Читать книгу: «Любовь нечаянно накроет»

Глава

Александр Чемек

Рассказы

Поэт, художник, музы

Памяти Е.В.Бачурина.

Однажды Пеленин, заурядный на вид мужчина лет сорока, вышел погулять, но ступил не с той ноги и пошёл неверной дорогой. Он шёл по тротуару вдоль широкой мостовой, покрытой свежим, ещё горячим асфальтом, источавшим заманчивый запах гудрона.

Этот запах напоминал Пеленину детство, когда он с пацанами жевал куски битума. Знал бы он, что на другом конце Земли люди вместо гудрона жуют душистую резинку чуингам.

Было раннее утро. Армянские гастарбайтеры, укладывавшие асфальт, сворачивали ограждение и собирали инструменты, чтобы отправиться на новое место заработков.

Запах гудрона раздражал рецепторы обоняния Пеленина и, в конце концов, стал раздражать его всего. Он решил сменить направление, благо − в стране наступил плюрализм.

«Возьму и сверну сейчас налево, − думал он, подходя к перекрёстку, но остановился: − А что, если свернуть направо? Там и запах лучше, и тротуары выложены свежей плиткой».

Действительно, таджикские гастарбайтеры только-только закончили укладывать бетонную брусчатку прямоугольной формы, взамен устаревшей шестиугольной, простоявшей целый год и начавшей рассыпаться от несоблюдения технологии её изготовления.

На этой улице пахло ванилином, поскольку за одним из заборов находилась хлебопекарня, где только что закончили выпекать плюшки из слоёного теста, называемые загадочно круассаны. Этот запах настроил Пеленина на лирико-гастрономический лад и поднял настроение.

«Вот бы выпить хорошего кофе из кофемашины с этой самой плюшкой, посыпанной корицей или, на худой конец, сахарной пудрой!» − подумал Пеленин, и его рука скользнула в карман, чтобы лишний раз почувствовать гладкость и твёрдость прямоугольного пластика, что добавляло ему уверенности в платёжеспособности.

С этого момента вектор его движения приобрёл смысл: идти только направо, где за очередным забором находилось заведение с вожделенными атрибутами.

Утвердившись в своих намерениях, он не стал прибавлять шаг, растягивая момент встречи с желанными продуктами кулинарии. Его поначалу даже не беспокоило, что в том же направлении двигалась стройная фигура противоположного пола в босоножках на звонких шпильках.

Известно, что подобные каблуки сконструированы так, чтобы издавать звон частоты, настроенной на частоту звуковых рецепторов мужчины в возрасте от 16 до 60 лет. То есть, слуховой аппарат мужчины, вступая в резонанс с цоканьем каблуков, должен выводить мозг нашего субъекта из равновесия.

Передавая возбуждение от органов слуха к органам зрения, начинающим поиск источника звука, мозг мужчины должен вырабатывать адреналин и сопутствующие ему «охотничьи» гормоны.

Пеленин не был исключением. Его сорокалетний организм не имел физических и психических отклонений. Хотел он того или нет, но рефлекс И.Павлова сработал должным образом, и его повлекло, вслед за источником раздражения.

Подобная картина описана в известной легенде, где крысы, а затем и дети уходят на свою погибель за звуком, льющимся из волшебной дудочки. Но кто из нас помнит подобные притчи в зрелом возрасте, когда голос инстинкта заглушает любые знания и опыт, если он, конечно, есть.

Пеленин шёл поодаль слева от обладательницы шпилек. После оценки фигуры незнакомки сзади ему требовалось ознакомиться с её профилем, для чего он добавил шаг, и в этот момент произошла авария.

Известно, что размер низа шпильки подбирают таким, чтобы она при ударе о тротуар издавала звон именно той частоты, на которую настроен описанный выше механизм восприятия и реакций мужчины.

Диаметр низа этого каблука обычно равен 5.6 мм, что соответствует диаметру пули мелкокалиберного оружия. Конечно, это наводит на мысль о смене ролей жертвы и охотника. Кто за кем охотится в такой паре – не всегда понятно.

В свою очередь, гастарбайтеры при укладке оставляют между брусками зазоры в 5 мм. Случается, однако, что грунт в основании кладки проседает от плохой трамбовки или по каким-либо другим причинам, отчего бруски или плитки незначительно смещаются, и щель между ними увеличивается.

