого утреннего неба на какую-нибудь удобную полянку в лесу из редких пиний, или на вершину лавового холма, или на зелёную лужайку, смотря что было удобнее.

И начиналось. Точнее, начинала обычно я. Придавленная тяжестью свалившегося на меня сверху дневного плана, я просто не могла не задать свой первый за день вопрос – а что такое интеграл по контуру? А что такое плоскость равных напряжений? А почему ядро атома не делится, если его об этом не попросить?.. Конечно же, у мамы был ответ на вопрос. Всегда был. Только каждый ответ порождал ещё больше вопросов, и через небольшое время мы с мамой обнаруживали себя вырывающими друг у друга скрин, на котором мама пыталась набросать мне подходящую задачку, а я – тут же её решить. И трудно сказать, кто был более проворен. Поначалу, в первые год-два таких занятий, всё довольно быстро превращалось в полушутливую потасовку – как я теперь понимаю, с элементами всяких восточных единоборств – а потом, запыхавшись, с гудящими от напряжения головами и мышцами, мы валились наземь и начинали друг над другом хохотать. Ну, это же так смешно, что нельзя одновременно определить импульс и положение частицы! Ах ты дурашка моя неуклюжая! Смотри, надо вот так и ещё вот так! Сама ты дурашка!..

И так вот по несколько циклов в день. Смутно помню, что в мои пять-шесть лет мама могла устроить получасовой перерыв на дневной сон, и тогда я дремала в предусмотрительно захваченном мамой гамаке. А то и проваливалась в сон с головой – смотря какая была до этого нагрузка. Позже, когда я уже немного подросла и окрепла, у нас остался только часовой перерыв на обед где-нибудь в кальдере дремлющего вулкана – высшей точки нашего острова – или на обзорной площадке, смотрящей в бесконечную, подёрнутую лиловой дымкой даль океана. Семь дней в неделю. Весь год. Иногда дневной план был целиком и полностью про физическую активность, и тогда мы могли целый день напролёт гоняться за черепахами и гриндами, соревнуясь, кто дальше проплывёт на задержке дыхания, или на время забегали на вершину вулкана, жадно хватая холодный разреженный воздух с резким сернистым запахом фумарол. Но полного дня вообще без какой-либо активности, телесной или ментальной, у нас, по-моему, не было ни разу.

Потом, конечно, стало сложнее. Годам к восьми я уже привыкла к тому, что некоторые задачки решаются часа по два, по три. А некоторые другие не решаются вообще, пока не отнимешь у мамы скрин и не замучаешь его вопросами, на которые он отвечает всё туже и туже, с заметно возрастающей задержкой. Все просьбы выдать мне собственный скрин довольно долго разбивались об однообразные мамины нельзя, пока – где-то в мои девять или десять лет, не помню точно – мама, наконец, не решилась и не пообещала: решишь задачу Роткопфа для случая Хаякавы-Бреммера – будет тебе скрин на день рождения!

Конечно же, я решила. Несколько раз дожидалась, когда мама уснёт, потихоньку вытаскивала мамин скрин из гнезда и сидела над ним часов до трёх ночи. Но этого фокуса хватило ненадолго. Поняв, что происходит, мама строго-настрого запретила мне спать меньше шести часов в сутки, а скрин начала прятать в машину, которая почему-то перестала меня узнавать после заката. Да и вообще она с самого начала учила меня верить только собственной голове, а ещё карандашу и бумаге. Скрины – это полезное зло, говорила она. Неизбежное полезное зло. И я ей, конечно же, верила.

Сейчас я понимаю, что бешеный ритм нашей тогдашней жизни был чем-то вроде бетонной стены, которую мама возвела, совершенно осознанно и целенаправленно отрезая нас с ней от внешнего мира, насколько это было возможно. И, надо сказать, у неё здорово получалось. Первые подозрения, что мы с мамой живём как-то не так, как все, появились у меня лет в восемь, но к тому времени я уже втянулась. Я была уже слишком увлечена, слишком горела всей этой бесконечной, такой любимой и ненавидимой натурологией и языком её, холодной и прекрасной структуристикой, чтобы задаваться какими-то другими вопросами слишком всерьёз. Естественно, возникали узлы внутренних напряжений, но мама с удивительным умением и пониманием снимала их либо через предельную активность тела, либо через созерцание. Иногда – через то и другое сразу, точнее, последовательно. И это были как раз те самые долгие предзакатные минуты, когда с каждым ударом сердца, с каждым вдохом и выдохом в меня втекала окружающая реальность, реальная до невозможности, прекрасная и окончательная, одновременно бесконечно простая и бесконечно сложная, растворяющая в себе все вопросы, всю усталость прожитого непростого дня.

Как же всё это тяжело. Даже сейчас, после всего того, через что я прошла сама и протащила тех, кто был рядом. Я ведь до сих пор не могу её за это простить. За это и за то, что случилось потом.

Сначала меня заинтересовали туристы. Местных в свои лет десять я знала уже достаточно хорошо. Точнее, думала, что знала. И именно поэтому они были мне не особо интересны. Как могут быть интересны сёрфстеры, омстеры и прочая публика, которая только и делает, что катается, летает или медитирует? Мама относилась к ним ровно, тщательно скрывая неуважение, но от родного ребёнка такие вещи не скроешь. А вот туристы – это было совсем другое. Они появлялись на острове ненадолго, на день, максимум два, и были какими-то совсем другими. Не такими, как мы, живущие на острове. Они были как будто здесь – и одновременно не совсем. Как будто их реальность лишь вмещала нашу как подмножество. Этим они напоминали мне релакстеров, которые вечно брели по острову из ниоткуда в никуда, окутанные дымом своей травы. Про траву мама объяснила мне в подробностях, как только у меня впервые возник такой вопрос. У нас с ней вообще было принято ничего друг от друга не скрывать. Ну, так мне казалось.

Так вот, туристы. Они появлялись в пятницу ближе к вечеру, когда в наш порт приходил очередной транспорт “с большой земли”, как говорила мама, не вдаваясь в подробности. И вычислить их было легче лёгкого, даже если не помнишь всех местных в лицо. То самое “здесь-и-не-здесь”, которое я сначала объясняла травой или её производными – они там на большой земле все обкуренные, что ли?.. Но быстро поняла, что всё сложнее. Они явно владели какой-то информацией, которой не было у меня. Точнее, получали информацию как-то иначе. А я же была страшно жадной до всего, что можно выяснить, решить, объяснить. Ух, как это меня зацепило! Знаете, как это выглядит со стороны? Дорогая, помнишь эту картину, ну ммм… Потом такой очень характерный взгляд в себя, почти полное отключение от реальности на пару мгновений – и общение вдруг продолжается из какой-то совершенно новой точки, неочевидной при взгляде снаружи. Как будто оба одновременно нырнули куда-то вглубь, побыли там, поймали что-то важное, как мы ловили черепах в океане, и одновременно вынырнули наружу в другом месте, неся с собой то, пойманное.

Понять, что и как они ловили, я не могла. И это интриговало. Но график моей жизни практически не оставлял места для раздумий о туристах, и потому вся эта непонятность довольно долго копилась, несколько месяцев, наверное, а может, и год. И в какой-то момент, как раз перед закатом, я спросила маму:

– Мам, а что они такое внутри себя ловят?

Мама поняла мгновенно. Я видела по ней, я поняла, что она поняла. Мы вообще прекрасно понимали друг друга. Но это был первый в моей жизни случай, когда мама не дала мне прямого ответа. Не дала даже зацепки, намёка на то, что, где и как искать. Просто помолчала – и взялась читать своё любимое стихотворение, которое служило и точкой входа в предзакатный покой, и колыбельной, когда я была совсем маленькой. Больше всего мне нравился самый его конец. Последнее четверостишие.

Нет бездны тьмы,Есть бездна света.В ней пребываем мы,В ней все ответы.

И вот сидим мы на пляже в одинаковых камала-позах, дышим в закат – а внутри меня тяжеленный такой камень. Впервые в моей жизни мама не смогла мне объяснить. А может, не захотела?..

И это было только начало.

Годам к десяти я поняла, что мы почему-то избегаем кибов. Нет, конечно, свои кибы у нас были – ну, кухонный, глупенький такой, он умел только мусор убирать да собирать фрукты рядом с домом, и несколько ещё более примитивных, не умнее кокосового краба. Но это и всё. Когда я чуть не сломала ногу во время очередного забега по лавовому склону, к нам, конечно, прилетел конвентовский медкиб, но с ним мы пообщались буквально пару минут, и он тут же улетел обратно. А вот соседи по острову обществом кибов явно не пренебрегали, скорее даже наоборот. Любили долго говорить с кибами ни о чём. Могли попросить киба развернуть бигскрин прямо на пляже и часами смотрели странные сюжеты, где было очень много огромных причудливых зданий, и ярко раскрашенные люди занимались непонятным – кричали, били друг друга, всё прямо-таки сочилось тяжёлыми, душными эмоциями, которые чуть ли не лезли наружу через бигскрин. Это было неприятно и отвлекало от привычных моих мыслей, поэтому довольно долго я просто старалась этого не замечать. Но привычка собирать и анализировать взяла верх, и постепенно я поняла, что все эти странности – единая система. Продвинутые кибы, которые постоянно рядом со многими местными. Постоянная загрузка в мозг информационного балласта, который мешает думать, решать задачи. Конечно же, мы обсудили это с мамой перед очередным закатом. Мама тогда рассказала мне довольно много про человек-машинное взаимодействие, про гормональный синтестресс, нужный для поддержания общего тонуса при недостатке мышечной, ментальной и эмоциональной активности, но всё равно после этого разговора внутри меня остался ещё один довольно увесистый булыжник. Мама явно чего-то не договаривала. Мы явно жили не совсем так, как остальные жители острова. И, кажется, совсем не так, как принято жить за его пределами. Но почему?..

