Читать книгу: «Мифы о ночных чудовищах»

© ИП Москаленко, текст, оформление, 2026

© Давлетбаева В.В., обложка, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Введение

С сумеречной зари своего существования, когда за каждым шорохом чудился неведомый враг, человечество жило бок о бок с чудовищами. Они населяли дремучие леса, таились в глубинах вод, шелестели крыльями под пологом ночного неба и проскальзывали в щель между сном и явью. Эта книга – приглашение встретиться лицом к лицу с древними страхами.

Но что такое чудовище? Это слово, кажется, понятно каждому, но стоит копнуть глубже, и четкие границы расплываются. Всегда ли это существо с клыками и когтями, уродливое и злобное? Да, злобное в большинстве случаев, но вот уродливое – не всегда. Возьмем, к примеру, греческих ламий или средневековых суккубов: согласно преданиям, они отличались красотой или, по крайней мере, умели отводить глаза жертвам так, что представали в самом выгодном свете. Чудовищным часто называют то, что выходит за рамки, нарушает норму, пугает своей инаковостью. Агрессия – частый, но не обязательный спутник этой непохожести.

Откуда берутся чудовища? Их происхождение столь же причудливо, как и их облик. Они могли родиться от союза двух прекрасных богов или титанов, как яростные гарпии; могли быть порождены самой землей или какой-либо стихией; а могли, подобно призрачным римским лемурам, возникнуть из тьмы, олицетворяя отлетевшую, но неупокоенную душу умершего. Миф – живая, изменяющаяся стихия, и с течением времени истории о происхождении одного и того же существа или типа существ переплетались и менялись, оставляя множество вопросов, на которые мы, возможно, никогда не получим ответы.

В этой книге мы будем смотреть на мифы широко. Для нас миф – не только сюжет, объясняющий окружающую реальность (почему гремит гром? Это Зевс мечет молнии). Это еще и способ говорить о том, что пугает, соблазняет или остается за гранью понимания. Поэтому в нашем бестиарии с античной Ламией и трансильванским графом Дракулой соседствуют славянская нечисть и филиппинские упыри-асванги, а следом за ними крадется пуэрториканская чупакабра. Все они – детища мифа, порождения народной фантазии, которая в разные эпохи и в разных уголках земли одевала древние страхи в новые одежды.

Есть сила, которая объединяет практически всех героев этой книги, от древнейших до самых современных. Это ночь. Когда солнце скрывается за горизонтом, мир меняется. Очертания знакомых предметов становятся зыбкими, звуки – угрожающими, а граница между реальным и воображаемым истончается. Ночь – извечное прибежище всего таинственного и пугающего. Она скрывает, нашептывает, преображает. В сумерках оживают демоны, поднимаются из могил упыри, рыщут оборотни, а по пустынным дорогам скачет Дикая охота. Ночь – это состояние мира, при котором рождаются и обреют власть над нами самые древние и самые живучие страхи. В это царство теней мы с вами и отправимся.

АРХЕТИПИЧЕСКИЙ УЖАС

Почему образы ночных чудовищ, разделенные тысячами километров и лет, бывают поразительно схожи? Например, оборотней во всем мире изображают практически одинаково. Психологи и исследователи мифов часто объясняют это явление через понятие архетипа (от греч. arche – «начало» и typos – «образ»). Архетип – не конкретный образ, а нечто вроде отпечатка в коллективном бессознательном человечества, то, что знакомо и понятно большинству. Страх перед темнотой, трепет перед дикой природой, ужас перед яростью зверя – это все архетипические основы. Мифы дают этим смутным страхам, сопутствующим нам с глубокой древности, имя, форму и историю.

Якопо Лигоцци. Химера – чудовище из древнегреческих мифов. Около 1590–1610 гг.

Глава 1
Ночные чудовища в мифах Древней Греции и Рима

Античная культура, подарившая миру идеал гармоничного человека и совершенных богов, кажется на первый взгляд царством света, разума и красоты. Греки славили жизненную силу, состязательный дух и упорядоченный космос, возникший из первобытного хаоса. Но даже в этом, казалось бы, оптимистичном мироздании оставалось место для глубокой, первобытной тьмы. Ночь с ее непроглядным мраком была в представлении человека того времени древней самостоятельной силой, породившей собственных обитателей. Страх перед ней и всем неконтролируемым, иррациональным и стихийным коренился в самой сущности жизни.

Из этой изначальной тьмы, из глубин земли и потаенных уголков человеческой души вышли ночные чудовища Древней Греции и Рима. Они были своего рода необходимым противовесом олимпийскому порядку, вечным напоминанием о хрупкости установленных божествами границ. В этой главе мы спустимся с залитых солнцем склонов Олимпа в царство Гекаты – трехликой владычицы перекрестков и повелительницы колдовства, под чьим покровом вершились самые темные таинства.

Мы встретимся с Ламией, чья история несчастной возлюбленной Зевса превратилась в жуткую легенду о демонице-детоубийце; услышим шум крыльев гарпий – отвратительных птицедев, олицетворяющих вечную ярость. Пройдем по полям битв, где в кровавом тумане спорят между собой керы, демоны насильственной смерти, пьющие жизнь из ран павших.

А перебравшись в Древний Рим, мы увидим, как в представлении жителей Апеннинского полуострова выглядели лемуры и лярвы – беспокойные, злобные духи предков, вынуждавшие семьи совершать сложные обряды, чтобы откупиться от их гнева.

Эта глава – исследование той грани античного мировоззрения, где логика мифа сталкивалась с непознаваемым ужасом ночи. Здесь рождались существа, чья сила коренилась не в гармонии и упорядоченности, а в нарушении всех законов – природных, божественных и человеческих. Мир античных чудовищ невероятно богат, и, конечно, мы не сможем рассмотреть их всех в рамках одной книги. Но встречу с самыми интересными и жуткими детьми ночи обещаем.

Тифон: последний гнев Земли

Даже после того как олимпийские боги во главе с Зевсом утвердили свою власть, свергнув титанов, миропорядок все еще висел на волоске. Из самых темных, неисследованных глубин поднялась последняя и величайшая угроза – Тифон, чудовище, задуманное как орудие мести.

