Читать книгу: «Май в огне»

Глава 1

Два клинка, одна судьба: огонь Аравии

Жара давила, будто сама пустыня хотела расплющить небо и землю в одну раскалённую плиту. Всё смешалось: хрип коней, крики людей, треск пламени, что, словно голодный зверь, жадно облизывал сухие скалы и полз всё дальше, пожирая даже тень. В воздухе висел густой, тяжёлый запах — кровь, пот, горелая ткань и что-то ещё, горькое, как пепел предательства. Здесь, в самом сердце хаоса, ты не герой — ты просто точка, которую может стереть первый же удар. И только инстинкт, звериный, первобытный, тащит тебя вперёд, заставляя сжимать рукоять меча крепче, чем собственную надежду.

Я стоял чуть в стороне, укрывшись за выветренным валуном, и смотрела на братьев — на этих двух кусков стали, выкованных не в кузнице, а в самой жизни. Один — высокий, плечистый, настоящая груда мышц, будто сам ветер боялся проскользнуть мимо него. Его тяжёлый меч уже потемнел от чужой крови, а чёрные кудри, выбиваясь из-под шлема, делали его похожим не на человека, а на бурю, обретшую форму. В каждом его движении сквозила неторопливая, пугающая уверенность: он не спешил, потому что знал — рано или поздно враг сам наткнётся на его клинок.

Второй — низкий, коренастый, юркий, как змея в песке. Его меч и щит будто срослись с руками, стали продолжением костей и сухожилий. Он не стоял на месте ни секунды: перебегал, извивался, уворачивался от стрел, которые то и дело свистели в воздухе, словно злые шёпоты судьбы. Каждый его шаг был расчётом, каждый взмах — отточенным до совершенства. Он не искал славы — он искал способа выжить, чтобы завтра снова встать рядом с братом.

— Если удача сегодня отвернётся, — пробормотал высокий, стряхивая с лица капли пота, смешанные с пылью, — то завтра нам уже не понадобится ни вода, ни слава.

— Значит, надо сделать так, чтобы она не отвернулась, — хмыкнул низкий, ловко поддев ногой чей-то брошенный кинжал и тут же поймав его в воздухе. — Или хотя бы заставить её споткнуться и упасть к нашим ногам.

Они были смелы не на жизнь, а на смерть — но в этой смелости не было бравады. Только холодная решимость людей, которые слишком хорошо знали цену каждому вдоху.

А Аравия смотрела на них своими безжизненными глазами — беспощадная, сухая, равнодушная. Здесь не было места состраданию, только жажда и выживание. И эта земля будто шептала: «Вы пришли сюда не за победой. Вы пришли доказать, что достойны уйти живыми».

Но самое страшное было не в жаре, не в огне и даже не в стрелах. Самое страшное — в том, что завтра должна была состояться главная битва. А сегодня была лишь разминка… и в этой разминке кто-то уже делал ставки на то, кто из братьев падёт первым.

И вот тут, среди треска пламени и звона стали, я заметил фигуру в тени скалы — закутанную в тёмные одежды, неподвижную, будто вырезанную из самой тьмы. Он не кричал, не махал мечом — он просто наблюдал. И в его взгляде было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал ледяной холод, несмотря на испепеляющую жару. Казалось, он знал что-то, чего не знали братья. Или, хуже того, он сам был частью того плана, который должен был превратить эту битву в кровавую легенду.

Судьба готовила им ловушку — и, возможно, именно этот молчаливый наблюдатель должен был дёрнуть за нужную нить.

Глава 2

Тень на горизонте: хроники надвигающейся бури

Вечерело. Огромный золотой шар солнца с отливом красного будто отражал в себе всю боль, все страдания этой земли. Давненько не случалось здесь таких волнений. Даже самые суровые погодные явления — песчаная буря или адская жара — не приносили столько мучений жителям, чем недавний конфликт, разгоревшийся из‑за одной человеческой прихоти, безрассудства.

Сын правителя, Лемех 2, — надменный и избалованный принц, которого даже прислужники считали недостойным царского дома. Но он был крепко любим отцом, правителем Лемехом 1, с которым никто не смел спорить. Слепая любовь соделала в принце то, за что теперь все заплатят сполна.

Аравийский правитель, желая перенять хоть немного опыта у мудрой Пултонии, решил отправить туда своего сына как посла-представителя. «Сын — моя правая рука, и кто же, как не он, выполнит всё как нужно?» — подумал он и издал указ о назначении Лемеха 2 с особыми прошениями к королю Эглу. Что именно он хотел просить или изучить, никто не знал: документ был запечатан семью печатями — отсюда и пошла поговорка «тайна за семью печатями».

День отправления настал. Навьюченные верблюды несли драгоценное добро в дар. Слуги в лёгких галабеях и белоснежных куфиях, суровые воины с клинками из дамасской стали — всё выглядело торжественно и грозно. Принц, тоже в белом, но с отличительным знаком высшей знати, гармонично вписывался в свиту. Во главе каравана шёл сарибан — главный проводник, достойный высших похвал. В его глазах читалась решимость, а за спиной был опыт путешествий по этим суровым землям. С ним не будет страшно — в этом все были уверены.

