Читать книгу: «Крылья есть - будем жить! 2»

Глава 1

Глава 1. Приказ

Построение назначили на восемь утра, когда солнце ещё не вытянуло из снега ту синеватую предрассветную муть, в которой аэродром казался нарисованным углём по серой бумаге. Пламенев стоял в строю эскадрильи, слушая, как Ковалевич методично, без единой лишней интонации в голосе, зачитывает распоряжения, пришедшие за ночь из штаба дивизии.

Первым шёл приказ о графике ремонта повреждённых машин — Гуляеву и техническому составу предписывалось закончить восстановление парка к пятнадцатому числу. Вторым — уведомление о пополнении горюче-смазочными материалами, куда меньшем, чем требовалось, но, как заметил Ковалевич сухо, «в объёме, соответствующем текущим возможностям тыла». Третьим — приказ о представлении к очередным званиям нескольких младших командиров технической службы.

Четвёртым, зачитанным тем же ровным, лишённым всякой торжественности голосом, оказался приказ о Пламеневе.

— Младший лейтенант Пламенев Андрей Владимирович, — произнёс Ковалевич, не отрывая взгляда от листа, — утверждается в должности заместителя командира звена третьей эскадрильи.

Он сделал короткую паузу, достаточную ровно для того, чтобы фраза улеглась в морозном воздухе, и тут же продолжил чтение следующего пункта — что-то про снабжение боекомплектом на ближайшую неделю. Никто не вышел из строя, никто не пожал руки, не прозвучало ни одного слова сверх того, что уже было сказано. Приказ лёг в общий ряд утренних распоряжений тем же порядком, каким ложился приказ о нормах горючего или о графике ремонта — фактом среди фактов, требующим исполнения, а не праздника.

Пламенев поймал короткий взгляд Дегтярёва — комэск не улыбнулся, не кивнул демонстративно, просто на долю секунды задержал глаза на его лице, будто проверяя реакцию, и тут же отвёл их обратно к строю. Этого было достаточно. Гаранин — та часть его сознания, что помнила три с половиной десятилетия совсем другой жизни, — отметил про себя с профессиональным пониманием: именно так, без лишних слов, и должна была выглядеть передача ответственности в конторе, где ошибка стоит не выговора, а чьей-то жизни.

Слева от него Круглов, стоявший в строю с тем же невозмутимым выражением лица, с каким слушал бы сводку погоды, чуть слышно, одними губами, произнёс:

— Поздравляю, — и тут же снова уставился прямо перед собой, будто ничего не говорил.

Пламенев не ответил — устав не предполагал разговоров в строю, — но зафиксировал реплику про себя с той же точностью, с какой фиксировал бы координаты цели.

Утро следующего дня началось с бумаги.

Список личного состава звена лежал перед Пламеневым на грубо сколоченном столе штабной землянки — три фамилии, включая его собственную, плюс приданный на сегодняшний вылет резервный экипаж. Три машины. Три человека, чья судьба на ближайшие несколько часов зависела не только от собственного мастерства, но и от того, в каком порядке он расставит их в строю, кому прикажет держаться выше, кому — прикрывать отход.

Раньше это делал Дегтярёв. Раньше Пламенев просто получал приказ — «идёшь вторым», «прикрываешь Волынцева на отходе» — и выполнял его, не задумываясь о механике решения, стоящего за короткой фразой командира. Теперь эта механика лежала на нём самим, и разница ощущалась резче, чем он ожидал.

Он разложил лист бумаги, придвинул огрызок карандаша и начал вычерчивать простую схему — кто идёт головным, кто замыкающим, на какой высоте держится резервная машина. Молодой пилот, приданный на сегодня из соседнего звена, — фамилия Гришин, три боевых вылета за плечами, — очевидно, нуждался в том, чтобы держаться рядом с более опытным ведущим, а не идти головным самостоятельно. Круглов, наоборот, вполне мог взять на себя замыкающую позицию — единственную, требующую способности реагировать на внезапную атаку сзади без подсказки.

Пламенев вывел на бумаге простую, будто инженерную, схему построения и на мгновение замер, разглядывая её с тем же ощущением, с каким когда-то — в другой, куда более далёкой жизни — разглядывал бы схему маршрута эвакуации в горах, зная, что от точности расчёта зависит не абстрактная эффективность операции, а конкретные, живые люди.

Разница между «летать хорошо самому» и «отвечать за то, кто полетит рядом» оказалась куда более осязаемой, чем он предполагал вчера, слушая сухое чтение приказа. Раньше цена ошибки исчислялась одной жизнью — его собственной. Теперь в этом уравнении появились переменные, которые он не мог полностью контролировать: чужой опыт, чужая реакция на страх, чужая удача.