Этот исполин был порождением Геи (Земли), все еще скорбящей о поражении своих детей-титанов, и самого Тартара – бездонной, непроглядной пустоты под царством Аида, олицетворения вечного мрака. Тифон стал плотью от плоти самой первобытной, дикой и враждебной жизни стихии. Он был зачат для одной цели – уничтожить новый олимпийский порядок и вернуть мир во власть слепых древних сил.

Это было чудовище невообразимых размеров, чье тело не поддавалось описанию. Одни говорили, что оно было человекообразным, но такого роста, что головой Тифон касался звезд, а руки его простирались от восхода до заката. Другие описывали его нижнюю часть как клубки шипящих драконьих тел. Его головы – а их насчитывалась сотня – были головами огнедышащих драконов, и вместо крика из каждой пасти вырывался рев быка, рык льва, лай пса или пронзительный свист, от которого содрогалась земля. Все его существо было хаосом, ненадолго обретшим форму.

Вацлав Холлар. Тифон. XVII в. Библиотека редких книг Томаса Фишера. Торонто, Канада

Сама мысль о приближении Тифона заставила богов Олимпа испытать настоящий ужас – возможно, впервые в жизни. Только Зевс и Афина остались, чтобы дать отпор. Началась битва, равной которой мир не видел. Тифон метал в противников целые горы, изрыгал потоки раскаленной лавы и яда, а его головы извергали пламя, способное спалить саму твердь небесную. Он даже сумел на какое-то время одолеть громовержца, вырвав у него сухожилия медным серпом, и заточить его в пещере.

Но божественная воля не была сломлена. Хитроумный Гермес похитил сухожилия Зевса и вернул их владельцу. Вновь обретя силу, разгневанный Зевс вознесся на колеснице и обрушил на Тифона всю мощь своих молний. Огненные стрелы пронзали чудовищные головы одну за другой, а когда обессиленный Тифон рухнул на землю, Зевс низверг его в ту самую бездну, которая его породила, – в Тартар.

Но даже там мощь гиганта не угасла. Согласно мифу, Тифон не был убит, а всего лишь заточен под горой Этна на Сицилии. Его огненное дыхание и бессильная ярость стали причиной извержений вулканов и землетрясений. Каждый раз, когда земля содрогается, а из горных жерл вырывается пламя и дым, – это стонет поверженный Тифон, порождение тьмы, тщетно пытающееся вырваться из своей каменной темницы и вновь бросить вызов небесам.

Тифон – мифологическое воплощение абсолютного хаоса. Если Зевс и другие олимпийцы представляют космос (порядок, закон, цивилизацию), то Тифон – это природа в ее слепом, разрушительном и неукротимом аспекте. Его поражение символизирует окончательную победу порядка, но силы хаоса и тьмы присутствуют в мире вечно, готовые вырваться наружу.

Таким образом, Тифон – это чудовище ночи в самом глобальном смысле. Он – порождение вечного мрака Тартара, последний рык древней, доолимпийской тьмы, восставшей против небесного света. Его история – напоминание о том, что под тонкой корой установленного миропорядка дремлет первобытная, всесокрушающая ярость самой Земли, и ее глухой ропот мы слышим в грозу и под ногами во время подземного толчка.

Геката: богиня перекрестков и тьмы

Когда над Древней Грецией опускалась ночь, являло себя самое таинственное и грозное божество греческого пантеона. Это Геката – богиня всего, что боится солнечного света: магии и колдовства, призраков и некромантии, тайн луны и ядовитых трав. Ее имя вызывало священный трепет, а власть простиралась над тремя мирами: небесным, земным и подземным.

Происхождение Гекаты не менее загадочно, чем она сама. Есть предположение, что ее культ зародился не у греков, а у фракийцев – воинственного народа, обитавшего к северу от Греции на землях современных Болгарии и Турции. От них почитание таинственной владычицы магии перешло к эллинам. Дискуссии о происхождении Гекаты также иногда уводят нас в Месопотамию или, вслед за изысканиями оккультистов XX века, в Египет. Высказываются предположения, что ее прототипом могла стать сиро-месопотамская богиня Атаргатис, покровительница плодородия, чей образ со временем преломился в верованиях греков. Хотя полностью отвергать исконно греческое происхождение тоже нельзя.

В отличие от богов – обитателей Олимпа, чьи владения и обязанности были четко очерчены, Геката оставалась божеством пограничья, не поддававшимся простому определению.

Ричард Косвей. Геката. 2-я половина XVIII в. Британский музей. Лондон, Великобритания

Первые письменные упоминания мы находим у поэта Гесиода в его «Теогонии» («Происхождении богов», VIII–VII века до нашей эры). Согласно ему, Геката была дочерью титанов Перса («Разрушителя») и Астерии («Звездной»), принадлежа, таким образом, к древнейшему, доолимпийскому поколению богов. Напомним: титаны – дети Геи и Урана (Неба), были первыми повелителями мира, которых позже свергли боги-олимпийцы во главе с Зевсом. Геката получила от него небывалые почести: власть над судьбой земли и моря, долю в царстве небес и даже в подземном мире Аида. Она стала единственным древним божеством, сохранившим свое могущество при новой власти олимпийцев. Правда, фрагмент из «Теогонии» Гесиода, где Зевс оказывает богине небывалые почести, ряд исследователей считают более поздней вставкой¹. Зачем и кем она была сделана – вопрос без ответа. Иногда в этом видят политическое влияние со стороны Малой Азии или иные сложные культурные заимствования. Возможно, к VII–V векам до нашей эры у самих греков не хватало божества, которое могло бы стать для простого человека ближайшим посредником в общении с потусторонним миром. Это «вакантное место» заняла Геката, чей культ активно продвигался заинтересованными силами, например жрецами. При этом жречество в политически раздробленной Греции никогда не обладало такой мощью, чтобы сделать ее верховной богиней. Тем не менее их усилия увенчались успехом: Геката прочно вошла в греческий пантеон.

Существовала и более темная, архаичная версия ее происхождения, согласно которой Геката считалась дочерью богини ночи – Нюкты. Эта версия еще теснее связывает ее со стихией тьмы, с тайнами, рождающимися в кромешной мгле, с теми силами, что существовали еще до установления космического порядка.