А потом возник совсем тяжёлый вопрос. Про папу. Это когда я поняла, что рядом с любым ребёнком на острове – что местным, что туристом – почти всегда есть двое взрослых, один из которых, понятное дело, мама, а второй... Папа? Не скажу, что мне часто удавалось видеть других детей и тем более слышать это слово. Ритм жизни почти не оставлял для этого места, но окружающая реальность неизбежно просачивалась внутрь меня, как бы мама ни старалась отгородить, отодвинуть меня от тех её частностей, которым, по замыслу мамы, в моей голове было не место.

Папа? Папа умер. Мама сказала это так просто, как будто речь шла о кокосовом крабе. Но я не могла не почувствовать, какая тяжесть стояла за этими двумя небрежно оброненными словами. Она явно ждала, что когда-нибудь я задам ей этот вопрос. Она явно заранее готовилась на него ответить, и всё-таки не смогла сделать это так, чтобы я ничего не почувствовала. Мои внутренние детские булыжники по сравнению с этой незнакомой мне, чудовищно взрослой тяжестью не весили ровным счётом ничего. И тогда кое-что изменилось во мне. Я поняла, что есть вещи, которые мама никогда мне не объяснит. И вовсе не потому, что не знает. А потому, что не хочет, чтобы знала я.

Это был первый мой взрослый булыжник. Первый из многих. Ах, мама, мама, зачем ты заварила всю эту кашу!..

Любила ли она меня? Ещё как любила. Думаю, немногие матери любят своих детей так. Любила, положив всю себя на алтарь моей будущей жизни – такой, какой эту жизнь представляла себе она. Никто бы не сделал больше. Но легче от этого не становится. Ни ей, ни мне.

Следующим большим и взрослым моим булыжником был вопрос о том, что там, за горизонтом, в лиловой дымке, из которой на остров время от времени выпадали серые кашалоты транспортов. Я догадывалась, что мама вряд ли даст мне развёрнутый ответ, но всё-таки спросила. Ответ меня не удивил. Перечисление континентов, рас, краткая историческая справка. Всё это я уже получила через мой собственный новенький скрин. Но было ещё кое-что, о чём бесполезно было спрашивать и скрин, и тем более маму. Почему мы здесь? Почему мы всё время здесь?..

Мама, мама. Какая же ты была наивная. В первый же день я заподозрила, что с моим скрином что-то не так. Но разобраться в этом не могла до тех пор, пока мама, видя моё взросление, в один прекрасный вечер не разрешила мне по желанию разрывать линк между нашими скринами, до того непрерывно и постоянно связанными. Тогда я поняла, что это такое – личное пространство. Много лет мы с мамой были практически единым целым – ну, за вычетом тех самых булыжников – и возможность делать что-то так, чтобы мама не видела, оказалась неожиданно ценным, пугающе ценным подарком. Мама показала, что доверяет мне – и одновременно отдалила от себя на какой-то микроскопический, но очень важный шажок. Дала понять, что невидимый, но такой жёсткий поводок её любви и воли, натянутый между нами до звона, теперь чуть-чуть ослаблен.

Нет, конечно же, я продолжила пользоваться скрином так же, как пользовалась до того. В мои одиннадцать лет мама не возражала, если после закатного созерцания я уединялась с моим скрином в моём любимом гамаке. Она не спрашивала, чем я там занимаюсь. Она меня не контролировала. И, бросая мимолётные взгляды поверх скрина, я видела её сидящей рядом, погружённой в свой скрин. Она готовила план на следующий день, а я…

Нет, конечно же, я по-прежнему решала задачи, сложность и количество которых стремительно росли с каждым годом. Но было ещё кое-что, вызывавшее во мне жгучее, непреодолимое любопытство. Неужели всё, что я могу узнать у скрина, в нём и заключено? И если можно сделать линк между двумя скринами на расстоянии нескольких шагов, то, может быть, такой линк можно протянуть дальше? Связать вместе не два скрина, а несколько?..

Времени на эти неучебные вопросы у меня было немного – минут десять-пятнадцать в день. Иначе собьёшься с графика, подведёшь маму. Но где-то после полугода очень осторожных, окольных выяснений я начала понимать. И вот в один из долгих осенних вечеров мой скрин показал мне незнакомое слово “омниум”. Впервые в жизни я узнала что-то очень важное и новое для меня у скрина, а не услышала от мамы.

Омниум был на острове везде. В каждой его точке. Двадцать четыре часа каждых суток. Но наши скрины подключались к омниуму только ночью – так мама настроила. И пока я, разбросав руки, смотрела свои детские – или уже не совсем детские – сны на жёсткой кровати из пальмовых листьев, мой скрин тащил из омниума то, с чем мне предстояло работать завтра. И мамин скрин тоже тащил. Но выяснить это, не забравшись очень глубоко внутрь скрин-софта, было невозможно. Мама постаралась. Она всегда старалась. Но я старалась ещё лучше.

Итак, к началу тринадцатого года моей удивительной островной жизни моя коллекция тяжёлых взрослых булыжников пополнилась ещё одним увесистым экземпляром под названием омниум. И у меня даже не было желания спрашивать у мамы, почему она сделала всё именно так. Почему мне не нужно знать, что стоит вытянуть руку, и через секунду в моей руке будет суровая красота Большого Собора. Или очарование зимнего вечера где-нибудь в Сибири, о которой мама никогда и ничего мне не рассказывала. Или те самые странные сцены, которые изредка показывал нам чей-нибудь чужой, случайно увиденный бигскрин.

Теперь между нами был не только тот самый натянутый поводок. Обе мы теперь ходили по тонкому прозрачному льду, под которым таились тёмные холодные воды взаимного недоверия. Знала ли мама, что я обошла её софт-защиту? Знала, конечно. Не могла не знать. Её скрин знал про все обращения к омниуму с обоих наших скринов. Я могла обойти и это, но не стала. Надеялась, что однажды вечером мама опустится в мой гамак, и будет у нас длинный и непростой разговор об омниуме и прочих наших булыжниках. Не стала скрывать свой маленький бунт, надеясь, что она поймёт и придёт на помощь, как это было всю мою жизнь до этого. Но нет. Каждая из нас сидела вечером в своём гамаке. И я буквально физически чувствовала, как с каждым вечером наши гамаки медленно и плавно отъезжают, отдаляются друг от друга.

И дело тут было не только в булыжниках. Кое-что начало происходить с моим телом, великолепно – спасибо, мама! – тренированным, таким послушным и понятным. Теперь свои десять минут свободы от мамы я тратила не на соборы и не на Сибирь. Я тратила их на то, чтобы понять, что со мной происходит. И успела понять почти всё до того, как поняла мама.

Бесы взросления. У меня они включились позже, чем должны были. Вероятно, виноват в этом был придуманный мамой образ жизни, все эти бесконечные и очень жёсткие тренировки тела и разума. Нет, мама не сломала меня, не перегрузила. Одна из её любимых в то время фраз – “нагрузить способного ребёнка всего на сто процентов означает потерять его”. Но она нагружала меня ровно на сто один процент. Ни фракцией больше. Вот этот один дополнительный процент, вероятно, и сработал. И в ту ночь, когда я впервые увидела на пальмовом листе тёмные пятна крови, я уже знала, что делать. И наутро сама рассказала маме. Она особо и не удивилась – понимала, что я уже многое понимаю и без её подсказок.

А теперь представьте себе такую вот пацанку, которая в свои пятнадцать запросто может забежать на Пик от Мирадора за два с половиной часа, попутно взяв в уме какой-нибудь интеграл Гольдфарба по поверхности Громова. И этой пацанке, которая с раннего детства приучена преодолевать любое препятствие, каких бы усилий это от неё ни потребовало, вдруг приспичивает. Ей нужен парень. Мужчина. Кто угодно. Нужен, аж кровь кипит. А рядом только мама, которой – как теперь уже прекрасно понимает эта пацанка – тоже иногда бывает нужно. Интересный расклад, правда?

