Читать книгу: «Лови курицу! или Жар-птица в бегах»

Юлия К.

Лови курицу!

или Жар-птица в бегах

Глава 1. Дом, который помнит

Осенью даже воздух пахнет прощанием. Сырым деревом, прелыми листьями, дымом чужих печей и полынной горечью — будто кто-то незаметно растворил её в самом ветре. Когда Василисе было семь, она ещё понятия не имела, что этот запах однажды станет для неё почти родным. Она бежала по деревенской дороге, прижимая к груди самодельную куклу, рыжие косы подпрыгивали за спиной, а солнце цеплялось за веснушки так, словно они были золотой пылью.

Впереди, на полянке, сидели три девочки. Василиса остановилась, глубоко вдохнула и сделала последний шаг.

— Можно я с вами поиграю?

Ответили ей не сразу. Потом одна дёрнула её за косу и выкрикнула привычное прозвище:

— Кудах-тах-тах! Смотрите, Курочка пришла!

Смех оказался колючим, как репейник, и впился в спину быстрее любого толчка.

— Ко-ко-ко! — подхватила вторая. — Рыжая курица!

Чьи-то пальцы вырвали куклу. Та полетела в грязь, и раздался сухой треск — сломалась деревянная палочка, на которой держалась маленькая голова. У Василисы защипало в носу, мир на секунду поплыл, будто кто-то плеснул ей в глаза холодной водой. Но плакать при них она не собиралась. Подняла куклу, осторожно вытерла грязь подолом собственного платья и посмотрела прямо на девочек.

— Лучше быть курицей, чем такими гадкими гусями, как вы.

Развернулась и ушла, не позволив им увидеть, как дрожат пальцы на сломанной кукле.

Домой она вернулась не сразу. Сначала свернула к старому пруду, где вода стояла мутная и илистая, села на корточки, зачерпнула влажную глину и принялась мазать себе лицо. Щёки. Лоб. Потом распустила волосы и с силой втирала грязь в пряди, пока они не превратились в спутанный серый колтун. Она не плакала. Она просто стирала себя — до тех пор, пока рыжий цвет не скрылся под коркой глины, а веснушки не исчезли под слоем грязи.

Теперь никто не увидит. Теперь не за что будет дразнить.

Когда лицо стало неузнаваемым, она поднялась и поплелась домой, прижимая к груди сломанную куклу.

Отец открыл дверь, замер — и расхохотался. Мама выглянула из кухни и тоже не удержала улыбки при виде перепачканной с головы до пят дочери.

— Это что за игры такие? — спросила она.

Василиса смотрела в пол и теребила куклу.

— Ненавижу свои волосы… ненавижу веснушки… Из-за них девчонки дразнят меня курицей, и никто не хочет со мной играть…

Улыбка медленно сошла с маминого лица. Она взяла дочь за руку, отвела в ванную и стала осторожно смывать с неё грязь.

Под тёплой водой волосы понемногу возвращали свой настоящий цвет. Рыжий. Живой. На секунду мокрые пряди поймали солнечный луч из окна и вспыхнули необычно ярким золотом. Мама замерла, глядя на них, но Василиса уже отвернулась к зеркалу и ничего не заметила.

— А мы с папой любим тебя за то, какая ты есть. За огненно-рыжие волосы, за веснушки, за этот ужасный характер. — Мама легонько щёлкнула её по курносому носу и поцеловала в макушку.

Тогда Василиса ещё не умела сказать это словами. Просто знала: если за дверью ждут мама и папа, любая беда становится меньше.

Детство пролетело незаметно и осталось где-то между деревенской дорогой, сломанной куклой и мамиными объятиями. Василиса выросла — такой же рыжей, такой же колючей и всё так же скрывающей, когда ей больно. Уехала в город, поступила в университет, сняла крошечную квартиру и постепенно научилась справляться со всем сама.

А потом, прошлой весной, у папы остановилось сердце — прямо в саду, у яблони, с секатором в руке. Мама пережила его на два месяца. Врачи говорили что-то про давление и возраст. Василиса знала, что дело было в другом: мама просто разучилась жить в доме, где никто не забывает про свистящий чайник.

* * *

Через шестнадцать лет после истории с куклой съёмная квартира пахла кошачьим кормом и пылью, которую, казалось, невозможно выветрить.

Василиса влетела в прихожую, не глядя скинула кроссовки, попала пяткой в стену, выругалась сквозь зубы и наконец выдохнула. Из комнаты показалась серая морда с подпалённым ухом.

— Привет, мой единственный друг!

Кот лениво мяукнул.

Она прошагала в комнату, бросила рюкзак на диван и запустила руку в боковой карман.

— Я наконец-то забрала диплом. — Василиса демонстративно помахала красной обложкой у него перед носом. — Видишь? Красный.

Керосин моргнул с таким видом, будто видел дипломы каждый день и все они были хуже.

— Кто тут самая умная и образованная? Правильно. Я.

Кот зевнул во всю пасть.

— Очень смешно. Давай, признавай, что гордишься мной.

Он отвернулся и принялся вылизывать лапу. Василиса рассмеялась — коротко, искренне. А потом улыбка сползла с лица. Она посмотрела на красную обложку в руках, и в груди разлилась холодная пустота.

«Жаль, мама с папой этого не видят. Они бы гордились…»

Пальцы сжали диплом так, что уголки впились в ладонь. Вдох. Выдох. Василиса заставила себя снова улыбнуться.

— Теперь поедем с тобой покорять большой город.

Кот издал недовольный фырк.

— Знаю, знаю. Ты против. Но кто тут главный, а? — Она поднялась и направилась на кухню. — Кстати, я проголодалась. Может, ты тоже хочешь…

На пороге кухни она застыла. Дверца холодильника была распахнута настежь. На полу лежала колбаса, обгрызенная почти до середины, остатки сыра и лужа разлитого молока.

— Керосин!!! — Крик разнёсся по всей квартире. — Опять ты за своё! Ну кому я покупаю дорогущий корм с индейкой?!

Керосин с достоинством удалился.

— Конечно. Очень взрослый поступок — убегать от проблем, которые сам же и устроил!

Она собрала продукты, захлопнула холодильник — и снова замерла. На магните держалась старая фотография: мама улыбалась так широко, словно впереди у них была вечность, отец обнимал обеих, а маленькая Василиса смеялась, ещё не зная, как быстро фотографии становятся единственным способом поговорить с теми, кого больше нет.

На столе лежали документы о продаже дома. Белые листы пахли типографской краской и окончательностью. Василиса сглотнула.

— Год прошёл, — сказала она коту, хотя тот даже не смотрел в её сторону. — Пора отпустить.

Последнее слово предательски дрогнуло. Она быстро сложила бумаги, будто никто не должен был заметить дрожи в пальцах.

— Керосин, собирайся. Утром едем в деревню. Продавать дом.

Кот недовольно мяукнул. Василиса усмехнулась — привычной колючей усмешкой, за которой так удобно прятаться.

— Я тоже не хочу. — Она отвела взгляд к окну. — Но меня там больше ничего не держит.

Она произнесла это так уверенно, будто могла убедить хотя бы саму себя.

* * *

Старый рейсовый автобус трясся так, словно задался целью стряхнуть с себя всех пассажиров. Осеннее солнце пробивалось сквозь грязные стёкла и раскладывало по сиденьям жёлтые полосы. Василиса сидела у окна, придерживая на коленях переноску, а Керосин внутри возмущался с такой регулярностью, что бабушка на соседнем сиденье начала оглядываться с подозрением.

— Ну перестань, — шикнула Василиса.

— Мяу!

— Да, поездка долгая.

— Мяу!

— Наберись терпения, осталось чуть-чуть.

Кот умолк так внезапно, что она удивлённо заглянула в переноску. Керосин сидел к ней хвостом. Бабушка улыбнулась:

— Умный у тебя кот. Чувствует, когда спорить бесполезно.

— Это он только делает вид. На самом деле уже составляет план мести.

Керосин дёрнул ухом, но не обернулся. Бабушка засмеялась, а потом посмотрела на Василису внимательно — по-бабушкиному, тепло и чуть лукаво.

— Эх, красавица… Женихов-то, небось, пруд пруди?

Василиса поперхнулась воздухом и закашлялась.

— Да что вы, бабушка! Какие женихи?

— А что такого? Молодая, волосы пожаром горят, глаза зелёные, как изумруды. В жизни не поверю, что у тебя мужчины нет.

Василиса прыснула и кивнула на переноску:

— Вот мой единственный мужчина.

Кот удивлённо поднял голову и тут же снова отвернулся. Бабушка рассмеялась и хитро подмигнула:

— Ничего, будут у тебя ещё женихи. Какие твои годы. Будут, будут!

Василиса хотела возразить, что никакие женихи ей не нужны и планы на жизнь у неё совсем другие, но автобус подпрыгнул на ухабе, и Керосин издал звук, очень похожий на «Ну сколько можно!». Спорить расхотелось. Она просто улыбнулась бабушке и отвернулась к окну, глядя, как мимо проплывают знакомые с детства места. Поля, перелески, покосившиеся столбы — всё это когда-то было частью её жизни, а теперь казалось чужим.

Автобус замедлил ход, и впереди показалась деревенская околица. Василиса подхватила переноску, поправила лямку рюкзака и пошла к выходу.

* * *

Родной дом встретил их запахом старого дерева, высохших трав и тишиной — такой густой, что хотелось говорить шёпотом. Василиса остановилась на пороге. Рука сама потянулась к дверному косяку: здесь, примерно на уровне её плеча, всё ещё темнели тонкие карандашные риски. Папа каждый год отмечал, насколько она выросла. Сердце сделало кульбит, и она так и не поняла — от радости или от боли.

У стены стоял папин велосипед, обросший пылью, к которому давно никто не прикасался. На плите — старый чайник. Мама вечно забывала о нём, пока свист не начинал закладывать уши. Василиса провела по крышке пальцем и посмотрела на серый след.

— Когда-то здесь пахло пирожками, — сказала она себе под нос.

Керосин стоял рядом, прижимаясь к её ноге. Она прошла в гостиную и бросила вещи на диван, на котором они втроём смотрели фильмы и разговаривали обо всём на свете. Сейчас диван стоял под старой белой простынёй и в сумерках походил на огромное молчаливое привидение.

— Привет. Я вернулась, — прошептала Василиса дому.

Внутри что-то дрогнуло — тёплое, колючее, живое. Дом ничего не ответил. Только наверху тихо скрипнула половица.

Год назад Василиса узнала бы его с закрытыми глазами — по запаху, по звукам, даже по тому, как холодит ладонь дверной косяк. Теперь всё стояло на своих местах, и всё было другим. Она закрыла глаза и вдохнула. К пыльному воздуху примешивалось что-то неуловимое — мамины духи, папин табак или просто обман памяти. Василиса открыла глаза и заставила себя улыбнуться.

— Ну что, Керосин, возьмёмся за уборку?

Кот повернул голову, с достоинством прошествовал к старому продавленному креслу у окна, обнюхал его и улёгся.

— Конечно. Дел невпроворот, а ты спать.

Керосин даже ухом не повёл. Василиса подошла к старому шкафу и открыла дверцу. Дерево скрипнуло, будто узнало её руки. На верхней полке стояла плетёная корзина.

Та самая.

Василиса задержала дыхание. Пальцы вдруг перестали слушаться. Она осторожно сняла корзину и поставила на пол. Внутри лежало маленькое детское одеяло, а на нём алыми и золотыми нитями была вышита огненная птица — с раскрытыми крыльями, будто вот-вот взлетит.

Василиса провела ладонью по вышивке, и на мгновение ткань под пальцами показалась тёплой. Она нахмурилась и коснулась снова. Обычная старая ткань. Холодная, пахнущая временем, маминым шкафом и детством, которое, оказывается, никуда не делось. Оно просто терпеливо ждало её здесь.

Она прижала одеяло к груди так крепко, словно боялась, что отнимут и его. Долго молчала. Потом неуверенно сказала:

— Я не хочу его продавать.

Слова прозвучали тихо, но вместе с ними пришло облегчение — будто весь день она уговаривала себя на то, чего никогда по-настоящему не хотела.

За окном ветер прошёлся по яблоне. Наверху снова скрипнула половица.

Керосин поднял голову. И впервые за все годы его взгляд показался Василисе почти человеческим — будто он тоже был рад, что они пока остаются.

Глава 2. Пепел воспоминаний

Ночь пришла тихо. Дом постепенно растворился в темноте и, казалось, тоже не спал: иногда вздыхал половицами, будто прислушивался к каждому её вдоху. Ветер осторожно перебирал ветви старой яблони за окном, а часы на стене отсчитывали секунды так бережно, словно боялись потревожить тишину.

Василиса так и не выпустила одеяло из рук, и старая ткань согрелась от её ладоней. Керосин устроился рядом — на этот раз не в кресле, а на кровати, совсем близко, будто понимал, что этой ночью ей нельзя оставаться одной.

— Спасибо, — едва слышно сказала Василиса.

Керосин шевельнул ухом, но глаз не открыл.

Она лежала на спине и смотрела в потолок, где по старым доскам скользили тени яблоневых веток.

— Знаешь, я ведь когда-то думала, что у меня тоже будет семья. Большой дом. Дети. Муж, который не будет меня раздражать.

Кот сонно мяукнул.

— Да. Последнее маловероятно.