ЧТО ТАКОЕ НЕКРОМАНТИЯ?

Один из древнейших видов магии предполагал пробуждение покойников и вызывание духов умерших (от греч. νεκρός – «мертвый» и μαντεία – «пророчество») для гадания о будущем или получения иной помощи. Геката считалась покровительницей этих опасных и запретных обрядов, которые проводились глубокой ночью на местах погребений или у предполагаемого входа в подземное царство.

Внешний облик Гекаты так же многолик, как и ее сущность. Чаще всего ее изображали в виде трех соединенных спинами женских фигур, смотрящих в три стороны. Этот образ символизировал ее появление на перекрестке трех дорог – месте магической силы, где сходятся миры. В руках она держала факел, освещающий ночные дороги; иногда у нее можно было увидеть ключ от царства Аида, кинжал или змей. Иногда Гекату сопровождали свирепые псы преисподней.

Мраморный рельеф с изображением Гекаты. Около V–IV в. до н. э. Национальная галерея Праги, Чехия

Ее связь с ночным временем была абсолютной: жертвы и мистерии в ее честь совершались исключительно в темное время суток, в безлунные ночи, а появление Гекаты знаменовало собой час, когда грань между мирами живых и мертвых становится зыбкой.

Ценным источником, раскрывающим раннее понимание Гекаты древними греками, является так называемый гомеровский гимн «К Деметре» (написанный, правда, не Гомером, а безымянными авторами между VII и II веками до нашей эры)². Здесь Геката выступает ключевой фигурой в мифе о похищении Персефоны Аидом. Как известно, Персефона была дочерью Деметры – богини урожая, земледелия и плодородия. Ее похитил владыка подземного царства. И именно Геката, услышав крик Персефоны, приходит на помощь безутешной Деметре и позднее с факелом в руках сопровождает Персефону в ее ежегодных переходах между миром живых и царством Аида:

 
Девять скиталася дней непрерывно Део пречестная,
С факелом в каждой руке, обходя всю широкую землю,
И не вкусила ни разу амвросии с нектаром сладким,
 

 
Кожи нетленной своей не омыла ни разу водою.
Но лишь десятая в небе забрезжила светлая Эос,
Встретилась скорбной богине Геката, державшая светоч,
Вествуя матери, слово сказала и так взговорила:
«Пышнодарящая, добропогодная матерь Деметра!
Кто из небесных богов или смертных людей дерзновенно
Персефонею похитил и милый твой дух опечалил?
Голос ее я слыхала, однако не видела глазом,
Кто – похититель ее. По совести все говорю я…»
Так говорила Геката. И ей не ответила речью.
Реи прекрасноволосая дочь, но вперед устремилась
С факелом в каждой руке, в сопутствии девы Гекаты…³
 

Геката предстает как пограничное божество, единственное, способное свободно пересекать границы миров. Здесь впервые явно акцентируется ее связь с подземным миром, лишь намеченная у Гесиода.

О том, как Гекату воспринимали простые греки, красноречиво рассказывают не ритуальные тексты, а комедии Аристофана. Его персонажи легко клянутся «пресветлой Гекатой» в бытовых спорах, упоминают «Гекатин праздник» с угощениями для детей и соседей, взывают к ней, чтобы осветить дом факелом. Видимо, для обычного горожанина V века до нашей эры Геката была близким, практически домашним божеством света и покровительства, в честь которого водили хороводы и чьи святилища служили местом помощи бедным. Ее даже называют дочерью Зевса – явное отражение народной любви и, возможно, влияние той самой вставки в «Теогонию», стремившейся легитимизировать ее в олимпийском семействе. В эту эпоху Геката еще не была мрачным призраком кладбищ, хотя ее связь с колдовством уже прослеживалась. Правда, было ли такое теплое отношение к богине повсеместным или это были локальные особенности отдельных греческих полисов, достоверно неизвестно.

Перелом в восприятии начинается с орфических текстов. Орфизм – мистическое учение, возникшее в Греции примерно в VI веке до нашей эры. В орфических гимнах Геката впервые предстает некоей потусторонней силой, связанной с темнотой и появляющейся из нее.

Поэт эллинистической эпохи⁴ Аполлоний Родосский в поэме «Аргонавтика» представляет колдунью Медею как жрицу Гекаты, а сама богиня изображена пугающей. При ее появлении нимфы разбегаются, скрываясь в оврагах, встреча с ней не сулит ничего хорошего. Так от народной заступницы и светоносной помощницы образ Гекаты медленно, но верно скользил к тому темному воплощению всесильной ночной магии, которое мы знаем лучше всего.

Алессандро Аллори. Похищение Персефоны Аидом. 1570 г. Музей Гетти. Лос-Анджелес, США

Ее многочисленные эпитеты раскрывают разные грани этого сложного божества. Среди них:

• Энодия (Придорожная) – владычица перекрестков.

• Хтония (Подземная) – повелительница сил земли и царства мертвых.

• Фосфорос (Светоносная) – несущая свой факел во тьме.

• Куротрофос (Кормилица) – защитница детей и рожениц, что подчеркивало ее связь с тайнами жизни и смерти.

• Триформис (Трехтелая) и Триодитис (Трехдорожная) – отражали ее тройственную природу.

Таким образом, Геката была богиней-загадкой. В ней сочетались ужасное и милостивое, жизнь и смерть, свет факела и непроглядная тьма ночи. Она не была злым божеством по своей сути – она была силой, управляющей теми сферами бытия, которых страшится дневной разум. Ее образ на перекрестке служил вечным напоминанием о том, что человек всегда стоит на распутье и всегда вынужден делать выбор.

Эмпуса и Ламия: демоницы ночи

В свите богини Гекаты был один особый дух. Это Эмпуса – демоница, в чьем образе соединяются вампир и оборотень. Она – чудовище, посланное сеять панику и ужас среди смертных, особенно среди женщин и детей.