Решить эту задачку с ходу и в лоб я не смогла. Пожалуй, это был первый в моей жизни случай такого плана, и дело было, конечно, не во мне. Дело было в задачке. Точнее, в отсутствии в моей тогдашней жизни хоть каких-то намёков на то, как эти задачки решаются. Спросить у мамы?.. Не скрою, такая мысль приходила мне в голову. Но редко и ненадолго. Слишком уж деликатный был вопрос. Слишком далеко разъехались к тому времени наши с мамой гамаки. А ещё я – впрочем, без лишних к тому поводов – казалась себе достаточно взрослой, чтобы разбираться с подобными задачками самостоятельно. Да, я разобралась. Правда, заняло это куда больше времени, чем я могла изначально предположить. Целый год или даже чуть больше.

В общем, я его чуть не изнасиловала. Причём это не был спонтанный акт, нет. Это была хорошо продуманная, тщательно подготовленная акция. Начать пришлось с аккуратного, чисто проделанного взлома маминой машины. К тому времени, натренировавшись на собственном скрине, я проделывала такие штуки достаточно уверенно. Теперь я могла мотнуться ночью куда угодно, и с утра мама ничего бы не узнала. Несколько больше времени ушло на то, чтобы выбрать жертву. Понятно, что это не должен был быть никто из местных. Значит, только туристы. Всякие старики, которым за тридцать, меня совершенно не интересовали, нужен был кто-нибудь максимум на несколько лет старше меня. Отдельной проблемой было выбрать место и время. Нормальный турист – он же либо до наступления ночи улетает обратно в большой мир на том же транспорте, которым прилетел, либо спит. Но я знала, что рано утром на острове туристов не увидишь. Значит, встают они поздно, и велика вероятность, что и ложатся тоже не очень рано. А чем они могут заняться, когда уже темно, а спать им ещё не хочется? И тут мне помог омниум. Это было не слишком рискованно – я просто интересовалась туристическими достопримечательностями родного острова, мама ничего бы не заподозрила. Нашлось несколько вариантов. Вечерние шоу – никогда не понимала этот жанр, да и для моего замысла это не очень подходило. Облёт острова на закате – совсем не то. И, наконец, экскурсии на старый маяк, который по ночам светил по-прежнему, напоминая о тех временах, когда для того, чтобы куда-нибудь попасть, нужен был путеводный свет.

Знала бы я, куда приведёт меня свет того маяка… Впрочем, чего уж. Я выбрала маяк. И начала охоту.

Ах, как сладок запретный плод! Особенно когда всё внутри бурлит от желания всё делать по-своему, наперекор. Угонять машину было, конечно, очень страшно. И именно это меня почему-то особенно взбудоражило. Когда огни маяка приблизились вплотную, я была готова на что угодно. Бросила машину в каких-то колючих кустах – и плевать, если с утра мама найдёт новую царапину на обтекателе или пучок листьев, застрявший в решётке заборника. А потом я просто пошла на свет. И увидела их. Туристов.

Серые невыразительные тени на фоне отсветов мягкого и доброго путеводного света, который устремлён далеко в океан и потому не помогает, а скорее мешает идти по тропе. Тогда я не могла понять, как они умудрялись там бродить, ничего себе не расшибая. Мне было всё равно, темно тут или светло. Я была как натянутая до предела пружина. Впервые в жизни я делала что-то сама. Я решала что-то сама. Своими собственными руками вершила свою судьбу, хотя в тот момент и не догадывалась об этом.

Последним в неровной цепочке ковыляющих к маяку был парень чуть старше меня. Турист вне всякого сомнения. Предпоследним – не знаю. Лицо стёрлось в памяти. Когда я вышла из темноты и остановилась, не очень понимая, что делать дальше, этот предпоследний коротко глянул на меня, улыбнулся и достал из кармана яблоко – редкость на нашем острове. И дал его мне. Медленно, как во сне, я откусила немножко и протянула яблоко парню. Яблоко он взял. Точнее, взял мою руку вместе с яблоком. Моя ладонь, послушно лежащая в чужой, незнакомой мне руке. Солёная ночная прохлада и жар моей горячей крови...

Мы отстали от группы. Невозможно же одновременно идти и есть одно яблоко на двоих. Мы не сказали друг другу ни единого слова, вполне достаточного было того самого яблока. Мы оба прекрасно понимали, что должно произойти, когда яблоко будет доедено, и было немножко страшно от этой осознаваемой нами неизбежности.

Какие-то кусты. Шум ночного ветра. Ощущение, что весь мир переворачивается вокруг тебя. Бешеные толчки наших сердец. Бешеные движения наших тел. Бешеная и неумелая борьба за наслаждение, которого я так ждала – и ничего взамен. Лишь ненасытная жажда, которая, взрывая меня изнутри, снова и снова швыряет моё тренированное тело на другое тело, полупридушенно извивающееся подо мной, не ждущее от меня такого напора. И вдруг – жёсткий, слепящий свет одновременно из ниоткуда и со всех сторон. И резкий, хватающий за душу вой сирен.

Мы разлипаемся, нас отбрасывает друг от друга. Я сжимаюсь, пытаюсь прикрыться разбросанной по кустам, осыпающейся песком и листьями одеждой. Свет ярок настолько, что мне приходится освободить одну руку и прикрыть ей глаза. И только тогда я, наконец, различаю перед собой два висящих в воздухе ордер-киба, похожих на отвратительные белёсые личинки, и маму между ними.

Любые прямые сексуальные контакты между нормалами и анплагами запрещены на любой территории планеты и подлежат наказанию в зависимости от вида и степени контакта. Тогда я, конечно, не знала этот параграф кодекса. Не знала, что такое кодекс, конвент, анплаг, нормал. Да и вообще мало что знала о мире вне острова. Я поняла только одно: я совершила что-то такое, за что мне нет и не будет прощения. И тут со мной впервые случилось то, что потом много раз удивляло меня в самой себе. Страх и отчаяние не сковали меня, а, наоборот, только придали мне сил. Мгновенно пришло решение, совершенно неожиданное, но, пожалуй, единственно верное для меня в этой непростой ситуации. Единственно верное для нас всех. Я кое-как встала и, пытаясь перекрыть надсадный вой кибовских сирен, изо всех сил прокричала прямо в слепящий свет:

– Причал тринадцать! Я имею право на причал тринадцать!

Это знал каждый островитянин. Даже я. Потому что в обязанности – очень немногочисленные! – островного конвента входило обязательное донесение этой информации до любого жителя острова старше пяти лет. Эту часть кодекса я, как и все островитяне, знала наизусть. И это было чуть ли не единственное, что я знала об окружающем мире помимо структур и натурологии.

Каждый житель острова старше пяти лет имеет право добровольно покинуть остров. Для добровольного покидания острова выделен причал тринадцать. Никакие другие транспортные операции на этом причале не производятся. Начать процедуру покидания можно, войдя в охранный периметр причала и трёхкратно объяснив своё намерение ордер-кибу причала. Конвент обязуется всесторонне содействовать желающим покинуть остров. Каждый желающий покинуть остров имеет право на предоставляемый конвентом острова охраняемый транспорт до причала тринадцать из любой точки острова. Ничья воля, включая волю конвента и близких родственников, не вправе влиять на принятие жителем решения покинуть остров и выполнение этого решения. Покидание острова осуществляется транспортом большого конвента в течение не более чем двадцати четырёх часов с момента прибытия желающего покинуть остров на причал тринадцать.

Следующие несколько часов помню урывками. Незнакомая мне, идущая на автомате, изрядно потрёпанная изнутри и снаружи конвентовская машина, в которой я непривычно одна. Мутный конус света от прожектора ордер-киба, летящего сбоку и чуть впереди. Второй ордер-киб остался рядом с маяком сторожить маму. Теперь она не вправе влиять на мои решения. От маяка до причала всего-то пара минут лёта, но в моей памяти эти минуты почему-то растянулись очень сильно, почти до бесконечности. А вот следующие несколько часов до рассвета, наоборот, помню смутно. Помню тусклые импульс-маркеры, вспыхнувшие на углах ограждения причала, когда я подошла к нему вплотную, переступив через белую линию, чётко прочерченную на крупном сером песке. Помню тяжёлый, подавляющий волю голос ордер-киба, который всплыл из причального чрева и повис по ту сторону ограждения, слепя меня своим прожектором:

– Джудит Лампкин, Вы находитесь внутри охранного периметра! Объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

– Я хочу покинуть остров!

Я выкрикнула это почти автоматически, пытаясь защититься от жёсткого света и пугающего механического голоса. Мой разум в произношении этих слов участия почти не принимал.

– Джудит Лампкин, повторно объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

Вот теперь я поняла, что я такое прокричала несколько мгновений назад. О бездна, что я делаю! Неужели я и правда этого хочу? Неужели у меня, у мамы, у этого незнакомого парня нет другого выхода? И ведь похоже, что действительно нет...

– Я хочу покинуть остров.

