Читать книгу: «Мысленно»

Глава

1. Сол.

Меня зовут Сол.

По крайней мере, так я себя помню.

И я больше не человек.

Хотя... что вообще делает человека человеком?

...Мысль о побеге пришла неожиданно. Как некая вспышка - прошибла мозг, больно ударила по вискам и осела в затылке, в виде непрекращающегося зуда.

Между процедур, которым меня подвергали, был перерыв в два часа. (Нет, часов в комнате не было, так что это примерно, черт возьми!).

Сутулый врач ушел, укатив шумную тележку.

Колеса тележки скрипели одинаково.

Каждое утро.

Один и тот же ритм.

Скрип.

Скрип.

Скрип.

На четыреста восьмой день я начал слышать этот звук даже во сне.

Иногда мне казалось, что тележка стоит рядом с кроватью и ночью...

Ждёт.... меня.

...После Сутулого придет Краснорожий.

Всего их было четверо.

Я не знал их имен.

На бейджах вместо фамилий были номера, поэтому пришлось придумать свои.

Сутулый.

Краснорожий.

Вонючка.

И Полная Задница.

Сутулый - вечно горбился,

Краснорожий - похоже всегда был под крепкой выпивкой,

Полная задница - отъел себе огромную пятую точку (хотя назвать это «точкой» язык не поворачивается).

Вонючка....

Последнее прозвище не требовало объяснений.

Ах да, был еще один - Очкарик, вроде как за главного у них. Но я его видел всего дважды.

В первый раз, когда очнулся в этой комнате.

Второй - год назад.

Помню, меня рвало всю неделю, после каких - то уколов. Когда перестало тошнить - пришел он.

«А теперь дайте ему Зевса».

Это все, что я услышал от Очкарика в тот день.

И да, мне дали "Зевса". Целую охапку.

И знаете, что?

Ничего общего с древнегреческими богами, просиживающими задницы на горе Олимп, у того «Зевса" - не было.

Я лишь услышал.

— А теперь дайте ему Зевса.

И сначала не понял, что это значит.

Через минуту понял.

Тело выгнулось дугой раньше, чем мозг успел осознать боль.

Меня будто засунули в розетку.

Запах паленой кожи ударил в нос.

Я закричал.

И услышал собственный крик словно издалека.

Краснорожий что-то записывал в планшет.

Вонючка жевал жвачку.

Для них это был обычный вторник.

Для меня — конец света.

Первый из двухсот шестидесяти четырех.

Мне кажется, тогда я и начал меняться.

На двести двадцать третий день я посмотрел на плитку пола.

На ней было семьдесят две трещины.

Я знал это наверняка.

Потому что помнил каждую.

Все семьдесят две.

И мог нарисовать их по памяти....

2. Сократ.

Демис Сократис отвечал за анализ данных, полученных в результате опытов.

Однако нельзя сказать, что он был в восторге от занимаемой им высокой должности.

Причин этому обстоятельству было несколько.

Профессор Демис Сократис, которого здесь все звали «Сократ» - любил детей, не любил насилие.

Любил Грецию (так как сам был греком), не любил военных (потому что они любят насилие). И очень любил жену Софию.

Вернее, не так. Профессор Демис Сократис, который сделал небольшое, но очень важное открытие - очень - очень любил свою жену Софию.

Снова немного не то. Ну хорошо, дайте мне еще одну попытку и все встанет на свои места.

Итак, об открытии Профессора Демиса Сократиса, узнала одна военная корпорация(чуть позже я узнал, что называется она - КОРПОРАЦИЯ М).

А София была единственным человеком, ради которого он был готов отказаться от любого открытия, любой награды и любой карьеры.

Да, вот так гораздо лучше.

И вот, эта самая КООПОРАЦИЯ М, во главе с неким Марсом (тем самым Очкариком, Юпитер его подери!) - предложила профессору передать им его открытие.

Как любой здравомыслящий грек (или человек) - Сократис ответил вежливым отказом.

После чего произошли три вещи.

Первое - к нему домой ворвались вооруженные люди.

Второе - застрелили его жену - Софию.

Третье - профессора похитили.

Кажется, я упоминал, что профессор Демис Сократис очень - очень - очень любил свою жену, Софию?