Облик Эмпусы мог заставить замереть сердце самого храброго воина. Ее описывали как призрак с ослиными ногами, причем одна из них была не из плоти, а из сверкающей меди. Однако эта пугающая форма – лишь одна из ее бесчисленных личин. Как истинный оборотень Эмпуса владела искусством метаморфоз и могла принимать вид коровы, собаки или ослицы. Но самым коварным было ее превращение в ослепительно прекрасную девушку. В этом облике она заманивала путников в уединенные места; юношей соблазняла обещанием любви, чтобы затем наброситься на них, задушить и выпить до капли их кровь, а иногда и сожрать целиком. Считалось также, что она охотится на маленьких детей, унося их в ночную тьму.

Эмпуса принадлежала к особому классу существ – мормоликеям; это название можно перевести как «ужасные волки» или, скорее, «волчицы». Эти существа, согласно поверьям, были лишены радости любви и семейного счастья, что и питало их зависть и жажду мести живым, особенно красивым и счастливым юношам и девушкам.

Защититься от такого противника было непросто, но древние верили в силу амулетов. В более поздней традиции особенно эффективной в этом деле считалась яшма, в частности ее голубоватая разновидность. По-видимому, холодный блеск камня ассоциировался с чем-то противоположным теплой живой крови, которой жаждала демоница.

Интересно, что в античной литературе пугающий образ Эмпусы мог быть представлен с иной стороны. Так, великий комедиограф Аристофан (около 446–387 годов до нашей эры) в своей пьесе «Лягушки» выводит ее в фарсовом ключе. Бог Дионис, спускаясь в Аид, встречает Эмпусу, которая, пытаясь его напугать, неуклюже меняет обличья: становится то быком, то мулом, то собакой. Когда же она наконец предстает в своем истинном виде – с пылающей головой и медной ногой, – ситуация выглядит уже не страшной, а скорее комичной. Так, с помощью смеха Аристофан словно бы развеивает суеверный ужас, показывая, что даже ночные кошмары можно пережить, сохранив присутствие духа.

И все же образ Эмпусы служил предупреждением: ночь полна метаморфоз, и не всякая красотка, встреченная в темноте, сулит приятное знакомство – иногда за соблазнительной наружностью скрывается холодный блеск меди и жажда чужой жизни.

В сонме ночных ужасов Древней Греции важное место занимала Ламия – существо, чей образ эволюционировал от знатной царицы к демонице, пожирающей детей и, наконец, к нарицательному имени для множества опасных женских духов. Ее история – это трагедия, превращенная ревностью богини-соперницы в вечный кошмар.

В честь Эмпусы названо целое семейство не самых симпатичных богомолов

Согласно одному из древнейших упоминаний у Павсания (греческий писатель и географ II века), Ламия была дочерью владыки морей Посейдона. Ее красота пленила Зевса, и от этой связи родилась дочь. Однако Гера, супруга ветреного громовержца, не могла смириться с его изменой. В наказание богиня не просто лишила Ламию разума, но и наслала на нее особое проклятие: отняла способность смыкать веки, обрекая на вечную бессонницу. Чтобы хоть ненадолго погрузиться в забытье, несчастной приходилось вынимать свои глаза и класть их в чашу.

Более поздняя и еще более мрачная версия добавляет к мифу о Ламии кровавые подробности. Согласно этой версии, Ламия была дочерью царя Бела и царицы Ливии, земной правительницей, возлюбленной Зевса и матерью его детей. Месть Геры была страшной: она свела Ламию с ума и погубила всех ее отпрысков. Обезумев от горя, бывшая царица превратилась в чудовище, которое начало похищать и пожирать заживо чужих младенцев, пытаясь утолить свою материнскую боль и ярость. По некоторым версиям, она могла временно возвращать себе былую красоту, чтобы заманивать мужчин, которых затем также убивала.

Ночь стала ее стихией и союзницей; все свои деяния Ламия совершала под покровом темноты. Она олицетворяла самый глубокий, инстинктивный страх родителей – внезапную гибель ребенка, пришедшую из кромешной тьмы.

УБИЙСТВЕННАЯ КРАСОТА

В одной из античных легенд чудовище в облике прекрасной чужеземки вошло в доверие к молодому римскому военачальнику. Ночью, когда тот заснул, оно попыталось вырвать из его груди сердце, но было вовремя остановлено стражей. Эта история иллюстрирует двойственность Ламии: она соблазнительница и убийца, использующая свою красоту как смертельную ловушку.

Образ Ламии не был единым. В некоторых регионах Греции с ней отождествляли другое чудовище – Сибариду, жившую в пещере и убитую героем Эврибатом. На месте ее гибели забил источник. Ряд мифов описывают Ламию не как одно существо, а как клубок змей или рой кровососущих ядовитых насекомых, движимых единой злой волей. Однако наиболее устойчивым стал облик прекрасной женщины, нижняя часть тела которой была змеиной или паучьей, что подчеркивало ее природную хитрость и смертоносность.

Эволюция имени «Ламия» примечательна. В Вульгате – латинском переводе Библии – этим словом обозначают первую жену Адама, демоницу Лилит. Со временем имя Ламия перестало быть собственным, превратившись в нарицательное обозначение для целого класса опасных ночных существ. В средневековом и ренессансном фольклоре ламиями стали называть любых женских духов-соблазнительниц, сирен или ночных призраков, сбивающих с пути праведников, рыцарей и воинов и не упускающих возможности полакомиться человеческой плотью или высосать жизненные силы.

Гарпии: вихрь гнева и грязи

В число самых отвратительных и темных созданий греческой мифологии по праву входят крылатые гарпии, чье название происходит от слов «хватать», «похищать». И они полностью оправдывали свою репутацию. Гарпий представляли как гигантских птиц с человеческими головами и грудью; их волосы были вечно растрепаны, лица искажены злобой, а изогнутые когти и острые клыки готовы разрывать пищу. Но главным их оружием был невыносимый смрад, который они оставляли после себя, способный отравить и испортить все, к чему они прикасались.

Эти существа служили орудием кары богов, как, например, в мифе о путешествии аргонавтов за золотым руном.

Когда «Арго» прибило бурей к фракийскому берегу, герои сошли на сушу в поисках пресной воды и пищи. Среди чахлых деревьев они заметили жилище и направились к нему. На пороге их встретила жалкая фигура: древний, иссохший старец, который шатался, опираясь на посох. Он рухнул на землю у самых ног пришельцев.