Он отложил карандаш, аккуратно сложил лист и вышел из землянки навстречу утреннему морозу, неся с собой это новое, непривычное ощущение веса — не физического, а того рода, что не измеряется килограммами, но чувствуется не менее отчётливо.

Задача на вылет пришла обычная по меркам этого участка фронта — штурмовка узла обороны на подступах к небольшому населённому пункту, отбитому неделей раньше и вновь угрожаемому немецкой контратакой. Прикрытие с земли, судя по донесениям разведки, было умеренным: пара зенитных точек, не более.

Пламенев вёл группу сам — решение, принятое накануне вечером, когда он в третий раз пересчитал позиции на схеме и пришёл к тому же выводу: у него выше шанс пройти цель без потерь, чем у Гришина, и потому головным должен идти он, а не перекладывать риск на менее опытного пилота ради формальной справедливости.

Высота триста. Курс на цель. Круглов держится замыкающим, чуть выше и левее, ровно там, где отработанная за предыдущие месяцы связка предполагала его присутствие без единого слова в эфире. Гришин идёт вторым, послушно повторяя каждый манёвр ведущего с той старательной точностью, что выдаёт ещё не окончательно улёгшийся страх.

Разрыв справа. Не близко — метров сто пятьдесят, не больше.

Пламенев довернул на пять градусов влево, не меняя высоты, — компенсация упреждения зенитчиков, привычная, почти автоматическая поправка, выработанная не за месяцы этой войны, а за куда больший срок иной, вертолётной жизни, где расчёт траектории под огнём тоже был вопросом выживания, просто иного рода.

Второй разрыв — уже дальше, зенитчики потеряли высоту.

— Цель впереди, — бросил он в эфир коротко, без пояснений: экипажи знали задачу наизусть, лишние слова только съедали драгоценные секунды подхода.

Заход на бомбометание — ровный, выверенный, без суеты. Бомбы легли точно по указанным координатам, взрыв поднял фонтан земли и обломков там, где по данным разведки располагался узел пулемётных гнёзд. Пламенев довернул машину на выход, уходя резким скольжением вправо и вниз, используя рельеф местности для прикрытия от возможного повторного огня, — привычка, вросшая в рефлексы ещё в первые недели на Чайках.

— Гришин, за мной, курс сто восемьдесят, — скомандовал он коротко, заметив краем глаза, что молодой пилот на долю секунды замешкался с разворотом, потянувшись за целью на секунду дольше положенного.

Голос прозвучал резче, чем требовалось для простой команды, — не крик, но с той степенью нажима, что не допускала переспрашивания. Гришин довернул немедленно, без пререканий.

— Неплохо для первого раза в новой роли, — заметил Круглов, когда обе машины уже катились по раскисшему от утреннего инея полю к стоянкам, и вылез из кабины с той характерной неторопливостью человека, для которого посадка была рутинной формальностью, а не поводом для облегчения.

— Гришин чуть не завис над целью лишние секунды, — отозвался Пламенев, стягивая шлемофон.

— Заметил, — Круглов пожал плечами. — Первый вылет под чужим командованием, не под комэском напрямую — не самая простая штука для новичка, даже если приказы те же самые. Ты его одёрнул вовремя, этого хватило.

Он окинул Пламенева тем же оценивающим, чуть циничным взглядом, каким разглядывал бы незнакомую матчасть.

— Замкомзвена — должность такая, — продолжил он, доставая мятую пачку папирос из кармана комбинезона. — Приказ тот же, а вес другой. Не потому что обязанности формально другие — потому что теперь, если кто-то из твоих сорвётся, спрашивать будут в первую очередь с тебя, а не с него.

— Я заметил, — сухо ответил Пламенев.

— Заметишь ещё больше, — усмехнулся Круглов, прикуривая от спички, прикрытой ладонью от ветра. — Но справишься. Ты и так уже давно считаешь риски не только за себя — просто теперь это официально записано в бумаге.

Он затянулся, выпустил дым в сторону, коротко хлопнул Пламенева по плечу — жест, заменяющий у него всякие излишние слова благодарности или похвалы, — и направился к своей машине, где техник уже осматривал пробоину в обшивке хвостового оперения.

Гуляев встретил Пламенева у самолёта с тем же выражением сосредоточенного недовольства, с каким встречал бы любую машину после боевого вылета — недовольство относилось не к пилоту, а к самой войне, регулярно портящей исправную технику.

— Ещё одна дырка в крыле, — констатировал он, обходя машину по кругу и указывая на свежую пробоину недалеко от элерона. — Не критично, латку поставим за пару часов. А вот с движком надо разбираться серьёзнее — обороты после третьего вылета подряд начинают плавать, я уже дважды тебе говорил.