Так вот, планам корпорации, во главе с Марсом - Очкариком - не суждено было сбыться.

Ведь, потеряв самое дорогое, обезумев от горя, профессор полностью закрылся. Не отвечал на вопросы. Уткнувшись в одну точку - молчал. Его избивали. Его пытали. Все - без толку.

Казалось бы, на этом можно поставить точку на этой истории. Но нет.

Прошло ровно четыре месяца и шесть дней, после заточения.

Профессора в очередной раз привели в комнату допросов. Слева и справа стояли двое вооруженных людей. Напротив, Сократиса сидела женщина.

Свет в комнате был более яркий, чем обычно.

Приглянувшись, профессор узнал в ней свою жену, Софию, которую очень - очень - очень любил.

О БОЖЕ, ОНА ЖИВА!

Эта мысль была последней, перед тем, как Сократис потерял сознание...

3. Мелинда.

Мелинда бежала со всех ног, и на миг ей казалось, что она снова та самая девочка, которой ветер только и нужен, чтобы лететь: платье в горошек развевалось, белые кроссовки легко отбивали ритм по асфальту, будто и правда несли её, как ветер. В запасе ещё было минут пятнадцать, и этого хватало, чтобы успеть до папиного прихода, чтобы не видеть этого его взгляда — усталого, строгого, в котором столько невысказанного, что от него хочется провалиться сквозь землю.

Она нырнула в проулок, привычно задержав дыхание, чтобы не чувствовать этот затхлый, чужой запах сырости и старых кирпичей. Перелезла через забор, огибая спортивную площадку, пронеслась мимо магазина цветов — и тут сердце подпрыгнуло к горлу, а ветер, который только что нёс её вперёд, вдруг стал тяжёлым, липким, как мокрая ткань.

Оставалось завернуть за угол — и вот он, дом. Родной, тёплый, обещающий тишину и запах чая. Но вместо этого Мелинда встала, как вкопанная.

Перед крыльцом стояла припаркованная полицейская машина. Тёмно‑синяя, с этой особенной, неживой правильностью линий, которая всегда означала: случилось что‑то, чего ты не хотела.

«Чёрт! Опоздала!» — мысль ударила коротко и больно, как щелчок по виску.

Мелинда перевела дыхание, кусая губы так, что почувствовала металлический привкус. И пошла. Медленно, будто ноги налились свинцом, а кроссовки, ещё минуту назад такие лёгкие, теперь тянули вниз, к земле, к реальности, от которой она так старалась убежать.

Тихонько открыла дверь — только бы не скрипнула, только бы не добавила к этому вечеру ещё одну ноту вины. Шагнула в уютное тепло, которое раньше всегда обнимало, а теперь словно ждало, чтобы кольнуть по самому больному.

И тут же попала прямиком в засаду.

— Ну, и где мы ходим?

Папин голос ударил, как гром среди ясного неба. Или, как он сам иногда говорил, «прошелся как серпом по яйцам» — жёстко, без жалости, но не со злостью, а с этой самой невыносимой смесью страха и усталости, от которой хочется кричать: «Прости, я не хотела!»

— Я… я немного задержалась в библиотеке, — пролепетала Мелинда, опустив глаза, чтобы не видеть его взгляда. Чтобы не видеть, как в нём мелькает: «Опять врёшь».

Он не поверил. Конечно, не поверил. Он знал. Знал про катакомбы, про эту её глупую, упрямую тягу к темноте, к местам, где эхо звучит как чужой шёпот, а каждый шаг может стать последним.

— Толпа ребят, семь человек. Среди них — девушка, одетая в платье в горошек и белые кроссовки… Никого не напоминает? — он хмурил брови, и в этом жесте было столько отцовской боли, что Мелинде хотелось спрятаться, исчезнуть, стать невидимой.

— Ну‑у… пап…

— Перестань, Мелинда! — резко оборвал он, и от того, что он назвал её по имени, а не «милая», как всегда, когда всё хорошо, внутри всё оборвалось. «Милая» — это когда ты его девочка, когда он тебя бережёт. «Мелинда» — значит, ты уже не ребёнок, значит, ты сама выбрала стоять на краю.

