Читать книгу: «Моя желанная Тень»

Пролог

Холод пронизывал до костей. Я крался за ней, чувствуя, как снег предательски хрустит под ногами. Каждый её шаг отзывался в ушах эхом, предвещая нечто неминуемое. Пальцы сжимались в кулаки, дыхание сбивалось – не от усталости, от предвкушения. Зверь внутри принюхивался, скользя следом за её силуэтом, как за самым желанным. И самое странное – меня это не отталкивало. Наоборот – манило, словно приманка. Я взывал к зверю, что дремал в самых глубинах моей души – к тому, кого я так отчаянно пытался усмирить.

Передо мной возник силуэт. Невинное создание, словно мираж в ледяной пустыне. Она казалась нереальной, сотканной из призрачных теней. Лица не видно, оно словно окутано пеленой. Но я знал: я желал её, как изголодавшийся зверь. Желал безумно. Отчаянно. До боли в костях. До сумасшедшего зуда под кожей. Это моя добыча.

На погребальном саване снега она казалась кровавым цветком – алой розой. Я потянулся рукой, желая прикоснуться к ней. С каждым дюймом, силуэт становился отчетливее: изящные линии плеч, изгиб талии, едва различимые под тонкой тканью одежды, такой же белой, как и снег под ногами. Но лицо. Лицо по-прежнему ускользало, расплываясь в неясной дымке. Будто его намеренно скрывали от моего взора, оберегая от чего-то ужасного, что я мог увидеть в его глубине.

С каждым моим шагом ноги увязали в снегу. Я не сдавался, шел вперед. Подойдя к ней, я вгляделся в ее прелестное личико. Оно было все равно скрыто от моих глаз, будто мой разум сам не хотел видеть ее. Я медленно приподнял свои руки, холод сковывал их. Мои пальцы аккуратно коснулись ее лица, словно оно было из хрупкого фарфора.

Я не видел ее глаз, губ, щек, бровей… Что-то мне подсказывало, что все в ней прекрасно. Мой взгляд опустился к ее телу, и я застыл. На животе, чуть ниже ребер, зияла глубокая рана.

— Нет… — вырвалось из моей груди.

Голос, привыкший звучать властно, теперь сорвался на надломленный шепот. Он дрожал, словно осенний лист на ветке от сильных порывов ветра. Неужели мне… страшно за нее?

Темно-красная кровь пульсирующими толчками вытекала наружу, скапливаясь в углублении раны, а затем тонкими струйками стекала по бледной коже, оставляя за собой липкие темные дорожки. Она сочилась непрерывно, образуя алое пятно на снегу.

Я перевел взгляд на свои руки. Они были в крови. Пальцы, словно чужие, судорожно сжимали нож. Он был удивительно красив: изящная рукоять из черного дерева, лезвие отливало холодным серебристым блеском. Но красота эта была порочной: метал был осквернен, омыт ее кровью.

Мир вокруг начал плыть. Тени удлинялись, поглощая свет. Все меркло перед глазами кроме… Кроме алых разводов на моих пальцах и холодного блеска в дрожащей руке.

Глава1

Зверь

Я открыл глаза, вокруг царила звенящая, давящая тишина, а тело невольно передернуло от озноба.

— Снова этот сон… Я, может быть, медленно, но верно схожу с ума? — мой голос прозвучал до боли хрипло от чего я сразу сомкнул рот.

Утро уже обещало явно что-то нехорошее. Солнце, которое должно было согревать мир своим светом, оказалось перекрыто серыми, грязными тучами и непрекращающимся снегопадом. Оно даже не старалось пробиться сквозь них. Будто небеса оплакивали этот проклятый край, обречённый на вечную зиму. Я перевернулся на другой бок, дабы не видеть столь печальные этюды, да и попросту не видеть этот серый мир. Лучше уж мрак, чем беспросветная темнота. Тяжело вздохнув, я начал прокручивать сон у себя в голове. За многие годы он ничуть не изменился и каждый раз обрывался на одном и том же месте. Это безумно бесило, выводило из себя, но даже так я ничего с этим не мог поделать. Хотя я и не делал. Я просто плыл по течению, смирился с участью загнанного зверя, обречённого вечно скитаться в поисках хоть какой-то цели.

Единственным спасением была рутина. Четкость утренних действий, выверенных до секунды, создавала иллюзию контроля. Контроля над телом, над пространством, над тем зверем, что шевелился под кожей. Пока я следовал ритуалу, он оставался в клетке. Но даже так, в какой-то извращённой степени, этот сон будоражил меня в самых плохих смыслах. Да, у меня были и есть свои фантазии, порой мрачные, порой чудовищные. Но у каждого свои тараканы в голове, так ведь? У каждого свой личный ад, в котором он коротает вечность. И в моём аду была эта девушка, этот безумный голод, который я не мог утолить.

Этот зверь, которого я так усердно запирал в самых тёмных уголках своего сознания, просыпался каждое утро вместе со мной. Я, оперативник, человек закона, по долгу службы сталкивающийся с самыми отвратительными проявлениями человеческой натуры, знал, что мои собственные демоны не менее чудовищны.

Утро начиналось, как и любой хорошо спланированный допрос. Но зима на этот раз делала его тяжелее. Серое небо свисало низко и близко, как будто хотело провалиться прямо на крышу снежная пелена приглушала звуки, делая город похожим на заброшенный театр. Я не любил зиму лишь потому что плохо переносил её однообразную безликую яркость. Она делала людей бесцветными. Все находилось, словно в черно-белом фильме

После длинного глубокого вдоха я поднялся с кровати, наступив на холодный пол. Ноги тут же ощутили леденящую поверхность от чего по коже пробежались мурашки.

Спустя какое-то время ноги сами вывели меня на кухню. Рука сама потянулась к определенной полке.

Квартира была тесна и холодна, хотя батарея работала, и окно было заклеено старым скотчем, чтобы заткнуть зазоры от куда источалась эта вечная зима.

Я поставил чайник. Пока вода закипала, я поправил выбившуюся прядь: волосы, тёмные как воронье крыло, были коротко подстрижены по бокам и чуть длиннее сверху, зачесаны назад – стрижка строгого порядка, рассчитанная выдерживать штормы разума.

Наполнив кружку кипятком, вода тут же окрасилась в насыщенный темный цвет. Чай крепкий, с едва уловимой терпкостью бергамота. Я держал кружку обеими руками и смотрел, как пар слабо струится над ней, как будто и он тоже устал бороться с холодом. Каждый глоток жёг то место, где у людей обычно живёт спокойствие. Горечь оставалась, как напоминание о том, что простых утешений не существует. Кружка быстро опустела.

Досадно

Пронеслась фраза у меня в голове, от которой я невольно хмыкнул.

Время на одежду заняло немного больше времени: под костюм плотный слой термобелья, потом рубашка, жилет и костюм тёмно-серый, почти чёрный. Пальто я накидывал поверх, застёгивал до воротника, завязывал тонкий шерстяной шарф – зимой важны не только маскировка ума, но и тепло. Внешне всё должно было выглядеть как всегда: безупречно, расчётливо. Внутри же зима жгла, как соль на рану.

Я вышел на улицу. Снег хрустел под подошвами, а ветер норовил залезть под воротник и отхватить кусок кожи. Шум города казался приглушённым, слова людей – отстранёнными. Когда я сел в машину мой разум остался один на один со мной. Шум в голове становился громче с каждой мыслью.

Здание Управления, серое и угрюмое, выглядело как продолжение этого неумолимого времени года – суровое, не предлагающее утешения. Я, как и многие коллеги, двигался по привычной траектории, но зима давила, делая каждый шаг чуть тяжелее – и это раздражало. Очень.

Мой кабинет в конце коридора был таким же аскетичным, как всегда: стол с кипой дел, настольная лампа, белый квадрат бумаги, который нужно было заполнить правдой. Я снял с себя пальто и аккуратно повесил его в небольшой шкафчик. Ноги ступали по полу почти бесшумно, лишь издавая немного шаркающий звук.

После включения компьютера тот заурчал, словно довольный питомец долго ждавший хозяина, пришел список новых дел. Имена, даты, деловые строки: чья-то жизнь сведена к фактам, как к валюте, и ей расплачивались без эмоций. Зима только усиливала это чувство – всё казалось постановочным, но в то же время неотвратимым. Жизнь. Мой взгляд остановился на рапорте, выделенном красным цветом. Необычное убийство. Несколько жертв. Описание тянуло за собой холодный ком в горле:

«С наибольшей вероятностью, орудием совершения преступления явились подручные средства бытового назначения, а именно осколки толстого листового стекла. Использование подручных средств для убийства (стекло) в данном случае подтверждается наличием микрочастиц кремнезема, извлеченных из глубин ран при первичной судебно-медицинской экспертизе, а также расхождением краев кожи, не свойственным для стали.»

Мой взгляд скользнул ниже, к следующей строке:

«Присутствие необычного запаха схожего с кровью.»

Воздух застрял в легких. Комната накренилась, и на секунду я снова почувствовал под ногами не линолеум, а хрустящий снег, а в ноздрях – сладковато-металлический призрак из сна. Внутри все сжалось в ледяной ком.

Я провел ладонью по лицу, с силой растирая кожу, пытаясь вернуть ощущение реальности. Нет. Не сейчас. Это просто слова в рапорте. Факты. А с фактами я умею работать.

Я вдохнул, заставил мышцы спины расслабиться. Мои серые глаза, обычно бесстрастные и острые, вглядывались в пустоту кабинета. Я, Вейн Корвус, тридцати пяти лет, с выточенными, почти суровыми чертами лица и жесткой линией губ, который видел тысячи смертей и научился не чувствовать ничего, сейчас ощущал, как что-то внутри меня беспокойно шевелится. Короткие темные волосы, аккуратно зачесанные назад, казалось, встали дыбом, хотя ни один волосок не сдвинулся. Я был готов. Готов нырнуть в этот мрак, потому что знал, что мне нужна цель. Или окончательно потеряю себя.