А вот теперь я сказала это уже вполне осознанно. Но получилось не сразу. Я стояла в свете прожектора, тщетно пытаясь разлепить непослушные губы и понимая, что долго так стоять нельзя. Ордер-кибы – ребята крутые, шуток не понимают. И потому пришлось сглотнуть слюну, набежавшую в неожиданно пересохшее горло, и ещё раз прохрипеть то, что я прокричала несколько мгновений назад.

– Джудит Лампкин, повторно объясните свои намерения или отойдите за периметр, иначе я вынужден буду применить силу!

– Я хочу покинуть остров.

В третий раз почему-то было проще всего. Я сказала это тихо, но разборчиво, и киб прекрасно меня понял. И погасли маркеры на столбах, и разъехались в стороны сетчатые створки причального портала, и всплыл из-под земли неожиданно изящный павильон ожидания – четыре совершенно прозрачные стены и лёгкая крыша из пальмовых листьев.

Павильон ожидания… Его определённо придумал кто-то, прекрасно понимающий, что это такое – покинуть остров. Но этот кто-то ни капельки, ни вот настолечко, не пытался облегчить ожидание тому, кто будет внутри. Скорее наоборот. А может, так и было задумано.

Павильоном пользовались очень редко, и потому прозрачность его стен была безупречна. Зачем?.. Это была последняя мысль, мелькнувшая у меня в голове перед неожиданным, как обморок, провалом в сон. Часа два-три я спала как мёртвая, без сновидений. Но пепельный предрассветный свет, проникнув сквозь стены, разбудил меня, и, полусидя на кушетке из всё тех же пальмовых листьев, я бессмысленно таращилась по сторонам, тщетно пытаясь сообразить, что за кошмар приснился мне в начале ночи. Пока не увидела за стеной маму.

Прозрачная, такая прозрачная стена. Потом я узнала, что павильоны способны выдержать прямое попадание из любого официального оружия конвента. На островах, оказывается, всякое случалось. И неудивительно, что, никак не влияя на визуальное восприятие, стена напрочь отсекала любые звуки. А ещё между мной и мамой был охранный периметр. И бдительный ордер-киб, который висел в воздухе точно напротив мамы, простреливая редкую сетку ограждения жёстким светом своего прожектора.

Мама не двигалась. Ещё полшажка вперёд – и киб мог применить силу. Поэтому она просто стояла и смотрела на меня. Губы её тихонько шевелились, но я не могла различить ни слова.

Сейчас мне хочется думать, что тогда мама читала вслух своё любимое стихотворение. Наше с ней любимое стихотворение. Я никогда не спрашивала её об этом. Но в первые месяцы нашей разлуки, вспоминая мои последние часы и минуты на острове, я мстительно представляла себе, что мама пыталась в те мгновения извиниться передо мной. Извиниться за украденное детство. За украденный омниум. За отца. За украденное взросление. За то, что я прожила начало своей жизни абсолютным анплагом, даже не зная, что это такое. И уж тем более не понимая, каково это – оказаться анплагом в мире нормалов. Да, это было жёстко. Очень жёстко. И далеко не сразу я поняла, зачем всё это было нужно маме. Но принять это не могу до сих пор.

Транспорт пришёл ещё через пару часов, когда уже совсем рассвело. Всё это время мама простояла в постепенно бледнеющем луче кибовского прожектора, и губы её продолжали время от времени шевелиться. А я смотрела на неё и не могла понять, что со мной происходит. Наверное, за эти несколько часов я повзрослела больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я поняла, каково ей сейчас. Попробовала представить, каково мне будет через месяц, год, дюжину лет – и поняла, что ничего не понимаю. Ясно было только одно: выбор сделан, и обратного пути у меня нет. Более того – нет у нас обеих.

Мой транспорт оказался не безликим обшарпанным кашалотом, привычным мне с раннего детства. Это был редкий гость на нашем острове – изящный аппарат высокого класса, рассчитанный от силы на дюжину пассажиров. Нестерпимо сияя обшивкой в лучах рассветного солнца, он медленно падал в посадочный квадрат, и это было хорошим поводом отвернуться, не пытаться больше понять, что пытаются сказать мне напоследок мамины глаза.

Мы много летали с мамой над островом. Но почти всегда это были блошиные прыжки от нашего бунгало к очередному месту занятий и обратно. А теперь я, напрочь забыв о событиях ушедшей ночи, прижалась к иллюминатору и с лёгким страхом, переходящим в восторг, смотрела на наш остров, который плавно, но с головокружительной быстротой проваливался вниз и уходил назад, заволакиваясь золотистой вуалью первых утренних облаков. Всю предыдущую жизнь остров был для меня набором слабо связанных между собой отдельных мест. Теперь я увидела цельность: косо спадающие в океан плоскости лиловых скал, округлые холмы со впадинами кратеров, бережно хранящих внутри последнюю утреннюю тень, длинные, причудливо изогнутые полосы серого песка, зелёную дымку зарослей пиний – и всё это жёстко замкнутое внутри тонкой белой линии прибоя, обозначающей собой край острова, отчерчивающей его от невообразимо огромного пространства океана.

Для того, чтобы по-настоящему что-то понять, надо от этого отказаться. Тогда я ощутила это в первый раз. И, к сожалению, далеко не в последн

Карантин

И что мы будем с ней делать?

Какой брейндекс вы ей намерили? Сто пятьдесят? И, значит, прямой активный секс с дееспособным нормалом… Да, любопытно. А она вообще что-нибудь умеет кроме прямого активного секса?

Вы знаете, чья она дочь. При таких родителях она просто не имеет права не быть натурологом. Дхарма-гендексы просто зашкаливают. Судя по всему, мать это прекрасно понимала. Девочка почти ничем не владеет, кроме натурологии и структур. Но зато уровень… Вот посмотрите. Это она решала вчера.

Чарлз?

Момент… Ого, решение в частных производных – оригинально... Задери меня голем, это же никак не меньше, чем двадцать третий уровень!

О бездна! Зачем вы ей это подсунули?

Она сама. Мы ей ничего не предлагали по этой тематике уже несколько дней. Ей просто скучно, она так развлекается.

Развлекается, говорите? Значит, это у неё такие развлечения? Ну-ну. Мамаша явно не теряла времени даром… Думаю, что в подключённом виде она через пару-тройку лет сможет здорово нам всем пригодиться. Вы не находите, господа?

***

Голые упругие стены нейтрального цвета. На ощупь – примерно как свежеприготовленный кальмар: этакая чуть неприятная, вяловатая пружинистость. Аккуратно встроенная дверь, за которой – плавно поворачивающий за пределы поля зрения коридор-тамбур с такими же нейтральными стенами. Вход в тамбур защищён каким-то излучением, судя по всему, эм-природы: один шаг внутрь – и всё тело вспыхивает огнём непереносимой подкожной боли. Мягкий спокойный свет матовых потолочных плафонов, который можно в определённых пределах регулировать со скрина. Это мой скрин с острова – или его точная копия, включая информацию внутри. И исключая очень жёсткие, видимо, аппаратные блокировки, которые я обнаруживаю в первые же часы своего пребывания здесь. Восемь часов мне доступна полная яркость освещения, примерно соответствующая пасмурному островному дню. Два периода по четыре часа максимальная доступная мне яркость снижена примерно вдвое. Восемь часов принудительной полной темноты. Скрин в эти восемь часов тоже отключается. В это время я пытаюсь спать, но сон приходит не всегда и не сразу. Стоит закрыть глаза – и передо мной встаёт остров, ветренная ночь, прожекторы, прозрачный куб павильона. А ещё в комнате что-то тихо, на грани слышимости, пищит, и это мешает спать. Все контакты – только с кибами, которые здесь словно языки проглотили. Еда – три раза в день, такая же нейтральная, как стены и свет. Очень непривычно наблюдать, как кибы каждый раз утаскивают из комнаты посуду и одежду, которыми я воспользовалась всего один раз. Всё это – тонкое, непрочное, эфемерное, как мои нынешние мысли. Раз в два дня – довольно обстоятельный медконтроль, который, естественно, проводит местный медкиб. В целом чего-то подобного я и ожидала. Где-то за этими вяловато-упругими стенами сейчас решается моя судьба. Я не противлюсь этому. Плыву по течению. Никто и ни к чему меня не принуждает. Изредка – и это всегда бывает приятно – мой скрин высвечивает поверх всего несложные тесты по натурологии или структурам, и я их радостно щёлкаю, как кокосовый краб – любимые орехи. Намного чаще мне показывают тесты по совершенно незнакомым мне дисциплинам, вероятно, тоже несложные, и их я, очевидно, заваливаю. Результаты мне не сообщают, они остаются в том же хорошо защищённом нигде, откуда приходят тесты. Зато появляется повод задать скрину очередную пачку вопросов. Что такое гендекс? Что такое информационный эквивалент собственности? Как происходит прямое человек-машинное взаимодействие? Что такое голем и как это связано с сексом? На некоторые вопросы скрин отвечает вполне охотно, хотя я не знаю, правду или нет. Некоторые вопросы немедленно блокируются, и какое-то время после этого я сижу, тупо уставившись в пустой белёсый экран. Очень выручает работа с телом, которой в островное время моей жизни я не придавала большого значения. С постоянно накатывающей вялостью борюсь стойками на голове и руках и связками силовых поз, динамично перетекающих друг в друга. Когда я всё это проделываю, заметно оживляются системы наблюдения, которыми здесь нашпиговано буквально всё. Пару раз во время таких занятий ко мне в гости заезжает какой-то хитрый специализированный киб, весь обвешанный разнообразной оптикой – видимо, чтобы транслировать происходящее на какой-нибудь гиперскрин. Но ничего более интересного пока не происходит. Не происходит…

По чередованию периодов смены освещения несложно считать дни. Можно, конечно, просто спросить у скрина текущую дату, но это не так интересно и почему-то не кажется надёжным. На пятнадцатое утро я просыпаюсь от необычного ощущения, которое не сразу могу осознать. Ах вот оно что! Пропал писк, к которому я уже почти привыкла. Кстати, это очень интересный сенсорный опыт – исчезновение привычного раздражителя. Может раздражать не меньше, чем его постоянное присутствие. Сон слетает с меня мгновенно. Резко сажусь на постели (это просто выдвигающийся из пола прямоугольник всё того же кальмароподобного материала), и почти в этот же момент неожиданную тишину моей то ли гостиницы, то ли тюрьмы грубо прерывает механический голос, источник которого сложно определить.