— Я просто переживаю за тебя, — голос его чуть дрогнул, и эта дрожь была страшнее любого крика. — Сколько раз говорил: не ходи в эти катакомбы! Если бы твоя мама… — он вдруг осекся, будто споткнулся о слово, которое нельзя было произносить вслух.

— Мама? Но мамы больше нет! — всхлипнула Мелинда, и слёзы хлынули так резко, что она даже не успела их удержать. Они были злыми, горькими, полными обиды на весь мир, который забрал маму и оставил её с этой пустотой, которую ничем не заполнить.

Она быстро развернулась и ушла наверх, хлопнув дверью чуть сильнее, чем хотела. Не чтобы сделать ему больно — а чтобы хоть что‑то заглушить. Чтобы не слышать, как он зовёт:

— Милая…

Мелинда прижалась спиной к двери, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь тонкую ткань платья. На глаза снова наворачивались слёзы, но теперь они были тихими, без крика.

Конечно, он не виноват. Он просто боится. Боится потерять и её тоже.

А она… она просто хотела на минуту забыть, что мир опасен. Хотела быть среди ребят, чувствовать, что не одна, что кто‑то рядом, даже если это всего лишь эхо шагов в темноте. Хотела туда, где можно не быть папиной «милой», а быть просто Мелиндой — смелой, быстрой, той, которая не боится темноты.

Но темнота всё равно нашла её. Даже дома.

В кармане она нащупала камешек. Маленький, шершавый, с острыми гранями. Она сжала его так крепко, что грани впились в кожу. И вдруг в голове, ясно и тихо, прозвучал мамин голос — не сердитый, не строгий, а такой, каким он бывал, когда она укладывала Мелинду спать и гладила по волосам:

*«Дыши. Смотри. Делай шаг. Даже если страшно. Даже если не знаешь, куда он приведёт. Просто дыши. Просто смотри. Просто делай шаг».*

Мелинда вдохнула. Медленно. Так медленно, будто каждый миллиметр воздуха был ей нужен, чтобы удержаться на ногах.

Она стояла, прижавшись к двери, и слушала, как внизу папа ходит по кухне — открывает шкафчик, гремит чашкой, делает вид, что всё нормально. Делает вид, что может спрятать свою тревогу за обычным вечерним чаем.

И в этот момент Мелинда поняла: она не хотела его пугать. Не хотела быть причиной этой его усталости. Но и перестать быть собой она тоже не могла.

*«Я не хотела, пап»*, — прошептала она про себя, так тихо, что даже сама едва услышала.

А потом, всё так же прижимаясь к двери, прошептала и другое — то, что было только для мамы, только для той тишины, которая жила в самых дальних уголках её памяти:

*«Мне тебя так не хватает, мам. Так не хватает…»

4. Сол.

До прихода Краснорожего остается еще достаточно времени. Я всегда угадываю, когда откроется дверь. Они редко меняют правила.

После Сутулого приходит Краснорожий. Следом - Вонючка.

А после Вонючки - Полная задница (Ха - ха. Эта мысль меня улыбнула).

Хотя это место, куда я попал, тоже можно описать этими словами - полная задница!

Я определенно точно - в дерьме. И даже Гераклу не под силу смыть дерьмо с этой скотобазы (Ох, уж эти сравнения! Похоже они меня заразили своим нездоровым интересом к Древней Греции).

До этого, как меня шарашили всеми ипостасями «Зевса» - было много чего еще.

Если быть точнее....

142 дня - Посейдона

64 дня - Гефеста

32 дня -Химеры

Итого 502 дня удовольствий на любой вкус. Я не знаю, какую цель преследовали эти опыты, но определенно у них был план. Кстати, о планах.

План побега был прост. Как только зайдет Мистер Краснорожий, я притворюсь спящим. Обычно он меня трясет, чтобы разбудить и подходит вплотную.

В этот момент я перехвачу его руку и сделаю болевой захват (видел по телеку три года назад).

Оглушу его ударом в висок и вытащу чип карту.

Мне уже семнадцать, и я ТОЧНО смогу его вырубить одним ударом.

Заполучив чип - карту, открою дверь. Выйду направо, пробегу через коридор, следуя зеленым светящимся линиям на стене. Заверну за угол. Открою металлическую дверь чип - картой. И наконец, наверх три пролета - по лестнице. Наружу ...