Едва я успел осмыслить это жуткое совпадение, как на экране всплыло новое уведомление. Входящее досье. Тема: «Новое назначение – Отдел Криминального Профилирования». Они прислали мне кого-то. Снова.

Отдел, где я был одновременно и волком-одиночкой, и негласным лидером, не терпел посторонних. Тем более – психологов. Я ненавидел, когда кто-то копался в голове, особенно когда это касалось моих дел. Но приказ есть приказ.

Я открыл файл. Название: Агнес Рид

«Психолог-криминалист. Возраст: 29 лет. Образование: Высшее, степень магистра по криминальной психологии (с отличием). Опыт работы: 3 года в Национальном институте криминалистики, специализация – анализ серийных преступлений и построение психологических портретов. Хороший показатель успешности в разработке профилей.»

Сухие, деловые строки. Всё как положено. Но меня зацепило не это. Я бегло пробежался по цифрам. Образование, опыт, показатели. Идеальный кандидат, чтобы копаться в чужих головах. Как будто под копирку создавали под требования отдела. Ни возраст, ни опыт, ни даже её успехи. Мой взгляд упал на фотографию, приложенную к досье. Она смотрела прямо, без вызова, но и без тени робости. Лицо тонкие, почти острые черты, высокие скулы, губы, не тронутые косметикой, но с едва заметным, почти хищным изгибом. Волосы черные, прямые, длинные, свободно падающие на плечи, обрамляя лицо, как тёмная рамка, подчеркивающая её бледность. Но глаза… Глаза Агнес Рид были самым поразительным. Они были цвета янтаря, почти золотистые, но не тёплые, а пронзительные, словно принадлежали хищнику, который просто очень хорошо маскируется. В её взгляде не было ни страха, ни надежды, только холодная, наблюдательность, словно она видела меня насквозь.

— Отлично — пробормотал я, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон.

Я еще раз пробежался глазами по строкам досье. Образование — да, но где именно? Годы указаны, но названия университетов? Практика три года в Национальном институте криминалистики, но без конкретных проектов. Публикации? Научные работы? Ничего. Словно кто-то намеренно вычистил все, что могло бы дать мне повод для оценки.

Я набрал номер кадрового отдела.

— Это Корвус. По поводу новой сотрудницы, Рид Агнес. У меня вопросы по ее досье.

Голос на том конце провода был вежливым, но непроницаемым.

— Детектив Корвус, все данные предоставлены в полном объеме согласно регламенту.

— Объеме? — я не скрывал раздражения. — Там нет ни одного названия диссертации, ни одной публикации, ни одного рекомендательного письма. Это досье, а не листок из блокнота.

— Все запросы по кадровым вопросам направляйте начальнику отдела, — ответили мне и повесили трубку.

Я уставился на телефон, сжимая его в руке. Прекрасно. Просто прекрасно. Мне подсунули аналитика с «чистым листом» в биографии, и никто не собирался объяснять почему.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на фотографию Агнес Рид. Она смотрела прямо в объектив, и в ее взгляде не было ни вызова, ни робости. Только спокойная, почти хищная уверенность человека, который привык, что его оценивают. И который знает, что оценка будет в его пользу.

Тебе это не понравится, Вейн

Я не любил работать в паре, тем более с психологами, копающимися в грязном белье. Они всегда видели слишком много, задавали слишком много вопросов, пытались найти мотивы там, где их просто не существовало, лишь хаос. Она всего лишь психолог, Вейн. Очередная попытка улучшить работу отдела. Не более. Я усилием воли отмахнулся от этого раздражающего голоса, который слишком уж настаивал на обратном.

— Посмотрим, что ты за птица, мисс Рид, — пробормотал я, закрывая досье.

Взяв рабочий телефон я набрал несколько цифр, которые мог запомнить даже ребенок. «Корвус. Мне нужна информация по делу о… новых убийствах. И отправьте сюда Рид. Сейчас.». Произнес я коротко, без эмоций. Мой обычный рабочий тон.

Не прошло и десяти минут, как в дверь кабинета постучали. Два коротких, отрывистых удара.

— Войдите — сказал я, не отрывая взгляда от монитора, на котором снова маячил злополучный рапорт.

Дверь открылась, и на пороге появилась она. Агнес Рид. В живую её присутствие было ещё более ощутимым.

Она была выше, чем мне показалось,. Её фигура, скрытая под строгим серым костюмом, была тонкой, как казалось почти хрупкой, но держалась она с удивительной грацией и уверенностью. Чёрные волосы, идеально прямые, спадали по плечам, контрастируя с бледной кожей. Те же янтарные глаза, которые так поразили меня на фотографии, теперь внимательно изучали меня, фиксируя каждую деталь, каждый нервный тик, если бы таковые имелись.

— Здравствуйте Детектив Корвус, — её голос был низким, спокойным, без малейшей дрожи, как гладкий камень точеный водой.

— Вы просили меня прийти?

— Да, мисс Рид — кивнул я. Мой голос звучал отстранёно, как всегда, когда я не хотел подпускать кого-либо слишком близко. — Присаживайтесь.

Я указал на стул напротив моего стола, не слишком гостеприимно, но и не грубо. Девушка села, движения её были плавными и экономичными. Сложила руки на коленях, её поза выражала спокойную готовность, не напряжение.

Она слишком спокойна

Мысль вспыхнула в голове, незваная и навязчивая. Либо она со странностями, либо она просто профессионал, Вейн. Хватит искать подвох там, где его видно. Но внутренний голос не унимался:

Но ты же его чуешь, не так ли?

Я повернул монитор так, чтобы она тоже могла видеть рапорт.

— Вы знакомы с этим? — спросил я, указывая на текст. Она склонила голову, внимательно прочитала. Её янтарные глаза скользнули по строкам, затем поднялись ко мне.

— Общее представление имею. Серийные убийства. Характерые раны, неясное орудие. И… странный запах, да? — она произнесла последние слова почти вопросительно, но без удивления.

— Да. Этот запах — я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается.

— Что вы думаете о нём, детектив? — её взгляд был прямым, проникающим.

— Я думаю, это часть дела. Моя задача найти убийцу. Ваша составить его портрет, основываясь на тех крохах, что у нас есть. И этот запах может быть ключевым, — я отвечал сухо, избегая любой личной окраски.

— Как вы хотите, чтобы я приступила к работе? — Агнес продолжала держать дистанцию, её профессионализм был безупречен.

— Начнёте с изучения всех материалов дела. Отчёты, показания свидетелей, если таковые имеются, записи с камер наблюдения. Мне нужен психологический портрет. Не просто набор характеристик, а понимание мотивов, паттернов поведения. Что движет этим человеком? Почему именно эти жертвы? И что за чертовщина с этим запахом? я повысил голос на последнем слове, позволяя раздражению проскользнуть в интонации. Агнес лишь слегка кивнула. Ясно. Я изучу материалы. Детектив Корвус, вы сами чувствовали этот запах?

Вопрос был неожиданным, слишком личным для нашего первого знакомства. Я напрягся, мои глаза сузились.

— Нет. Моя работа анализировать факты, мисс Рид. Не заниматься домыслами или самоанализом — резко ответил я.

Агнес не отвела взгляд, лишь легкая, едва заметная тень промелькнула в её глазах.

— Разумеется. Просто пытаюсь собрать как можно больше вводных. Любое личное наблюдение, пусть и субъективное, может оказаться важным — её тон оставался абсолютно ровным.

Упрямая и прямолинейная. Я почувствовал странную смесь раздражения от чего мои жевалки слегка напряглись.

— Работайте с данными. — отрезал я, снова уставившись в монитор, чтобы дать понять, что разговор окончен. Агнес встала.

— Поняла. С вашего позволения.

— Дверь там — я кивнул в сторону выхода, не глядя на неё.

Когда дверь закрылась, я снова поднял глаза на экран. Рапорт. Запах. И теперь к этому добавилась Агнес Рид. Её спокойствие, её янтарные глаза, её имя, словно отголосок пророчества. Что-то в ней неправильно.

Глава2

Тень

Когда дверь закрылась, я прислонилась к ней спиной, ненадолго задержав дыхание. Воздух здесь был пропитан чем-то… особенным. Смесь металла, отчаяния и чего-то тёмного, давно забытого, но отчаянно ищущего выход. Вейн Корвус. Его имя словно эхом отдавалось в пустом коридоре.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как стены коридора слегка сжимаются. Его взгляд, когда он смотрел на меня через стол, был не просто изучающим. Он был сканирующим. Как рентген, который пытается разглядеть то, что скрыто под кожей.

Досье — подумала я. — Он читал мое досье.

Каждый пробел был продуман, каждая неточность. Но достаточно ли этого для человека с его опытом? С его паранойей? С его зверем, который чувствует ложь за версту?

Я вошла в свой кабинет и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце билось ровно, но где-то в груди зарождался холодок. Не страх, а какое-то предвкушение.

Я подошла к столу и провела пальцами по гладкой поверхности. Мой новый кабинет. Моя новая территория. Новый противник. Или… союзник? Я еще не решила.

У него острое, угловатое лицо, такое, которое требует внимания, как будто его создали для того, чтобы заманивать людей в тщательно продуманную ловушку. Его взгляд был холодным, отстранённым, словно он старался не по своей воле внушить страх и запугать меня, словно добычу. Но что-то в нём было не так? Что-то за этой маской безразличия, за этой ледяной отчуждённостью. Будто за толстым стеклом скрывался целый океан, полный боли и тьмы.