Шли долго, томимые зноем. Усталость была частью пути, но отступать было некуда — только вперёд. Наконец подошли к морскому порту, перегрузили всё на корабль и отплыли. Всевышний благоволил: погода стояла отличная, попутный ветер мчал всё быстрее. Благодаря этому путь по морю занял всего девять дней.

В Пултонии принца встречали радушно: салютные залпы орудий, восторженные крики придворных, музыка. Подъехала карета, обложенная слоновой костью. Шелковый занавес скрыл гостя и его приближённых от любопытных глаз, и карета тронулась к дворцу. Приём во дворце был таким же радушным, как и в порту. В воздухе царила благоговейная атмосфера.

После пары дней отдыха состоялся главный приём, на котором присутствовали только приближённые сановники, попечители важных государственных дел и чужеземный принц со свитой. Подписывали договоры, соглашения, делились советами. А после официальной части две царственные особы остались наедине. Пришло время вскрыть особый документ — тот самый, что был сокрыт за семью печатями.

Король Эгл тщательно изучил бумаги и задумался. Речь шла о сердце страны Пултонии — о том, на чём держалось всё благосостояние, изобилие и умиротворение.

— Я и мой народ всегда со всеми соседями живём в мире и согласии, — произнёс король. — Более того, никогда не пытаемся конфликтовать, делимся всем, что имеем, стараемся помочь каждому. Ваша просьба, при всём моём желании, останется без ответа. Если я хоть немного исполню её, весь мир перевернётся с ног на голову. Катастрофа обрушится не только на Пултонию — она сметёт равновесие всего континента. Вы просите отдать то, что нельзя отдавать: сердце нашей земли. Без него поля станут пеплом, реки — солёной горечью, а тишина, которой мы так дорожим, сменится воем ветров, несущих лишь отчаяние.

Лемех 2, до этого державшийся с надменной небрежностью, будто всё происходящее — не более чем скучная церемония, вдруг побледнел. Он дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимую тяжесть, и процедил сквозь зубы:

— Отец не поймёт отказа. Он верит, что сила измеряется тем, сколько ты можешь взять. А вы… вы предлагаете довольствоваться тем, что имеете. Это слабость.

Тут советник короля, седой и сухопарый лорд Фармин, стоявший чуть позади трона, едва слышно фыркнул и пробормотал себе под нос так, чтобы слышали все:

— Слабость, говорите? Да мы тут столько веков «слабостью» эту землю от штормов и мечей прикрываем, что любой ураган позавидует. А сила… Сила у тех, кто умеет не ломать, а беречь. Хотя, конечно, ломать — оно ведь и правда быстрее. И громче. Эффектнее. Прямо как фейерверк на базаре: красиво, ярко, а через пять минут — только зола и запах гари.

Принц метнул на него ледяной взгляд, но лорд Фармин лишь чуть приподнял бровь, будто говоря: «Да-да, я знаю, что это дерзость. Но я ещё и знаю, что правда иногда звучит именно так».

Король Эгл медленно поднялся, и в зале, где ещё недавно звенел шёпот придворных, воцарилась тишина. Даже пламя в бронзовых канделябрах будто замерло, боясь потревожить миг.

— Слабость, — тихо повторил Эгл, и голос его прозвучал не как упрёк, а как приговор самому понятию. — Слабость — это не беречь то, что даёт жизнь. Слабость — думать, что можно забрать чужое сердце и не потерять своё. Ваш отец строит империю на страхе, мы же строим мир на доверии. И я не стану менять одно на другое.

Принц стиснул кулаки, но не нашёл слов. Вместо них вырвался горький смешок:

— Значит, вы обрекаете нас на войну. Потому что отец не принимает «нет».

Эгл склонил голову, будто принимая эту горькую правду, и произнёс уже не как король, а как человек, которому предстоит защищать свой дом:

— Тогда пусть война придёт не к нашим полям, а к тем, кто её жаждет. Мы не поднимем меча первыми, но и не склоним головы.

В этот миг за окнами дворца прокатился далёкий раскат грома — первый вестник надвигающейся бури. И хотя небо над Пултонией оставалось ясным, в воздухе уже чувствовался запах грозы: не воды и ветра, а грядущих перемен, тяжёлых, как железо, и неизбежных, как рассвет.

Словно в ответ на эти слова, со стороны гор донёсся низкий, протяжный гул — будто сама земля вздохнула, пробуждаясь от долгого покоя. Птицы сорвались с ветвей, закружились в тревожном вихре, а на горизонте, там, где небо сливалось с морем, появилась тонкая тёмная линия — не туча, не шторм, а нечто иное: тень, которая двигалась, ширилась, пожирая свет. Казалось, сама ткань мира дрогнула на мгновение и пошла рябью, как вода, в которую бросили камень.

Лорд Фармин, прищурившись, посмотрел на эту линию и тихо, почти с насмешливой усталостью, произнёс:

— Ну вот. Теперь даже природа решила, что пора добавить драматизма. Надеюсь, у нас хватит чая и терпения на то, чтобы пережить эту «дипломатическую бурю». Хотя, признаться, я бы предпочёл, чтобы всё решалось за чашкой горячего настоя, а не под грохот барабанов.