Улыбка появилась и тут же исчезла. Василиса повернула голову и провела ладонью по серой шерсти, чувствуя под пальцами тепло маленького тела. Всё, что у неё сейчас было, — это он. Существо, которое верило ей безоговорочно, даже когда она сама себе не верила.

— Хорошо, что ты у меня есть, — прошептала она.

Керосин придвинулся ближе, приоткрыл один глаз, моргнул и снова свернулся клубком. Василиса тоже закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе ни о чём не думать — ни о продаже дома, ни о документах, ни о том, что делать дальше. Просто лежать. Просто дышать. Просто быть.

Дом негромко скрипнул. За окном качнулась ветка.

* * *

Сон пришёл не сразу. Сначала были только звуки — чей-то голос, звон ложки, запах чая. Потом проступила картинка, как на старой фотографии. Василиса знала это воспоминание так хорошо, что даже во сне хотелось отвернуться.

Ложка тихо звякнула о кружку.

— Мы нашли тебя возле реки.

Ей восемнадцать. Она сидит за кухонным столом, на скатерти — мамина вышивка, на спинке стула — папин старый свитер, чай в кружках ещё дымится. Мама сидит напротив и держит на коленях ту самую плетёную корзину, которая теперь стоит на верхней полке шкафа. Она разглаживает ладонью край скатерти так буднично, словно рассказывает не о найденном ребёнке, а о новой скатерти с рынка.

— Мы нашли тебя возле реки, — повторила мама. — Ты лежала в этой корзинке. В одеяле с вышитой птицей.

В груди у Василисы разрастался холод. Она уже знала, что сейчас прозвучит то, что перевернёт всё.

— Значит, я вам не родная?

Самое страшное всегда приходит раньше ответа. Отец тяжело выдохнул, но глаз не поднял.

— Роднее тебя у нас никого нет, — ответила мама сразу, будто именно этого вопроса боялась больше всего.

Василиса смотрела только на неё и искала в её лице хоть что-нибудь, что подтвердило бы страшную мысль, уже поселившуюся внутри.

— А мои настоящие родители?

Мама опустила взгляд. Пальцы крепче сжали ручку корзины.

— Мы не знаем.

Именно эти три слова раскололи мир. Без крика, без ссоры, без слёз — всего три тихих слова.

Василиса вскочила так резко, что опрокинулся стул, и выбежала из дома не оглядываясь. За спиной кто-то крикнул — то ли мама, то ли отец, — но она уже ничего не слышала. Только ветер, вечер и гулкую пустоту внутри.

Осенний лес встретил её сыростью. Ветки хлестали по лицу и оставляли тонкие царапины, под ногами чавкала мокрая земля. Она бежала, пока не кончились силы, а потом опустилась под старой сосной и заплакала так, как не плакала с детства. Ни девочки с их курицей, ни рыжие волосы, ни сломанная кукла здесь были ни при чём.

Хуже всего было даже не то, что её когда-то нашли. Хуже было другое: ещё несколько минут назад у неё была простая и понятная история собственной жизни. Мама. Папа. Она. А теперь в этой истории зияла дыра.

Кто её родил? Почему оставил? Почему возле реки? Почему не вернулся?

И самый страшный вопрос: если одна семья однажды от неё отказалась, почему другая должна остаться навсегда?

Тишину разрезало тонкое:

— Мяу…

Она подняла голову не сразу.

— Мяу…

Снова. Жалобное, слабое, будто кто-то уже почти перестал надеяться, что его услышат. Василиса пошла на звук. За кустами стояла старая ржавая бочка, и на её боку облезлой белой краской было выведено:

«ОСТОРОЖНО! КЕРОСИН!»

— Очень смешно… — прошептала она и заглянула внутрь.

На самом дне дрожал крошечный серый котёнок — такой худой, что сквозь мокрую шерсть проступали рёбра. Одно ухо было подпалено, словно жизнь успела оставить на нём свою первую отметину.

Котёнок поднял голову и снова тихонько мяукнул. Скорее вопросительно, чем жалобно. Будто спрашивал: «Ты тоже одна?»

— Эй, маленький, — голос сорвался. — Ты откуда здесь?

Она осторожно протянула руки. Котёнок дрожал и даже не пытался выбраться — вся его маленькая жизнь умещалась на дне ржавой бочки, и он, кажется, уже сдался. Василиса прижала его к груди. Холодный, мокрый и такой лёгкий, что страшно было сломать неосторожным движением. Маленькое сердце колотилось так быстро, словно боялось не успеть прожить свою короткую жизнь.

— Ну что… — Впервые за вечер она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Теперь нас двое. Найденных.

Котёнок ткнулся холодным носом ей в ладонь и замурлыкал — тихо, прерывисто, будто забыл, как это делается.

Василиса покосилась на облезлую надпись.

— Ну и где я тебя нашла…

Котёнок пискнул.

— Керосин, значит?

Он снова ткнулся носом в её пальцы.

— Ужасное имя. Значит, оставляем.

В тот момент внутри что-то сдвинулось. Час назад она рыдала под деревом, потому что узнала, что не родная. Что её настоящие родители неизвестно где, неизвестно кто и, возможно, бросили её, потому что она была им не нужна. А этот котёнок был для неё никем. Он не был её кровью, не знал ни её имени, ни истории — и всё равно прижимался к ней, как к единственному спасению на свете.

Василиса выдохнула и почувствовала, как лёд внутри начинает таять.

Если кто-то способен дать тебе тепло и дом, какая разница, чья в тебе кровь?

Она завернула котёнка в подол свитера и вернулась домой уже затемно.

Мама открыла дверь, увидела мокрую, дрожащую дочь и серый комочек у неё за пазухой — и ничего не сказала. Только перевела взгляд с котёнка на Василису, и в её глазах было столько боли и облегчения сразу, что Василиса не выдержала и отвернулась.

Отец молча принёс старое полотенце. Сначала укутал котёнка, потом накинул плед Василисе на плечи.

— Пап…

Он только крепче запахнул на ней плед. Котёнок запищал. Мама присела рядом и осторожно коснулась его подпалённого уха.

— Ну что ж… Теперь нас больше.

Керосин выжил. Первые дни пил тёплое молоко из блюдца, потом распробовал кашу, а через месяц носился по дому так, будто родился его законным владельцем, а Василису и родителей великодушно разрешил оставить.

Подпалённое ухо так и не стало прежним. Глядя на него, Василиса каждый раз вспоминала лес, ржавую бочку и ту ночь, когда её жизнь внезапно перестала быть понятной. Но рядом с маленьким тёплым существом холод внутри понемногу таял. Керосину было всё равно, чья в ней кровь. Ему хватало того, что она возвращается домой.

* * *

Воспоминание стало тускнеть. Первым ушёл мамин голос, потом исчезла кухня, папины руки, маленький Керосин. Осталось только тепло большого серого кота у её бока.

Василиса спала, а Керосин вдруг открыл глаза, поднял голову и принюхался.

Воздух изменился. Среди запахов старого дерева, пыли и осенней сырости появился новый — едкий, горький.

Дым.

Тонкая серая струйка уже вползала под дверь.

Кот вскочил, шерсть встала дыбом. Он запрыгнул на Василису и принялся царапать одеяло, издавая резкие, тревожные звуки.

— Керосин, прекрати…

Василиса открыла глаза. На стене горели обои. Несколько секунд она просто смотрела, ещё не понимая, что видит.

— Пожар…

И только тогда страх её догнал.

Огонь был повсюду. Он перекатывался по стенам, как живое существо, тянулся длинными языками к мебели, пробовал старые доски на вкус, ласково облизывал дверной косяк — и жадно проглатывал его целиком.

Василиса соскочила с кровати так резко, что босые ступни больно ударились о пол. Нашарила кроссовки, кое-как натянула их, схватила Керосина и бросилась к двери.

Не успела.

Глухой треск расколол дом. Потолок дрогнул, и тяжёлая балка рухнула прямо перед выходом, взметнув облако искр и пепла. Дверь исчезла за стеной огня и дерева. Дом, который столько лет её защищал, вдруг сам превратился в ловушку.

— Нет… — голос сорвался почти на шёпот.

Она дёрнула балку. Ещё раз. Дерево даже не шелохнулось.

Жар сгущался с каждой секундой. Он забирался под одежду, обжигал лёгкие при каждом вдохе, дым ел глаза, и мир расплывался в сером мареве.

— Что же делать… — прошептала она, пятясь. — Что же делать…

Керосин метался у неё на руках и испуганно впивался когтями в худи.

— Тише…

Она сама не знала, кого успокаивает — себя или его.

Василиса заметалась по комнате. К окну — оно уже пылало. К другой стене — глухо. Назад к двери — балка всё так же лежала поперёк прохода.

Дом трещал. Она остановилась посреди комнаты.

Бежать было больше некуда.

И с пугающей ясностью Василиса поняла: никто не придёт. Мама не распахнёт дверь. Папа не поднимет балку. Не будет взрослого, которому можно крикнуть из соседней комнаты.

Теперь взрослой была она.

Стало неожиданно тихо, будто даже огонь перестал реветь. Осталось только дыхание Керосина. Она опустилась на пол и прижала кота к груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Совсем как тогда, в старой бочке. Тогда она пообещала ему дом. И впервые не могла его защитить.

— Всё хорошо… — прошептала она. — Слышишь? Всё будет хорошо.

Керосин дрожал у неё на руках.

И Василиса впервые отчётливо услышала собственную ложь.

Она закрыла глаза и уткнулась лбом в мягкую шерсть. Перед глазами вспыхнули вовсе не языки пламени. Мама с мукой на щеке. Папа, который три часа чинил сломанный шкаф и так и не признал, что дверца всё равно висит криво. Старая яблоня. Одеяло с огненной птицей.

И дом. Её дом.

«Простите…»

Она даже не знала, сказала это вслух или только подумала.

Огонь приближался медленно — без ярости, без злобы, словно тоже понимал, что спешить уже некуда. Тонкий золотистый язычок коснулся носка её кроссовки. Василиса зажмурилась и стиснула Керосина крепче.

Ждала боли. Ждала запаха горящей ткани. Ждала конца.

Боли не было.

Она осторожно открыла глаза. Пламя скользило по носку кроссовки, поднималось выше, обвивало щиколотку. Ткань должна была вспыхнуть, кожа — загореться болью.

Ничего.

Вместо боли пришло знакомое тепло. Так мама когда-то брала её ладонь в свою. Так ложится на лицо солнечный луч ранним утром. Так укрывают одеялом перед сном. Огонь её не пожирал — он приглашал. И будто тихо говорил: «Я нашёл тебя».

— Это сон…

Василиса медленно протянула руку и коснулась пламени кончиками пальцев. Ждала ожога — и почувствовала ласковое прикосновение. Пламя обвилось вокруг ладони тонкой золотой лентой. Она перевернула руку: ни ожога, ни покраснения. Только под кожей на мгновение пробежала крошечная золотая искра.

Она подняла глаза на зеркало. В тёмном стекле её рыжие волосы сияли ярче обычного — будто огонь не отражался в них, а просыпался где-то внутри.

Дом исчезал в огне. Трещали стены, оседали балки, с потолка сыпались искры — но пламя больше не казалось врагом. Оно окружило Василису и Керосина плотным золотым светом, и в этом свете на мгновение мелькнула вышитая на одеяле птица — та самая, которую она столько лет принимала просто за узор.

Василиса прижала Керосина к груди.

— Только не отпускай меня, — прошептала она неизвестно кому.

Золотой свет сомкнулся. Исчез треск дерева, исчез дым, исчез пол. На одно короткое мгновение Василисе показалось, что она падает, а потом — что летит. И где-то совсем близко, прямо внутри огня, снова прозвучало:

— Нашёл.

Глава 3. Лес

Сначала был золотой свет — густой, живой, заполнивший собой всё. Потом он начал меркнуть, и вместе с ним пришёл холод.

Василиса сидела на чём-то твёрдом, крепко зажмурившись, и одной рукой прижимала к груди Керосина. Сердце билось где-то в самом горле. Она была в сознании — совершенно точно в сознании. Чувствовала, как кот тяжело дышит ей в шею, как влажный воздух касается кожи, как болтаются в пустоте ноги. Слышала, как где-то рядом стрекочут насекомые. Но пока глаза закрыты, можно было делать вид, что ничего этого нет.

«Сейчас открою — и окажусь дома, в кровати. И всё это просто дурацкий сон».

Она медленно выдохнула.

Воздух был незнакомым. Ни гари, ни дыма, ни старого дерева. Здесь пахло мёдом, влажным мхом, грибами после дождя и молодой корой, а под всем этим прятался ещё один запах — едва уловимый, древний. Так, наверное, пахнут книги, пережившие всех своих читателей.

Листья перешёптывались друг с другом, хотя ветра почти не было. Вдалеке ухнула птица.

— Так, — едва слышно произнесла Василиса. — Сейчас я открою глаза, и там будет нормальный пол.

Она сделала ещё один вдох и открыла глаза.

Первой она увидела луну — огромную, неправдоподобно близкую. Луна висела прямо над головой, такая большая, что, казалось, до неё можно дотянуться рукой. Такого неба Василиса не видела никогда.

Потом взгляд зацепился за тёмные силуэты. Сначала они показались причудливыми тенями, но глаза привыкли к серебристому свету, и тени обрели форму: толстые ветви, покрытые бархатным мхом, тянулись вверх, вниз и в стороны, переплетаясь, словно пальцы исполина, который когда-то решил удержать небо.