Я села за стол и открыла ноутбук. Материалы дела посыпались на экран: фотографии изувеченных тел, отчёты, протоколы допросов. Жестоко, безжалостно, бессмысленно. Отсутствие каких-либо улик, связывающих жертв между собой. И… запах. Тот самый запах, который так встревожил Корвуса.

Вейн Корвус. Его имя звучало как приговор. В его взгляде было что-то… родное? Та же усталость от мира, тот же холод и меня это почему-то пугало. Но даже, если так. Работа есть работа. Я углубилась в изучение деталей, стараясь отбросить все личные впечатления и сконцентрироваться на фактах.

В тот момент на экране всплыло системное уведомление: новое письмо. Отправитель Корвус. Тема:

«Прослушивание». Вложены были файлы несколько коротких записей допросов. Никаких пояснений, ни даты, ни примечаний – только одно сообщение под файлами:

«Прослушай, допросы свидетелей одного из закрытого дела.» – В. Корвус»

Простая проверка. Или игра. Мне было всё равно на работе важен результат, не мотив.

Я вставила наушники и включила первую запись. Голос следователя ровный, направляющий. Голос подозреваемого то уклончивый, то выплескивающийся в бесконечные оправдания. Я слушала медленно, как метроном отмечая движения речи: паузы, запинки, местоимения, переходы от общего к конкретике. В блокноте появились сухие пометки. Внимание к паралингвистике и к тому, что человек не говорит это не менее важно чем то, что он озвучивает.

Вторая запись – женщина, много деталей, эмоциональные всплески в одних и тех же местах. Человек пытается заполнить пустоту, отвлечь от ключевого мотива, проговаривая тривиальные факты. Третья – молчание длиннее нормы, едва слышное дыхание, попытки стереть себя из рассказа, выставить себя жертвой – классическая стратегия сокрытия вины через деперсонализацию. Где-то в каждом фрагменте пряталась тонкая логика уклонения. Задача допрашивающего – аккуратно подвести к месту, где логика рушится, не дав человеку «включить» новую защиту.

Я составляла краткие профили прямо в почтовом окне: что спросить, какую эмоцию спровоцировать, где дать паузу, где – наоборот, резко оборвать поток слов. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль – зачем именно эти записи? Но ответ не требовался: если это проверка, она пройдена будет не словами, а конкретикой моего анализа.

Набросав окончательные рекомендации, я аккуратно сформулировала ответное письмо сухо, без излишних деталей:

«Вейн, прослушала присланные записи, как итог допрос зашел в тупик. Привожу краткие профили и рекомендуемые линии вопросов. В первом случае стоит перевести акцент на фактологические детали и проверить реакцию на противоречие. Во втором – сдержанная конфронтация с повторяющимися фразами. В третьем – использование временных рамок для уменьшения возможностей деперсонализации. Готова подготовить развёрнутую схему.» — Агнес Рид.

Отправила… Экран вернул рабочую пустоту, наушники молчали. В комнате оставалось только моё дыхание и свет монитора — всё, что нужно было для работы. Я вернулась к делам, к фотографиям, к отчетам, к запаху, который Корвус ощущал — но не сказала ни слова о том, что чувствовала сама. Холодность – это инструмент. И я умела им пользоваться. Я долго молчала, как будто ушла внутрь себя глаза упрямо фиксировались на одном и том же файле с фотографиями. Лицо в кадре, ракурс, фон

— всё это было знакомо и одновременно не давало покоя. Что-то глодало изнутри, но слов у меня для этого не было; было только возвращающееся ощущение недосказанности, как будто кадр просил, чтобы на него посмотрели внимательнее, медленнее.

Я перебирала изображения, увеличивая детали, отмечая мелочи: складка ткани у пояса, едва заметный грязный отпечаток на раме окна, направление падающего света. Ничего громкого – всё на уровне маленьких не состыковок, которые следователь должен суметь связать воедино. Но это была не паника и не любопытство: это работа, чистая и холодная. Каждый раз, когда разум находил очередную мелочь, я записывала её в блокнот короткой фразой – лаконично, так, чтобы не притягивать лишних эмоций.

Затем раздался звук уведомления – лёгкий, едва слышный, но достаточный, чтобы вырвать меня из погружения. На экране появилось новое письмо: отправитель – В. Корвус, тема – «Фотографии». В сообщении всего одна строчка: «Твоя версия по кадру 3.» И ни подписи, ни пояснений. Тон его был проверочный, не требующий спешки, но провоцирующий к выполнению. Я вздрогнула, но это было скорее физическое движение: пальцы инстинктивно сжались на клавиатуре, чтобы потом распрямиться. Дыхание ровно, лицо безмятежно. Внутри – момент исполнения, что он хотел увидеть, отправляя это мне? Новую проверку на профиль, или просто способ убедиться, что я действительно умею замечать то, что скрыто под поверхностью? Открыв кадр 3 снова, я не торопилась. Вместо быстрых заключений я разбирала картинку по слоям: кто внутри кадра, что за ним, какие предметы случайно попали в объектив. Мой блокнот наполнился короткими пометами: «ракурс не совпадает с показаниями очевидца», «рефлекс в стекле — чужая фигура за кадром?», «следы на подоконнике». Ничего громкого, но цепочка мелочей складывалась в предположение о постановке и это было то, о чем я не могла сказать прямо без дальнейшей проверки.

Я набрала ответ:

«Корвус, по кадру 3: есть несоответствие какие точно не могу указать, рекомендую уточнить показания тех, кто находился в помещении в указанное время, и поставить вопрос о присутствии третьего лица за кадром.»

— Агнес Рид.

Я не отправляла сразу. Ещё минуту держала письмо на экране, смотря на курсор, как будто проверяя себя. Потом нажала «Отправить». Экран мигнул, письмо ушло, и в комнате снова воцарилась та же прозрачная тишина.

Я вернулась к фотографиям и к блокноту, но уже иначе как к инструментам, которые нужно довести до острия.

Внутреннее волнение утихло; на смену ему пришла привычная дисциплина. Все догадки были лишь рабочими гипотезами, и никто, включая меня, не должен был знать, где проходит граница между предположением и истиной.

Вейн прислал записи допросов по старому делу о коррупции. Испытание для новичка. Или проверка на профпригодность. Я прошла её, не заметив подвоха.

Зимняя ночь обрушилась на город холодной, непроницаемой стеной, пробирая до костей еще до того, как я ступила на обледеневший тротуар. Улицы были пусты, лишь редкий автомобиль проносился мимо призраком, унося с собой единственное движение. Морозный воздух обжигал легкие, а его ледяное дыхание казалось тяжелым, почти осязаемым — таким же, как та невидимая плита, что давила на плечи в офисе.

Пустые, словно вычищенные мысли, въелись в голову, стали её новым пейзажем. Не было ни триумфа от отправленного письма, ни разочарования от замерших дел. Только тяжелая, вязкая пустота, которую нечем было заполнить. Каждый шаг по потрескавшемуся асфальту отдавался глухо, эхом в этой беззвучной ночи, и каждый шаг был не выбором, а лишь безмолвным следованием предписанному пути, от которого нельзя было отклониться.

Старые дома, вставшие стеной по обе стороны улицы, казались высокими, холодными спинами, отвернувшимися от меня. Редкие и тусклые фонари едва разгоняли мрак, создавая лишь островки иллюзорной безопасности, за пределами которых царила холодная тьма. В этой тьме не было ни тени, ни уголка, где можно было бы спрятаться или раствориться, только пронизывающий до костей холод, обещающий стать единственным постоянным спутником.

Квартира встретила меня таким же холодом и мертвой тишиной. Ванна с горячей водой лишь временно отгоняла этот внутренний мороз, не касаясь его сути. Я скользнула в постель, пытаясь отбросить остатки мыслей о фотографии и Корвусе… Сон пришёл не сразу, зацепившись за края сознания, не глубокий и рваный, как старое, изношенное полотно.

Где-то глубоко в ночи, когда стрелка часов ползла к отметке четыре утра, мой телефон едва слышно завибрировал на прикроватной тумбочке. Я лишь инстинктивно приоткрыла глаза, на мгновение уловив бледное свечение экрана, но сон оказался сильнее. Не придав этому значения, я снова погрузилась в мир грез.

Утро встретило меня привычной серостью за окном. Включив кофеварку, я подошла к столу, чтобы взять телефон. Привычка не более. Среди оповещений о новостях, я заметила одно сообщение от неизвестного номера. Время отправки 03:58. Я открыла его. Текст был краток и без лишних церемоний.

«Это Вейн Корвус. В районе 8 утра выдвигайтесь по адресу: ***. Убийство.»

Я замерла, рука с телефоном повисла в воздухе. Вейн Корвус. Сам. Напрямую. И так срочно. Взгляд метнулся на часы на стене: без четверти семь. Мне оставалось чуть больше часа, чтобы привести себя в порядок и добраться до назначенного места. Мысли, только что сфокусированные на горячем кофе и планах на день, резко перестроились, нанизываясь на одно-единственное слово: убийство.

Глава3

Зверь

Я не стал ждать утра. В кадровом отделе меня уже ждали точнее, ждали моего звонка. Но вместо этого я пришел лично.

— Мне нужны оригиналы документов на Агнес Рид, — сказал я дежурной, женщине с лицом, которое видело слишком много недовольных детективов.

— Детектив Корвус, все данные…

— Я знаю, что все данные предоставлены. Теперь я хочу их увидеть. Лично. Без сокращений и рефератов.

Женщина вздохнула, что-то набрала в компьютере и покачала головой.

— Досье в электронном виде. Оригиналы… — она запнулась, — оригиналы хранятся в центральном архиве. Доступ ограничен.

— Кем ограничен?

— Я не уполномочена…

— Кем?! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал.