– Джудит Лампкин, у Вас посетитель. Джудит Лампкин, у Вас посетитель.

Вялости и расслабленности как не бывало. Я – снова я, готовая терзать клаузы Зильберштейна или на время бежать на Пик. Что-то начало происходить! Это одновременно и радует, и раздражает. Не могли пригласить визитёра чуть попозже! Мне почему-то становится ужасно неловко за мою хлипкую хламидку из матовой, почти невесомой ткани, за мои волосы, растрёпанные после сна, за прямоугольник постели, который я немедленно заставляю провалиться в пол. Это странное место – не мой дом. Да мы с мамой и дома-то никого, кроме кибов, не принимали. Но всё равно я почему-то хочу придать этому месту какой-то более приглядный вид. Хочу чувствовать себя хозяйкой – если не ситуации, то хотя бы этого места.

Створка двери плавно отъезжает внутрь стены, и в проёме появляется он. Ли.

Потом уже, когда общение с Ли стало важной и необходимой частью моей жизни, я узнала, что первый его визит был для него не меньшей неожиданностью, чем для меня. И выкроить время на это посещение было для Ли очень непросто. Единственным приемлемым вариантом оказалось раннее утро – в остальные часы того дня Ли был занят чрезвычайно. В общем, ему было ничуть не менее неловко, чем мне. Да и потом он всегда был такой… как будто заранее извиняющийся за какую-то неловкость, которая, как я быстро поняла, в случае с Ли была просто невозможна. Самой неловкой ситуацией, в которую мы с ним попали, был как раз тот первый его визит. А между тем наше общение мало чем отличалось от игры в салочки на минном поле, и поводов для возможных неловкостей было хоть отбавляй.

Итак, в проёме появился Ли. Точнее, сначала в проёме появилась его знаменитая извиняющаяся улыбка, а вслед за ней в моей карантинной обители постепенно проявился, возник и весь остальной Ли.

– Джуди, простите меня, пожалуйста, за ранний визит. По-другому никак не получалось.

Конвент всё рассчитал блестяще. За долю секунды до того, как в проёме появился Ли, я была на предельном взводе. Была готова к тому, что в проём вплывёт что-нибудь вроде ордер-киба с открытыми оружейными портами. Но это же Ли! Впервые увидев эту комичную китайскую мордашку с таким характерным для неё выражением удручения и желания помочь, я просто растаяла. Было совершенно очевидно, что если вслед за Ли в проём вплывёт тот самый ордер-киб, то мне придётся защищать Ли от него, а вовсе не наоборот. И это было как раз то, что нужно. Я глубоко выдохнула, снимая напряжение, искренне улыбнулась этому моментально располагающему к себе незнакомцу и мягко опустилась на пол, приготовившись слушать.

На самом деле его зовут не совсем Ли. И он не совсем китаец. Полное его имя – Пак Чхан Хэн, и это вполне типичное корейское имя. Но, как позже сам Ли мне и объяснил, если другие считают тебя кем-то, лучше им и быть. По крайне мере для других.

Ли оказался специалистом по соционике. Сначала это слово не сказало мне ни о чём, но Ли постепенно, подробно и доходчиво всё мне объяснил. Он был преподавателем до мозга костей, примерно настолько же, насколько я была натурологом. Наибольшую радость Ли получал от осознания, что ему удалось не просто что-то объяснить своим ученикам, но увлечь их, не оставить непричастными, погрузить в предмет с головой, да так, чтобы не было желания вынырнуть. Я в этом плане была твёрдым орешком – социум в моей жизни до этого момента отсутствовал как класс. Но Ли здорово умел объяснять. А ещё он был бесконечно деликатен. И бесконечно терпелив.

В первую нашу встречу мы в основном приглядывались друг к другу, осторожно нащупывая дорожки, по которым можно друг к другу подойти на ещё безопасную, но уже располагающую к общению дистанцию. Ли спросил, хорошо ли мне тут, как еда, как обслуживание. Спросил настолько гипертрофированно вежливо, настолько формально, что это походило на откровенный фарс – и потому я с ходу рубанула правду-матку: еда безвкусная, омниум какой-то обрезанный, окон нет… Ли рассмеялся. И похвалил меня за прямоту и откровенность. А потом начал спокойно и обстоятельно объяснять про двухнедельный карантин. Про то, что я вообще-то нарушила закон, незнание которого, увы, не освобождает от ответственности. Про то, что мой случай – совершенно особенный, и потому, вероятно, меня ещё сколько-то продержат в карантине. Нет, не потому, что я какая-то больная или опасная для окружающего мира. Наоборот, это окружающий мир слишком опасен для меня. Эм-поле на входе? Да, его можно снять, если оно тебя раздражает. Только, будь добра, дай слово, что никуда отсюда не побежишь, как только я уйду. Я слишком за тебя волнуюсь. Ладно?

Конечно же, никуда я не побежала. Несмотря на то, что дверь тамбура при моём приближении стала послушно отъезжать в сторону, а надоедливый, на грани слышимости, писк больше не беспокоил меня ни ночью, ни днём. Ли всё сделал правильно: его ненавязчивое, но чуткое внимание удерживало меня надёжнее любого эм-поля, а мой стремительно возрастающий интерес к этому спокойному, в чём-то забавному, в чём-то ироничному, а в целом – очень непростому человеку многократно перевешивал тяготы и неудобства карантина. Но главное – Ли очень деликатно обходил любые острые углы, неизбежно возникавшие в нашем с ним общении. Что-то он превращал в шутку, что-то рассматривал с совершенно неожиданных для меня точек зрения. И постепенно, далеко не за одну встречу, ему удалось познакомить меня со мной. Показать мне меня настоящую – не ту, которую я каждый день видела в зеркале, а ту, какой меня увидят за стенами карантина, если я покину их прямо сейчас.

Помню, как после очередного визита Ли, отбросив почти бесполезный здесь скрин, я валялась на кальмаровом полу и, задумчиво проводя рукой по его поверхности, приятной и неприятной одновременно, вспоминала гринд, за которыми мы так любили гоняться с мамой. Что такое гринда с точки зрения человека? Красивый морской зверь с сильными мышцами, гладкой кожей, непременной улыбкой и огромным мозгом, предназначенным для решения каких-то совершенно непонятных человеку задач. С гриндой до определённой степени можно общаться. Гринды запоминают отдельных людей, могут проявлять по отношению к ним те или иные эмоции. Но с гриндой не сядешь пообедать за один стол. Ей не объяснишь, каков запах тёплой смолы, которым исходит редкая поросль молодых пиний в солнечный полдень. А гринда при всём желании не сможет тебе объяснить своё совершенно нечеловеческое, трёхмерное, единомоментное восприятие огромного объёма воды, в котором она чувствует себя как дома. И если взять и вытащить гринду из воды – долго она не проживёт.

Помнится, однажды я спросила маму:

– А почему гринда всё время улыбается?

И мама ответила:

– Знаешь, это у неё просто такое строение головы.

В каком-то смысле я тоже была гриндой. Гриндой, которая по своей воле сбежала в мир человеков. Гриндой, которая хочет обедать с человеками за одним столом, говорить человеческим языком на понятные человекам темы. Чёрным глянцевым зверем с выпуклым лбом и огромным мозгом, который с нетипичной для человека скоростью оперирует понятиями и категориями, непонятными для большинства человеков, но не содержит чего-то такого, что делает человека человеком на сто процентов. Мило улыбающейся гриндой, которая на самом деле не улыбается, а просто имеет такое строение головы.

Я ещё не знала, что мне нужно будет делать, чтобы стать человеком. Точнее, стать как человек, но сохранить в себе всё лучшее от гринды. Знала только одно: свою собственную улыбку я сохраню любой ценой. Независимо от того, будет она восприниматься человеками как улыбка или как-нибудь иначе.