На мгновение ей показалось, что всё вокруг замерло. Будто тысячи невидимых глаз молча наблюдают за ней и ждут, когда она наконец поймёт, где оказалась. Василиса машинально сунула руку в карман и достала телефон. Экран оставался чёрным и на кнопку не реагировал.

— Просто отлично…

Луна. Ветви. Снова луна. Что-то здесь было неправильно. Слишком близко. Слишком высоко.

Она настороженно посмотрела вниз — и забыла вдохнуть.

Под ногами не было земли. Далеко внизу, под серебристым туманом, шумел лес. Только теперь до неё дошло, что она сидит на ветке огромного дерева. Пальцы сами впились в шершавую кору.

— Нет… — голос прозвучал совсем тихо. — Быть такого не может…

Ветка скрипнула.

Василиса быстро осмотрела себя. Джинсы с порванными коленями. Худи в саже. Кот в руке. Всё вроде бы настоящее.

Керосин пошевелился и тоже посмотрел вниз — медленно и очень внимательно. Прижал уши, распушил хвост и повернулся к Василисе.

— И почему мы на дереве? — с ужасом спросил он.

Его глаза стали круглыми. Он повторил по слогам:

— На де-ре-ве.

Потом вытянул шею и подвигал челюстью.

— Надо же…

И произнёс ещё несколько совершенно бессмысленных слов:

— Стол… стул… кровать… рыба, мясо, молоко. Колбаса… — Он замер, прислушиваясь к собственному голосу. — Колбаса. Никогда не думал, что это слово настолько прекрасное.

Голос у него был низкий, чуть хриплый — голос человека, которого разбудили раньше времени и ещё не накормили.

Василиса смотрела на него широко распахнутыми глазами. Керосин приоткрыл рот, пошевелил языком и с видимым наслаждением добавил:

— Удивительно. Можно произнести всё, что думаешь.

— Ты… ТЫ ГОВОРИШЬ!

Рука разжалась сама собой. На морде Керосина появилось выражение очень медленного осознания.

— Ой.

И только потом он полетел вниз.

— А-а-а!

Он перевернулся в воздухе, потом ещё раз, собрал хвостом целый букет листьев и исчез в густой кроне. Через секунду снизу донеслось возмущённое:

— Ты меня уронила!

Василиса вдруг поняла, что впервые слышит голос того, кто всегда был рядом. И почему-то именно от этого ей стало страшнее, чем от всего леса.

Она осторожно перегнулась через ветку. Далеко внизу Керосин стоял на земле, выгнув спину. Шерсть торчала во все стороны, на голове сидел лист, но в остальном кот выглядел совершенно целым и демонстративно выбирал из шерсти мусор.

— Ты говоришь! — крикнула она.

— А ты меня выбросила!

— Ты… говоришь!!!

— Я сам в шоке!

— Коты не разговаривают!

Керосин сел и обернул хвост вокруг лап.

— А ещё мы обычно не оказываемся на дереве посреди леса. Сегодня вообще странный день.

— Это сон… — Василиса закрыла глаза. — Это просто дурацкий сон.

— Прекрасно, — отозвался Керосин. — Тогда проснись и накорми меня.

Из глубины леса донёсся вой — длинный, низкий. Внизу зашевелились кусты, и на несколько секунд умолкли даже насекомые. Василиса открыла глаза, и по спине пробежали мурашки. Керосин посмотрел в темноту и прижался к земле.

— Очень неприятный у тебя сон. Ты будешь спускаться или там заночуешь?

— А как?!

— Можешь так же, как я, — съязвил он.

Вой раздался снова. Кот зашипел:

— Давай быстрее! Пока сюда не пришло то, что так красиво поёт.

Красиво спуститься не получилось. Сначала Василиса зацепилась рукавом за сук, потом наступила на ветку, которая выглядела надёжнее, чем оказалась.

Треск.

— Только не…

Ветка сломалась. Листья и прутья хлестнули по рукам, а через мгновение лес поймал её в густой изумрудный мох. Керосин успел отскочить.

Несколько секунд Василиса лежала молча, чувствуя, как мир медленно возвращается на место. Листок плавно опустился ей на нос. Она сердито его сдула.

— Жива? — осторожно спросил кот.

Василиса села и потёрла ушибленный бок.

— Разочарован?

— Немного. Я уже собирался наследовать квартиру. — Он уселся рядом и аккуратно обернул хвост вокруг лап.

Она тихо фыркнула.

— Вот умру — тогда и дели имущество.

— Поздно. Я уже мысленно переставил мебель.

Василиса невольно улыбнулась. Оцепенение понемногу отпускало — по крайней мере настолько, чтобы подняться на ноги. Она отряхнула джинсы от мха, ещё раз посмотрела на уходящие в небо ветви и тяжело вздохнула.

— Ладно… Раз уж падать больше некуда, остаётся только идти.

— Вот это уже звучит как план, — одобрил Керосин.

План, впрочем, оказался единственной понятной вещью, потому что лес явно не любил прямых дорог. Тропинка петляла между древними стволами, будто намеренно испытывала их терпение. Шли, казалось, больше часа, хотя луна не сдвинулась ни на палец, туман не рассеялся, а время здесь, похоже, забыло, что обязано куда-то двигаться. Деревья подозрительно напоминали те, мимо которых они проходили совсем недавно.

Под ногами пружинил мох. Кроссовки давно промокли, одежда пахла гарью, а во рту держался горький привкус дыма. Керосин поначалу важно шагал впереди, словно прекрасно знал дорогу, но стоило в кустах хрустнуть ветке, как он незаметно оказывался рядом с Василисой — разумеется, исключительно затем, чтобы она не заблудилась.

Чем уже становилась тропа, тем ближе подступал лес. Еловые лапы нависали над плечами, колючий кустарник хватал за рукава, а тонкие ветки то и дело путались в рыжих волосах. Василиса в очередной раз выдрала прядь из цепких иголок.

— Если ещё хоть одно дерево решит оставить себе мои волосы, я начну рубить лес.

— У тебя нет топора. Можешь начать его грызть.

Вскоре дорога разделилась надвое. Левая тропинка была узкой и заросшей, зато между деревьями там теплилось слабое золотистое сияние. Правая уходила в густую темноту.

— Идём налево. — Василиса упёрла руки в бока.

— Нет, направо.

— Почему?

— Потому что слева подозрительно.

— А справа вообще ничего не видно.

— Вот именно. Никто нас не увидит.

— Так и мы ничего не увидим.

— Мелочи.

— Это самая странная логика на свете! — Василиса закатила глаза и пошла налево.

Керосин остался у правой тропинки.

— Самая странная логика была этой ночью, когда ты решила потрогать огонь! Направо.

— Налево. — Она ткнула пальцем в левую тропинку.

— Направо. — Кот демонстративно уселся посреди правой дороги.

— Керосин!

— Василиса! — Он поджал лапы и смотрел на неё с непоколебимым упорством.

— Почему ты всё время споришь?

Кот расправил плечи — насколько это вообще возможно для кота — и гордо поднял подбородок.

— Потому что наконец-то появилась такая возможность! — Он выдержал паузу. — Пять лет ждал.

Василиса несколько секунд смотрела на него, а потом смех вырвался сам собой. Усталость, страх, растерянность — всё на мгновение отступило.

— Пять лет ждал?

— Пять лет слушал. У меня накопилось.

Она уже собиралась ответить, когда из темноты донёсся звук — сначала тихий, потом ритмичный. Цокот копыт. Туман впереди лениво дрогнул и начал расходиться. Между деревьями зажглись два красных огня, потом ещё два. Керосин придвинулся к её ноге.

— Скажи, что это светлячки, — протянул он. — Очень крупные светлячки…

Земля задрожала, листья на кустах мелко завибрировали, и из тумана выплыла карета. Именно выплыла — длинная, чёрная, блестящая, с серебряной короной на дверцах. Узоры по её бортам переплетались так прихотливо, что в движении казались живыми. Карету тянули две скелетные лошади. По их белым костям пробегало синеватое пламя, в пустых глазницах горели красные огни, а копыта каждый раз останавливались в нескольких сантиметрах от мха, не оставляя следов.

Карета остановилась точно перед Василисой.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как Керосин нервно сглотнул. Дверца медленно распахнулась, и наружу одновременно вышли два скелета в безупречно сидящих чёрных ливреях с серебряными пуговицами.

Первый был высоким и неестественно прямым. Едва ступив на мох, он машинально провёл костяными пальцами под носом, словно поправляя роскошные усы, которых не было, и удовлетворённо расправил плечи.

Второй оказался пониже. Он беспрестанно одёргивал белые перчатки: аккуратно подтягивал их к запястьям, через пару секунд они снова сползали по гладким костям, и он с тем же достоинством поправлял их опять.

Оба синхронно поклонились.

— Мадам. Мы прибыли за вами.

Керосин открыл рот. Закрыл. Снова открыл — и не издал ни звука. Перевёл взгляд со скелетов на карету, потом на лошадей, снова на скелетов и тихо сел рядом с Василисой. Кажется, впервые за вечер ему действительно нечего было сказать.

Василиса медленно обвела взглядом карету, горящие глазницы лошадей, безукоризненные ливреи и лес, который почему-то делал вид, что всё происходящее совершенно нормально.

— Т-т-точно… за нами?

Высокий скелет привычным движением пригладил несуществующие усы. Второй подтянул сползшие перчатки.

— Безусловно, мадам. — Он приложил ладонь к рёбрам и склонил череп. — Его Бессмертное Величество ожидает вас.

— Какое ещё величество?

— Кощей Бессмертный.

— Точно сон… — Василиса нервно усмехнулась. — Это ведь какой-то розыгрыш?

Не дождавшись ответа, она осторожно подошла ближе, вытянула указательный палец и легонько ткнула высокого скелета между рёбер. Палец беспрепятственно прошёл насквозь.

Скелет медленно опустил взгляд на её руку, так же медленно поднял череп, поправил воображаемые усы и с безукоризненной придворной вежливостью произнёс:

— Мадам… прошу соблюдать приличия.

— Ой… — Она мгновенно отдёрнула руку. — Простите.

— Ничего страшного.

Второй скелет невозмутимо подтянул перчатки, успевшие съехать к самым кончикам пальцев.

Керосин тем временем уже исчез внутри кареты. Через секунду оттуда показалась его голова.

— Тут мягко.

— Мы никуда не едем. — Василиса скрестила руки на груди.

Из леса снова донёсся протяжный вой — теперь гораздо ближе. В кустах вспыхнули светящиеся глаза.

Скелеты по-прежнему стояли возле дверцы. Не приближались, не хватали её. Просто ждали.

— Я бы пересмотрел нашу позицию, — буркнул из кареты Керосин.

Василиса оглянулась на лес. Потом на скелетов. Потом на карету. Выбор между неизвестным бессмертным и чем-то голодным в кустах был отвратительным, но в карете хотя бы имелись подушки. Она шумно выдохнула и неохотно забралась внутрь.

Керосин тут же устроился на самом мягком месте. Скелеты закрыли дверцу, и щёлкнул замок. Василиса настороженно оглянулась на этот звук.

Карета тронулась — бесшумно и плавно, будто скользила по льду. За окнами поплыл лес. Василиса прижалась лбом к холодному стеклу. В последний раз между деревьями мелькнула развилка, а потом туман закрыл её так спокойно, словно дороги никогда и не существовало. Ни левой тропинки, ни правой — только туман, чёрные стволы и собственное отражение в стекле.

— Прекрасно, — тихо сказала она. — Теперь даже передумать поздно.

Керосин устроился на бархатном сиденье поудобнее.

— Зато здесь мягко.

Василиса молча посмотрела на него.

Карета набирала скорость, лес за окнами превращался в тёмные полосы, и Василиса смотрела в них, гадая, куда её везут.

Глава 4. Предложение, от которого нельзя отказаться

Карета остановилась так плавно, что Василиса поняла это не сразу: просто тьма за окном перестала двигаться. Красные огни в глазницах лошадей замерли перед высокими воротами, а туман медленно стекал с чёрных камней, будто замок дышал холодом. Один из скелетов открыл дверцу.

— Прибыли, мадам.

Василиса посмотрела наружу и не двинулась с места. Замок возвышался над ними — огромный, тёмный, словно выросший из самой горы. Башни терялись в низких облаках, узкие окна светились мертвенно-синим, а чёрные стены казались слишком древними, чтобы их могли сложить человеческие руки. Над крепостью не кружили птицы. Даже ветер, казалось, сворачивал в сторону, не решаясь коснуться камня, и только туман медленно полз вдоль стен — единственное существо, которому здесь были рады.

— Мы можем остаться в карете, — предложил Керосин. Он устроился на бархатной подушке с видом существа, собравшегося провести здесь остаток жизни.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нас всё равно вытащат.

Керосин выглянул наружу. Два скелета терпеливо ждали у дверцы.

— Разумно, — признал он. — Ненавижу, когда ты разумная.

Василиса вышла первой, и холод сразу забрался под одежду. Это был не живой осенний холод, от которого краснеют щёки и хочется спрятать ладони в карманы. Этот был сухим и неподвижным — он не касался кожи, а просачивался прямо внутрь и заполнял пространство между рёбрами.

Огромные ворота распахнулись без скрипа. За ними начинался длинный коридор. Скелеты пошли впереди, Василиса — следом, и Керосин держался у самой её ноги; стоило в глубине замка раздаться шороху, его хвост становился чуть толще.

Шаги гулко разносились по пустым коридорам. Замок утопал в такой совершенной тишине, что казалось, здесь никто не живёт.