Аргонавты, движимые состраданием, подняли старика. Тот еле слышным голосом назвался: его звали Финей, он был некогда могущественным царем этих земель, наделенным даром прозрения от самого Аполлона. Но в своей гордыне Финей злоупотребил даром, выдав смертным сокровенные тайны Зевса. За это боги обрушили на него двойную кару. Аполлон лишил его способности видеть, а другие небожители наслали на его дом ужасных гарпий.

– Они прилетают с каждой трапезой, – простонал Финей голосом, полным отчаяния. – Не успею я поднести ко рту хотя бы крошку, как являются эти твари. Они пожирают все, что стоит на столе, а что не съедят – оскверняют своим невыносимым зловонием. Я умираю от голода в собственном доме!

Царь открыл героям, что провидение даровало ему одну надежду: избавление придет с юными крылатыми сыновьями северного ветра Борея, бореадами Зетом и Калаидом, которые входили в команду «Арго». Слезно умолял Финей крылатых братьев (которые, кстати, приходились ему дальними родственниками) прогнать проклятых гарпий навсегда.

Аргонавты согласились помочь. Они заготовили обильное угощение и усадили Финея за стол. Едва дрожащие руки старца потянулись к пище, как воздух разрезал свист крыльев и послышались громкие вопли. Стая гарпий, словно темная туча, ворвалась в покои. Не обращая внимания на крики и угрозы героев, они набросились на яства, хватая куски когтями и зубами, распространяя вокруг невыносимую вонь. Насытившись, твари взмыли ввысь, чтобы скрыться.

Тогда в погоню ринулись Зет и Калаид. Их собственные могучие крылья понесли их сквозь облака вслед за хищницами. Долгий и изнурительный полет привел их всех к скалистым Плотийским островам. Бореады настигли гарпий и уже занесли мечи, чтобы покончить с ними, но путь клинкам преградила внезапно возникшая в сиянии богиня Ирида, вестница олимпийцев.

– Остановитесь! – провозгласила она. – По воле богов гарпии больше никогда не вернутся к Финею. Их путь лежит в иные пределы.

Вынужденные подчиниться воле богов, бореады повернули назад. С той поры острова эти стали зваться Строфадами – «Островами поворота».

Гюстав Доре. Гарпии. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте Алигьери. Середина XIX в.

Пока братья отсутствовали, аргонавты вновь накрыли стол в опустошенном доме Финея. На этот раз трапеза прошла в тишине и мире. Старец, впервые за долгие годы насытившись, проливал слезы благодарности. А затем, желая отплатить за избавление, он открыл героям будущее: рассказал о сталкивающихся скалах Симплегадах, которые ожидали их впереди, о пути через бурное море и дал мудрый совет – по прибытии в Колхиду в первую очередь молить о помощи златокудрую Афродиту, ибо лишь богиня любви могла склонить сердце волшебницы Медеи помочь Ясону, предводителю аргонавтов.

Вскоре вернулись и торжествующие бореады, поведав о завершении погони. Финей, наконец свободный от своего кошмара, мог спокойно встретить закат своих дней, а аргонавты, умудренные его пророчествами, продолжили свой путь.

Гарпии принадлежали к древнейшей категории мифологических существ, которых принято называть хтоническими (от греч. χθών – «земля»). Эти создания олицетворяли слепые, необузданные силы природы. Зачастую они были старше самих олимпийских богов, рожденными во времена, когда мир только отделялся от первобытного хаоса. Обычно они обитали в темноте подземного царства или на его границах, воплощая смерть и разрушение, обладали чудовищной силой и звериным обликом и были лишены творческого разума.

Происхождение гарпий теряется в легендах древности. Одни авторы считали их дочерьми морского титана Тавманта и океаниды Электры, а значит, внучками Геи. Другие видели в них детей бога северного ветра Борея. Оба варианта указывают на их стихийную сущность. Возможно, в самых архаичных верованиях гарпии были персонификацией смертоносного шторма или внезапного вихря, срывающего урожай и несущего голод. Со временем их образ кристаллизовался в конкретных демонов-похитительниц.

Помимо роли мучительниц, гарпии выполняли и другую мрачную функцию. Их считали стражами Тартара – бездонной глубины преисподней, куда боги низвергали своих самых дерзких противников вроде титанов. В этом качестве гарпии воплощали тот аспект божественного возмездия, где наказанием становилась не смерть, а вечное осквернение и лишение самого необходимого – пищи и покоя.

Согласно поэме Вергилия «Энеида», когда троянцы после гибели своего города во главе с героем Энеем скитались по морю в поисках земли, которая могла бы их принять⁵, они причалили к мрачным островам Строфадам. Хозяйками этой безлюдной земли были гарпии. Вергилий в «Энеиде» изображает их воплощением скверны и божественного гнева.

Уставшие путники, заколов скот, найденный на берегу, устроили на зеленом лугу пир. Но едва они принялись за трапезу, как с горных вершин с оглушительным шумом крыльев и леденящими душу воплями налетела стая гарпий. Чудовища жадно набросились на еду; а то, что не успели съесть, они оскверняли одним своим прикосновением, превращая обильный пир в отвратительное зрелище.

Тогда Эней и его спутники, обнажив мечи, вступили в бой. И тут одна из гарпий, самая зловещая и мрачная, взмыла на высокую скалу и изрекла страшное пророчество. Она обвинила Энея и его спутников в убийстве скота – их единственной пищи – и предрекла, что хоть они и достигнут желанных берегов, но не возведут стены своего города, пока чудовищный голод не заставит их «глодать свои собственные столы». Эти загадочные слова были указанием на испытание, которое предстояло пройти троянцам, прежде чем ступить на землю будущей Италии. Так и вышло: легенды сообщают, что когда Эней и его товарищи прибыли на Апеннинский полуостров, они так изголодались, что сгрызли черствые лепешки, на которых им поднесли еду.