Вердикт

– Дееспособный анплаг Джудит Лампкин, конвент признаёт Вас виновной в осознанном и намеренном совершении прямых сексуальных действий третьего уровня в отношении дееспособного нормала Горана Майерчича. Доказательная база: личный лог Горана Майерчича, логи прибывших на место преступления ордер-кибов, показания присутствовавшей там же Рут Лампкин. Учитывая особые обстоятельства дела, конвент принял следующее решение. В течение одного месяца после оглашения вердикта Вам вменяется обязательная установка хардлинка. Конвент не ограничивает Вас в выборе установщиков, модели хардлинка и его функциональности, кроме указанной в вердикте. Вы обязаны самостоятельно оплатить хардлинк, его установку и обслуживание на срок шесть месяцев. В случае, если установка хардлинка будет успешной, конвент произведёт следующие принудительные настройки Вашего хардлинка: постоянный проактивный контроль мышечной деятельности, детализация лога тридцать, уровень общего допуска восемь, уровень специального допуска двенадцать. После вступления настроек в силу Вам назначается испытательный срок длительностью шесть месяцев. По истечении испытательного срока и по его итогам конвент будет рассматривать вопрос об изменении принудительных настроек Вашего хардлинка. Вы имеете право опротестовать вердикт любым удобным для Вас способом в течение одной недели. Да будет истина!

Ли специально пришёл ко мне в гости пораньше, чтобы уж точно не пропустить оглашение вердикта. За месяц, прошедший с нашей первой встречи, он многому меня научил – но, по большому счёту, этого было достаточно лишь для того, чтобы я в полной мере смогла ощутить глубину пропасти между мной и всем остальным миром. И для того, чтобы понять вердикт хотя бы частично.

Старый добрый Ли! Как ты переживал, прислушиваясь к безликому механическому голосу, который монотонно зачитывал вердикт! Как ты волновался за мою судьбу, за моё будущее! Потом, после длинной череды событий, давших мне новые силы и возможности, я буквально вывернула тебя наизнанку. Тогда мне очень хотелось декомпозировать чью-нибудь жизнь до атомов и прочих субатомных структур. И я выбрала тебя. Уж тебе-то было что скрывать. Но когда дело дошло до твоих внебрачных детей, мне стало тебя жалко. Любой человек может ошибаться, и не раз. Но далеко не всякий найдёт в себе силы принять собственные ошибки и простить их самому себе. И всю дальнейшую жизнь нести за них полную ответственность перед другими, но прежде всего – перед собой. И тогда я остановилась. И даже более того. Регулярные транзакции с пустым инициатором, которые с некоторых пор получают те три женщины – это привет от меня. Я уважаю терпение и заботу, которые ты проявлял ко всем, кто был частью твоей жизни, и хочу, чтобы ты знал об этом. И ещё. Я знаю, что все твои эмоции всегда были искренними. Это видно по картам эм-активности твоего мозга, по химизму твоей нейроткани. Я знаю, что ты всегда и искренне верил во всё, что говорил. Просто ты, как никто, умел молчать в определённые моменты.

– Хард… Да они там в бездну рухнули, что ли! Это же может тебя убить, девочка… Надеюсь, они очень хорошо понимают, что делают. Ну, насчёт расходов они лукавят – вот увидишь, мозгоправы сами к тебе прибегут с бесплатными предложениями, это же шикарная реклама для них! Если ты выживешь, конечно… А вообще – они тебе сделали роскошный подарок. Выбор линка – это они очень редко разрешают. Бери самый дорогой, ни в чём себе не отказывай. Обычно по суду принудительно ставят такое убожество, что ни сесть, ни встать, ни в Мунерику слетать, а тебе тут ещё обживаться и обживаться. Постоянный контроль – туфта на палочке, у тебя и так будет лог тридцатого уровня, это они на публику работают. А вот проактивка – это может быть очень гадко. Хотя если ты не будешь напрыгивать на каждого встречного мальчика, никакой проактивки ты и не почувствуешь, скорее всего. Восьмёрки тебе поначалу за глаза хватит. Сможешь кататься в пределах планеты, купишь себе нормальные шмотки, снимешь жильё. Двадцать пятый уровень по специальности – ну, тут я перед тобой просто преклоняюсь! У меня примерно столько же, чтоб ты знала. В общем, не так всё страшно. Главное – пережить вправление мозгов! И после этого побыть хорошей девочкой хотя бы полгода…

Я слушаю неожиданно торопливые, немного сбивчивые объяснения Ли и мало что из них понимаю. Больше, чем непонятные термины, меня волнует эмоциональная реакция Ли. Я уже привыкла видеть его спокойным и рассудительным. Значит, всё серьёзно. Даже очень серьёзно.

Что мне со всей определённостью понятно в вердикте? Ну, хардлинк. Интерфейс прямого человек-машинного взаимодействия, интерфейс прямой связи человеческого разума с омниумом, в отличие от софтлинка, имплантируемый в тело, а не устанавливаемый поверх живых тканей. Софтлинк – это полумера, ограниченный в своих возможностях, но менее травматичный интерфейс на случай, если тело и разум человека по медицинским или каким-то другим соображениям не могут или не хотят принять полноценный хардлинк. Благодаря общению с Ли я знаю, что хардлинки имеет большинство из трёхмиллиардного населения планеты, но имплантируют их обычно в четырёхлетнем возрасте. Около года уходит на адаптацию, и к пяти годам человек считается достаточно готовым к тому, чтобы начать минимально осознанное участие в жизни социума. Что будет, если всадить хардлинк в позвоночник более-менее взрослого человека, я не знаю. Ли ничего мне об этом не рассказал, а спросить омниум у меня не хватило фантазии. Судя по всему, ничего хорошего. Впрочем, пути назад у меня всё равно уже нет.

Оплата. Концепция денег была чуть ли не первой из многих новых для меня концепций, которые объяснил мне Ли. Деньги – это эквивалент материальной ценности и информации, взаимно зависимых и слитых воедино. Гелий в лунной пыли имеет нулевую ценность без информации о том, как его оттуда добыть. Информация о том, как работает сферикс, не имеет ценности, пока у тебя нет сферикса, способного выжать из грамма гелия океан энергии. Мне, судя по всему, потребуется довольно много денег. Но это не проблема. Оказывается, у меня с рождения есть личный счёт, на который конвент после моего рождения перечислил стандартный старт-пакет. А в первый день моего пребывания в карантине на этот счёт упала транзакция с пустым инициатором, зато со многими нулями после первой единицы. От кого и почему – нет возможности выяснить. Но при желании я могла бы получить в собственность несколько десятков кашалотов вроде тех, которые регулярно летают на остров, и ощутимую часть острова впридачу. Впрочем, мне от этого ни жарко, ни холодно. Деньги и собственность меня как-то не цепляют, хоть Ли и говорил мне неоднократно, что это одна из основ существования нашего мира в его нынешнем виде. Куда больше меня волнует моё ближайшее будущее. Хардлинк… И омниум. Ли объяснил, что прямой интерфейс типа хардлинка выводит взаимодействие человека с омниумом на принципиально иной уровень, но пока что для меня это просто слова. Я просто не могу себе представить, как это будет. Я ещё слишком гринда, и солёная вода моего родного океана ещё не обсохла на моей гладкой наивной шкуре.

С окончанием суда мой скрин стал доступен для публичного общения, и, как и предсказывал Ли, одними из первых на связь со мной вышли мозгоправы. В переводе на нормальный человеческий язык – производители и установщики хардлинков. Псионика Инкорпорейтед предложила мне свой новейший экспериментальный хардлинк на особых условиях. В затылок ей дышал Омнилинк, готовый бесплатно установить мне свою модель класса стандарт. Быстро подтянулось несколько компаний помельче, и я поняла, что ещё пара дней такой жизни – и мне захочется разбить мой скрин об стену. В итоге я просто спросила у Ли, чем пользуется он, и не без его помощи и – надо заметить, с подозрительной лёгкостью! – убедила Омнилинк подарить мне самую продвинутую из их серийных моделей с установкой и полугодом обслуживания. Нет, я вполне готова была им заплатить – деньги, повторюсь, не значили для меня ровным счётом ничего – но Ли настоял, что так надо. Загадочные нюансы жизни человеков...

Дело оставалось за малым. За подключением. И тут всё оказалось достаточно удобно. Карантин, в котором я с молчаливого согласия конвента оставалась и после оглашения вердикта, оказался частью огромного медкомплекса, в котором у Омнилинка была собственная лаборатория, между прочим, одна из лучших. Резко усилился медконтроль. Несколько дней подряд меня регулярно посещали омнилинковские медкибы, и от многочисленных и далеко не всегда приятных медтестов меня уже начало слегка мутить. Ещё через пару дней мой скрин продемонстрировал мне вердикт: пятьдесят восемь процентов. Во столько Омнилинк оценивал вероятность успеха. Под цифрой 58 – две кнопки: да и нет. И больше ничего.