По стенам тянулись тяжёлые гобелены, и на каждом был изображён один и тот же человек — высокий, неестественно бледный мужчина в безупречном чёрном костюме. Менялись только сцены вокруг него. Перед ним склоняли головы рыцари. Он стоял посреди поля битвы, ветер трепал длинный плащ, а вокруг лежали поверженные враги. Он спокойно сидел на троне, пока к его ногам несли золото, короны и мечи.

И только один гобелен выбивался из ряда.

На нём мужчина стоял не на троне и не среди врагов, а в саду, под белой аркой, рядом с женской фигурой в светлом платье. Время почти стёрло её лицо — или кто-то намеренно распорол ткань именно в этом месте.

Василиса замедлила шаг.

— А это кто?

Идущий впереди скелет едва заметно дёрнул плечом.

— Его величество не любит этот гобелен, мадам.

— Уже интересно.

— Поэтому я настоятельно советовал бы не интересоваться.

Керосин поднял голову.

— Мне нравится местный сервис.

Куда бы Василиса ни посмотрела, холодный взгляд незнакомца уже ждал её со стены.

— Ободряющий интерьер, — тихо сказал Керосин.

— Зато последовательный.

— В смысле?

— Сразу понятно, какой у дома хозяин.

Скелет впереди слегка повернул череп, но промолчал. Они подошли к высоким дверям, слуги встали по обе стороны, и створки распахнулись.

За ними лежал огромный зал. Потолок терялся во тьме, чёрные колонны поднимались вверх, похожие на стволы окаменевших деревьев, а между ними горели голубые огни, от которых теплее не становилось — свет лишь подчёркивал мрачную суровость. По стенам продолжалась та же история: коронации, сражения, разрушенные города, и в центре каждой сцены — всё тот же высокий мужчина в чёрном.

В конце зала стоял трон. На нём сидел Кощей.

Василиса ожидала увидеть старика с бородой до пола, кривыми пальцами и лицом человека, слишком давно не видевшего солнца. Он оказался совсем другим. Высокий, худой — но без болезненности: в фигуре чувствовалась холодная, собранная сила. Бледное лицо было почти безупречным, резкие скулы оттеняли тёмные глаза. Чёрный костюм сидел так, словно был сшит прямо на нём, — ни лишней складки, ни одной небрежной детали. Он выглядел так, будто мог появиться на дорогом приёме, очаровать половину гостей, а вторую половину лично казнить до десерта.

Кощей смотрел на неё сверху вниз с ленивым удовлетворением человека, наконец получившего давно заказанную вещь. И по едва заметной улыбке было ясно: смотреть на людей свысока ему нравится не только в переносном смысле.

Василиса расправила плечи. Пальцы дрожали, и она незаметно сжала их в кулаки.

Несколько долгих мгновений Кощей молча разглядывал гостью. Затем поднялся и неторопливо спустился по ступеням. Каждый шаг отдавался в зале глухим эхом.

— Наконец-то. Жар-птица вернулась. — Голос был тихим и ровным. Ни удивления, ни радости — только уверенность. — Добро пожаловать.

— Сомневаюсь, — ответила Василиса. — И вы ошиблись. Я просто Василиса.

Кощей остановился перед ней. Вблизи он оказался ещё выше.

— Василиса, — медленно повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Хорошо. Пока пусть будет Василиса.

Он медленно обошёл её кругом. Василиса почти физически ощущала его взгляд — на прожжённой одежде, на саже, на спутанных рыжих волосах. Хотелось отступить, но она упрямо осталась на месте.

Кощей снова остановился перед ней и поднял руку. Разрешения он не спросил. Просто взял одну рыжую прядь и медленно пропустил между пальцами, словно проверял качество дорогой ткани.

— Уберите руки, — тихо сказала Василиса.

В этот миг прядь на долю секунды вспыхнула золотом. Кощей замер. Василиса этого не увидела.

— Все признаки налицо, — произнёс он.

— Я просто рыжая.

— Разумеется. — В уголке его губ мелькнула улыбка.

Только после этого он отпустил её волосы, и Василиса сразу отступила на шаг.

— Зачем я здесь?

Кощей посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден.

— Вы станете моей женой.

Зал погрузился в такую тишину, что Василиса услышала собственное сердце. Она моргнула.

— Что, простите?

— Прощаю. Моей женой, — так же спокойно повторил Кощей.

Это прозвучало как решение — уже записанное, подписанное и, вероятно, заверенное государственной печатью.

Керосин тихо зашипел. Кощей перевёл на него взгляд.

— Любопытно.

— Что именно? — спросила Василиса.

— Ваш кот.

— Обычно он ещё хуже.

— Я слышу, — заметил Кощей.

Керосин прижал уши.

— Мне он уже не нравится, — пробормотал он.

Из внутреннего кармана Кощей достал кольцо. Чёрный камень был оплетён тонкими золотыми линиями, а в его глубине медленно шевелился дым. Кощей протянул кольцо ей. Василиса не двигалась — даже на расстоянии от камня тянуло холодом.

— Это предложение?

— Нет. — Он выдержал паузу. — Уведомление.

Керосин зашипел громче. Эхо подхватило звук, и шипение прозвучало почти внушительно. Почти.

Василиса посмотрела на кольцо, потом на Кощея.

— А если я не хочу?

Его лицо осталось прежним, только взгляд стал чуть внимательнее.

— Вы ещё не понимаете своего положения.

— Я нахожусь в огромном мрачном замке с говорящим котом и скелетами в качестве персонала. Думаю, общее положение я уловила.

Кощей позволил себе слабую улыбку.

— В качестве моей супруги вы будете окружены роскошью. — Он обвёл рукой зал. — Получите всё, чего пожелаете. Драгоценности. Земли. Власть. Вечную жизнь рядом со мной.

— Звучит утомительно.

Кощей будто не услышал.

— Со временем вы поймёте преимущества такого союза. А когда начнёте мне доверять, я доверю вам самое ценное, что у меня есть.

— Что именно?

— Моё яйцо.

Василиса медленно подняла брови. Керосин за её спиной тихо кашлянул.

— Вы снесли яйцо?!

Кощей моргнул и замер. Впервые с начала разговора его лицо стало по-настоящему живым.

Василиса не дала ему ответить:

— Поздравляю. Теперь вы мать.

У стены раздался странный сухой звук. Один из скелетов прикрыл рот ладонью, второй затрясся всем телом, и его кости тихонько застучали друг о друга. Через секунду оба уже еле сдерживали смех.

Кощей медленно повернул голову. Скелеты мгновенно выпрямились: высокий с удвоенным усердием принялся поправлять несуществующие усы, второй — подтягивать перчатки. Оба старательно изображали людей, которые совершенно точно не смеялись над своим бессмертным правителем.

Кощей снова повернулся к Василисе. Идеальная маска уже вернулась на место. Но теперь Василиса знала, что под ней есть трещина — совсем маленькая. И от этого стало чуточку легче дышать.

— Моя смерть спрятана в яйце, — произнёс он.

— Теперь звучит ещё хуже.

Его пальцы чуть сильнее сжали кольцо — только это и выдало раздражение.

— Вам стоит научиться относиться к важным вещам серьёзнее.

— Я серьёзно. Очень неудачное место для смерти.

Кощей долго смотрел на неё. У любого другого такой взгляд означал бы, что терпение кончилось. У него — что терпение безгранично.

— Перо Жар-птицы способно исполнить любое желание своего владельца.

Василиса нахмурилась.

— И?

— После свадьбы вы подарите своё мне.

Вот оно. Ни любви, ни даже прихоти. Ему было нужно то, что, по его мнению, принадлежало ей, а значит, всё остальное — кольцо, замок, обещанная вечность — было просто упаковкой.

— Как видите, я не птица, — сказала она. — Перьев у меня нет. А волосы выдирать я не дам!

Кощей снова улыбнулся.

— Всему своё время, — почти ласково сказал он.

От этого спокойствия Василисе стало холоднее, чем от любой прямой угрозы.

— Так вы принимаете моё предложение?

Она посмотрела на протянутое кольцо. На скелетов у стен. На Керосина — взъерошенного, но так и не отступившего ни на шаг. По телу расходилась дрожь, и Василиса завела руки за спину.

— Нет, спасибо. Я замуж не хочу.

Кощей не рассердился и не повысил голоса. И хуже всего было то, что отказ его не удивил, — будто он заранее предусмотрел и это.

— Вы слишком торопитесь с выводами.

— Это моё любимое занятие.

— Вы измените решение.

— Не люблю разочаровывать, но я довольно упрямая.

— Я заметил.

В его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение, словно сопротивление лишь делало игру интереснее. Кощей убрал кольцо и сделал едва заметный знак. Скелеты выступили вперёд.

— Отведите её в башню.

— Это ваша версия первого свидания? — напряглась Василиса.

— Одиночество способствует благоразумию.

Керосин фыркнул.

— Не заметил. Она год жила одна, а благоразумия так и не появилось.

— Спасибо за поддержку, — сказала Василиса.

— Всегда пожалуйста.

Скелеты встали по обе стороны от неё, и один вежливо указал на выход.

— Прошу, мадам.

— А если не пойду?

— Мы понесём вас, мадам.

Он произнёс это так учтиво, словно предлагал помочь с тяжёлой сумкой. Василиса посмотрела на Кощея. Он уже возвращался к трону — разговор для него был окончен.

— Я всё равно не соглашусь! — бросила она ему вслед.

Кощей остановился на первой ступени. На мгновение Василисе показалось, что он всё-таки разозлился. Но голос остался совершенно спокойным:

— Я умею ждать.

* * *

Башня оказалась выше, холоднее и значительно менее гостеприимной, чем карета. Каменные стены, железная дверь, узкое окно под самым потолком. В углу лежала охапка соломы, которая, судя по запаху, пережила не одну эпоху и явно не одного несчастного узника.

— Приятного пребывания, мадам.

— Очень сомневаюсь…

Дверь закрылась, щёлкнул замок, шаги слуг постепенно стихли. Только теперь Василиса позволила себе выдохнуть. Ноги дрожали. Она опустилась на каменный пол и прислонилась к стене, и холод сразу впился в спину сквозь одежду.

Керосин неторопливо обошёл камеру. Обнюхал солому и чихнул. С выражением глубокого разочарования поскрёб лапой пол, будто проверял, не прячется ли под ним что-нибудь съедобное. Заглянул под деревянную скамью, ничего не нашёл и направился к окну. Поднялся на задние лапы, просунул морду между прутьями — и застрял. Недовольно фыркнул, дёрнулся назад, освободился и с достоинством сел, будто именно так всё и задумывал.

— Надо было идти направо.

— Началось…

— Я предупреждал. — Он обернул хвост вокруг лап. — Между прочим, очень убедительно.

Василиса устало потёрла переносицу.

— Справа нас тоже могла ждать карета.

— Но другая.

Она приоткрыла один глаз.

— Например?

Керосин задумчиво посмотрел в потолок.

— Например, огромная вкусная рыба.

В животе у Василисы предательски заурчало. Она прижала ладонь к животу и поморщилась. Керосин сделал вид, что ничего не слышал, только кончик хвоста едва заметно дёрнулся.

— И потом, — важно продолжил он, — я же говорил: налево выглядит подозрительно.

— Мы всё равно пошли туда вместе.

Кот медленно повернул голову.

— Кто-то же должен был следить, чтобы ты не погибла. — Короткая пауза. — И я рассчитывал на ужин.

Василиса не выдержала и тихо усмехнулась.

— Вот теперь верю.

Керосин невозмутимо вылизал лапу.

— Всё-таки приятно, когда тебе наконец начинают доверять.

Она провела ладонью по лицу, и на пальцах осталась сажа. Всё происходящее казалось неправильным. Говорящий кот. Скелеты. Бессмертный мужчина, сообщивший о свадьбе так, будто заказывал новые шторы. И она сама — рыжая девушка в прожжённых джинсах, которую почему-то называют Жар-птицей.

Страх сидел внутри, холодный и тяжёлый. Но рядом ворчал Керосин, а значит, она была не одна.

— Значит, ты всё это время мог разговаривать? — спросила она.

— Нет. Но если бы мог, многое бы тебе высказал.

— Например?

— Не покупай корм с индейкой.

— Сейчас не самое подходящее время обсуждать корм.

— Для меня любое время подходящее. У меня список.

Василиса поднялась, подошла к двери и провела пальцами по замку. Потом принялась осматривать стены.

— Что ты делаешь?

— Ищу выход.

— Его нет.

— Найдём.

— Очень убедительный план.

Она обернулась.

— Я не собираюсь сдаваться.

Керосин посмотрел на неё снизу вверх, и на мгновение из его глаз исчезло привычное ворчливое выражение.

— Я знаю.

— Тогда лучше бы помог.

— Чем? Я могу морально поддержать. Очень громко.

Василиса медленно обошла камеру, ощупывая холодную кладку. Каждую щель. Каждый камень. Каждый угол. Голые стены, отсыревшая солома и окно под потолком — слишком узкое даже для Керосина. Она несколько секунд смотрела на окно, словно надеялась, что за это время оно станет шире. Оно не стало.

Плечи сами собой опустились. Василиса прислонилась лбом к холодному камню.

— Сегодня мы отсюда не выберемся.

— Сдаёшься? — насторожился кот.

Она медленно покачала головой.

— Просто сегодня больше не могу.

— Что именно?