Производители брусчатки и материально заинтересованные проектировщики, энтузиасты замены асфальтового покрытия тротуаров на брусчатку, конечно, не рассчитывают на использование женщинами такого «оружия», как шпильки диаметром близким к ширине зазоров меж плитками.

Так или иначе, хорошо это или плохо, но попадание шпильки в тот самый увеличенный зазор невольно поспособствовало тому, что могло и не случиться, а именно − знакомству двух невинных в своём неведении людей, встрече двух «лун».

Левая нога дамы, вдавившая каблучок в щель меж брусками так, что он застрял в ней, выскочила из эфемерных ремешков изящной босоножки и по инерции ступила абсолютно голой нежной стопой с высоким подъёмом и узкой лодыжкой на грубую поверхность брусчатки.

Трудно себе представить чувство, испытанное владелицей этой стопы, ощутившей вместо тёплой и навощённой лайки холод и твёрдость бетона.

Несмотря на вполне приличный вид дамы, подразумевавший наличие у неё законченного высшего образования, слова, вырвавшиеся из её уст, никак не соответствовали её благообразной внешности. Приводить их здесь не стоит, поскольку каждый, поставив себя на место дамы, может воспроизвести их сам.

Реакция Пеленина была превосходна. Недаром он был перворазрядником по теннису и некогда выступал за сборную города. Несколько лет назад он брал такие мячи, что прыжок к пострадавшей мог сорвать аплодисменты не только его болельщиков, но и противников.

В его прыжке можно было увидеть и желание спасти человека от падения, и азарт игрока, доказывавшего свое превосходство над другими, которых, к сожалению, в данный момент рядом не оказалось.

Очутившись рядом, Пеленин приобнял даму за талию, помогая удержать равновесие, и проговорил не вполне логично:

− Вы не ушиблись?

− Спасибо! − ответила женщина, не глядя на спасителя. – Ушиблась головой, когда вышла в этих босоножках.

− О да! – согласился спаситель. – По этим плиткам лучше ходить в шекльтонах или, на худой конец, в римских лапотках.

Дама посмотрела на Пеленина и улыбнулась.

− А вы, кажется, тот самый баснописец, о котором столько говорят?

− Ну, что вы! Наш баснописец – это подражатель Эзопу, а я сочинитель современных историй.

− Как это? – задумалась дама, забыв про шпильку, застрявшую меж брусков. – Разве можно сочинять истории про наше время? Оно ведь ещё идет.

Пеленин нагнулся, не убирая правую руку с поясницы женщины, и, повращав туфельку левой, − вытянул каблук из западни.

− Меня зовут… − проговорил он.

− Ой, а я знаю, − опередила дама, − вы − Бычков. Я читала ваше это… как его?

− Стоит ли напрягаться вспоминать то, что когда-то было написано, тем более, не мной? − сказал Пеленин, понимая, что его опять приняли не за того, кем он хотел быть и был. – Давайте-ка наденем драгоценную потерю.

Он нагнулся ещё раз и подставил босоножку так, чтобы женщина могла вдеть в неё свою ухоженную стопу с ярко-красным педикюром. От её идеальной формы икроножной мышцы с золотистым загаром пахнуло свежестью чистого, умащённого в массажной тела.

«Ужель – это одна из трёх пар стройных женских ног, которые ищи хоть по всей стране, − не найдёшь?» – изумился Пеленин.

− У вас, я вижу, тридцать шестой размер? – сказал он невпопад, чтобы как-то скрыть своё волнение от увиденного. − Возможно ли это с вашим ростом?

− Рост обычный, сто семьдесят, − ответила дама без жеманства, − плюс каблук десять. А зовут меня Ася.

− Отлично, Асса. Я так и подумал.

− Да не Асса, а Ася, − не поняла шутку Пеленина дама.

− Ну а меня, − вы уже угадали.

− Кажется, Митрофан. Я по радио слышала.

− Зовите меня просто Митя, − недолго думая, сказал Пеленин. – Далеко ли путь держите, Ася?

− Да как сказать. Сначала − далеко, но не сложилось. Каблук…

− Очевидно, он титановый и ему ничего не будет.

− Ему-то ничего, а у меня аура нарушилась.

− Предлагаю её восстановить в ближайшем кафе за чашкой кофе, − нашёлся Пеленин, − если вы не против составить мне компанию.