Откуда я знаю, как выбраться? Все дело в нем. В Генри. А еще в том, что недавно я узнал, что таких пленников как мы с ним больше тридцати (31, если быть точнее).

Я вспомнил, как 76 дней назад кое что произошло.

Краснорожий в тот день нервничал.

Я понял это еще до того, как открылась дверь.

Лежал на койке и смотрел в потолок.

Вдруг услышал странный звук.

Тук.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

Очень быстро.

Будто кто-то бежал.

Я огляделся.

Никого.

Только серые стены.

Звук продолжался.

Тук-тук-тук.

Все быстрее.

Словно маленький мотор работал где-то рядом.

Я сел.

Прислушался.

Нет.

Это не мотор.

Не механизм.

Сердце.

Чье-то сердце.

За стеной.

В соседней комнате.

Я слышал его так отчетливо, словно приложил ухо к груди человека.

Потом донеслись шаги.

Тяжелые.

Знакомые.

Краснорожий.

И чем ближе он подходил, тем быстрее билось сердце.

Не мое.

Его.

Когда дверь открылась, я уже знал.

Он напуган.

Очень сильно.

Краснорожий вошел.

Лицо покрасневшее.

На лбу пот.

В руках планшет.

Я посмотрел ему в глаза.

И впервые увидел страх.

Не у себя.

У него.

Сердце за его ребрами колотилось как сумасшедшее.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Словно пыталось вырваться наружу.

И почему-то мне стало страшнее, чем ему.

5. Сократ.

Софию привели поздно вечером.

Сократ сидел в лаборатории один.

Перед ним лежали результаты анализов.

Цифры расплывались.

Он давно уже не видел цифр.

Только лицо жены.

Снова и снова.

Когда открылась дверь, он даже не поднял головы.

Решил, что это охрана.

— Демис...

Голос.

Тихий.

Хриплый.

Любимый.

Родной.

Он замер.

Сердце остановилось.

А потом ударило так сильно, что заболела грудь.

Сократ медленно поднял голову.

София стояла в дверях.

Худая.

Бледная.

С темными кругами под глазами.

Живая.

Он вскочил так резко, что опрокинул стул.

Несколько секунд просто смотрел.

Боялся подойти.

Боялся, что исчезнет.

Что это галлюцинация.

Что разум окончательно сломался.

— София...

Она улыбнулась.

И этого оказалось достаточно.

Он бросился к ней.

Обнял.

Прижал к себе так сильно, будто хотел спрятать внутри собственной грудной клетки.

Она вздрогнула от боли.

Только тогда он заметил синяки на ее руках.

Следы наручников.

Следы ударов.

Следы страха.

Следы его собственного выбора.

Потому что именно из-за него она оказалась здесь.

София осторожно коснулась его лица.

— Ты похудел.

Сократ засмеялся.

И тут же заплакал.

Впервые за много месяцев.

Тихо.

По-стариковски.

Уткнувшись лицом ей в плечо.

А где-то глубоко внутри уже поселился новый страх.

Теперь ему было что терять снова...

6. Мелинда.

Мелинда не стала открывать дверь на папино «Милая». Она просто прижалась к ней спиной, будто эта тонкая деревянная преграда могла удержать не только его голос, но и всё то, что рвалось наружу: вину, злость, тоску — всё сразу, тяжёлым, горячим комом в горле.

Внизу снова скрипнул пол. Потом тихо щёлкнула крышка чайника. Папа делал вид, что всё как обычно. Что можно просто налить кипятка, подождать, пока заварится чай, и будто этим теплом растопить этот вечер.

Мелинда закрыла глаза. Пальцы сами потянулись в карман, нащупали камешек. Она сжала его, чувствуя, как острые грани врезаются в кожу. «Дыши. Смотри. Делай шаг». Мамин голос звучал не громко, не требовательно — он был как тихий свет в очень тёмной комнате.

Она медленно отошла от двери, будто боялась, что если стоять слишком близко, папа услышит, как у неё стучит сердце. Подошла к столу, машинально поправила стопку тетрадей, выровняла их по краю — ровно, строго, так, чтобы линии совпадали.

Это простое, механическое движение на секунду вернуло ей ощущение контроля: тетради можно выровнять. Мир — нет. Но хоть что-то.