Тишина в коридоре стала тяжелой. Женщина посмотрела на меня с каким-то странным выражением — не страхом, а скорее предостережением.

— Начальником управления. Лично. Есть еще вопросы?

Я сжал челюсть и вышел, не попрощавшись.

В коридоре я наткнулся на Мартинова — лейтенанта, с которым пересекался по старому делу о коррупции.

Низенький, лысеющий, с вечно уставшими глазами и неправильным прикусом, который делал его речь слегка шепелявой. Но за этой невзрачной внешностью скрывался один из лучших оперативников, кого я знал. Он стоял у окна, зажав в зубах незажженную сигарету, и смотрел на серое утро за стеклом. Услышав шаги, повернулся.

— Корвус? — его голос звучал чуть шепеляво из-за неправильного прикуса, но в нем всегда было то, что я ценил в людях — спокойная, выветренная годами службы прямота. — Ты чего такой? Как будто похмелье, хотя время не то.

— Мартинов, — я подошел ближе, понижая голос. — Сколько ты в управлении?

— Двадцать три года, — он пожал плечами, убирая сигарету в карман. — Почти с того дня, как тебя еще в школе на физру гоняли.

— Ты работал с центральным архивом?

— Бывало, — Мартинов посмотрел на меня внимательнее. В его глазах — вечно уставших, с красными прожилками — мелькнуло что-то вроде любопытства. — А что за дело?

— Можешь пробить одну фамилию? Неофициально.

Он молчал несколько секунд достаточно долго, чтобы я понял: он взвешивает риски. Потом кивнул.

— Имя?

— Агнес Рид. Новый профилировщик из Национального института.

Мартинов присвистнул, и этот свист в тишине коридора прозвучал как-то нехорошо. Он повернулся к окну, снова достал сигарету, покрутил в пальцах.

— Слышал, к нам кого-то прислали, — сказал он, не оборачиваясь. — Из самой академии, говорят. Из тех, кто на серийников зуб точит.

— Ты что-то знаешь о ней?

— Я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, больше похожая на гримасу боли. — Нет. Не о ней. Об институте, где она училась. И о человеке, который там управлял.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел то, чего никогда не замечал раньше. Не враждебность. Скорее предостережение. Как у старого пса, который однажды уже обжегся и теперь боится, что щенок наступит на те же грабли.

— Знаешь дело «Геометра»? — спросил он.

— Старое? Которое закрыли лет двадцать назад?

— Двадцать два, — поправил Мартинов. — Я тогда был молодым опером. Только-только из училища. Меня приставили к группе, которая его ловила. — Он помолчал, и в тишине стало слышно, как за окном шуршат шины проезжающих машин. — Тот ублюдок резал людей. Аккуратно, словно любовью. Каждый разрез, как под линеечку. Патологоанат сказал, что таких точных ран в жизни не видел. Как будто хирург работал.

— И?

— И нашли его. Посадили. Сгнил в тюрьме. Но пока ловили, приглашали консультантов. Психологов, криминалистов умников, которые должны были объяснить, как он мыслит. — Мартинов наконец закурил, глубоко затянулся, выпустил дым в открытую форточку от куда веяло морозом. — Один из них был профессор Локвуд. Тот еще тип.

— В каком смысле?

— В прямом. Он не просто анализировал. Иногда, когда он говорил о том ублюдке, создавалось впечатление, что он не осуждает его. А… понимает. Изучает методы. Повторяет жесты. — Мартинов передернул плечами. — Жуткое зрелище. Я тогда подумал, что этот парень либо гений, либо сам скоро станет пациентом психушки.

— Что с ним сейчас?

— На пенсии. По слухам сидит дома. Пишет статьи, которые никто не читает. Но учеников у него было много. Молодых, талантливых, которые впитывали его идеи как губки. И некоторые, — Мартинов посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего по спине пробежал холодок, — некоторые пошли дальше. Глубже. Туда, где уже не отличишь, где теория кончается и начинается практика.

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать, Корвус, — перебил он, гася сигарету о подоконник. — Я просто советую тебе быть осторожнее. Не потому, что твоя новая сотрудница монстр. А потому что если она училась у Локвуда, то ее голова устроена иначе. Так что… подумай хорошенько над этим.

Он хлопнул меня по плечу и пошел по коридору, шаркая подошвами стоптанных ботинок. Я смотрел ему вслед, и слова застревали в горле.

Что именно она видела, когда смотрела на меня в моем кабинете? Что читала в моих глазах, когда я изучал ее досье, скудное и неполное?

Я пошел к себе в кабинет, и слова Мартинова крутились в голове, как заевшая пластинка. Может, он был прав. Может, мне стоило быть осторожнее. Но почему-то вместо страха я чувствовал только любопытство.

Глава4

Зверь

Я надавил на газ, рассекая зимнюю мглу. Стрелка часов показывала семь сорок. В голове крутился психологический портрет, который Агнес набросала ещё вчера. «Убийца — перфекционист. Холоден. Возможно, имеет медицинское или художественное образование. Чувствует превосходство над жертвой и системой. Идеалист, разочарованный в законе».

Профиль Локвуда, хоть я и не произносил этого имени вслух, подходил идеально.

Припарковавшись, я вышел из машины. Холодный воздух бодрил. Она уже была там. Агнес Рид стояла чуть в стороне от суеты, невысокая, сосредоточенная. Ее взгляд был направлен на фасад здания старого особняка Максвелла Хардинга.

— Утра, Рид, — произнёс я, не отрывая взгляда от телефона с предварительными данными. Она кивнула, коротко и деловито.

— Жертва Максвелл Хардинг, пятьдесят три года. Делец с идеальной репутацией и грязным дном. Фигурировал в деле о коррупции пять лет назад, но вышел сухим из воды. Прямая связь с первым убитым судьей Беггом. Убит сегодня ночью. Ранения идентичны. Что думаете?

Наконец я поднял взгляд. Наши глаза встретились. И в этот момент, когда мы переступили порог, я впервые почувствовал это. Запах.

Сладкий, как забродившие фрукты, и одновременно металлический, как вкус крови на языке. Он ударил в ноздри, вызвав мгновенную тошноту, за которой последовало странное, почти неуловимое возбуждение. Мой зверь внутри среагировал мгновенно, но не испуганно, а… с узнаванием.

Агнес замерла на мгновенье, прикрыв глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Ты чувствуешь это? — тихо спросила она, и я поразился на сколько ровным был ее голос.

— Что именно? — ответил я, хотя уже знал, о чем она.

— Запах, — сказала она. — Сладкий.

— Да

По ее лицу трудно было что-то выяснит, но девушка явно уже строила гипотезы.

— Психологически такой запах ассоциируется с местом, где проводились длительные пытки, или… с химическими экспериментами. Нужно проверить подвал на предмет реактивов.

Внутри особняка суетилась опергруппа. Я жестом пригласил Агнес следовать за мной. Кабинет Хардинга был царством респектабельного вкуса. А в центре, лицом вверх, лежал сам хозяин. Лицо превратилось в кровавую маску. Идеальные, хирургические разрезы складывались в сложный, чуждый узор.

— Это не просто убийство, — прошептала Агнес, склоняясь над телом. Её ручка нервно, но уверенно наносила штрихи на бумагу. — Убийца явно гордится своей работой.

— Локвуд, — не сдержался я, впервые произнеся это имя вслух в контексте дела.

Агнес резко подняла на меня взгляд. На секунду её лицо стало другим не профессионально-спокойным, а напряжённым, почти… испуганным?

— Не торопитесь, Вейн, — сказала она жёстче, чем обычно. — Вы ищите простую связь там, где её может не быть. Локвуд лишь теоретик.

Она снова перевела взгляд на тело, и её тон сменился на аналитический:

— Посмотрите на угол входа лезвия. Слева направо, снизу вверх. Убийца или левша, или проходил спецподготовку. У Локвуда, насколько я помню, в молодости был перелом правой руки, и он переучивался. Это стоит проверить.

Она дала мне зацепку. Конкретную. Которую я мог проверить. И которая делала Локвуда чуть более реальным подозреваемым, чем её саму. Это было искусно.

Пока я обдумывал это, Агнес отошла к окну. Её взгляд был прикован к телу. И тут я заметил то, что видел и раньше — странную, почти благоговейную тишину в её взгляде. Но теперь, зная о Локвуде, я списал это на профессиональное погружение.

Мы провели в особняке ещё несколько часов. Агнес дотошно допрашивала криминалистов, задавая вопросы о типе лезвия, о следах смазки, о частицах на одежде жертвы. Она была идеальным профилировщиком. Слишком идеальным.

На обратном пути в управление она нарушила молчание первой:

— Вейн, запросите данные по старой охранной фирме «Тенекс». Она фигурировала в том деле о коррупции. И проверьте, не работал ли там Локвуд в качестве консультанта. А ещё… — она запнулась, — будьте осторожны с запросами. Если Локвуд действительно связан с этим, у него могут быть свои люди в управлении.

Предостережение. Или отвлекающий манёвр? Внутри мой зверь не находил себе места. Он учуял запах и не понимал, откуда он исходит от мёртвого Хардинга, от этой женщины рядом или из моих собственных снов.

Когда мы зашли в мой кабинет, я сразу подошёл к доске, где уже висели фотографии с места преступления. Агнес села напротив. Тишина была напряжённой.

— Чай? — спросил я, нарушая её. — У меня есть чёрный, крепкий.

Глава 5

Тень

Предложение было настолько внезапным, настолько чуждым его обычному поведению, что я на мгновение задержала дыхание. Но это было не удивление. Скорее, подтверждение того, что я действительно ощутила. Это было интересно. Мне было любопытно его поведение. Я кивнула, позволяя уголкам губ едва заметно дрогнуть, но не превратиться в улыбку.