Как будто у меня была возможность выбрать “нет”! Впрочем, иллюзия выбора, как я поняла в дальнейшем, оказалась чрезвычайно важной штукой, позволяющей человекам справляться со сложными ситуациями. Человекам, оказывается, приятно бывает думать, что есть альтернативы, возможности поступить так или иначе. Даже когда всё на самом деле совершенно безальтернативно… Конечно, я тыкнула в “нет”. Просто чтобы посмотреть, что будет. И, естественно, ничего не произошло. Совсем ничего. Пару секунд я сидела, внутренне поражаясь пока ещё малопонятному мне, но вроде как общепринятому порядку вещей, а потом вздохнула и сделала то, чего от меня безальтернативно ожидали. Тыкнула в “да”. И с этого момента дальнейшее развитие событий на некоторое время перестало зависеть от меня.

Мама… В вихре событий, последовавших за моим бегством с острова, я совершенно о тебе забыла. Конечно же, это было вполне логично и укладывалось в те самые общечеловеческие представления. Конфликт ребёнка с родителем, сексуальное преступление, шок от переезда, транки, от которых постоянная вялость в первые дни карантина… И да, и нет. Я не противилась ходу событий и в то же время полуосознанно возвела внутри себя стену помощнее, чем прозрачная стена павильона ожидания. И решила, что ты для меня теперь за этой стеной на неопределённый срок. И вот впервые после моего прыжка в большой мир я думаю о тебе. Капли ночного дождя ползут по блистеру конвент-кара, который коротким блошиным прыжком, почти как в прошлой моей жизни, переносит меня от одного огромного безликого серого корпуса к другому, почти такому же. Казалось бы, этот первый за много недель контакт с реальностью должен был дать какие-то сильные впечатления, но всё получилось совсем не так. Помятый жизнью салон публичной, никому конкретно не принадлежащей машины всего лишь вернул меня в ту ночь, когда слева и спереди от почти такой же машины горел в темноте злой глаз ордер-киба. Пятьдесят восемь процентов… Конечно же, я очень подробно обсудила предстоящую операцию с омнилинковскими специалистами. Пятьдесят восемь – в моём случае это очень, очень много. Типичная вероятность не погибнуть при имплантации в моём возрасте – процентов десять. Вероятность не погибнуть и получить нормально работающий хардлинк – и вовсе около пяти. Пятьдесят восемь – это потому, что тело моё, оказывается, тренировано не хуже, чем у профессиональных спортстеров этого большого мира. В чём-то, наверное, даже и лучше. В придуманных мамой тренировках не было акцента на развитие какой-то определённой группы мышц, какой-то определённой способности, как это нужно для спорта. Тренировки были затрагивающими в той или иной степени всё тело с упором на способность адаптироваться ко всему новому и необычному. Мой разум и нервная система, судя по результатам тестов, тоже способны выдерживать очень большие нагрузки и гибко адаптироваться практически к чему угодно. Поэтому – пятьдесят восемь, а не пять. Неожиданно для себя самой испытываю чувство глубокой благодарности к маме. Мама, мамочка, спасибо тебе! Я крепкая, я сильная. Я выдержу. И плевать, что есть и другие сорок два процента.

Людей в операционной не оказалось. Только прохладный стерильный воздух, эффектно подвешенный в полутьме помещения бигскрин и постепенно просыпающаяся орда разнообразных, явно очень продвинутых медкибов. Скорее всего, прямой контакт живых медиков с пациентом в моём случае не рекомендован, по крайней мере до начала операции. А ещё я почему-то ощущаю невидимое, но от того не менее напряжённое присутствие конвента. Или не конвента? А может, не только конвента?..

Оживает бигскрин. Как они стараются! На меня направлена невероятно белозубая, до невозможности лучезарная улыбка красавца-медика лет тридцати. Что-то в его манере на меня смотреть есть от Ли, но лишь что-то.

– Джуди, приветствую Вас в лаборатории Омнилинк! Пожалуйста, прилягте на кушетку и постарайтесь расслабиться, а я тем временем объясню Вам все необходимые детали. Пожалуйста, будьте внимательны. От этого может зависеть исход нашего дальнейшего взаимодействия.

Неторопливое и где-то даже торжественное изложение необходимых деталей занимает неожиданном много времени. Но это лишь наивная уловка, направленная на то, чтобы отвлечь моё внимание от медицинских манипуляций, которые уже начались. Я честно пялюсь в бигскрин, который изливает на меня максимально отстранённое описание процесса имплантации, щедро приправленное приторными волнами сочувствия – а между тем меня уже чем-то кольнули в плечо, деликатно надвинули на лицо прозрачную маску и начали медленно выдвигать кушетку в неярко освещённый центр комнаты. Мир вокруг меня начинает постепенно меркнуть, и я этому не противлюсь. Силы понадобятся мне потом, когда всё закончится. Или начнётся?..

– Джуди, пожалуйста, подтвердите: Вы согласны на имплантацию?

На долю секунды мне становится смешно. А если я скажу “нет”? Вы что, отправите меня обратно на остров?.. Впрочем, сознание моё быстро гаснет, и я еле успеваю прошептать неизбежное “да”. Последнее, что помню – вспыхнувший под потолком пронзительный холодный свет, более яркий, чем свет прожектора ордер-киба, но неспособный пробить поглотившую меня тьму.

Хардлинк

...Яркое солнце моего родного острова дробится в бесчисленные блики, скользящие по близкому каменистому дну. Я – гринда, молодая беспечная гринда. Я обожаю тугое ощущение скорости, когда упругая вода обжимает моё сильное тело со всех сторон. Я обожаю это пространство с его каменными гротами, с обросшими кораллами остовами давно погибших кораблей, с причудливой игрой света и волн на поверхности. Я обожаю свою стаю. Мы охотимся вместе, мы живём вместе. Иногда к нам в гости приходят небольшие малоразумные существа, которые очень плохо умеют плавать и почти совсем не умеют нырять. Они такие неуклюжие! Мы пытаемся их чему-нибудь научить, но у нас – или, скорее, у них – ничего толком не выходит. Зато это так весело! Они неловко пытаются гоняться за нами, удерживаясь на границе воздуха и воды, но куда уж им! А под водой за ними и вовсе надо присматривать – похоже, что они, бедолаги, почти слепые и не видят дальше, чем на несколько длин собственного тела. Да ещё и начинают очень быстро задыхаться. Угораздило же мать-природу придумать такую нелепицу!

Почему-то мне хочется понять этих смешных зверушек. Хочется влезть в их шкуру, почувствовать, как часто-часто колотятся их малюсенькие сердечки, как ходят туда-сюда их не умеющие правильно дышать лёгкие. Я понимаю, что для этого мне нужно взлететь, выпрыгнуть из воды. И я учусь прыгать. Скоро я уже прыгаю лучше всех гринд. И тогда я разгоняюсь до звона воды вокруг меня – и прыгаю вертикально вверх.

Вода быстро проваливается вниз, становится похожей на неровную шкуру дряхлой гринды. Потом начинает постепенно темнеть небо, и в какой-то момент становится заметно, что бесконечная плоскость границы воды и воздуха – на самом деле не плоскость, а выпуклость. Кривизна её быстро растёт, и с огромным удивлением я осознаю, что подо мной – потрясающе красивый сине-белый шар, висящий в чёрной пустоте, пробитой могучим, но добрым светом бело-жёлтой звезды.

Неподалёку от сине-белого шара висит в том же пустом пространстве другой шар, серый и поменьше. Почему-то я знаю, что он называется Луна. На её теневой стороне я замечаю тусклую точку. Притянутая моим вниманием, точка быстро растёт, превращается в нечто вроде изящной водяной лилии. Форма её сложна и совершенна, но почему-то вызывает у меня чёткое ощущение огромной, смертельной опасности. Лилия озирается в пространстве, ищет меня. И когда находит – всё вокруг вспыхивает фиолетово-чёрными, бесконечно повторяющими самих себя фрактальными разводами. И я начинаю падать…. Падать… Падать...

Да уж, ночка выдалась та ещё. Ли несколько часов подряд безуспешно пытался хоть как-то успокоить Спрингфилда. Но тот всю свою жизнь был большим ребёнком, которому с трудом удавалось сохранять внутреннее равновесие даже в относительно простые моменты жизни. Теперь же это было для Спрингфилда ещё более затруднительно. А вот твою маму, к большому моему сожалению, некому было успокаивать в ту ночь. Как-то она её пережила, но как – лучше спросить у неё самой. Координатор атаки рвал на себе волосы, понимая, что ситуация выходит из-под контроля, и ничего не мог с этим сделать. Ты же, многие часы распростёртая под многоруким механическим спрутом, бесконечно смотрела свой удивительный сон про гринду, ничего не зная про серию тщательно спланированных многоуровневых атак, которые обрушились на серую коробку медкорпуса с тобой внутри. Но корпус выстоял. Никто и ничто не смогло вклиниться в процесс, помешать ему. И каждое выверенное до микрона движение сёрдж-киба – лучшего на планете в то время – медленно, но верно приближало тебя к тебе той, будущей. К той гринде из твоего сна. А я… Да, для меня та ночь тоже была очень непростой. Но лучше не буду об этом сейчас.