— Всё. — Она закрыла глаза. — Дом сгорел. Мы неизвестно где. Какой-то бессмертный псих решил на мне жениться. Я понятия не имею, что будет завтра. Я просто хочу хотя бы несколько часов ничего не решать.

Керосин уже открыл пасть, явно собираясь возразить, но вместо слов вырвался такой широкий зевок, что показались все зубы. Он смущённо отвернулся.

— Я не устал. — Пауза. — Я просто… экономлю силы.

— Конечно, — хмыкнула Василиса и опустилась на солому.

Солома кололась сквозь одежду и пахла пылью, сыростью и старым сеном, но спорить с этой постелью уже не было сил. Василиса легла на бок, подтянула колени к груди и обхватила себя руками. В башне было холодно, но сильнее холода пугало другое: выхода она не видела. Ещё вчера у неё был дом. Сегодня — четыре каменные стены. Впервые за долгое время в голову не приходили ни колкости, ни планы, ни отчаянные идеи. Осталась только усталость, такая тяжёлая, что даже страх отступил перед ней.

Керосин понаблюдал за ней, потом молча подошёл, потоптался на соломе и прижался тёплым боком к её спине. Василиса положила ладонь ему на шерсть и почувствовала, как ровно бьётся маленькое сердце. Этого хватило, чтобы не чувствовать себя совсем одной.

Сон пришёл почти сразу — не потому, что стало спокойно, а потому, что сил бояться больше не осталось.

* * *

Сколько прошло времени, Василиса не знала. Когда она открыла глаза, в узкое окно уже просачивался серый утренний свет. Тело затекло, солома впивалась в бок, а Керосин по-прежнему спал рядом.

Было мертвенно тихо. Василиса села и размяла плечи. Она почти успела подумать, что хотя бы утро начнётся спокойно, — и раздался грохот.

Кот вскочил, взъерошенный и сонный, и зашипел. Башня дрогнула, с потолка посыпалась каменная пыль.

— Что это?

Ещё удар, сильнее. По стене побежала тонкая трещина и начала расти на глазах, разбегаясь в стороны, как паутина.

— Может, замок просто старый? — Керосин медленно попятился.

Трещина расширилась, из неё посыпались камни. Снаружи послышалось тяжёлое дыхание — горячее, глубокое, пахнущее дымом и горелым мясом.

— Это не замок, — прошептала Василиса.

Стена содрогнулась в третий раз. Кладка взорвалась внутрь, и огромная когтистая лапа проломила стену, расшвыряв камни по всей темнице. Керосин отскочил в угол, Василиса вжалась в противоположную стену, прикрывая лицо руками.

В проломе показалась драконья голова. За ней ещё одна. И ещё.

Три пары глаз уставились на Василису. Первая голова расплылась в восторженной улыбке:

— Прекрасная дева!

Вторая обнажила клыки:

— Хватай её!

Третья поправила очки и недовольно покосилась на остальных:

— Может, сначала представимся?

Глава 5. Три жениха в одном теле

Огромное чешуйчатое тело заполнило пролом, и камни под лапами жалобно затрещали. Три головы одновременно повернулись к Василисе.

Первая, в венке из порядком увядших цветов, расплылась в восторженной улыбке. Вторая выпустила из ноздрей два густых клуба дыма. Третья поправила кончиком когтя круглые очки, и под левым глазом у неё нервно дёрнулась чешуйка. Про себя Василиса тут же окрестила их романтичной, агрессивной и головой в очках — на более изысканные имена у неё сейчас не было сил.

— Может, сначала представимся? — осторожно повторила голова в очках.

— Некогда! — рявкнула агрессивная.

— А-а-а… настоящий дракон! — Василиса отшатнулась и упёрлась спиной в холодную стену. Палец, которым она указывала на чудовище, заметно дрожал.

Тело, покрытое чешуёй от тёмно-зелёной до медно-золотой, двигалось с тяжёлой кошачьей плавностью. Передние лапы скребли когтями камень, длинный хвост бил по стене башни, а от трёх пастей тянуло дымом, золой и поджаренным мясом.

Романтичная голова мечтательно вздохнула и укоризненно покосилась на остальных:

— Ну вот, напугали прекрасную деву!

Агрессивная оскалила клыки:

— Я не дракон! Я Змей Горыныч.

Василиса смотрела на него не моргая. Романтичная голова глядела на неё так, будто уже выбирала цветы для свадьбы. Агрессивная — будто соус. Голова в очках выглядела так, словно заранее извинялась за обеих.

— Ааа… ммм… — Василиса открыла рот, но слова так и не нашлись.

— Видите! Она в шоке, — нервно поправила очки третья. — А я говорил: сначала надо было представиться!

Агрессивная дёрнула шеей в её сторону:

— Вот и представляйся, раз тебе надо. А я пока делом займусь!

Огромная лапа просунулась в пролом и без всяких церемоний сгребла Василису поперёк талии. Керосин прижал уши, зажмурился и в последний миг прыгнул ей на джинсы, намертво вцепившись когтями.

Змей резко взлетел.

— Отпустите! — Василиса обеими руками вцепилась в огромный коготь. Пальцы тряслись так, что она почти их не чувствовала. — У меня уже было одно похищение!

— Значит, порядок действий тебе знаком, — довольно заметила романтичная голова.

Керосин болтался у неё на ноге. Ветер прижал шерсть к телу, глаза стали огромными.

— Я начинаю скучать по башне, — простонал он, глубже вонзая когти в ткань. — Там хотя бы не было ветра.

Змей набирал высоту. Чёрный замок Кощея быстро уменьшался, превращаясь в тёмное пятно среди скал. Облака проплывали так близко, что, казалось, протяни руку — и пальцы станут мокрыми. Ледяной ветер ударил в лицо, холод обжёг лёгкие, словно она проглотила горсть снега. Пальцы скользили по чешуе. Паника поднималась из живота к горлу, и Василиса заставила себя считать вдохи.

Один.

Два.

Три.

Она не закричит. По крайней мере, не доставит этим троим такого удовольствия.

— Только не смотри вниз! — Керосин зажмурился так крепко, будто рассчитывал исчезнуть.

Разумеется, Василиса посмотрела.

Под ними расстилался чёрный бесконечный лес, и верхушки деревьев походили на колючее море.

— Зачем ты это сказал?! — Она прижалась к холодной лапе.

Керосин приоткрыл один глаз.

— Я надеялся, что хоть раз ты меня послушаешь.

Змей нырнул между двумя скалами и исчез в широкой расщелине.

* * *

Логово встретило их запахом сырого камня, золы и металла. Василису опустили на огромную груду монет. Керосин наконец отцепился от её джинсов, провалился лапами в золото, фыркнул и несколько раз брезгливо отряхнулся.

Пещера выглядела так, словно кто-то решил собрать все сокровища мира, но на середине забыл, что именно считается сокровищем. Вдоль стен стояли золотые кубки, серебряные подсвечники, сундуки с драгоценностями и дорогие ковры, а рядом громоздились медные кастрюли, фарфоровые тарелки, три погнутых самовара и колесо от телеги. В углу торчали два дорожных столба, выкопанные вместе с указателями: «НА СЕВЕР» и «К СТОЛИЦЕ».

— Вы и дорожные знаки воруете? — спросила Василиса.

Голова в очках поправила оправу:

— Собираем.

— Это называется коллекционированием, — важно добавила романтичная.

Василиса поднялась, потёрла затёкшие пальцы и обвела рукой пещеру.

— И зачем вам всё это?

Романтичная голова мечтательно вздохнула:

— Самовары так красиво блестят в лунном свете.

— Мы живём в пещере, — нервно дёрнула шеей голова в очках. — Здесь нет лунного света.

— Не разрушай атмосферу. — Романтичная обиженно отвернулась.

Агрессивная принюхалась к Василисе, и из её ноздрей потянулся дым.

— А ложки пригодятся, когда будем тебя есть.

Романтичная резко расправила шею:

— Мы не будем её есть! Мы женимся. Мы уже всё решили.

Голова в очках постучала когтем по оправе:

— Мы ничего не решили. Я составил план разговора и предлагал хотя бы его отрепетировать.

Василиса скрестила руки на груди. Ноги после полёта всё ещё дрожали, но она расставила их пошире, чтобы этого никто не заметил. Керосин встал рядом — точнее, чуть позади.

— Почему ты прячешься за мной? — покосилась на него Василиса.

Кот поднял голову и фыркнул:

— Я не прячусь. Я контролирую тыл.

Три головы одновременно придвинулись. Романтичная торжественно выпрямилась:

— Прекрасная дева, выходи за нас замуж.

Агрессивная наклонилась ближе, обдав Василису запахом гари:

— Или мы тебя съедим.

Голова в очках резко повернулась к ней, и очки съехали набок:

— Мы договорились не угрожать на первом свидании!

— Это не угроза. Это запасной вариант.

— Запасные варианты вслух не произносят!

Романтичная протянула Василисе букет серебристых цветов. Тонкие лепестки светились, а стебли едва слышно звенели.

— Ты прекрасна, как рассвет над горными вершинами. Твои волосы подобны огненному закату…

Агрессивная раздражённо фыркнула, и букет вспыхнул. Романтичная медленно посмотрела на обугленные стебли.

— Ты опять всё испортил.

— Зато теперь пахнет лучше. — Агрессивная перевела взгляд на Василису и снова принюхалась. — Она тоже пахнет вкусно.

— Приятно! — мгновенно поправила романтичная. — Он хотел сказать: приятно.

Змей бросил обгоревший букет через плечо. Цветы упали на ковёр, и тот тут же задымился. Голова в очках попыталась до него дотянуться, но тело не послушалось, и она только нервно дёргала шеей, не переставая говорить:

— Нужно было начать с комплимента, затем рассказать о преимуществах брака и только потом переходить к предложению.

— Я уже предложил, — гордо подняла подбородок романтичная.

— Я уже пригрозил, — выпустила дым агрессивная.

— В этом и проблема, — устало вздохнула голова в очках.

Василиса оглядела Змея сверху донизу. Огромный, опасный — и совершенно неспособный договориться даже с самим собой. Страх внутри чуть ослабил хватку. Она шагнула ближе.

— А зачем вам вообще на мне жениться?

Головы переглянулись.

— Из любви, — мечтательно сказала романтичная.

— Из-за желания, — возвысилась над ней агрессивная.

Романтичная резко развернулась к ней:

— Тише! Нам сказали только привезти её!

Голова в очках застыла. Василиса медленно прищурилась.

— Кто сказал?

Три головы разом замолчали. Василиса отложила этот вопрос в памяти: кто-то знал, где она, и нарочно направил сюда Горыныча.

Голова в очках прижала шею к плечу и укоризненно покачала головой, так что очки подпрыгнули на переносице:

— Мы же договаривались!

— Так какого ещё желания? — не отставала Василиса.

— Никакого, — слишком быстро ответила голова в очках.

— Большого, — выпустила дым агрессивная.

— Романтичного, — добавила романтичная.

Василиса выдохнула.

— Вы хоть сами знаете, чего хотите?

— Именно поэтому нельзя говорить без репетиции, — сердито посмотрела на остальных голова в очках.

Романтичная уже никого не слушала и смотрела только на Василису:

— Выходи за меня. Я богат.

Василиса обвела взглядом пещеру.

— Вижу. Налоговая вами заинтересуется.

Агрессивная нахмурилась:

— Кто такая Налоговая?

— Очень страшное существо.

Керосин серьёзно кивнул:

— Хуже Кощея.

Головы настороженно переглянулись. Потом агрессивная оскалилась:

— Это всё моё золото! Не отдам!

— Наше, — перегнулась перед ней романтичная, перекрыв обзор.

— Технически всё принадлежит одному телу, — заметила голова в очках.

— Тогда почему ты прячешь лучшие кубки у себя? — развернулась к ней агрессивная.

— Это резервный фонд!

Головы заговорили одновременно. Василиса присела на край сундука и бросила быстрый взгляд на выход — он прятался за широким сталагмитом, в нескольких шагах от горы ковров. Керосин тоже заметил, пригнулся и указал туда глазами:

— Пс-с.

Она провела пальцем по подбородку и едва заметно кивнула. Бежать было рано: длинные шеи всё ещё окружали их кольцом. Василиса поднялась и неторопливо отряхнула джинсы — вернее, то, что от них осталось.

— Допустим… я соглашусь.

Все три головы мгновенно умолкли и повернулись к ней. Керосин посмотрел на неё так, будто собирался лично вернуть её в башню для восстановления благоразумия.

— Допустим, — повторила Василиса. — За кого из вас я выйду?

— За меня, — гордо расправила шею романтичная.

— За меня! — втиснулась перед ней агрессивная.

— Технически тело у нас одно, — поправила очки третья.

— Но предложение сделал я!

— А поймал её я!

— Она не добыча!

Голова в очках тяжело вздохнула:

— На третьей странице сценария было написано: «Не спорить при невесте».

Романтичная замерла:

— У нас был сценарий?

— Я раздал вам копии.

Агрессивная виновато отвела взгляд:

— Я свою съел.

Шеи тут же переплелись: агрессивная попыталась боднуть романтичную, голова в очках полезла их разнимать и едва не потеряла очки.

Василиса подхватила Керосина:

— Сейчас!

Они нырнули между огромными лапами и бросились к выходу.

— Она уходит! — Голова в очках дёрнулась так резко, что очки слетели.

— Лови птицу! — рявкнула агрессивная.

— Да не птица я! — крикнула Василиса, перепрыгивая через опрокинутый самовар.

— Сейчас не время спорить! — отозвался Керосин у неё на руках.