Ася задумалась, полагая, что должно последовать уточнение об оплате предстоящего мероприятия. В европейских заведениях общепита принято каждому платить за себя. Но они находились на нейтральной территории, и она смутно надеялась на варварские обычаи её обитателей.

По этой незначительной паузе в ответе женщины Пеленин догадался о расплывчатости своего предложения и спохватился:

− Я угощаю.

Обретя устойчивость и на тротуаре, и в мыслях, Ася дала согласие на эскорт Пеленина. Получив нежданное изящное сопровождение, он невольно перевоплотился из независимого денди в светского бонвивана. Следовало продолжать непринуждённую игру ради самой игры, независимо от её финала. Они двинулись в прежнем направлении, но уже, как обычная пара симпатичных людей, которые теперь часто встречаются на улицах наших городов в рабочее время.

Эти люди не обременены заботами ни о пропитании, ни о детях, ни о завтрашнем дне. Их могли беспокоить, разве что курс доллара, погода и необходимость очередного обслуживания любимого автомобиля.

По внешнему виду и непринуждённой походке их можно было принять за давно не видевшихся старых знакомых: бывших сокурсников одного из столичных вузов или коллег по фирме.

Их разговор прерывался паузами, в которых какой-нибудь гипнотизёр, вроде Вольфа Мессинга, мог уловить, как мозг мужчины подбирает подходящие темы, а в голове женщины – роятся вопросы, которые ей хотелось бы задать спутнику, но было ещё не совсем удобно.

«Ася, а поэтов знаете ли вы стихи? Нет, это уже было у Клячкина. А вы бывали на Красной Поляне? Тоже глупо. Если не бывала, что ей, рекламировать её, что ли? А, знаете, сколько раз американцы высаживались на Луну? Нет, во „Что, где, когда“ играть не будем. А, может, предложить ей сразу…», − так думал немолодой повеса, идя по свежемощённой мостовой.

«Симпатичный он парень и брюнет. Женат или в отношениях? Печатается много и ещё преподаёт. Сколько же зарабатывает? Попросит телефон после кофепития, или я его не зацеплю? Какие ему нравятся: любознательные или загадочные? Ах, милый, что б тебе я сделала!» − мешалось в голове Аси.

Они шли, посматривая по сторонам, и пытались за необязательным разговором понять сущность друг друга. Кафе располагалось не так далеко, но этот путь им хотелось продлить, чтобы каждая фраза осталась в их жизни до самой старости, когда они, возможно, будут вспоминать, сидя у камина в своём загородном поместье: «Как важно всё, что ты сказала! Всё, что в ответ ты промычал…».

− Ася, а вы бывали в Майами? – наконец, спросил Пеленин.

− Майами? Это, кажется, во Флориде? – блеснула знанием географии Ася.

− Да, на восточном побережье.

− Это, где рядом на острове виллы наших олигархов и звезд?

− Да, − подтвердил он, − Пугачевых, Киркоровых, Абрамовичей.

− Нет, не бывала.

− Я тоже.

− А хотели бы побывать? – спросила Ася.

Пеленин задумался. Если сказать «хочу», она может поймать на слове и раскрутить на тур по Америке. Билет в оба конца – тридцать тысяч. Отели, перелёты-переезды − по сто долларов в день. Еда, выпивка, развлечения – ещё по сто. Лететь, так на двадцать дней! Итого: четыре тысячи баксов. А на двоих – все восемь, и платить придётся мне.

− Нет, − ответил он. – Там слишком жарко, а я не переношу воздух из холодильников, то бишь − кондиционеров. Он сушит гортань и связки.

− Да-да, я понимаю. Для чтения лекций, связки нужно держать в рабочем состоянии, − сказала она и подумала: «Жаль, что он такой нежный. Я могла бы взять его с собой на Багамы вместо Славы. Он уже два раза там был, и в третий − ему будет скучно».

«Опять Бычков, со своими лекциями! − думал Пеленин. – За какой-то час милого щебетания он берёт со слушателей по две штуки! Вот это ловкач! Но пускай она подольше тешит себя надеждой. Когда-нибудь открою ей глаза на ошибочку, посмотрю, как она будет рада».

− Вы над чем-нибудь сейчас работаете? – робко спросила Ася, боясь вторгнуться в святая святых – творческий мир поэта.