Вейн повернулся к небольшому чайнику, что стоял в углу его кабинета. Пока он привычно наполнял чашки, я вернулась к фотографии. Детальный снимок раны. Каждая грань, каждый изгиб был продуман. Мой разум жадно искал причину, пытался понять не только кто, но и почему. Что двигало рукой, которая так безупречно нанесла удар? Какое послание оно несло? И почему именно так?

Я взяла чашку из рук мужчины. Горячий, крепкий чёрный чай приятно обжигал пальцы, прогоняя остатки вечернего холода. Он вернулся на своё место, и мы снова оказались друг напротив друга, разделённые лишь столом и фотографией убитого Максвелла Хардинга. Запах из особняка, который, казалось, я так же хорошо знала, как и свой собственный, всё ещё витал где-то на задворках сознания, не вызывая отвращения, но привнося в атмосферу дополнительный, странный оттенок. Мы пили чай в напряженной тишине. Неловкости не было. Было лишь глубокое, пронизывающее осознание присутствия другого. Я ощущала его взгляд, изучающий меня так же, как и я изучала его. Он был хищником, инстинктивно чующим что-то необычное, но пока неспособным определить, что именно.

Вкус чая был терпким, горьковатым, и я медленно потягивала его, позволяя мыслям течь. Картина преступления, как многослойная головоломка, разворачивалась в моём сознании. Отсутствие борьбы. Идеальная рана. Холодное спокойствие убийцы. Это был не просто акт насилия, а скорее демонстрация. Вызов. И я видела за этим смысл, но какой?

Корвус отпил глоток, его взгляд оставался прикован ко мне, к моим рукам, к выражению моего лица, которое, я была уверена, было идеально нейтральным. Ему было любопытно. Он чувствовал эту не озвученную симфонию, эту гармонию между жертвой и исполнением, и искал в моих глазах подтверждение своих смутных догадок. Он искал родственную душу в этом понимании, сам того не осознавая.

— Вы когда-нибудь задумывались, Корвус — нарушила я тишину, голос мой прозвучал ровно, без интонаций — что движет людьми, способными на такое? Не мотив в общепринятом смысле, а первопричина. Истинная природа?

Он медленно опустил кружку. Стук стекла о дерево был единственным звуком в кабинете. Его глаза, обычно такие пронзительные и холодные, теперь смотрели на меня с удивительной глубиной, в них отражалось не просто осмысление вопроса, а что-то большее. Нечто, что я узнавала.

— Я думаю об этом каждый день, Агнес, — ответил он. Его голос был низким, хриплым, и в нём не было ни осуждения, ни гнева. Только та же холодная, беспощадная аналитика, что и в моём. — Что-то, что существует вне нашего понимания. Голод, который невозможно утолить.

Я кивнула, и на этот раз позволила уголкам моих губ дрогнуть в едва заметной улыбке. Я была права. Он чувствовал это.

Я встала, обошла стол и остановилась совсем близко, так, что между нами не осталось пространства для лжи.

— Нет, Вейн. Ты ошибаешься. Он не ждет. — Я подняла руку и провела холодным кончиком пальца по его скуле, прослеживая линию челюсти, чувствуя, как под моим прикосновением напряглась мышца. — Он наблюдает. И выбирает момент, чтобы нанести удар. Ты позволил ему увидеть меня.

В его глазах мелькнула тень сомнения. Он знал, что я говорю о его звере. О том, что он смотрит на меня сейчас через его глаза. Я чувствовала запах его кожи, смешанный с запахом пороха и старой бумаги.

— Я всегда позволяю ему видеть, — прошептал он, и его рука, тяжелая и горячая, легла мне на талию, притягивая ближе. Его пальцы впились в ткань пальто, почти болезненно. — Агнес, что ты со мной делаешь? — Его голос был хриплым, срывающимся.

— То же, что и ты со мной, Вейн, — прошептала я ему в губы, чувствуя, как его дыхание сбивается, а его пальцы сжимаются сильнее, оставляя синяки на моей коже. — Ты будишь во мне то, что я годами прятала в себе.

Я коснулась его губ своими, ощущая их обжигающий жар в противовес своему ледяному спокойствию. Он отдавал мне свою ярость, я делилась с ним своей пустотой. И в этом взаимном обмене, в этой близости, граничащей с болью, была единственная правда, которую мы оба могли принять.

На мгновение мир перестал существовать. Был только он. Его дыхание, его руки, его вкус — горький, как тот чай, что мы пили, и сладкий, как запретный плод, который мы оба решили сорвать.

Но даже в этом вихре я чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Странный, острый голод, который всегда тихо, но настойчиво жил во мне, на время затих. Это было необычное, почти непривычное ощущение. Обычно он лишь усиливался при виде подобной картины. Но сейчас, в этом кабинете, напротив Вейна, который смотрел на меня с таким пониманием в глазах, я увидела не осуждение, а узнавание. Он чувствовал ту же тьму, что и я, только боялся её. И в этом признании моё вечное одиночество на мгновение отступило, сменившись странным, леденящим спокойствием.

Я медленно отстранилась. Его руки всё ещё лежали на моей талии, пальцы впивались в ткань пальто, будто он не хотел отпускать. Я сделала шаг назад, и его руки бессильно опустились. Мы смотрели друг на друга в тишине, и эта тишина была громче любых слов.

— Это был наш первый не профессиональный диалог… — тихо сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — Хах… Мне даже понравилось.

Я отвернулась и сделала несколько шагов к столу, чтобы восстановить дистанцию. Взяла свою чашку, сделала глоток. Чай остыл, но я не заметила. Вкус был горьким, как и всё, что происходило между нами. Я поставила чашку на стол с лёгким стуком, чувствуя, как этот звук разрывает повисшую тишину.

Вейн по-прежнему смотрел на меня, его взгляд оставался глубоким, словно он пытался прочесть нечто, что было написано между строк. Мне не нужно было ничего объяснять. Я просто встала и поправила пальто, чувствуя, как его взгляд следит за каждым моим движением.

— Думаю, на сегодня достаточно, Вейн. Мы оба утомились. — произнесла я, голос мой был таким же ровным, как всегда. — Отчеты будут к утру. И я попрошу запросить полные досье на Хардинга и предыдущую жертву. Хочу углубиться в их жизнь, до самых мелочей. Возможно, там найдем хоть что-то.

Он кивнул. Было очевидно, что и он не закончил с мыслями но работа требовала своего.

В кабинете повисла новая тишина, теперь уже не напряженная, а наполненная послевкусием нашего разговора. Я почувствовала, как внутри меня разливается странное, почти незнакомое умиротворение. Оно было хрупким, но ощутимым, словно редкий весенний цветок, пробившийся сквозь зимний лёд. Это было успокоение хищника, который встретил другого, равного себе, и нашел в этом не угрозу, а нечто резонирующее.

Я двинулась к двери. Каждый шаг отдавался глухо в тишине, но не нарушал её, а лишь подчеркивал. У меня была своя работа, у него своя. Но невидимая нить, протянувшаяся между нами, оставалась. Мысль, такая простая и такая глубокая, сформировалась в сознании.

«С ним тихо» – пронеслось у меня в голове. С ним не нужно было притворяться, не нужно было скрывать остроту своих мыслей, свою истинную природу, пусть и неосознанную им до конца. С ним можно было просто быть. И это было редкостью.Я остановилась у выхода, на мгновение задержав руку на косяке его двери. Это было почти неосознанно, инстинктивное движение, лишь легкое касание, которое не заметили бы. Затем я открыла дверь и вышла в коридор, оставляя Вейна в его кабинете, наедине с фотографиями мертвеца и смутным, ещё не до конца осознанным пониманием.

Глава 6

Зверь

Я не хотел сюда ехать.

Старый психиатрический центр на окраине города всегда вызывал у меня глухое раздражение слишком много здесь было фальшивого спокойствия, слишком много запаха лекарств, которые пытаются заглушить то, что не лечится таблетками. Но Мартинов, который работал по старому делу о коррупции, сказал, что есть один человек, знавший Локвуда ближе, чем кто-либо.

Доктор Самуил Вайсман.

Когда-то он был звездой судебной психиатрии, консультировал ФБР, писал статьи, которые цитировали в Европе. Теперь он сидел в инвалидном кресле, укрыв ноги клетчатым пледом, в кабинете, где пахло старыми книгами, валерьянкой и чем-то ещё тем неуловимым запахом угасания, который не спутаешь ни с чем.

Кабинет был заставлен шкафами с медицинскими фолиантами. На стенах дипломы, выцветшие фотографии, где Вайсман был молодым, стоял плечом к плечу с теми, чьи имена теперь носили институты. На столе — гора бумаг и единственная живая вещь: засохший кактус в горшке. Символично.

Он смотрел на меня глазами, которые видели слишком много.

— Садитесь, детектив Корвус, — голос его был сухим, как шелест страниц. — Я ждал вас раньше. Думал, вы придёте сразу после второго трупа.

Я сел напротив, положив на стол диктофон. Вайсман взглянул на него с лёгкой усмешкой.

— Можете не включать. Я не скажу ничего, что могло бы пригодиться в суде. Я говорю то, что видел. А суды, как вы знаете, не любят стариков с больной совестью.

— Вы работали с профессором Локвудом по делу «Геометра» двадцать два года назад, — начал я, всё же нажимая кнопку записи. Он не стал возражать. — Расскажите, каким он был тогда.

— «Геометр», — повторил Вайсман, и это имя повисло в воздухе, тяжёлое, как надгробная плита.

Он замолчал, глядя куда-то в угол, где в полумраке светился экран старого монитора.