Змей развернулся, хвостом снёс посуду, а крылом зацепил ковёр, и тот мгновенно намотался на лапу.

— Персидский! — трагически вскрикнула романтичная.

— За ней! — рявкнула агрессивная.

— Сначала распутайтесь! — заорала голова в очках.

Василиса вылетела из пещеры и едва не рухнула вниз. Сразу за порогом начинался крутой склон, усеянный камнями и колючими кустами, а далеко под ним чернел лес.

— Дороги нет! — Керосин прижал уши.

Василиса посадила его себе на плечи, посмотрела вниз и стиснула зубы.

— Сделаем!

Она начала спускаться, цепляясь за корни и выступы. Острые края скалы резали ладони, пальцы дрожали — теперь уже от боли. Камни осыпались под ногами. Сверху раздался рёв.

Василиса сорвалась. На мгновение остались только небо и ветер. Она успела вцепиться в корень, торчащий из скалы, — тот затрещал, но выдержал. Ладонь обожгло. Керосин вжался ей в плечи и застучал зубами. До земли оставалось ещё метра три.

Кот приоткрыл один глаз и указал лапой:

— Прыгай!

— С ума сошёл?!

— Я вижу куст! Там мягко!

Василиса вытянула шею.

— Это папоротник!

— А что, папоротник — это не куст?!

Корень снова треснул.

Они упали в колючие заросли, переломали сухие ветки, ударились о землю и покатились по склону — вниз, вниз, пока не замерли в густом мху у подножия скалы.

Василиса лежала на спине и смотрела в серое небо. Дышать было больно, ладони горели.

— Ненавижу папоротники, — прохрипела она.

Керосин отряхнулся, зажмурился от летящей пыли и жалостливо оглядел хозяйку:

— Ты вся в царапинах…

Василиса села и тут же поморщилась.

— Это придаёт мне опасный вид? Смогу напугать Змея?

— Это вряд ли.

Сверху снова раздался рёв. Керосин подпрыгнул, шерсть встала дыбом:

— Бежи-и-им!

* * *

Лес встретил их прохладой и тревожным шелестом листвы. Василиса бежала, не разбирая дороги. Ветки били по лицу, корни выскакивали прямо под ноги, лёгкие горели, во рту появился металлический привкус.

Кот мчался впереди, прижав уши:

— Быстрее!

— Отличная идея! — Василиса перескочила через корень. — А то я тут просто гуляю!

Позади затрещали верхушки деревьев. Змей шёл над самым лесом, огромные крылья поднимали вихри листьев, между ветвями мелькала медно-зелёная чешуя. Агрессивная голова набрала воздуха:

— Огнём её!

— Не смей! — метнулась наперерез романтичная. — У неё красивые волосы!

Огненная струя ушла выше и подожгла ветви над головой Василисы.

— Налево! — закричал Керосин.

Василиса свернула направо. Кот затормозил:

— Другое налево!

— У меня сейчас все стороны одинаковые!

За спиной три головы одновременно пытались командовать телом:

— Туда!

— Нет, туда!

— Прямо!

Горыныч с оглушительным треском врезался боком в старый дуб. С ветвей посыпались листья, жёлуди и одна крайне возмущённая белка.

— Я говорил, что слева дерево! — завопила голова в очках.

Василиса не обернулась. Впереди блеснула вода.

— Ручей! — крикнул Керосин.

— Вижу!

Она разбежалась и прыгнула. На мгновение земля исчезла из-под ног, вода сверкнула внизу — и Василиса приземлилась на другом берегу, поскользнулась на мокрой траве, но удержалась. На секунду она поймала своё отражение: кровь на щеке, грязь, ветки и паутина в волосах.

— Прекрасно, — выдохнула она. — Можно пугать детей.

— Потом полюбуешься! — крикнул Керосин.

Она снова бросилась бежать.

— Движение — это жизнь, — назидательно процитировал кот.

— Ты всю жизнь пролежал на диване!

— Поэтому и знаю цену физическим нагрузкам!

Над ручьём пронёсся Змей. Агрессивная голова выдохнула пламя, но романтичная в последний момент толкнула её мордой, и огненная струя ушла вбок — прямо в кончик общего хвоста.

— Мы горим! — завопила голова в очках.

Змей рухнул в ручей, подняв огромный фонтан. За спиной у Василисы раздались шипение, ругань и требование немедленно спасти коллекционный хвост. Она бежала дальше.

* * *

Лес внезапно кончился. Василиса вылетела из кустов на просторную поляну, и яркий солнечный свет ударил в глаза — после тёмных зарослей мир показался почти белым.

Посреди поляны стоял молодой мужчина с луком. Рядом возвышался огромный вороной конь — такой большой, что мужчина рядом с ним выглядел не всадником, а случайным прохожим, которому разрешили подержать поводья.

— Отец сказал: куда стрела упадёт, там и судьба, — объяснял мужчина коню.

Конь недоверчиво фыркнул.

— Я тоже считаю, что способ сомнительный. — Мужчина провёл ладонью по гриве. — Но если вернусь один, дядя опять скажет, что из меня не выйдет короля.

Конь коротко заржал.

— Вот именно. Тоже мне советчик. — Мужчина натянул тетиву.

В этот миг из кустов вылетело нечто. Лохматое, грязное, оно двигалось очень быстро, издавало странные звуки — то ли хрип, то ли ругательства — и, судя по всему, направлялось прямо на него. Мужчина вздрогнул, лук дёрнулся, и стрела с тихим свистом сорвалась с тетивы. Нечто попыталось закрыться руками, но не успело. Стрела застряла у него на макушке — среди листьев, грязи и веток.

Стало тихо.

Мужчина медленно опустил лук и с трудом разглядел девушку. Если, конечно, можно назвать девушкой существо, которое выглядело так, будто его сначала сожгли, потом окунули в болото, затем сбросили с утёса и напоследок заставили поваляться в куче лесного мусора.

— Ты… — начал он и умолк.

Девушка подняла руки, нащупала стрелу и дёрнула. Стрела сидела основательно.

— Ну конечно. Только стрелы мне в волосах и не хватало. — Василиса закатила глаза и дёрнула сильнее. — Серьёзно?

Из тех же кустов выбрался огромный серый кот, отряхнулся, осмотрел хозяйку и с абсолютно серьёзной мордой произнёс:

— Впечатляет. Теперь у тебя не просто лес в волосах, а лес с элементами боевого снаряжения.

— Помоги! — взмолилась Василиса.

— Как? У меня лапки!

Она снова взялась за стрелу, напряглась, крякнула — и выдернула её с коротким противным хрустом вместе с клочком паутины, сухим листом и жуком, который, видимо, уже обустраивал там жилище. От этой картины незнакомец окончательно лишился дара речи и только моргал.

— Я, конечно, не специалист, но уверена, что стрелять в людей запрещено! — Василиса направила стрелу на него.

— Ты… ты кто вообще?

— Говорят, я птица.

Он окинул её взглядом:

— Что-то не похожа.

— И я это всем твержу! — Она ткнула стрелой себе в грудь, потом снова в него. — А ты кто? И зачем в меня стрелял?

— Я Иван-царевич, — ответил он без особой гордости, скорее как человек, вынужденный сообщить имя и должность. — Я вообще-то жену искал… А ты выскочила из кустов.

Василиса удивлённо моргнула.

— А нормальных способов нет?

Иван посмотрел на лук, потом на стрелу у неё в руке.

— Отец сказал, что так положено.

— Если это брачный ритуал, то у вас серьёзные проблемы с демографией, — констатировал Керосин.

Иван уставился на него.

— Кот разговаривает! Почему кот разговаривает?!

— Я учёный! — Керосин выпятил грудь. — Изучаю человеческую глупость в естественной среде обитания.

Иван нахмурился, разглядывая нежданных гостей.

— Ты куда так неслась?

Василиса бросила стрелу в траву и обернулась к лесу.

— От погони убегала.

Над деревьями поднялась первая драконья голова. Затем вторая. Третья всё ещё поправляла съехавшие очки.

— Верните невесту! — проревела агрессивная.

Иван резко повернулся и потянулся к мечу.

— Встань за меня.

Василиса перевела взгляд с него на Змея.

— Ты уверен?

— Конечно.

Иван схватился за рукоять и потянул. Меч не сдвинулся. Он дёрнул сильнее — ножны поднялись вместе с мечом.

— Секунду. — Царевич упёрся ногой и заметно покраснел. — Давно не доставал.

— Конечно. Змей пока подождёт, — закатила глаза Василиса.

Иван упёрся в ножны и рванул рукоять обеими руками. Меч внезапно выскочил, царевич потерял равновесие, клинок взлетел в воздух, сверкнул на солнце и рухнул плашмя ему на сапог.

— Ай! — Иван запрыгал на одной ноге.

Меч отлетел в траву и там и остался. Керосин медленно протянул:

— Богатыр-р-рь.

Змей опустился ниже, трава легла от взмахов крыльев, агрессивная голова втянула воздух, готовясь выдохнуть огонь. Иван перестал прыгать, схватил Василису за руку и потянул к коню:

— Лезь на Малыша!

Василиса задрала голову, оценивая огромного жеребца:

— Это — Малыш?!

Конь фыркнул, явно сочтя вопрос оскорбительным. Иван одним движением вскочил в седло и протянул ей руку:

— Садись!

— Я тебя не знаю! — Она отступила на полшага.

Керосин оглянулся на Змея и вцепился ей в штанину:

— Зато с драконом мы уже знакомы! И он нам не понравился.

За спиной загудело пламя.

Василиса подхватила кота и схватила Ивана за руку. Он рывком втянул её наверх, она едва успела перекинуть ногу через конскую спину, а Керосин уже вцепился когтями в край седла.

— Держитесь! — Иван пригнулся к гриве.

Малыш рванулся с места, и мир превратился в ветер. Деревья понеслись мимо зелёными и золотыми полосами, копыта гремели по земле, ветер хлестал по лицу. Позади взревел Змей, и огненная струя прошла над самыми их головами. Малыш прибавил ходу. Василиса крепче обхватила Ивана за пояс.

Позади ещё долго слышался возмущённый рёв:

— Она моя!

— Наша!

— Мы опять забыли сценарий!

Глава 6. Тот, кто не требует

Конь нёсся сквозь лес, не разбирая дороги: перемахнул через поваленное дерево, едва не снёс молодую берёзу и только потом вылетел к реке. Иван натянул поводья, и Малыш встал как вкопанный, взметнув копытами комья земли. Сердце Василисы всё ещё скакало быстрее Малыша, а мир по привычке продолжал нестись вперёд, хотя конь уже стоял, — и она с размаху врезалась лбом Ивану в спину. Керосин, которого она прижимала к груди, издал сдавленный звук.

— Все живы? — спросил Иван.

— Нет, — ответил Керосин. — Меня раздавили.

— Ты разговариваешь — значит, жив, — сказала Василиса.

— Это не доказательство. Здесь даже скелеты разговаривают.

Она осторожно сползла с коня, и колени сразу подогнулись. Земля под ногами всё ещё покачивалась, хотя Малыш стоял совершенно неподвижно и с достоинством жевал траву. Иван спрыгнул следом.

— Ты ранена.

Когда он потянулся к её ладоням, Василиса машинально отдёрнула руки.

— Ничего серьёзного.

На рукаве темнела кровь. Иван нахмурился:

— Дай посмотреть.

— Я умею смотреть на собственные руки.

— Не сомневаюсь, — спокойно сказал он и просто отступил.

Она отвернулась к реке. Вода текла между гладкими камнями — прозрачная, холодная, вся в солнечных бликах, а на другом берегу стояли тонкие деревья с серебряными листьями. Ещё несколько минут назад над головой ревел Змей, трещали ветви и пахло палёной шерстью. Теперь слышались только течение, шелест травы и тяжёлое дыхание Малыша. Тишина после погони казалась почти нереальной.

— Нам точно удалось оторваться? — спросил Керосин.

Иван посмотрел на небо.

— Пока да.

— Слово «пока» мне не нравится.

— Тогда считай, что удалось.

— Так звучит лучше.

Василиса опустилась у воды. Ладони дрожали, когда она зачерпнула первую горсть. Вода оказалась ледяной, пальцы свело, ранки защипало, и она резко втянула воздух. Потом стиснула зубы и умылась. Она тёрла кожу так усердно, словно надеялась стереть не грязь, а память, и лицо уже горело, а ей всё казалось, что запах дыма въелся глубже. Хотелось смыть весь этот день целиком — замок, кольцо Кощея, когти Змея, полёт над лесом, стрелу в волосах. Но вода забирала только грязь, остальное оставалось внутри.

Из воды на неё смотрела незнакомая девушка. Волосы превратились в спутанный рыжий куст, между прядями торчали листья, сухие веточки и чьё-то перо. На щеке темнела царапина, капюшон худи был прожжён, джинсы разорваны на колене. Только глаза остались прежними — упрямыми и слишком уставшими для двадцати трёх лет.

Василиса коснулась воды, и отражение задрожало и распалось.

— Выгляжу прекрасно, — пробормотала она.

— Бывало и лучше, — согласился Керосин, устраиваясь на плоском камне и принимаясь вылизывать грудь.

— Спасибо.

— Я предпочитаю честность.

— Ты предпочитаешь пользоваться тем, что теперь умеешь говорить.

— И это тоже.

Иван, стоявший чуть поодаль, сделал к ней шаг и снова остановился.

— Болит? — Он кивнул на её ладони.