− Конечно, и сейчас, и присно, и в любой момент, − живо откликнулся Пеленин. – Вот говорю с вами, а процесс продолжается. Всякое движение материи и эманации духа – всё идёт в строку. Знаете, в каком мусоре порой растут стихи? Ужас! Ради одного слова перекопаешь его тонны, извозишься, как, извините, бомж. Но, если что-то путёвое получается, и народ это принимает, омоешься лучами славы, и − ни грязи на тебе, ни запаха.

Женщина, было поморщилась, но тут же исправились:

− Как интересно! Но бывают, наверно, и моменты вдохновения?

− Да, бывают. Вдруг находятся лёгкие рифмы, руки сами тянутся к клавиатуре, и стихи свободно текут. Очень помогает владение печатью вслепую. Бывало, ночью сядешь в кровати, не зажигая свет, чтобы не спугнуть музу, схватишь ноут и ну − печатать!

− У меня тоже бывают такие моменты. Иногда ночью вскакиваю от наплывающих во сне образов, хватаю уголь, фломастер или что под руку попадётся и ну – чертить на обоях! Мне тоже свет зажигать не надо, − ночью с улицы фонарь от аптеки светит.

«Ночь, улица, фонарь…», − подумал Пеленин и сказал:

− Ну, прямо как де Лемпицка! На обоях? И часто это бывает с вами? Вы художник?

− Увы, это бывает редко, только когда новые обои наклею. Если старые зарисованы так, что места свободного не найдёшь, меняю их и мараю по новой. И с арт-деко я никак не связана. У меня свой стиль.

− И получается что-нибудь стоящее? Вы выставляетесь?

− Да, у меня было несколько выставок на Винзаводе. Не слышали: «Ночные видения» Аси Голод?

− Ой, слушайте – рифма пришла, − встрепенулся Пеленин и прочитал нараспев: − Ночные бредни Аси Голод бьют по мозгам, как тяжкий молот.

− Здорово! Именно такой эффект мои работы производят на критиков.

− Так, мы с вами оба из творческих цехов! − резюмировал Пеленин: − Это приятно. Представляете, какой синтез может возникнуть от слияния наших… э-э муз.

− Возможно. Известно же, что в древнегреческих мифах однополые союзы были в порядке вещей…

«Интересно, − подумал Пеленин, − не была ли Ася когда-то мужчиной? Уж очень быстро она провела связь с Древней Грецией».

− О! Вы знаете мифологию? – решил он ближе подойти к этой теме. Не раскроет ли новая знакомая некие секреты своей биографии.

− Увы, весьма скромно. Только как художник, черпающий из чистых источников, в том числе − из античных.

Такое заявление успокоило Пеленина, и он не стал «копать» в интимном направлении. А пусть бы − и бывший мужчина, сейчас-то − видная женщина!

Действительно, стать Аси выдавала присутствие в её генеалогии хороших корней или, точнее, ветвей, ибо корней у генеалогического дерева не бывает, и растёт оно прямо в воздухе, как висячие острова в фильме «Аватар».

Её комплекция была сравнима с точёной фигурой чемпионки мира по художественной гимнастике, которую принимали не только в Думе, но и в Кремле, а живой ум и манеры отсылали воображение к современникам императрицы Екатерины из рода Воронцовых. Чувствовалось, − общение с этой особой требовало такта, литературного языка и энциклопедических знаний.

По крайней мере, интуиция и воображение Пеленина слепили ему такой образ Аси. Насколько интуиция бывает точной, знают только физиогномисты, которыми являются гадалки и ведуны.

Астрологи также претендуют на точность предсказаний, но им требуется много времени для сложных расчётов. А знание о результатах взаимодействия планет, влияющего на будущее каждого человека, − наука в квадрате.

То, что астрология сложнейшая наука, Пеленин знал из личного опыта. На заре безоблачной юности он пытался проникнуть в её глубины, но сил хватило лишь на то, чтобы только слегка прикоснуться к её холодной поверхности. Возможно, его главным мотивом тогда было желание приобщиться к сакральному знанию и глобальному сонму астрологов.

В то же время гранит этой науки ледяной, как космос, притягивал своей утончённой структурой, подобно игрушкам Снежной королевы. Но Пеленин, уже «замерзая», встретил среди студентов, точнее – астрологентов, родственную, алчущую чистых знаний душу.

От слияния двух душ произошло невероятное: астрологический холод отступил, пришло весеннее потепление, время, когда люди головы теряют, и монолитный гранит науки начал таять, рассыпаться и превращаться в мокрый песок.