— Локвуда пригласили, когда следствие зашло в тупик. Шесть серийных убийц за десять лет — это был его профиль. Все считали, что он сможет найти подход. И он нашёл. — Вайсман перевёл взгляд на меня. — За шесть часов общения с «Геометром» Локвуд сделал то, что не смогли сделать мы за месяцы. Он вошёл в его голову. Почувствовал его логику. Его ритм. Его… голод.

Вайсман поёжился, хотя в кабинете было тепло. Я заметил, как его пальцы, сухие и узловатые, сжались на подлокотниках кресла.

— Это был прорыв. «Геометра» поймали через неделю. Дело закрыли. Локвуда представили к награде. Но я видел, что с ним происходило на допросах. — Голос Вайсмана понизился до шёпота. — Он не просто анализировал, детектив. Он вживался. Он начинал говорить, как «Геометр». Его жесты, его мимика… стали другими. Как будто внутри Локвуда поселился кто-то ещё. Кто-то, кто знал, как резать людей, и ему это… нравилось.

— Вы говорите, что он сошёл с ума? — спросил я.

— Я говорю, что он открыл дверь, которую не смог закрыть. — Вайсман покачал головой. — Безумие это когда ты перестаёшь отличать себя от своего отражения. Но Локвуд… Он просто… подружился с этим отражением. Начал с ним разговаривать. Потом они стали рисовать вместе.

Он достал из ящика стола пожелтевшую папку, перетянутую ветхой резинкой. Положил передо мной.

— Смотрите.

Я открыл папку. Внутри были не документы, не экспертизы. Были фотокопии. Рисунки. Схемы. Линии, соединяющие человеческие фигуры в сложные, пугающие композиции. Те же линии, которые я видел сегодня на теле Хардинга. Те же идеальные разрезы, но на бумаге. Рука Локвуда я узнал его почерк на полях, каллиграфический, старомодный.

Я пролистал дальше. Рисунки становились детальнее, словно Локвуд тренировался. Оттачивал мастерство.

— Что это? — спросил я, голос мой прозвучал глухо.

— Его «манифест очищения», — ответил Вайсман. — Он писал, что система больна. Что закон не работает. Что единственный способ показать это — вырезать болезнь на её теле. Сделать так, чтобы никто не мог отвернуться.

— И вы не сообщили? Не остановили его?

— А что я должен был сообщить? — Вайсман усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — Что профессор рисует страшные картинки? Что он пишет философские эссе о чистоте крови? Его отстранили от практической работы. Сослали в преподавание. Я думал, этого достаточно. Я ошибался.

— Он нашёл учеников, — сказал я, листая дальше.

— Да. — Вайсман кивнул. — Самых талантливых. Самых восприимчивых. Тех, кто впитал его идеи, как губка. Он искал тех, у кого внутри уже был свой зверь, и учил их не бояться его. Учил контролировать. Учил использовать.

— Вы знаете их имена?

— Нет. И не хочу знать. — Его лицо стало серым, будто сама мысль об этом высасывала из него жизнь.

Я закрыл папку и посмотрел на Вайсмана.

— Почему вы не пришли раньше?

— Потому что кто бы мне поверил? — Он развёл руками, и в этом жесте было столько усталости, что мне стало не по себе. — Старый психиатр, который двадцать лет назад работал с Локвудом. У меня нет доказательств. Только бумажки с картинками и больная совесть. Вы бы поверили, детектив?

Я молчал. Потому что, возможно, он был прав.

— Но теперь… — Вайсман посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде я прочёл то, что редко вижу — искреннюю мольбу, — теперь вы видели его почерк на живых телах. Вы знаете, что это не фантазии старого дурака. Теперь вы обязаны верить.

— Где Локвуд сейчас? — спросил я, вставая.

Вайсман медленно кивнул, как будто ждал этого вопроса, и достал блокнот. Старой, дрожащей рукой написал на листке несколько слов.

— Его дача за городом. В заповедной зоне, километров восемьдесят отсюда. Он арендует её уже лет десять. Говорят, работает над чем-то важным. — Он протянул мне листок. — Но будьте осторожны, детектив. Локвуд не тот, кем кажется. Он может быть очень убедительным. Он говорил мне, что иногда, чтобы остановить монстра, нужно самому стать монстром. Я тогда не придал значения этим словам. А теперь… теперь я вижу их в каждом вашем убийстве.

Я взял листок и направился к двери.

— Доктор Вайсман, — обернулся я уже на пороге. — Спасибо вам.

Глава 7

Зверь

Я отпил остатки остывшего чая. Горечь, которую я обычно ценил, теперь казалась пресной. Ее сменил другой привкус тот самый, сладковато-металлический, призрачный шлейф из особняка Хардинга. Он все еще цеплялся за слизистую носа, за стенки горла, словно въевшись в меня. Мой зверь, убаюканный на время ее присутствием, снова пошевелился, учуяв его. Но теперь его реакция была иной это был не яростный рык, а настороженное ворчание, любопытного хищника, учуявшего след не просто добычи, а чего-то родственного. С этим осознанием стало невозможно сидеть на месте. Я встал, подошел к окну. Город тонул в зимних сумерках, офисное здание было почти пусто. Снег не переставая, падал за стеклом, беззвучно хороня под собой улицы, машины, людей. Он стирал границы, делал мир однородным и безликим. Таким, каким я любил его. Таким, каким он переставал быть с тех пор, как в моем кабинете появилась она.

Мне нужно было движение. Я резко развернулся, накинул пальто и вышел в коридор. Свет в ее кабинете был включен. Узкая полоска под дверью, бледная и неровная, словно дышала в такт работе за компьютером. Я замер на секунду, представляя ее там сгорбленную над клавиатурой, с блокнотом, с тем же сосредоточенным, пронзительным взглядом. Что она видела в этих отчетах, чего не видел я? Что читала между строк сухих полицейских протоколов? Я с силой оттолкнулся от этого мысленного образа и направился к архиву. Если она копала в психологии жертв, мне нужны были факты. Голые и неопровержимые.

Архив работал круглосуточно отдел для срочных запросов. Дежурный кивнул, даже не спросив удостоверения. Моё лицо здесь знали.

Часы пролетели незаметно. Я перебирал папки, выискивая любые связи между Хардингом и первой жертвой старым судьей, чья репутация была безупречной, как и его сад. Ничего. Ни общих дел, ни пересечений в бизнесе, ни даже намека на знакомство. Две параллельные жизни, прерванные одним и тем же почерком. И этот проклятый запах, объединявший их в смерти. Разочарование начинало разъедать изнутри, когда мой взгляд упал на фамилию в старом, пыльном деле о коррупции, которое я вел лет пять назад. Дело было громким, но в итоге развалилось, основные фигуры ушли от ответственности. Хардинг фигурировал там как второстепенный свидетель. А в деле о судье да, он тоже упоминался в качестве «гостя» на одном из ранних процессов. Еле заметная ниточка. Но ниточка.

Я впился взглядом в строчку, перечитал еще раз. Сердце резко и громко стукнуло где-то в висках. Это было что-то. Первое настоящее что-то. Я схватил папку, не глядя сунул остальные дела в ящик, и рванул из архива. Ноги сами понесли меня по коридору, и первой мыслью, яркой и навязчивой, было: «Показать Агнес». Увидеть, как ее янтарные глаза загорятся интересом, как тонкие пальцы потянутся к листу, чтобы ощутить шероховатость бумаги.

Я затормозил так резко, что чуть не поскользнулся на натертом полу. Полоска света под ее дверью исчезла. Тьма казалась насмешкой. Глупый, нетерпеливый щенок, нашедший палку. Я сжал папку так, что картон хрустнул, и зашагал к своему кабинету, с силой захлопнув дверь.

— Возьми себя в руки, Корвус — прошипел я сам себе, заходя в свой кабинет и захлопывая дверь. — Она здесь временно.

Но внутренний голос, тот самый, что всегда шептал правду, ядовито рассмеялся. Временно?

Я швырнул папку на стол. Пыль золотистыми частицами взметнулась в воздух, кружась в луче настольной лампы. Глупая, детская вспышка гнева. На кого? На нее, за то, что ушла? На себя, за эту внезапную, унизительную потребность делиться находками?

Зверь за спиной шевельнулся, учуяв слабину. Он всегда питался моими слабостями. Голод был его кнутом, а я загнанной лошадью, тащущей свою повозку по замкнутому кругу.

Я рывком открыл нижний ящик, сгреб скрепки и бумаги в сторону, нащупав холодное стекло. Виски. Плеснул в стакан, рука дрогнула, пролив немного на стол. Я выпил это залпом игнорируя жжение по всему горлу. Огонь растекся по желудку, и на секунду мир стал проще. Нет никакой Агнес Рид. Есть дело. Есть убийца. Есть я. Все остальное — шепот на ветру, не стоящий внимания.

Но даже сквозь алкогольную завесу ее образ стоял перед глазами. Не тот, что был на фотографии из досье холодный и отстраненный. А тот, что пил чай в моем кабинете. Слегка склоненная голова, тонкие пальцы, обхватившие теплую чашку, и этот взгляд, в котором читалась не просто профессиональная заинтересованность, а та самая, первобытная жажда понять саму суть тьмы.

«Что движет людьми, способными на такое?»

Ее вопрос висел в воздухе, тяжелый, как свинец. Я всегда знал ответ. Я чувствовал его когтями на своей шкуре это не мотив. Это голод. Голод по чему-то, чего нет в этом сером, притворном мире. Голод по яркой вспышке, по вкусу реальности, который можно ощутить только на лезвии ножа, на острие между жизнью и смертью.

И она, казалось, понимала это. Не осуждала. Не пыталась втиснуть в рамки учебников по психологии. Она просто видела. И в этом молчаливом признании была опасность, по сравнению с которой все предыдущие угрозы казались детской забавой.