— Да что ты. Я всегда так радуюсь воде.

Он улыбнулся и не обиделся. Это тоже раздражало. Или, возможно, всё-таки нет.

Василиса оторвала край рукава и попыталась перевязать ладонь одной рукой. Узел получался кривым и всё время распускался. Иван молча присел рядом.

— Можно?

Он не касался её, пока она не разрешила. Василиса посмотрела на протянутую руку: пальцы в царапинах, ладонь в мозолях. Никаких колец. Никакого чёрного камня с дымом внутри. Просто рука.

— Только не говори, что это часть старинного обряда поиска жены.

— Для этого у нас стрелы.

Василиса фыркнула и протянула ему лоскут. Иван бережно взял её руку. Она напряглась, но руки не отняла — для неё это было почти подвигом.

Он держал её ладонь так, будто боялся сделать больно, и низко склонился над ранками. Светлые, почти льняные волосы упали ему на лоб, и он машинально откинул их движением головы. Василиса смотрела на его макушку и чувствовала, как его дыхание касается её пальцев. Он поднял глаза — проверить, не больно ли ей, — и замер.

Мокрые рыжие пряди прилипли к её вискам, на бледной коже проступили веснушки, а зелёные глаза всё ещё смотрели настороженно и устало.

Иван задержал на ней взгляд чуть дольше, чем собирался.

— Что? — Василиса неловко поёжилась.

Он моргнул и снова опустил взгляд к её ладони.

— Ничего.

Его пальцы на мгновение дрогнули, и Василиса это заметила. На языке уже вертелась привычная колкость, но подходящей почему-то не нашлось.

Иван затянул узел — аккуратно, сбоку, чтобы не давил на ранку.

— Всё.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Пожалуйста.

Василиса быстро отвернулась к воде. Керосин перестал вылизываться, посмотрел сначала на неё, потом на Ивана и снова занялся лапой — но теперь с таким видом, будто уже всё понял.

— Что? — спросила у него Василиса.

— Ничего.

— Ты очень выразительно ничего не говоришь.

— Я много лет тренировался.

Она бросила в него мокрой травинкой. Керосин увернулся и с достоинством пересел на соседний камень.

Иван тем временем снял с седла небольшой мешок и достал флягу.

— Есть хочешь?

Керосин мгновенно поднял голову:

— Да.

— Я не тебя спрашивал.

— Тогда спрашивай правильно.

Иван достал хлеб, кусок сыра и сушёное мясо. Керосин спрыгнул с камня:

— Я готов простить стрелу.

— Она была не в тебя.

— Тем более.

Василиса хотела отказаться, но желудок болезненно сжался, напомнив, что последний нормальный ужин остался в другом мире. Она взяла хлеб и ела медленно. Хлеб пах дымом и травами, сыр оказался солёным, мясо жёстким, но сейчас всё это было вкуснее любого праздничного стола.

Какое-то время все молчали. Иван сидел рядом, кормил Керосина маленькими кусочками мяса и поглядывал на лес. Никто не задавал вопросов и не требовал решений, и Василиса только теперь заметила, как это непривычно.

Потом она поймала его взгляд на своих волосах и сразу напряглась.

— Что?

Иван смущённо потёр затылок.

— Просто ты и правда похожа на Жар-птицу. Ну, из легенд…

Василиса замерла. «Жар-птица вернулась» — голос Кощея будто снова прозвучал рядом, а следом вспомнились три головы Горыныча и их спор о желании.

Она резко поднялась.

— Ещё один.

Несколько мгновений слышалась только река.

— Что — ещё один?

— Ещё один, кто лучше меня знает, кто я такая.

— Я не знаю лучше.

— Конечно. Просто посмотрел на волосы и вспомнил легенду.

— Василиса…

— Я просто рыжая.

Иван тоже поднялся, но приближаться не стал.

— Хорошо.

Его спокойствие сбило её с мысли.

— Что — хорошо?

— Ты просто рыжая.

— И всё?

— А что ещё я должен сказать?

Она ждала продолжения. Сейчас он скажет про перо. Про желание. Про то, что она что-то должна.

Иван помолчал и осторожно добавил:

— Жар-птиц давно никто не видел. Остались только легенды. Говорят, их перо исполняет желания.

— Вот. Началось.

— Я рассказываю легенду.

— А тебе какое желание нужно?

Иван задумался.

— Сейчас?

— Вообще.

— Чтобы отец перестал искать мне жену дурацкими способами. Чтобы дядя хотя бы неделю не напоминал, что я не гожусь в наследники. И чтобы мама хоть раз выспалась. — Он покосился на коня. — Ещё чтобы Малыш перестал есть мои перчатки.

Малыш повернул к нему голову и фыркнул.

— Он их ест? — оживился Керосин.

— Только левые.

— Интересные у него предпочтения. Надеюсь, говорящие коты в его меню не входят.

Напряжение понемногу отпускало. Иван просто стоял рядом — немного неловкий, немного растерянный — и ничего от неё не добивался. Почему-то именно это и казалось Василисе самым подозрительным.

— Почему всем обязательно что-то от меня нужно? — спросила она тише и сразу отвела взгляд.

Иван провёл ладонью по лицу.

— Люди любят чудеса. Особенно когда самим ничего делать не надо. — Он сорвал травинку и покрутил её в пальцах. — Наверное, поэтому и от наследников все ждут, что они окажутся кем-то особенным.

— Наконец-то здесь появился человек, который говорит разумные вещи, — одобрительно кивнул Керосин.

— А я? — напомнила Василиса.

— Я сказал — человек.

Она бросила в него ещё одну травинку и на этот раз попала. Иван рассмеялся. Смех у него был тёплым и немного мальчишеским. Он и не пытался казаться героем — возможно, потому что после меча, упавшего ему на ногу, это уже не имело смысла.

— И что же мне делать? — спросила Василиса.

Иван посерьёзнел и подумал, прежде чем ответить.

— Если кто здесь и знает правду о Жар-птицах, то Яга.

— Баба-яга?! Настоящая?

— А бывают ненастоящие?

— В моём мире бывают актрисы в костюмах.

Иван некоторое время осмысливал услышанное.

— Зачем?

— Развлекают детей.

— Дети добровольно идут к Бабе-яге?

— Обычно родители приводят.

— Жестокий у вас мир.

Василиса посмотрела на лес.

— И где её искать?

Иван указал на тёмную полосу деревьев за рекой:

— За болотами, в лесу.

— Прекрасно. А дорога? Автобус? Такси?

— Что такое такси?

Василиса тяжело вздохнула и посмотрела на небо.

— Долго объяснять.

Иван почесал затылок, перевёл взгляд с неё на кота и обратно.

— Я провожу.

— Зачем?

— Ты не знаешь дороги.

— Спрошу у кого-нибудь. Вряд ли у вас тут на каждом повороте по Бабе-яге.

— У кого? Здесь ни души.

Местность и правда оживлённой не выглядела. Василиса скрестила руки на груди и чуть склонила голову, глядя на него с вызовом.

— И что ты за это хочешь?

— Ничего.

Она прищурилась и начала загибать пальцы:

— Все чего-то хотят. Кощей хотел жену и желание. Горыныч — невесту. Или съесть. Они сами не разобрались. А ты предлагаешь помощь просто так?

Он выдержал её взгляд, потом смущённо переступил с ноги на ногу.

— Мне ничего не нужно. Я просто не привык бросать девушек в беде.

Василиса фыркнула, отошла на пару шагов к реке и снова повернулась.

— И многих девушек ты так спасал? — Она заранее приготовилась услышать список красавиц и великих подвигов.

Иван покраснел — по-настоящему, до самых ушей, так что даже Керосин перестал вылизываться и уставился на него с интересом.

— Честно?

— Это единственный верный вариант, — вздёрнула подбородок Василиса.

— Ты первая.

Она приоткрыла рот и ничего не сказала.

— То есть я — единственная девушка в беде, которую ты встретил?

Иван опустил глаза и покраснел ещё сильнее.

— Я же говорил: богатыр-р-рь, — хихикнул кот.

Василиса впервые рассмотрела Ивана как следует. Карие глаза — тёплые, чуть растерянные. Прямой нос с лёгкой горбинкой. Ямочка на подбородке. Льняная рубашка закатана до локтей, на руках свежие царапины, на поясе висит нож, а петля для меча пустует — меч так и остался лежать в траве на поляне.

Иван терпел её взгляд несколько секунд, потом слегка наклонил голову, будто без слов спросил: «Ну что, закончила?» Василиса отступила на шаг, ругая себя за то, что так долго пялилась.

— Ты же царевич. Как это — без подвигов? — буркнула она, чтобы скрыть смущение.

— По мнению моего дяди, я не самый удачный царевич, — признался Иван с кривой улыбкой.

— Зато честный, — фыркнул Керосин.

— Спасибо, — сказал Иван.

— Я не тебе.

— Хорошо, — неожиданно для самой себя сказала Василиса. — Провожай.

Лицо Ивана озарилось тёплой, искренней улыбкой.

* * *

Отдохнув совсем немного, они двинулись дальше. Солнце уже поднялось над деревьями, но до полудня оставалось ещё несколько часов. Малыш шёл рядом, и снова сесть на него Иван не предложил, за что Василиса была ему очень благодарна: после скачки внутренности всё ещё помнили каждый прыжок.

Лес густел. Высоко над головой шелестели кроны, пахло хвоей, влажной землёй и ягодами. Между стволами мелькнула рыжая белка, на секунду замерла, с любопытством оглядела путников и исчезла в листве.

Керосин важно вышагивал впереди, задрав хвост. При каждом подозрительном шорохе он останавливался, проверял кусты и делал вид, что именно это и собирался сделать. Иван шёл рядом с Василисой и какое-то время молчал, словно подбирал слова.

— Так откуда ты?

— Издалека.

— Насколько далеко?

— Настолько, что ты всё равно не знаешь.

— Попробуй.

Он спрашивал без нажима — скорее из любопытства, чем из желания что-то выведать.

— Из города.

— Большого?

— Не очень.

— Там есть замки?

— Есть торговый центр.

— Это что?

— Место, где люди добровольно отдают деньги за вещи, которые им не нужны.

Иван задумчиво нахмурился:

— Похоже на логово Змея.

Наверху хрустнула ветка, и рядом с тропой упала большая шишка. Керосин подпрыгнул чуть ли не на полметра, мгновенно развернулся к дереву, убедился, что никто не смеётся, и с независимым видом зашагал дальше. Иван едва заметно улыбнулся.

— А драконы там есть?

— Есть. Только обычно они работают начальниками.

Керосин громко расхохотался. Звук получился странный — что-то среднее между хриплым человеческим смехом и довольным кошачьим урчанием. Иван ничего не понял, но тоже улыбнулся.

— А чем ты занимаешься? — спросил он.

— Уже ничем.

— Так не бывает.

— У меня есть диплом.

— Это что?

— Бумага, которая подтверждает, что я несколько лет очень старалась и теперь официально могу искать работу.

— Жестокий обычай. У нас можно просто работать.

Керосин уселся посреди тропы и с самым серьёзным видом выдал:

— У вас потрясающий разговор. Продолжайте. Очень содержательно.

— Тебя никто не приглашал, — закатила глаза Василиса.

— Я здесь ради качества диалога.

Ветер прошёлся по кронам. Василиса вздохнула, но уголки губ всё-таки дрогнули. И стоило ей улыбнуться, как ветер вдруг стих, а на ветку рядом бесшумно опустилась маленькая золотистая птица. Она внимательно посмотрела на Василису, тихо чирикнула и исчезла среди деревьев.

— Странная, — пробормотал Иван.

Василиса лишь пожала плечами.

* * *

К полудню они вышли к ручью — шире прежнего, но неглубокому. Из воды выступали плоские камни, поросшие зелёным мхом.

— Здесь перейдём, — сказал Иван.

Керосин понюхал воду и отступил.

— Я не пойду.

— Почему? — спросила Василиса.

— Мокро.

— Перепрыгнешь.

— Я берегу силы.

— Для чего?

— Узнаю — скажу.

Иван снял с седла свёрнутый плащ и расстелил его поверх нескольких мокрых камней.

— Что ты делаешь?

— Камни скользкие.

— И?

— Так будет удобнее.

— Я сама могу.

— Знаю.

Он только поправил край плаща и молча протянул ей руку. Василиса мотнула головой и посмотрела на воду, потом на плащ, который уже промок по краю.

— Ты его испортишь.

— Высохнет.

— А если нет?

— Будет мокрым.

— Железная логика, — фыркнул Керосин.

Василиса ступила на первый камень, поскользнулась, но плащ её удержал. Второй камень. Третий. Вода шумела совсем рядом. Иван шёл следом и придерживал плащ ногой, чтобы его не унесло течением. Керосин перебрался быстрее всех, хотя минуту назад клялся, что не пойдёт.

На последнем камне Василиса обернулась:

— Видишь? Я прекрасно справляюсь одна.

Именно в этот миг нога поехала в сторону. Мир качнулся, Василиса взмахнула руками — и Иван её поймал.

Одна его рука легла ей на талию, вторая подхватила под локоть. Она оказалась так близко, что разглядела золотистые крапинки в его карих глазах. От него пахло травой и дымом, въевшимся в одежду, его дыхание коснулось её щеки. Иван тоже замер. Обычно она бы уже отстранилась — оттолкнула, съязвила, превратила неловкость в шутку. Сейчас не сделала ничего. И именно это напугало её сильнее всего.