Увы, это слияние привело не к желаемому вечному сиянию, а лишь к короткой вспышке. Так человеческая слабость и податливость страстям губят таланты и превращают их в банальных потребителей готовой продукции, в том числе интеллектуальной.

Кафе было простой «стекляшкой» под скромным названием «О! Дуванчик», но с ценами совсем не скромными. Обычные плюшки и кофе здесь были в два раза дороже, чем в других заведениях. Впрочем, цены кажутся высокими тем, кто никогда не бывал за рубежом.

Попав в Европу или Америку, наш гражданин, изучая меню в обычной закусочной, лихорадочно пересчитывает цены на отечественные деревянные. В ужасе он понимает: то, что ему предлагают здесь, на родине стоит в два-три раза дешевле. Возвращаясь же в отечество после длительного пребывания за границей, человек чувствует себя почти нуворишем.

Пеленин проходил это не единожды, поэтому к ресторанным счетам относился спокойно. Лишь однажды, будучи молодым пижоном, получив в буфете столичного театра стопку коньяка и услышав её цену, он чуть не потерял душевное равновесие. Она стоила, как бутылка армянского трехзвёздочного, который якобы предпочитал другим сортам У.Черчиль.

Зато сервис в «О! Дуванчике» был на высоте: мамаш с плачущими детьми, как и дамочек со вздорными карманными собачками, сюда не пускали. У тех, кто всё же проникал в священное место справления естественной потребности, детей и собачек отбирали, увозили к заливу Лаперуза и бросали с крутого бережка. Об этом, по крайней мере, гласило уведомление при входе в кафе.

По случаю довольно раннего времени посетителей в кафе ещё не было. Подойдя к столику у окна, Пеленин отодвинул стул, предлагая даме занять место с видом на улицу, зная, что её лицо будет освещено. Сам же сел напротив, лелея надежду спрятать в тени ранние морщины на лице − следы эмоций и его холерического темперамента.

Одно время Пеленина занимала проблема своего психического устройства. Знакомясь с теорией предмета в учебниках по психологии, он пришёл в некоторое замешательство. Как оказалось, учёные не выработали единой системы для определения психотипа человека.

Когда психология только обретала черты отдельной науки, появилось несколько классификаций психотипов. Пеленин стоял на перепутье, чью теорию выбрать: Фрейда, Юнга, Шелдона, Фромма? Именно тогда в школе астрологии их фанатичный препод доказывал, что К.Г.Юнг связывал свою систему с законами астрологии.

Почитав об этом в разных источниках, Пеленин уяснил, что Юнг только пытался приспособить астрологические расчёты, точнее, знаки зодиака к своей классификации темпераментов.

Но, поскольку достоверной статистики, подтверждавшей их связь, ему получить не удалось, он оставил эту идею на откуп и поныне враждующих сторонников и противников астрологии как науки.

Тем не менее выбор Пеленина пал на систему Юнга, в которой существовал тип «интуитивный экстраверт», и он причислил к нему себя.

Что ж, интуиция редко подводила его и иногда давала материальные плоды. Например, глядя как-то по телевизору на испытание спорткара в аэродинамической трубе, его осенило.

По-научному у него произошёл инсайт: трубу надо направить вертикально вверх, тогда в струе воздуха можно будет тренировать парашютистов. Подав в патентное бюро заявку на «новое использование известного оборудования», он получил премию.

Правда, что касается интуиции в приложении к физиогномике, у Пеленина бывали и проколы. Взять хотя бы последнюю его подругу Людмилу. Его приятель Алексей дразнил её вслед за гоголевским Ноздревым «Милкой сукой брудастой». И, хотя с русской борзой у неё было сходство лишь в худобе, бруд у нее точно не было, зато имелись полновесные груди.

Она была тиха и молчалива, понимала его с полуслова и делала всё быстро и точно, что в постели, что в быту. Но, как ни долго счастье длится, везде преследует нас рок. В не предвещавшем ничего плохого разговоре, Мила сорвалась на повышенный тон и выдала себя.

Оказалось, она прилагала невероятные усилия, чтобы казаться образцовой подругой, в надежде на то, что Пеленин сделает ей предложение руки, сердца и пароля к кредитной карте. Но поняла: он «просто негодяй бесчувственный» и хлопнула дверью. «Такая симпатичная, не знал он, что змея».