Я с силой поставил стакан на стол. Хватит. Мне нужна была работа. Рутинная, монотонная, чтобы забить ею голову под завязку. Но с каждым глотком остывающего виски, с каждой написанной строчкой в отчете, я чувствовал, как она вплетается в мои мысли. Я чувствовал ее холод на своих губах. Я чувствовал, как её тонкие пальцы сжимают мою руку, оставляя прохладные следы на моей коже. Я налил себе ещё один стакан. Схватив его, я рывком залпом его выпил.

— Черт… — прошептал я в пустоту кабинета, чувствуя, как в груди разгорается не просто голод, а жажда. Жажда увидеть ее снова. Жажда разбить этот лед. Жажда, чтобы она разбила меня.

Я развернул папку с делом о коррупции и погрузился в чтение, заставляя глаза скользить по строчкам, мозг — фиксировать имена, даты, суммы. Я искал любого, кто мог бы связать Хардинга и судью. Недовольного подчиненного. Обиженного клиента. Конкурента.

И нашел.

Бафон. Бывший телохранитель Хардинга, уволенный с позором после того, как подрался с другим охранником. Он был свидетелем всех темных поступков Хардинга. По свидетельствам, человек со взрывным характером, с диагнозом ПТСР после службы в горячих точках. После увольнения он публично угрожал Хардингу. А несколько лет назад его брат проиграл в суде тому самому судье крупную сумму в гражданском деле. Бафон тогда грозился «разобраться по-своему».

Слишком очевидно? Возможно. Но это была первая зацепка, у которой были и мотив, и возможность. И главное она была простой, человеческой, лишенной этого мистического шлейфа «странного запаха» и первозданной тьмы. Чувство облегчения было таким острым, что почти физически больным. Вот он. Настоящий подозреваемый. Плоть и кровь. Не призрак из моих кошмаров.

Я схватил телефон, чтобы набрать номер Агнес. Чтобы поделиться открытием. Услышать ее оценку. Остановился, палец замер в сантиметре от экрана. Нет. Не сейчас. Не ночью. Это будет выглядеть глупо. Вместо этого я отправил короткое, сухое письмо на ее рабочую почту, прикрепив сканы документов по этом у мужчине. Без личных обращений. Просто факты. Как и положено коллегам. Временным мерам.

Но, отправляя письмо, я поймал себя на том, что смотрю на часы и высчитываю, сколько часов осталось до утра. До того момента, когда я снова увижу ее в своем кабинете. И зверь внутри, вместо того чтобы рычать на найденную добычу, тихо и довольно мурлыкал, предвкушая эту встречу.

Глава 8

Тень

Утро началось с тихой вибрации телефона. Я, не открывая глаз, потянулась к тумбочке в надежде найти телефон.. Сообщение от него. Развернувшись в постели, я встала и, все еще не включая свет, подошла к окну. Город медленно просыпался. Зайдя на кухню Пальцы сами потянулись к ручке чайника — утренний ритуал не требующий мыслей.

Сообщение было от него. Вейна. Время отправки – далеко за полночь. Сухое, безличное письмо с вложениями.

«Бафон». Бывший телохранитель. Моральная травма. Угрозы. Связь со старым делом о коррупции. Я встала и подошла к окну. Город медленно просыпался, заливаемый серым, безрадостным светом.

Вейн ждал меня у служебного входа. Его поза была неестественно прямой, а взгляд, холодный и сфокусированный, пронзил меня, едва я появилась. В его глазах горел тот самый ледяной огонь охотника, учуявшего зверя.

— Он может быть причастен, Агнес — сказал он, не здороваясь. — Идеально ложится в профиль. Мотив, возможность.

Я лишь кивнула, следуя за его широкой спиной по коридору. В кабинете пахло крепким чаем и его одеколоном, но сегодня в аромате витала острая, металлическая нота адреналина.

— Получила материалы? — спросил он, закрывая дверь. Его движения были выверенными и экономичными, как у хищника перед прыжком.

— Получила — ответила я, занимая свое место. — Бафон. Не очевидно. Он идеальный подозреваемый, Вейн. Слишком идеальный. У него взрывной характер, ПТСР, прямая угроза, но я думаю нам стоит взглянуть на вторую сторону монеты.

— Поясни — он не сел, оставаясь стоять перед столом. Его серые глаза, казалось, взвешивали каждое мое слово на невидимых весах.

— Судья Бегг и Хардинг. Убиты с хирургической точностью. Холодный расчет. Бафон прошел спецподготовку. Он умеет заметать следы. Его досье говорит о взрывном характере, но что, если это прикрытие? Маска для того, чтобы его недооценивали?

Вейн замер. Молчание повисло тяжелым грузом.

— Ты говоришь, он умнее, чем кажется.

— Я говорю, что он зеркало, Вейн. Он не просто громила. Он был свидетелем. Он видел, как Хардинг ломал жизни, и был вынужден это охранять. Его угрозы это не просто злость. Это ярость от собственного бессилия. Вейн отвернулся к окну. Его плечи были напряжены стальным канатом.

— Тогда тем более он. Его мотив сильнейший.

— Возможно. Но давай проверим это зеркало — мягко сказала я.

Мы нашли его в спортзале, который пропах сыростью и каким-то запахом гнили. Он отрабатывал удары по тяжелой груше. Его тело, покрытое шрамами, двигалось с пугающей, выверенной грацией. Он не испугался, когда мы вошли. Он просто остановился, и его дыхание было ровным. Его глаза, пустые и бездонные, как у снайпера, медленно обошли нас и остановились на Вейне.

— Корвус — произнес он тихо, и его голос был низким, почти ласковым. — Слышал о тебе. Говорят, ты чуешь грязь за версту.

Вейн не дрогнул. Его лицо оставалось ледяной маской.

— А про тебя говорят, что ты любишь решать вопросы кулаками.

Бафон усмехнулся, и в его улыбке не было ни капли веселья.

— Кулаками решают споры. То, что сделали с Хардингом и судьей это не спор. Это приговор. Кто-то просто привел его в исполнение. — Он сделал шаг вперед, его взгляд стал тяжелым, понимающим. — По-твоему, я на такое способен? А ты, Корвус, способен?

Воздух наэлектризовался. Вейн стоял не шелохнувшись, но я видела, как под кожей на его скуле задергался нерв. Он медленно, почти незаметно перевел вес тела на переднюю часть стоп, готовясь к движению. Его взгляд, всегда ледяной, внезапно стал острым, как бритва.

— Где ты был вчера вечером? — голос Вейна был осколком льда.

Бафон медленно провел рукой по потному лицу, и в его глазах мелькнуло что-то отдаленное, будто он возвращался из далекого путешествия.

— Был тут. Думал — он бросил взгляд на изодранную грушу. — А мысли всё возвращаются к одному. К тому, как пахнет страх, когда он стареет.

Я замерла. Он говорил как человек, который видел то же, что и мы. Который стоял рядом с гнилью так долго, что сам начал разлагаться изнутри. Это было ценно. Это был ключ к психологии жертв системы, а не убийцы.

— К чему? — спросила я, заставляя свой голос звучать ровно. — Ты же давно не работаешь на Хардинга.

Он перевел на меня свой пустой взгляд.

— Эта вонь разложения, которую не смыть. — Он снова посмотрел на Вейна, и его голос стал тише, интимнее, словно он делился страшной тайной. — Я думал, это моя старая рана так ноет. А теперь я слышу этот запах повсюду. Он висит в городе. И мне интересно, Корвус… ты разве не чуешь? Ты идешь по следу, как пес. А я просто помню, как стоял рядом и делал вид, что не задыхаюсь. Интересно, чья вина в итоге окажется тяжелее?

Вейн не ответил. Он лишь кивнул мне, и мы вышли, оставив Бафона в полумраке зала. Эхо его ударов по груше преследовало нас до самой машины.

— Черт, — это было не криком, а ледяным выдохом.

Он идеально подходил.

— Он не убийца, Вейн — сказала я, оставаясь сидеть. Его ярость была почти осязаемой. — Его ярость другая. Она направлена внутрь. Он ненавидел себя за свое молчание, а не их за их грехи. Убийца не испытывает ненависти к себе. Только холодную целесообразность.

Он резко повернулся. Его глаза горели холодным огнем.

— Я видела его руки. Мозоли от груши, но не от ножа. А главное — глаза. У убийцы в них была бы пустота. У Бафона же боль. — мой голос не дрогнул.

Вейн замер. Вся ярость медленно уходила из его позы, сменяясь тяжелым, леденящим осознанием. Он смотрел на меня, и в его взгляде было не смирение, а мрачное понимание.

— Если не он — он произнес это почти шепотом.

— То настоящий убийца холоднее и умнее, чем мы предполагали, — закончила я за него. — И он где-то совсем рядом.

Он медленно кивнул, и его взгляд, все такой же пронзительный, утонул в моем. Вейн был холоден, как никогда. Но в этой ледяной глыбе теперь зияла трещина.

Глава 9

Зверь

Вернувшись в управление, мы погрузились в работу с новой силой. Я снова достал дело о коррупции, теперь сосредоточившись не на Хардинге и судье, а на всех фигурантах. На тех, кто проиграл. На пострадавших. Агнес сидела в своем кабинете, строя психологические профили всех, чьи жизни пересеклись с этим делом.

Часы слились в однородную массу. Встав размяться, я по инерции поставил чайник, заварил две кружки чая – черный, крепкий, как всегда. Когда я уже стоял с кружкой в руках у двери ее кабинета, до меня дошло, что это действие было автоматическим. Она взяла чашку, ее пальцы на секунду коснулись моих. Холодные. Всегда холодные.

— Спасибо — она подняла на меня свои янтарные глаза. В них не было усталости, лишь та же глубокая, ненасытная концентрация.