Гарпии. Гравюра из книги «Олимп. Мифология греков и римлян» Августа Генриха Петискуса. 1878 г. Лейпциг, Германия

В поэме Вергилия, основанной на древнейших мифах, гарпии воплощают скверну, голод и неумолимую кару. Эпизод с ними показывает, что путь к великому будущему Рима лежит через тьму и отчаяние и что некоторые силы, посланные роком, невозможно победить мечом. Гарпии представляли собой очень специфическую и древнюю форму божественного гнева – не мгновенную кару, а изощренную, растянутую во времени пытку, сочетающую физические страдания с глубоким моральным унижением и поднимающуюся из самых глубин первозданной тьмы.

Керы: ужас над полем боя

Среди ночных порождений древнегреческой мифологии были также существа, чье появление знаменовало не начало кошмара, а его кровавый конец. Это керы – демоны насильственной смерти, вестницы безвременной и жестокой гибели.

Согласно самым древним представлениям, керы были олицетворением рока, а изначально – душами умерших, которые, не найдя покоя, превратились в кровожадных духов. Греки представляли их крылатыми существами со злобными лицами; керы подлетали к умирающему человеку, выхватывали его душу и уносили ее в мрачное царство Аида, где она представала перед судом. Обычно керы орудовали на поле боя, но могли появиться и в любом другом месте, где кого-то настигла насильственная смерть.

Их родословная указывала на самую тесную связь с тьмой. Керы считались детьми богини Нюкты и ее супруга Эреба (мрака). Существовала даже версия, что самая первая кера родилась из черной ярости повелительницы ночи, разгневанной на титана Кроноса.

Наиболее яркие и отталкивающие описания кер оставил Гесиод. В его изображении это форменные исчадия ада. Уродливые, мрачные, с оскаленными и скрежещущими зубами, они носили одежды, насквозь пропитанные запекшейся кровью. Их стихией было поле битвы. Там они сбивались в стаи, как хищные птицы, и с дикой жадностью набрасывались на павших и умирающих. Они спорили друг с другом за каждую душу, впивались в раны почерневшими от крови руками и высасывали остатки жизни вместе с алым потоком. Для них кровопролитие было не трагедией, а пиром.

Считалось, что керы сами разжигают вражду и безумие, туманят разум людей и подстрекают их к убийствам, чтобы умножить свою ужасную жатву.

Со временем четкие границы между разными демоническими силами ночи стирались. Керы стали отождествляться с эриниями – богинями мести, преследующими преступников, а их образ соединялся с другими ночными ужасами вроде Эмпусы. Иногда всех их сливали в божество беды Керу, единственную дочь ночи и мрака, изображаемую с раскинутыми крыльями, черными от крови руками и ярко-алыми, как свежая рана, губами.

Во многих мифах деятельность кер на полях сражений направляли два олимпийских божества, олицетворявших войну: Арес и Афина. Эта связь раскрывает принципиально разное понимание сущности битвы и роли смерти в ней. Бог необузданной, яростной и кровавой войны Арес был прямым повелителем и покровителем демонов бойни. В «Илиаде» Гомера есть яркое описание:

 
Рыщут и Злоба, и Смута, и страшная Смерть между ними:
Держит она то пронзенного, то не пронзенного ловит,
Или убитого за ногу тело волочит по сече;
Риза на персях ее обагровлена кровью людскою⁶.
 

В переводе Н. И. Гнедича, который мы приводим здесь, керы объединены образом смерти.

Для Ареса, наслаждающегося хаосом и резней самими по себе, керы были идеальными помощницами – безликими исполнительницами, чья жажда смерти полностью соответствовала его сущности. Они были олицетворением того отвратительного, низменного аспекта войны, который в себе нес Арес: грязь, предсмертные муки, кровавая ярость.

Совсем иное отношение к керам было у Афины, богини мудрой, справедливой и стратегической войны. Она олицетворяла войну как необходимое и разумное средство защиты полиса, торжества справедливости и порядка. Бессмысленная, алчная резня, олицетворяемая керами, была ей глубоко чужда, поэтому она иногда даже отгоняла их от героев, которым покровительствовала. Она была силой, противостоящей слепой, всепожирающей ярости кер.

Этим демонам не молились – их боялись и пытались лишь задобрить, проливая на землю кровь жертвенного животного в надежде откупиться. Керы олицетворяли ту грань античного мировоззрения, где судьба (Мойра) обретала звериные и безжалостные черты. Они напоминали, что смерть, особенно насильственная, – это не тихий уход, а кровавый акт, за которым внимательно следят в темноте крылатые и ненасытные тени, вечно алчущие новой жертвы для своего отвратительного пиршества.

Жак-Луи Давид. Сражение между Аресом и Афиной. 1771 г. Лувр. Париж, Франция

Дионис, сатиры и прочие: темная сторона веселых шествий

В свите Диониса, бога вина и веселья, состояли очень разные спутники. Его сопровождали существа, воплощавшие необузданную, дикую и по-своему мрачную природу его культа. Это были сатиры и силены – полузвериные духи лесов и гор.

Дионис был в определенном смысле богом-освободителем. Его дар – вино – снимал оковы рассудка, высвобождая инстинкты, скрытые страсти и первобытную радость. Но всякое освобождение имеет свою цену. Дионис должен был не только даровать опьянение и веселье, но и управлять той стихийной, темной, часто разрушительной силой, что пробуждалась в его последователях. Но это получалось не всегда. Не в последнюю очередь потому, что постоянными спутниками веселого бога были существа, не знавшие оков, – сатиры и силены.

Сатиры представали как гибриды человека и животного: они обладали человеческим торсом, но имели козьи ноги и хвосты, а их головы украшали маленькие рожки и заостренные подвижные уши. Их облик говорил сам за себя: это были воплощения животного начала, неуемной плодовитости, дикой похоти и грубого, часто жестокого юмора. Они преследовали нимф, устраивали дикие пляски и жили вне всяких человеческих законов. В относительно поздней греческой мифологии сатиров отождествили с силенами – мелкими божками, вероятнее всего малоазиатского происхождения, которые также олицетворяли природные силы, веселье и вели разнузданный образ жизни.