Однако, что ни делается, всё к лучшему. Испытав очередное разочарование и расставшись с прагматичной Милой, Пеленин не очерствел душой. Остался таким же романтиком, верящим в то, что когда-нибудь ему придётся покупать в лавке, торгующей мерным лоскутом, рулоны красной ткани, чтобы сшить паруса для своего «Секрета».

Вот и сейчас, любуясь грацией, с которой Ася приняла позу на предложенном ей стуле, он подумал: это − Ассоль! Правда, немедленно бежать в «Ткани» за парусиной он не собирался. Это желание должно было сначала прорасти, как листок, что пробивается из горошины, лежащей на тряпочке в блюдце с водой.

Вот, когда он вызреет в длинный вьющийся и разветвленный стебель, цепляющийся за любую неровность своими лапками-завитками, когда длина его станет такой, что вершина скроется в облаках, вот тогда…

Мысль о том, что будет «тогда», Пеленин, привычно отложил на потом. И хотя в своих фантазиях о будущем жизнеустройстве брак и семья имели конкретное воплощение в «Чёрном квадрате», его темперамент всё время заводил его в дебри «Герники».

Найдётся ли такая личность, что удержит его от разрушения вожделенного, собираемого по кирпичику, домашнего очага, − было тайной покрытой мраком астрологического тумана.

Несмотря на наличие коварных подводных рифов в жизненном плавании, надежда на то, что желанный берег выйдет из упомянутого тумана, не оставляла Пеленина.

Вот и сейчас, находясь под очарованием внешнего флёра Аси-Ассоль, Пеленин не мог видеть всего, что скрывается под ним в глубинах неизведанного, таинственного духовного мира новой знакомой, влекущего любознательного мужчину.

Ася понимала состояние сидящего визави мужчины и была готова приоткрыть своё внутреннее содержание. Внешнюю оболочку или «сосуд», в котором, должен мерцать огонь, она уже приоткрыла с помощью максимально глубокого декольте.

Пеленин всё же не торопился углубляться в темноту неизведанного, боясь испытать разочарование в отсутствие ожидаемого света.

− Итак, Ася, вы человек творческий, и вам не чуждо всё новое, что вы можете использовать в процессе создания своих, так сказать, сонных произведений, − продолжил общую тему Пеленин.

− О да, − согласилась Ася. – Так уж получается, что всякое лыко у меня идёт в строку, то есть, в картину. Впрочем, так же, как и у вас. Что вижу, то и пишу. Вернее, моё подсознание, переварив увиденное в далёком и близком прошлом, выплёскивает всё на холст моего сна. Мне остаётся только вовремя проснуться и, не отвлекаясь на какие-нибудь мелочи, вроде естественных отправлений, быстро перенести содержание сновидений на ближайшую поверхность.

− А бумага или холст в роли такой поверхности не подходят?

− Увы, мне не хватает ограниченного пространства. Изображение просится на все свободные поверхности, и я не могу удержаться. Иногда приходится пачкать и окна.

− Это прекрасно! – без тени иронии воскликнул Пеленин. – Этот ваш вдохновенный порыв, когда ничего, кроме стремления запечатлеть вспыхнувшую в воображении картину, не существует, мне знаком. Но об этом я уже говорил.

В это время подошел молодой официант с выражением неприязни на лице. Ранние посетители его явно раздражали, и это невольно отражалось в его поведении. По обыкновению, он не скрывал своего недовольства: либо попал на эту работу случайно, либо был настолько горд, что на чаевые не рассчитывал.

Диктуя заказ, Пеленин продемонстрировал парню удовольствие от общения с ним, надеясь вызвать у того адекватную реакцию. Однако гордец никак не отреагировал.

Пеленина это слегка задело, но он решил не заострять внимание на поведении юноши и как ни в чём не бывало продолжил погружение в глубины Асиной души.

− Знаете, Ася, мне ваша искренность мила, − сказал он, глядя в миндалевидные, зеленоватые глаза женщины. – Редко встретишь человека, умеющего рассказать так просто о своём самом сокровенном моменте жизни. Скажите, а, будь кто-то рядом с вами в момент спонтанного пробуждения и порыва творить, его присутствие помешало бы вам или наоборот помогло б?