Несколько ударов сердца она просто стояла, чувствуя тепло его ладони сквозь ткань. Странным было даже не само прикосновение, а то, что освобождаться от него не хотелось.

Иван первым ослабил хватку, но рук не убрал, пока она сама не выпрямилась.

— Я же говорил, — тихо сказал он. — Камни скользкие.

Это вернуло её к реальности. Василиса отстранилась — слишком быстро, чтобы это выглядело спокойно.

— Я просто неудачно наступила.

— Конечно.

— И вообще, я бы не упала.

Иван посмотрел на воду:

— Разумеется.

Она прищурилась:

— Ты мне не веришь?

— Верю.

— Врёшь.

— Немного.

Василиса отвернулась и шагнула на берег. Щёки горели, хотя воздух был прохладным. Керосин сидел на сухом камне и наблюдал за ними внимательно. Слишком внимательно.

— Ни слова, — предупредила она.

— Я молчу.

— Ты фыркаешь.

— Я дышу.

— Очень осуждающе.

Иван выбрался на берег и принялся выжимать плащ. Василиса украдкой посмотрела на него. Он не улыбался самодовольно и не пытался снова её коснуться — просто возился с мокрым плащом, будто ничего не произошло. И от этого сердце почему-то стучало ещё быстрее. Она отвернулась к лесу.

Впереди, между деревьями, поднимался зеленоватый туман. Где-то там жила Баба-яга. Возможно, она знала, как вернуть Василису домой. Возможно, знала, почему огонь её не обжёг и почему Кощей называл её Жар-птицей.

Керосин прошёл мимо, мазнув хвостом по её ноге:

— Идём?

— Идём, — кивнула Василиса.

Иван набросил мокрый плащ на плечи и пошёл рядом. Не впереди, будто знал дорогу за неё. Не позади, будто следил.

Просто рядом.

Глава 7. Банный день для Жар-птицы

К вечеру лес изменился. Деревья стали выше, тени — длиннее, а воздух приобрёл терпкий запах сырой коры и грибов. Где-то рядом перекликались птицы, но голоса у них были странные — будто каждая повторяла одну и ту же ноту, проверяя, услышит ли её лес.

Иван остановился первым.

— Пришли.

Василиса выглянула из-за его плеча.

Посреди круглой поляны носилась избушка.

Самая настоящая деревянная избушка на двух огромных куриных ногах. С деловым видом она бегала по кругу, высоко вскидывая лапы, громко кудахтала и пыталась догнать собственную тень. Маленький куриный хвост болтался из стороны в сторону, крыша подпрыгивала на каждом шаге, и труба возмущённо выпускала облачка дыма. Несколько секунд все молча наблюдали за этим зрелищем.

Василиса медленно перевела взгляд на Ивана.

— Скажи честно: это у меня что-то с головой или все это видят?

Керосин сел рядом, провожая избушку задумчивым взглядом.

— Если это галлюцинации, то общие.

Избушка резко остановилась. Тень тоже. Дом довольно кудахтнул, словно победил в очень важном соревновании, и снова бросился в погоню.

— Нам точно сюда? — Василиса вздёрнула бровь.

— Точно, — уверенно ответил Иван, хотя сам выглядел так, будто надеялся, что у Бабы-яги сегодня выходной. Он набрал побольше воздуха: — Избушка, избушка! Встань ко мне задом!

Избушка замерла. Подумала. Медленно развернулась — и предъявила им то самое место под хвостом. Куриный хвост возмущённо качнулся у Ивана прямо перед носом.

Наступила тишина.

— Формально… просьбу она выполнила, — заметил Керосин.

Иван покраснел до корней волос и отшатнулся. Василиса не выдержала и расхохоталась — от души, впервые за все эти дни.

— Ты специально так сказал?

— Дверь-то у неё сзади! Я думал, она дверью повернётся.

Василиса вытерла слёзы смеха.

— Избушка! Встань к нам дверью!

Дом недовольно кудахтнул, переступил с лапы на лапу и уселся. Теперь дверь оказалась прямо перед ними. Она со скрипом распахнулась, и на крыльцо вышла хозяйка.

Невысокая крепкая старушка опиралась на сучковатую клюку. Седые космы выбивались из небрежно повязанного платка, длинный крючковатый нос, казалось, первым изучал гостей, а одна нога и правда была костяной — белой, гладкой, словно выточенной из старой берёзы. Маленькие серые глазки внимательно осмотрели сначала Ивана, потом Керосина, потом Василису. Яга очень выразительно поморщилась.

— Чего пришли?

— Надо же! Вы прямо такая, как я и думала, — вырвалось у Василисы.

— М-да? А я вот о тебе не думала вовсе. Чего пришли, спрашиваю?

— Разговор у нас к тебе, бабушка, — отозвался Иван.

— М-да? Грязными в мой дом — ни ногой. — Старуха шумно втянула носом воздух. — От вас несёт, как от болотной кикиморы.

— Справедливо, — согласился кот.

Яга стукнула клюкой по крыльцу.

— Баня вон там. Сами дров нарубите, сами истопите и за собой уберёте! — Она махнула клюкой куда-то за дом. — Пока не отмоетесь — разговаривать не стану.

Василиса опустила взгляд на свои руки. На ладонях запеклась кровь, под ногти въелась чёрная земля, на рукавах худи засохли пятна сажи. Даже волосы, обычно яркие, казались тускло-ржавыми. Только сейчас она поняла, как мечтает помыться.

— Хорошо, — тихо сказал Иван.

* * *

Баня стояла чуть в стороне — невысокая, почерневшая от времени, но удивительно крепкая.

— Сейчас… — Василиса устало выдохнула и шагнула было к поленнице, но Иван мягко коснулся её запястья.

— Я сам.

— Я могу помочь.

— Знаю. Но тебе лучше отдохнуть. — Он улыбнулся так спокойно, что спорить вдруг расхотелось.

Она отвела взгляд, и Иван сразу убрал руку, не дожидаясь ответа. Снял с плеч дорожный мешок, подхватил прислонённый к поленнице топор и взялся за дрова.

— Странный какой-то богатырь, — пробормотал Керосин, устраиваясь рядом.

— Почему?

— Обычно принцы спасают принцесс. А этот… баню топит.

Василиса проводила Ивана взглядом: тот как раз подхватил два пустых ведра и направился к колодцу.

— Может, у него специализация такая.

— Какая?

— Бытовой героизм.

Керосин задумчиво кивнул:

— Недооценённое направление.

— Между прочим, сейчас я ценю горячую воду гораздо выше спасения от дракона.

— Змей это запомнит и обидится.

— Переживёт.

Василиса опустилась на мягкую траву у стены бани — посидеть всего минутку, дать отдых ногам. Тёплая земля приятно грела спину, над головой лениво покачивались ветви, где-то гудели пчёлы, а ветер приносил запах нагретой хвои и колотых дров. Веки сами собой отяжелели. Она ещё успела подумать, что надо бы встать, — и уснула.

— Эй.

Что-то легко коснулось её плеча. Василиса открыла глаза. Солнце заметно сдвинулось по небу, воздух пах дымом и свежими травами. Перед ней стоял Иван — мокрые от пота пряди прилипли ко лбу, он тяжело дышал, но улыбался.

— Готово. Иди, пока не остыла.

За его спиной из трубы баньки валил густой белый дым, а у двери стояли полные вёдра и аккуратная поленница. Василиса поднялась, дошла до двери и обернулась.

— Иван?

Он поднял голову.

— Спасибо.

Она хотела сказать больше, но слова застряли в горле. Он просто кивнул и отвернулся.

Стоило открыть дверь, навстречу дохнуло жаром. Под потолком висели связки сушёных трав, в углу стояли дубовые веники, от раскалённых досок шёл сухой жар, а маленькое окошко сочилось тёплым жёлтым светом. Василиса сбросила грязную одежду и опустилась в горячую воду. Сажа потекла по коже тёмными струйками, смывались засохшая кровь и земля, уходил въевшийся запах дыма.

Она опустила руки в воду — и замерла.

Вокруг пальцев закружились крошечные золотые искры. Сначала две или три, потом больше. Они вспыхивали прямо под водой, скользили между пальцами и гасли, едва коснувшись поверхности. Василиса подняла ладони, и искры исчезли.

— Только этого мне не хватало…

Она снова опустила руки. Золотые точки появились почти сразу, и на этот раз Василиса не стала отдёргивать пальцы. Пошевелила ими, провела ладонью под водой — искры потянулись следом, оставляя короткий светящийся след. Сердце забилось быстрее, и свет тоже задрожал. Василиса застыла. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом сердце ударило снова — и между пальцами вспыхнула новая искра.

— Так. Это уже странно.

Она прижала два пальца к запястью.

Удар — золотая вспышка. Ещё удар — ещё одна.

Василиса выдернула руки из воды. Капли застучали по деревянному полу, последние искры погасли на кончиках пальцев. Теперь ей было совсем не до шуток.

Она осторожно ощупала щёку — длинная царапина. Осмотрела руки: сбитые костяшки, ободранные локти, следы падения со скалы. И ни одного ожога. Она прекрасно помнила, как пламя ползло по рукаву и обвивало щиколотку, а кожа оставалась целой.

Перед глазами вспыхнул горящий дом. Золотой свет, прорезающий обычное пламя. Жар, который должен был обжечь — и не обжёг. Тогда она решила, что ей просто повезло. Теперь совпадений становилось слишком много.

А следом пришла мысль похуже, от которой в горячей воде стало зябко. Что, если этот огонь сидел в ней всегда? Что, если в ту ночь он просто вырвался наружу, пока она спала? Обои занялись сами собой — так ведь не бывает. Дом, который столько лет её берёг, сгорел в первую же ночь, когда она в него вернулась.

Василиса обхватила колени руками. Последняя золотая искра медленно погасла на дне.

* * *

Когда она вышла из бани, вечерний воздух показался прохладным. Яга уже ждала у двери, будто знала, в какую секунду та откроется, и молча сунула ей маленькую глиняную баночку.

— Мажь.

— Что это?

Старуха не ответила, развернулась и ушла.

Василиса открыла крышку. Пахло тёплым мёдом, смолой и цветущим клевером. Она осторожно провела мазью по разбитой ладони — боль исчезла мгновенно, а ссадина на глазах затянулась тонкой новой кожей. Василиса недоверчиво коснулась царапины на щеке, нанесла немного мази, подождала — и через несколько секунд под пальцами осталась гладкая кожа.

— Удобно, — пробормотала она.

Яга вернулась со свёртком.

— Моё. Молодая была. Худая. — Она окинула Василису быстрым взглядом. — Как раз будет.

— Спасибо! Вы очень добрая.

— Сама ты добрая! — сердито свела брови Яга. — Я просто грязь не люблю. А своё тряпьё сложи в котомку, вон висит. В дороге пригодится.

Она зашагала к избушке, сердито постукивая клюкой. Василиса проводила её растерянным взглядом и развернула свёрток. Внутри оказалось простое льняное платье с вышивкой у горла. Лён был мягким и тёплым, будто несколько часов пролежал на солнце.

— Ага. Совсем она не добрая, — пробормотала Василиса.

Платье оказалось почти впору: свободное в плечах, мягко перехваченное на талии и непривычно лёгкое после джинсов и худи. Василиса сложила свою одежду в старую холщовую котомку, висевшую на гвозде, вышла, глубоко вдохнула вечерний воздух — и впервые поняла, что больше не чувствует запаха гари.

Она поискала глазами кроссовки, оставленные у бани, и сразу их заметила. Чистые.

Василиса наклонилась. Царапины на ткани никуда не делись, на подошве темнели старые пятна, но сажи и засохшей грязи больше не было. Даже влажные шнурки были аккуратно расправлены.

— Это ещё что…

Керосин, дремавший в траве неподалёку, приоткрыл один глаз.

— Результат получасового тяжёлого мужского труда.

— В смысле?

— В смысле царевич твои кроссовки оттирал. Я наблюдал. Утомился ужасно.

Василиса оглянулась. Иван стоял у колодца в нескольких шагах от избушки. Пока она мылась, он, похоже, наконец занялся собой: закатал рукава, умылся и теперь пытался мокрыми пальцами привести в порядок растрёпанные волосы.

— Он сам?

— Нет, — протянул Керосин. — Лесные феи прилетели. Конечно, сам.

Василиса снова посмотрела на кроссовки. Странная вещь: Иван ловил её на скользких камнях, лез с ней неизвестно куда, несколько часов таскал воду для бани — а комок в горле появился из-за пары отмытых кроссовок. Она быстро сунула в них ноги.

— Глупость какая-то.

— Угу, — согласился Керосин. — Ужасная.

— Замолчи.

— Уже.

Она завязала шнурки, разгладила на талии платье и направилась к колодцу. Услышав шаги, Иван обернулся — и движение оборвалось на полпути: мокрые пальцы так и остались в волосах. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Василиса замедлила шаг и машинально поправила вышитый ворот.

— Платье Яга дала. Я вообще не знала, что…

— Ты красивая.

— Осторожнее с такими заявлениями.

— Почему?

— К хорошему быстро привыкаешь.

Иван помолчал.

— Тогда привыкай медленно.

Василиса подняла на него глаза, но он уже отвернулся к колодцу, словно не сказал ничего особенного. Керосин, сидевший на лавке, посмотрел сначала на Ивана, потом на Василису и шумно втянул воздух.

— Даже не начинай, — предупредила Василиса.

— Я только хотел сказать, что у колодца очень романтичное освещение, — невинно моргнул кот.