Особое место занимал Силен – старый, вечно пьяный, но невероятно мудрый воспитатель и наставник самого Диониса. Он часто изображался тучным, едва держащимся верхом на осле, но в его уста поэты вкладывали пророческие речи и глубочайшие философские истины. Парадокс Силена – в сочетании отталкивающей внешности пьяного старца и скрытой в нем божественной мудрости.

Наше главное окно в мир дионисийских мистерий – трагедия Еврипида «Вакханки». В ней сатиры и силены – активные участники действия. Они – духи природы, которые вместе с вакханками (менадами), женщинами, охваченными священным безумием, составляют дикую армию Диониса. Их присутствие ощущается в бешеном ритме барабанов-тимпанов, в неистовых криках, в том животном ужасе, который охватывает всех, посмевших отрицать могущество Диониса. Шествие, описанное Еврипидом, – это стихийное вторжение дикой природы в упорядоченный мир города, несущее с собой веселье и в то же время риск кровавой расправы.

Неизвестный автор. Изображение сатира из «Абердинского бестиария». XII в. Библиотека Абердинского университета, Шотландия

ВИНО И ТЕАТР

Родиной театрального искусства считается Древняя Греция. Здесь проводили Дионисийские мистерии – празднества и различные обряды в честь Диониса. Они могли включать в себя хороводы, танцы, жертвоприношения и, конечно же, ритуальное поглощение вина, что укрепляло связь с божеством. Из обрядов почитания Диониса, в первую очередь из веселых шествий и сценок в его честь, выросли первые театральные представления.

Дионисийские мистерии часто проходили под покровом темноты. Так стиралась грань между цивилизованным человеком и зверем, участником шествия и лесным духом. С факелами в руках, в венках из плюща и винограда люди вместе с незримой толпой сатиров и силенов устремлялись устраивать оргии (от греч. orgia – «священнодействие»). Эти шествия были актом священного безумия, где под руководством сатиров и вакханок человек мог на время стать тем диким существом, которое всегда скрывалось в его глубине. Это считалось необходимым условием для установления контакта с божеством, получения прозрения и советов свыше. Надо сказать, что греки сами с осторожностью относились к подобным обрядам: не зря в повседневной жизни они предпочитали употреблять вино только в разбавленном виде.

Сатиры и силены – отчасти это темные, хтонические аспекты веселого бога Диониса, его звериная ипостась. Они – духи той неконтролируемой, всесокрушающей жизненной силы, которая вырывается на волю под воздействием вина. Ночные шествия с Дионисом напоминали грекам, что под тонким слоем культуры и разума бушует темный, древний лес и он иногда вырывается наружу.

Чтобы глубже понять природу спутников Диониса и те силы, которые они представляли, стоит обратиться к одному из ключевых понятий в осмыслении греческой культуры – противопоставлению аполлонического и дионисийского начал.

Дионис. Гравюра из книги «Олимп. Мифология греков и римлян» Августа Генриха Петискуса. 1878 г. Лейпциг, Германия

Аполлон, бог солнечного света, музыки и гармонии, олицетворял принцип порядка, меры и индивидуальности. Его искусство – это гармоничные звуки лиры, его дар – пророчество, требующее трезвого ума, его храмы – воплощение изысканной красоты. Дионис, напротив, был богом экстаза, коллективного исступления, растворения границ «я» в общем хаосе. Его музыка – это нестройный гул флейт и тимпанов, его дар – безумие, его храм – темный лес и горные вершины в безлунную ночь.

Трагическая история Орфея, величайшего певца, стала иллюстрацией этого столкновения. Предаваясь горю после неудачной попытки вывести свою жену Эвридику из царства Аида, он отвергал утешения и избегал женщин. Орфей скитался по свету, и лишь его лира, дар Аполлона, изливала все те же прекрасные звуки. Его музыка была чистейшим воплощением аполлонического духа: она укрощала диких зверей, заставляла плакать камни и деревья. Он пел о любви, утраченной из-за мгновенной человеческой слабости, о свете, который не может проникнуть в вечную тьму.

Однажды скитания привели его во фракийские земли в самый разгар дионисийских оргий. Менады, жрицы бога, охваченные священным неистовством, увидели его. Обнаженные, с распущенными волосами, с жезлами, обвитыми плющом, они кружились в дикой пляске. В них говорило чистое дионисийское начало – стихийное, коллективное, жаждущее разрушения всех форм и границ.

– Смотрите! – закричала одна из них, и ее голос прозвучал хрипло, словно рев животного. – Этот мужчина презирает нашего бога! Он поет свои одинокие песни, когда мы сливаемся, прославляя Диониса!

Орфей попытался ответить им своей музыкой. Пальцы его коснулись струн, и в воздухе повисли чистые, печальные аккорды. Но для вакханок эта музыка была оскорблением, насмешкой над их исступлением. Аполлоническая гармония врезалась в дионисийский хаос, как нож.

– Он зовет нас к тишине, когда наш бог велит кричать! Он напоминает о потерях, когда наш бог дарует забвение! – завизжали другие.

С диким ревом вакханки бросились на певца. Орфей пытался бежать, но дионисийский хоровод, подвижный и стремительный, окружил его. Его искусство, способное усмирить природу, оказалось бессильно перед человеческой природой, охваченной безумием.

– Пусть его лира будет разбита! – кричали женщины, вырывая из его рук священный инструмент.

Лиру разломали о камни. Затем настал черед певца. Менады, в которых уже не было ничего человеческого, набросились на него и растерзали. Голову Орфея и его лиру они бросили в быструю реку Гебр. И даже погибая, аполлоническое начало не сдавалось: говорят, уста мертвой головы еще шептали «Эвридика…», а лира, плывя по воде, издавала жалобный звон. Этот миф повествует о вечном конфликте между светом разума и красоты и темной, всепоглощающей силой инстинкта. Темнота может быть не только чернотой ночи, но и помрачением разума, что не менее страшно.

Цербер. Страж вечной ночи

На самой дальней границе мира, там, куда никогда не заглядывает луч солнца, лежало царство тьмы. Это была обитель мертвых, владения Аида, брата Зевса. Мрачные подземные луга, река забвения Стикс и чертоги повелителя душ умерших охранялись существами, олицетворявшими все ужасы ночи. И самым грозным из них был пес Цербер.