Взгляд скользнул по полке и замер. Там, в тени между старой коробкой и фотографией в рамке, прятался потрёпанный конверт. На нём не было адреса, только её имя, выведенное маминым почерком — таким знакомым, с чуть дрожащими буквами, будто она писала на ходу, торопясь успеть сказать самое важное.

Мелинда протянула руку, но не сразу коснулась. Сначала просто смотрела, как свет от настольной лампы ложится на пожелтевшую бумагу. Ей казалось, что стоит только взять конверт — и всё, что она столько лет пыталась держать на расстоянии, накроет её с головой.

Но потом она вспомнила папины слова: «Если бы твоя мама…». Он не договорил. А она никогда не спрашивала.

Понемногу она успокоилась. Конечно же папа не виноват в том, что случилось с мамой. В тот день, три года тому назад, он не смог пораньше уехать с работы. Подруга предложила подвезти маму до дома.

По пути домой, произошла авария, которая забрала у Мелинды маму и частичку сердца, вместе с ней.

Было очень тяжело. Папа, до сих пор винит себя в случившемся.

Если бы мама не села в машину к подруге, Если бы он сам смог выехать за ней пораньше. Если бы работал злосчастный светофор на перекрестке ...

Был период, когда папа утонул с головой во всех этих «если бы».

Но прошло время.

И вроде бы стало легче.

Вроде бы ...

Мелинда всё ещё сжимала в руке камешек — острые грани уже не резали кожу, они просто стали частью её самой, чем-то твёрдым, за что можно держаться, когда земля уходит из-под ног.

Она снова посмотрела на конверт. Теперь он будто светился в полумраке комнаты — не ярким светом, а тусклым, болезненным отсветом воспоминаний. Мелинда медленно подошла, взяла его. Бумага была тёплой от лампы, почти живой.

Пальцы дрогнули, когда она провела ими по маминому почерку. Эти дрожащие буквы… теперь Мелинда вдруг поняла: мама не торопилась из-за спешки. Она писала, сдерживая слёзы.

Мелинда опустилась на кровать, прижала конверт к груди, будто хотела услышать мамино сердцебиение сквозь годы. И тут снизу снова донёсся тихий звук — не скрип, не стук, а что-то среднее: папа поставил чашку на стол, может, сел напротив, может, просто замер посреди кухни, не зная, куда себя деть.

И в этой тишине, в этом неловком, тяжёлом молчании Мелинда вдруг почувствовала, что не может больше держать всё это в себе. Не потому что стало легче, а потому что тяжесть стала слишком большой для одной пары плеч.

Она встала, всё ещё сжимая конверт, и медленно спустилась по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в груди, как удар. На последней она остановилась, посмотрела на отца.

Папа сидел за кухонным столом, обхватив ладонями горячую чашку, будто пытался согреться изнутри. Когда он увидел Мелинду, в его глазах мелькнуло сразу столько всего — облегчение, тревога, страх снова сказать что-то не то.

— Я… я не хочу больше делать вид, что всё нормально, — тихо сказала Мелинда, и голос её дрогнул, но она не дала ему сорваться в плач. — Я правда не хотела тебя пугать. Но и притворяться, что мне не больно, я тоже не могу.

Папа медленно отодвинул чашку, встал. Он не бросился к ней, не стал обнимать сразу — просто подошёл и остановился в шаге, давая ей право самой решить, насколько близко можно подойти.

— Прости меня, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, без отводов, без попыток спрятаться за строгостью. — Прости, что каждый раз, когда я боюсь за тебя, это звучит как упрёк. Я просто… я так боюсь потерять и тебя тоже.

Мелинда кивнула. Слова застряли в горле, но ей вдруг стало легче просто от того, что он это сказал. Что не прятал свой страх за сердитым тоном.

Она протянула ему конверт.

— Это от мамы. Я не открывала. Всё время думала: если открою — это будет как будто я наконец признаю, что её нет. А если не открою… будто предаю её, потому что боюсь знать, что она хотела мне сказать.

Папа посмотрел на конверт, потом снова на Мелинду. Его пальцы дрогнули, будто он боялся прикоснуться.