− Вы хотите узнать, не одна ли я провожу ночь? Сплю я в одиночестве именно ради того, чтобы никто не помешал моим сомнамбулическим выходкам. Но бойфренд у меня есть.

− О! Вы опережаете ход моих мыслей. То есть, хорошо, когда есть кто-то, согревающий его своим теплом и заботой. Насколько хуже тому, кто, «как маяк у пристани» маячит, мается один, − сказал Пеленин и, сделав многозначительную паузу, добавил: − У одинокого человека исчезает цель жизни, его тепло пропадает втуне.

− Вы – и один? Что-то не верится. Поэты люди общительные, всегда в центре внимания.

− Ах, не скажите. Быть в центре внимания толпы и в центре орбиты близкого человека – разные вещи. Бывает, стоишь, «как в чистом поле, в людном городе», по-человечески никому не нужный. Да что там говорить. Возьмите десяток известных поэтов и посмотрите на них не «через призму поэзии, призму музыки, призму любви», а в микроскоп, как «Линней смотрел на одноклеточных». Увидите: только у половины из них розовая аура, благоухающая обаянием взаимного чувства. Остальные будут светиться холодновато-голубым светом отчуждения и одиночества. Увы, я не попадаю в число счастливчиков, − Пеленин сделал паузу, собираясь с мыслями. − Некоторые утверждают, что одиночество прекрасно. Или они лукавят, или примитивно путают два понятия: одиночество и уединение. Лишь немногие, вроде, О’Генри в шумных кабачках или Пушкин средь шумного бала могли творить.

Уединение, вот что имеют в виду страждущие мира и покоя. Некоторые писатели, изобретатели, учёные, спасаясь от суеты городов, запираются в мастерских, кабинетах или уезжают куда подальше. Вот, Ленин уединился в шалаше на границе с Финляндией и сочинил рассказ «Государство и революция». Причём он не был одинок, его душа была согрета невидимым присутствием двух женских сердец.

− Значит ли это, что вы находитесь в поисках музы или страдаете в её ожидании? Такого рода треволнения – удел страстных, одухотворённых натур. Я проходила через это и не раз, − сказала Ася, глядя мимо Пеленина в окно.

В её душе возникло смутное чувство неопределённости, будто она вспоминала проблемы, которые ей удалось некогда преодолеть. Возможно, в словах Пеленина она услышала тревожное: «SOS: спасите наши души!». Смогла бы она повторить попытку спасения ещё одной неприкаянной души, если та действительно угасает от одиночества?

Ответить на этот вопрос предстояло в ближайшее время. Но Ася не торопилась с решением и даже старалась его оттянуть, чтобы оно не было скороспелым и опрометчивым, что свойственно лишь юным особам.

− Насчёт одухотворённости не мне судить, − скромно опустил глаза Пеленин. – Что касается страстей…

В это время подошёл юноша с подносом и стал расставлять на столе чашки с кофе и блюдца с плюшками. Пеленин поблагодарил официанта, но мысль потерял или не захотел её развивать и заговорил об аромате «арабики» в сочетании с запахом свежей выпечки.

В начале поглощения скромных яств беседа прервалась, но в продолжение трапезы собеседники обменивались репликами, полными единства их мнений о способностях кулинаров.

− Чудесный кофе, − дал свою оценку напитка Пеленин.

− Недурственный, − подтвердила его мнение Ася.

− Как им удаётся сделать такие воздушные круассаны! – продолжил Пеленин, будто до этого ел только засохшие или заплесневелые.

− Да, подобные я ела в бистро на Монмартре три года назад, − вторила ему Ася.

Так, стараясь не задеть чувств сотрапезника, обходя возможные подводные рифы противоречий, они, в терминах психологии Э.Фромма, «поглаживали» друг друга, чтобы сохранить подольше приятные моменты.

Как ни растягивай удовольствие − всему приходит конец. Расплатившись, Пеленин с Асей вышли на свежий, ещё не отравленный смогом воздух, в летний сверкающий день. Довольные началом ни к чему не обязывающего знакомства, они двинулись в неопределённом направлении.

Лёгкость откровенного общения знакома тем, кто часто ездит в поездах на дальние расстояния. Эффект исповеди «случайному», анонимному собеседнику многократно описан в разных произведениях.

Незнакомому попутчику легко рассказывать о наболевшем или сокровенном, не ожидая сочувствия или дельного совета, но лишь для того, чтобы «облегчить душу», выговориться.