– Джуди, просыпайтесь! Имплантация завершена. Джуди, просыпайтесь! Имплантация завершена...

Слова выплывают из абсолютной темноты. Я снова могу слышать! Я всё ещё здесь! Хотя, надо признаться, это очень странное “здесь”. Слышали про синдром запертого человека? Вот-вот, очень похоже. Всё, что я могу – это слышать. Моего тела как будто нет. Я – это слух, и ни каплей больше.

– Джуди, прямой ауральный тест пройден успешно! Пробуем дать картинку…

Постепенно – как будто включили древний-предревний музейный скрин – перед глазами проявляется изображение. Хотя какое там “перед глазами”? Человеки и гринды обычно неспособны декомпозировать длинный путь от попадания фотонов на сетчатку до формирования зрительных образов. А я сейчас на это вполне способна. Я чисто физически ощущаю, что между моими глазами и той частью моего мозга, которая рисует картинку, теперь есть некий посредник. Довольно неприятное ощущение. Как будто хочется смахнуть рукой с лица невидимую паутину, а она не смахивается. Но руки и ноги пока ещё не мои. Руки и ноги будут чуть позже. Надеюсь, что будут. Если картинка не врёт, то я лежу на животе, смотря в тот самый бигскрин, который мне показывали до начала имплантации. Только теперь он опущен на уровень моих глаз.

– Джуди, прямой визуальный тест пройден успешно! Даём мышечный контроль…

Вот теперь у меня снова есть руки и ноги. Не могу передать, как это меня радует! Я отлично чувствую всё тело, но попытка пошевелить хотя бы кончиками пальцев наталкивается на некие сложные ощущения, неожиданно взрывающие меня изнутри приступом боли.

– Джуди, аккуратнее! Мы возбудили проактивный контроль. Нормальная двигательная активность будет Вам разрешена не раньше, чем через семьдесят два часа. До этого времени Ваша двигательная активность будет принудительно ограничена по медицинским соображениям.

Так вот ты какая, “проактивка”... Хочешь шевельнуть пальцем помимо воли медиков или конвента – получи боль. Гадко, ничего не скажешь. Зато эффективно.

– Джуди, мы начинаем непрямые тесты. Будьте, пожалуйста, внимательны.

Следующие пару минут моей жизни я не забуду, наверное, никогда. Более сильных и необычных ощущений у меня не было ни до, ни долгое время после. Да, в четыре года такое, пожалуй, проще пережить!

Джуди, сколько предметов Вы видите?

Вопрос звучит где-то внутри моей головы. Звук – хотя звук ли это на самом деле? – воспринимается очень глубоким, чётким, объёмным. Это лучше, чем звук. Это потрясающее новое ощущение захватывает меня целиком, и потому я не сразу замечаю, что в воздухе между мной и бигскрином висят, медленно вращаясь вокруг произвольно выбранных осей, три слабо светящихся предмета: красный куб, синий шар, зелёный тетраэдр.

Все эти предметы – реальны. Абсолютно. Вне всяких сомнений. Реальность, данная нам в ощущениях, как говорил старина Ли. Но их нарочито ненатуральное поведение и очень странно выглядящие поверхности наводят на неизбежный вывод о том, что этих предметов не существует в материальном мире.

Висящая в воздухе передо мной иллюзия завораживает меня настолько, что некоторое время я просто молчу, не в силах дать какой-либо ответ. Моё замешательство улавливают, и вопрос повторяется снова, тем же удивительным для меня способом. Пытаюсь ответить, и тут происходит ещё более потрясающий финт, который впоследствии неоднократно служил для нас с Полом идеальным пробным камнем в наших рассуждениях о причинности и свободе воли. Я открываю рот, чтобы… Нет, нет так. Я… Нет, тоже не так. Внутри меня в какие-то доли мгновения формируется некая цепочка, которую я никогда в жизни не осознавала, хотя это происходило со мной, наверное, зиллион раз. Осознание того факта, что я вижу три предмета. Преобразование этой информации во фразу “я вижу три предмета”. Попытка сказать “я вижу три предмета”. Но где-то между второй и третьей фазами этот процесс неожиданно сбоит, и с одновременным восторгом и ужасом я ощущаю мой собственный голос, глубоко и ясно звучащий внутри моей собственной головы:

Я вижу три предмета.

Это практически невозможно описать. Представьте, что, стоя на головокружительном обрыве над морем, вы делаете шаг вперёд – и повисаете в воздухе вопреки всему имеющемуся у вас жизненному опыту. Или, к примеру, вам попадают в голову лучом мёрджера, и ваша голова, как и положено, шлёт далёким галактикам свой последний рентгеновский привет, но вы при этом продолжаете существовать и, более того, прекрасно осознаёте происходящее и даже можете полноценно в нём участвовать. Так вот, всё это – детский лепет в сравнении со сбоем в цепочке передачи данных, который я испытала тогда.

Теперь уже некоторое замешательство возникает в стане медкибов. Происходят какие-то сложные, на первый взгляд слабо согласованные шевеления, и внезапно я осознаю, что моё тело всё ещё распято на операционном столе, и ко мне в больших количествах подключена разнообразная периферия. Шевеления происходят одновременно рядом со мной и глубоко внутри меня, причём у меня нет ни малейшей возможности определить, какие из этих ощущений реальны, какие – наведены извне. И это настолько жутко, что я внутренне замираю, боясь, что одно неверное движение, одна неправильная мысль – и привычная мне реальность провалится в какие-нибудь немыслимые тартарары.

Джуди, пожалуйста, не волнуйтесь. Имеет место небольшое рассогласование вербальных функций. Мы уже работаем над проблемой. Пожалуйста, расслабьтесь.

Дыхание. Мама научила меня правильно дышать, когда волнуешься. Глубокий выдох. Пауза. Плавное движение диафрагмы, и только после этого подключаются мышцы, потихоньку растаскивающие рёбра в стороны. Самое сложное – наполнить верхушки лёгких. Короткая пауза на высшей точке вдоха. И снова по циклу. О том, что происходит вокруг меня и внутри меня, изо всех сил стараюсь не думать. Вдоооох. Выыыыдох. Вдоооох. Выыыдох…

Джуди, мы изменили настройки вербала. Давайте попробуем ещё раз. Сколько Вы видите предметов? Пожалуйста, постарайтесь ответить не вслух.

Теперь мне уже легче. Я лучше понимаю, чего от меня добиваются. Но всё равно получается не ахти. Приходится пройти ещё через несколько довольно жутких по ощущениям изменений настроек, прежде чем у меня появляется возможность чётко и осознанно разделить внутреннюю и внешнюю вербализации – так это, оказывается, называют.

Настаёт черёд тактильных ощущений. Мне предлагают потрогать те самые геометрические примитивы. Проактивку временно снимают, чтобы я могла дотянуться обеими руками до парящих перед моим лицом несуществующих предметов. О бездна, как же слабы мои руки! Они предательски дрожат, и всё же я нахожу в себе силы дотронуться до абстракций, которые ловко делают вид, что болтаются у меня под носом. Шок от невероятно правдоподобных, пускай и поддельных по своей сути тактильных ощущений оказывается менее силён, чем ощущения от сбоящей вербализации – вероятно, я и правда быстро адаптируюсь. Но всё же это шок, и мне приходится ещё пару минут успокаивать себя правильным дыханием.

Не буду утомлять вас описанием настройки вкуса, запаха и прочей физиологией, неизбежной при установке хардлинка. Для многих это первые, едва намеченные воспоминания детства. Думаю, что там им самое место. А проходить через всё это, когда тебе уже без малого двадцать лет – нет уж, увольте. Второй раз я бы, пожалуй, на такую авантюру не пошла. Но я это сделала, я прошла через это! И не просто выжила. Мне повезло намного больше. И через пару недель медленного, мучительного во всех отношениях срастания с этой безумно странной штукой, которая поселилась у меня внутри, всё тот же стандартный тридцатилетный красавец сообщил мне с бигскрина, что мой хардлинк полностью, на сто процентов функционален, а я свободна от пребывания в стационаре и могу выбрать себе более удобное место для дальнейшего восстановления и адаптации. Как говорится, большое спасибо за то, что воспользовались услугами и всё такое.

Жлобы. На самом деле им было просто жалко денег. В те дни Омнилинк по собственной воле упустил из своих загребущих лап совершенно уникальный материал для исследований, и я как исследователь понять этого не могу. Но этих прожжённых деляг, кажется, интересовало только количество нулей справа от единицы на их корпоративном счету. А мой хардлинк и его установка уже влетели им в копеечку. И впереди были ещё полгода бесплатного обслуживания...

Автоматоны арендные, големовы отродья, как любит говорить мой отец.