Он был порождением чудовищ Тифона и Ехидны, а значит, внуком Геи. Его облик внушал ужас даже богам: три песьи головы с пастями, из которых капала ядовитая слюна, грива и хвост из шипящих живых змей. Задача Цербера была проста: он сторожил вход в Аид, не выпуская ни одну душу обратно в мир живых. Взгляд трех пар его горящих глаз был обращен во тьму – сторожить вечный покой от любых нарушителей.

Джузеппе Арчимбольдо. Цербер. 1585 г. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Но однажды нарушитель нашелся. Им стал Геракл, величайший из героев, вынужденный выполнять двенадцать подвигов по поручению царя Эврисфея. Пожалуй, самым страшным заданием было привести из царства мертвых самого Цербера. Для смертного это было равносильно приговору.

Спустившись в царство мертвых, Геракл предстал перед его владыкой. Бог восседал на троне рядом со своей женой Персефоной, и тени сгущались вокруг них.

– Зачем ты, живой, пришел в царство, откуда нет возврата? – раздался холодный голос Аида.

– Воля трусливого Эврисфея ведет меня, владыка, – отвечал Геракл, склоняя голову. – Его приказ – вывести твоего пса Цербера на солнечный свет. Я прошу твоего позволения.

В зале повисла тишина. Персефона смотрела на героя с любопытством, а лицо Аида оставалось непроницаемым.

– Цербер – часть моего царства. Он – сама преграда между жизнью и смертью, – произнес бог. – Но… я дам тебе одну попытку. Возьми его, если сумеешь. Но с условием: ты не должен применять против него никакого оружия.

Геракл принял условие. Он отправился к выходу, где под шелест змеиных тел светились в кромешной тьме три пары горящих глаз. Учуяв живого человека, все три пасти Цербера разверзлись, и ядовитая слюна закапала на камни. Пес бросился на героя.

Началась страшная борьба в полной темноте. Геракл обхватил руками шеи чудовища. Змеи впивались ему в руки и тело, но яд не действовал на сына Зевса. Головы Цербера яростно рвались вперед, но железная хватка героя сжимала их все крепче. Долгие часы длилось это противостояние во тьме, пока наконец пес не ослабел и, побежденный, не рухнул к ногам Геракла.

Герой вытащил связанного Цербера на поверхность, в мир дневного света, которого пес никогда не видел. Яркий солнечный свет обжег его. Цербер взвыл от боли, и слюна, капавшая из его пастей, породила на земле ядовитые растения.

Уильям Блейк. Цербер. Конец XVIII – начало XIX в. Национальная галерея Виктории. Мельбурн, Австралия

Притащив чудовище во дворец Эврисфея, Геракл сообщил, что приказ выполнен. Увидев Цербера, царь в ужасе залез в большой сосуд – пифос – и взмолился, чтобы пса немедленно вернули обратно. Что герой и сделал, спустив того в подземный мир, где Цербер снова встал на вечный пост у врат царства Аида.

ЦЕРБЕР И ГЛУБИННЫЙ СМЫСЛ

Цербер – это персонификация самой границы, абсолютного запрета на возврат из царства смерти. Победа Геракла символизирует нарушение вечного закона природы, пусть и временное. Вывести чудовищного пса на поверхность земли – значит бросить вызов окончательности смерти и посмотреть в лицо тому, что олицетворяет вечную, непобедимую ночь.

Лемуры и лярвы: опасные беспокойные души

В период с 9 по 13 мая, когда в Риме наступала глубокая ночь, город замирал в суеверном страхе. Храмы закрывали свои тяжелые двери, свадеб не играли, а каждый отец семейства совершал особые обряды у домашнего очага. Причина была одна: наступали лемурии, время, когда из царства теней временно возвращались беспокойные духи умерших – лемуры и лярвы, особенно активные по ночам.

В мифологии римлян эти существа составляли единый класс призраков, но различались своей сущностью. Само слово «лярва» происходило от larva – «маска», «личина». Это был дух человека, окончившего жизнь дурно. Лярвами становились те, кто при жизни совершил тяжкие преступления, умер насильственной смертью или чье тело не обрело покоя в земле из-за неправильного погребения. Эти духи не находили себе места. Они возвращались в мир живых, неся с собой болезни, панику, кошмары и даже смерть. Средневековые демонологи, унаследовавшие термин от Античности, описывали лярв как уродливых ведьм или живые скелеты, насылающие страх и нервные недуги вроде эпилепсии.

Лемуры – более широкое понятие, под которое подпадали и лярвы. Это были духи предков, но не почитаемые, как добрые лары, а беспокоящие, требующие умиротворения. Чтобы отвадить этих ночных гостей, римляне ежегодно проводили лемуралии – очистительные церемонии. Поэт Овидий в «Фастах» подробно описывал обряд, который производил глава семьи в глухую ночь. Встав с постели, он совершал омовение рук, набирал в рот черные бобы, а затем, бросая их через плечо, девять раз произносил заклинание: «Этими бобами я искупляю себя и своих близких». Считалось, что голодные духи принимают каждый боб как выкуп. После этого нужно было девять раз громко ударить в медный диск или простой таз и воскликнуть: «Духи предков, уходите из этого дома!». Только так можно было очистить жилище от незваных ночных визитеров.

МИФОЛОГИЯ И ЗООЛОГИЯ

Животные лемуры, открытые европейцами на Мадагаскаре, обязаны своим названием этим римским призракам. Когда ночью в тропическом лесу раздавались их пронзительные, похожие на плач крики, а в темноте мелькали их огромные светящиеся глаза, натуралисты вспоминали описание беспокойных духов из античных текстов. Так лемуры из мифологии совершили удивительное путешествие, превратившись из духов ночи в символ уникальной природы далекого острова.

Римская мозаика Memento mori. I в. до н. э. Национальный археологический музей Неаполя, Италия

Лемуры и лярвы в римском мировоззрении олицетворяли темную сторону культа предков. Они были напоминанием о том, что неупокоенная душа может стать угрозой для живых и что нужно раз в году, в определенные майские ночи, совершать древние ритуалы, чтобы откупиться от вечно голодных беспокойных теней прошлого.