— Есть прогресс? — спросил я, останавливаясь в дверном проёме.

— Возможно. Слишком много гнева. Слишком много очевидных кандидатур. Наш убийца не очевиден. Он скрывается за чьей-то чужой болью.

Она была загадкой, которую я не мог разгадать, и в то же время единственным источником ответов. Это сводило с ума.

Я вернулся к столу, но буквы расплывались. Вместо них — её образ: склонённая над блокнотом, чёрные волосы падают на щёки, губы сжаты в сосредоточенности.

Я встал. Снова подошёл к её кабинету. Дверь приоткрыта.

Она стояла у окна, глядя на ночной город, засыпаемый снегом. Руки скрещены, плечи напряжены. В её позе — не просто усталость. Одиночество древнего утёса, возвышающегося над морем.

Гул вентиляции, скрип стульев, щелчки ручек за стенами — всё превратилось в белый шум. Мой слух теперь был настроен только на неё.

Это было опасно и глупо для меня.

Но зверь внутри не рычал. Он притаился, убаюканный её близостью. Ждал. Наблюдал.

Она обернулась. На её лице — не вопрос. Только принятие. Как будто знала, что я приду.

— Не могу найти ничего, что связывало бы всех пострадавших, кроме самого дела, — сказал я, протягивая папку.

— А связь между ними и убийцей. Они не были ему лично знакомы. Но он знал о них всё. Он видел в них не людей — символ. Грех, который нужно устранить.

— Символ чего? — я шагнул внутрь, сокращая дистанцию. Воздух здесь был другим: холодным, но заряженным, как перед грозой.

— Безнаказанности. — Её янтарные глаза в полумраке почти светились. — Они — живое доказательство того, что система сломана. Что закон — иллюзия для тех, у кого есть власть. Он не мстил за кого-то конкретного. Он восстанавливал баланс. В своём понимании.

Ее слова ложились прямо в душу, резонируя с темным эхом внутри меня. Я сам слишком часто чувствовал то же самое. Видел, как виновные уходят, а невинные ломаются. Но я всегда оставался по свою сторону закона. А этот «судья» он перешел черту.

— Ты говоришь о нем почти с уважением, — заметил я, внимательно следя за ее реакцией. Она не отвела взгляд.

— Я говорю о нем с пониманием, Вейн. Чтобы поймать хищника, нужно думать как он. Нужно почувствовать его мотивацию изнутри. Даже если она отвратительна.

В ее словах не было одобрения. Не было и осуждения. Был лишь холодный, безжалостный анализ. И это заставляло кровь стынуть в жилах и бешено пульсировать одновременно.

— А ты можешь? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировал. — Почувствовать его мотивацию изнутри?

Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то древнее и мудрое, чего не должно быть в глазах двадцатидевятилетней женщины.

— Каждый из нас носит в себе немного тьмы — произнесла она почти шепотом. — Вопрос лишь в том, кто становится ее хозяином, а кто ее рабом.

Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Я стоял, парализованный этой мыслью и тем, как точно она попала в цель. Вернувшись в свой кабинет, я понял, что охота изменилась. Я все еще искал убийцу. Но теперь у меня было ужасающее подозрение, что настоящая охота, самая важная, происходила не снаружи, а здесь, в этих четырех стенах. И я все меньше понимал, кто охотник, а кто добыча.

Глава 10

Тень

Когда его шаги затихли в коридоре, я позволила себе выдохнуть. Воздух в кабинете снова замер, но заряженная энергия его присутствия все еще вибрировала в пространстве.

«А ты можешь? Почувствовать его мотивацию изнутри?»

Его вопрос повис в воздухе, и я сама на мгновение задумалась над ним. Чтобы поймать монстра, нужно заглянуть в его бездну. Но как глубоко можно зайти, не упав самому? Нет. Профессионализм вот мой щит. Холодная логика мой меч.

Я вернулась к столу. Я снова углубилась в файлы. Мой взгляд остановился на одном из имен: Элиот. Бывший следователь, сломленный системой, которую он когда-то защищал. В психологии это классика: тот, кто яростнее всего служил идее, при ее крушении часто превращается в самого радикального мстителя. Это была рабочая гипотеза. Не более того. Но гипотеза, идеально укладывающаяся в данные.

Вейн был слишком поглощен, слишком эмоционально вовлечен в эту погоню. Его инстинкты гнали его вперед, но ему нужен был четкий вектор. Ему нужен был фокус для его внутреннего зверя, чтобы тот не обратился против кого-то еще. Против тех, чьи мотивы были слишком сложны, а психологические профили слишком размыты.

Я отпечатала несколько ключевых документов, аккуратно разложила все, что мне было нужно в стопку. Вышла в коридор. Свет в его кабинете пробивался сквозь матовое стекло. Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Он сидел, уставившись в монитор, его плечи были напряжены. Он обернулся, и в его серых глазах читалась усталость и то самое неутоленное беспокойство.

— Вейн — сказала я, кладя распечатки ему на стол.

— Я нашла кое-что, вернее кое-кого. Бывший оперативник, который работал над тем делом, Элиот. Уволился после провала по статье о «выгорании». Я нашла его в старых протоколах психиатрической экспертизы. Он лечился после провала дела. Но диагноз «выгорание» слишком удобный

— Выгорание? — в его голосе послышалось легкое разочарование. — Слишком просто.

— Возможно — парировала я. — Но мы с тобой знаем, что подобные кризисы редко бывают простыми. Что, если это была не слабость, а нечто иное? Он видел, как система, которой он служил, отказывается работать, и решил создать свою. Более эффективную. Безжалостную. Это идеально ложится в наш профиль «судьи».

Я видела, как его взгляд загорелся. Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня, его ум уже начал лихорадочно собирать воедино разрозненные факты.

— Он подходит — наконец произнес он, и в его голосе я услышала знакомую стальную нотку — звук возрождающейся целеустремленности. — Слишком подходит.

— Именно поэтому мы обязаны это проверить в первую очередь, — ответила я, подчеркивая логичность подхода.

— Согласен — он уже снова смотрел на экран, его пальцы пробежали по клавиатуре. — Я запрошу его полное досье. Все, что есть.

Я кивнула и повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как задача выполнена. Мы снова были командой, идущей по четкому, логичному следу.

— Агнес… — его голос остановил меня у двери. Я обернулась. Он смотрел на меня, и его взгляд был уже менее острым, немного смягченным. — Не задерживайся до поздна.

Это была забота коллеги. Ничего более. Я должна была помнить об этом.

— Я скоро закончу, — ответила я и вышла в коридор.

Я шла к своему кабинету, и внутри было пусто. Не холодно, а именно пусто. Слишком легко мне дался этот профиль. Слишком хорошо я поняла чужую боль, чужую ярость, чужой план. Это не вина. Это… страх. Страх того, что грань между «я их понимаю» и «я одна из них» тоньше, чем я думала.

Дверь лифта с лязгом открылась, выплеснув в коридор яркий свет и громкие голоса. Двое оперативников из ночной смены, Коваль и еще какой-то мужчина в форме, вели под руки задержанного молодого парня с опухшим лицом и пустым взглядом. От них пахло потом, холодом и дешевым алкоголем.

— Смотри куда идешь! — рявкнул Коваль, едва не врезавшись в меня. Его налитые кровью глаза скользнули по мне без интереса.

Я отступила к стене, пропуская их. Воздух после их прохода казался густым и грязным. Таков был фон нашей работы: грязь, боль и бессмысленная агрессия. Вейн и его зверь казались на их фоне почти что аристократами.

Войдя в свой кабинет, я закрыла дверь, отсекая шум. Тишина снова обволакивала меня, но теперь она была желанной. Я подошла к окну. Город внизу был усыпан огнями, как россыпь холодных бриллиантов на черном бархате. Где-то там был Элиот. Бывший оперативник, который, возможно, тоже когда-то смотрел на этот город и видел в нем не огни, а язвы.

Раздался резкий, требовательный стук в дверь, совсем не такой, как у Вейна. Прежде чем я ответила, дверь распахнулась. На пороге стояла начальник отдела кадров, Лидия Гилберт, женщина с лицом бухгалтера и взглядом следователя.

— Рид — начала она без предисловий, окидывая мой кабинет оценивающим взглядом. — Я по поводу кабинета, он теперь официально ваш. Нужно лишь подписать некоторые документы. Подписывайте.

Она протянула мне папку. Ее присутствие было таким же тактичным, как утренний наряд. Я машинально взяла документы.

— Благодарю, Лидия

— Не за что. И, Рид. — она сделала паузу, ее взгляд стал пристальным. — Я слышала, вы работаете в тесном контакте с Корвусом. Он весьма сложный человек. Если возникнут проблемы профессионального или личного характера, мой кабинет всегда открыт.

Это было не предложение помощи. Эта женщина из кадров в моем кабинете прекрасное дополнение к вечеру. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но мое лицо осталось абсолютно невозмутимым.

— Я ценю вашу заботу. Но пока что все строго в рамках профессиональной необходимости.

Она фыркнула, ясно давая понять, что не верит ни одному моему слову.

— Как скажете. Подпишите и принесите мне до конца дня.

Лидия развернулась и вышла, оставив после себя шлейф тяжелого парфюма и ощущение неприятного осадка. Я отложила папку. Эта женщина видела слишком много молодых специалистов, сломленных системой или такими людьми, как Вейн. Она ставила на то, что я стану следующей. Я снова посмотрела на его дверь. Свет все еще горел. Мы оба были в этой ловушке, каждый по-своему. Он в ловушке своих инстинктов, а я в ловушке своей роли. И где-то в этом городе бродил призрак по имени Элиот, чья тень легла между нами, связывая нас прочнее, чем любая нить взаимной симпатии.