— Если хочешь, откроем вместе. Прямо сейчас. Или никогда. Но не неси это одна. Слышишь?

Мелинда кивнула. Горло сдавило, но слова наконец прорвались:

— Давай вместе.

Он кивнул, бережно взял конверт, но не спешил разрывать. Вместо этого он посмотрел на Мелинду так, будто хотел сказать что-то очень важное.

— Знаешь, эти «если бы»… они меня долго держали. Три года я перебирал их, как чётки: если бы я выехал раньше, если бы она не села в ту машину, если бы… Но знаешь, что самое страшное? Они ничего не меняют. Они не возвращают её. И они забирают у меня то, что у меня ещё есть, — тебя.

Мелинда сжала кулаки, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь это были не только слёзы боли. В них было что-то ещё — облегчение от того, что они наконец говорят об этом.

Папа осторожно надорвал конверт, достал сложенный лист. Бумага была тонкой, почти прозрачной. Он развернул его и положил на стол, чтобы они оба могли видеть.

Строчки были неровными, местами размытыми — то ли от капель, то ли от времени. Мелинда наклонилась ближе, вглядываясь в каждое слово, будто боялась пропустить хоть одну букву.

7. Сол.

Я лежал уже около часа, обдумывая свой план.

Направо, снова направо и вверх. Главное - следовать зеленым индикатором на стенах.

Кстати, о стенах.

Они были покрыты каким - то веществом, который, как мне кажется, «поглощал волновые колебания в воздухе или что - то в этом роде». И это отнюдь не моя идея. Эту мысль подсадил мне Генри, Так же, как и мысль о побеге.

Каким - то образом, мы с ним общаемся. Вот так.

Мысленно....

Но происходит это нечасто.

Когда моя дверь открыта, я успеваю «послать» и «принять» от него всего пару предложений. Так мы поняли, что комната, в которой я нахожусь обработана каким - то веществом, блокирующим передачу мыслей (энергии? кванта? волны?).

Общаться можно лишь при открытой двери.

Почему ни он, ни я не можем общаться мысленно с остальными тридцатью пленниками - выяснить не удалось.

Может они не умеют того, что можем мы? Или находятся в изолированных помещениях, как мое? Или слишком далеко от нас?

У Генри на этот счет тоже была версия. Он считал, что на данный момент в живых остались только мы.

А те - тридцать уничтожены и рядом нет ни одного живого существа...

... И тут я вспомнил про крысу.

Это случилось 143 дня назад.

Я проснулся среди ночи.

Хотя слово "ночь" здесь звучит странно.

Под землей нет ночи.

Нет дня.

Только лампы.

Но тогда лампы не горели.

В комнате было темно.

По-настоящему темно.

Настолько, что раньше я не увидел бы собственную ладонь.

Первая мысль:

электричество отключилось.

Вторая:

что-то случилось.

Я сел на койке.

И замер.

Потому что видел.

Не так, как днем.

Все вокруг тонуло в серо-зеленой дымке.

Стены.

Дверь.

Тележка.

Даже трещина на полу возле кровати.

Я видел все.

Словно мир светился изнутри.

Медленно поднялся.

Подошел к двери.

Посмотрел в щель под ней.

Коридор.

Пустой.

На противоположной стене двигалась крыса.

Я видел ее.

Каждый волосок на спине.

Каждое движение лап.

Каждый взмах усов.

Крыса остановилась.

Подняла морду.

И посмотрела прямо на меня.

Будто тоже видела в темноте.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга.

А потом она убежала.

И в этот момент я понял.

Темнота исчезла.

Навсегда.

А вместе с ней во мне исчезло что-то еще.

Что-то человеческое.

8. Сократ.

И когда Софию вывели, а стул напротив Сократа занял Марс - Очкарик, профессора словно прорвало.

- Да, я согласен .., Конечно - конечно, Мистер ... Да, я понимаю, Мистер ... Безусловно я передам все наработки ... Да, я согласен возглавлять проект и вести всю аналитику ... А моя жена сможет жить со мной? Да? Конечно, я все сделаю ... Подписать соглашение? Ах, вы только скажите, где подписать, и я все сразу же подпишу. Вот здесь? Вот, пожалуйста. Еще здесь? Да, конечно, проверьте, пожалуйста....