— Дегтярёв обещал новую партию запчастей к пятнадцатому, — заметил Пламенев, вспоминая утреннее чтение приказов.

— Обещал, — фыркнул Гуляев без особого энтузиазма. — Обещания у штаба дивизии и запчасти у штаба дивизии — вещи, к сожалению, не всегда синхронные. Разберёмся тем, что есть, не впервой.

Он присел на корточки возле стойки шасси, придирчиво разглядывая амортизатор, и продолжил, не поднимая головы:

— Слышал, тебя в замкомзвена определили официально.

— Вчера на построении, — подтвердил Пламенев.

— Дело хорошее, — Гуляев выпрямился, вытирая руки ветошью. — Хоть какая-то стабильность в этом бардаке — раз командование ставит человека на должность, значит, доверяет, что машину назад приведёт с людьми, а не без них. По мне так это важнее любой медали.

Он кивнул в сторону хвоста машины, где уже возился с заплатой один из молодых техников.

— К вечеру всё залатаем, — добавил он деловито. — Завтра снова полетит как новая, разве что обороты я всё равно погоняю на земле лишний раз, мало ли.

Вечером в землянке было тесно и накурено — керосиновая коптилка чадила ровным, тусклым пламенем, бросая на бревенчатые стены дрожащие тени. Разговор шёл вялый, усталый после дневных вылетов, пока кто-то из связистов, заглянувших погреться, не обронил новость, принесённую по телефонной линии от соседей.

— Под Харьковом опять неспокойно, — сказал он, устраиваясь поближе к печке. — Немцы вроде как контратакуют крупными силами, кое-где потеснили наших обратно.

В землянке на секунду стало тише обычного.

— После Сталинграда думали, что дальше будет проще, — заметил кто-то из молодых лётчиков, не называя имени, просто вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Проще не значит быстрее, — отозвался Круглов, не отрывая взгляда от собственной папиросы. — Немец ещё далеко не выдохся, судя по всему. Одна выигранная битва — не то же самое, что выигранная война.

Пламенев слушал этот разговор молча, с тем самым двойным знанием, что сопровождало его почти на каждом крупном историческом повороте с самого сентября сорок второго. Он точно помнил из другой, далёкой жизни, чем закончится харьковское контрнаступление немцев — временным, болезненным откатом назад, который советские войска затем компенсируют куда более масштабным наступлением уже летом. Но здесь, в этой землянке, среди людей, для которых будущее оставалось непроницаемой стеной, подобное знание не давало ему права облегчать чужую тревогу пустыми заверениями.

— Поглядим, что штаб скажет завтра, — произнёс он вслух, ограничившись фразой достаточно нейтральной, чтобы не выделяться из общего разговора, но и не солгать напрямую.

Круглов покосился на него на мгновение дольше обычного — не с подозрением, а с тем же оценивающим прищуром, каким разглядывал бы незнакомую матчасть, — но тут же вернулся к своей папиросе, не продолжая тему.

Разговор в землянке постепенно затих, переходя на более бытовые предметы — кто-то жаловался на промёрзшую печку, кто-то делился слухами о скором пополнении личного состава. Пламенев сидел в тепле общего дыхания коптилки, ощущая под тонким слоем усталости от первого дня в новой должности что-то ещё, чему не сразу подобрал точное определение: не тревогу и не спокойствие, а ту особую, рабочую сосредоточенность человека, знающего маршрут наперёд и вынужденного, тем не менее, идти по нему с той же осторожностью, с какой шли бы люди, которым этот маршрут неизвестен.

Война продолжалась. Сталинград остался позади — рубцом, статистикой, эпизодом, завершённым и отгороженным от будущего. Впереди лежал новый год боёв, новая должность, новый вес ответственности, и где-то там, ещё невидимая с этого промёрзшего аэродрома, — Курская дуга, о которой здесь, в этой землянке, среди дыма и разговоров об усталых печках, никто пока не знал даже её будущего названия.

Пламенев затушил окурок, поднялся с нар и вышел на минуту наружу — вдохнуть морозного воздуха перед сном. Небо над аэродромом было ясным, звёздным, тихим — тем обманчивым покоем, что война оставляла людям ровно до следующего рассвета.

Глава 2

Глава 2. Расчёт звена

Дегтярёв вызвал Пламенева к себе на следующее утро, ещё до общего построения — короткий, деловой разговор в штабной землянке, без свидетелей.

— Задача на сегодня не из простых, — начал комэск, разворачивая на столе потрёпанную карту с нанесёнными карандашом пометками. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку северо-западнее деревни, отбитой неделей раньше, — опорный пункт, который немцы успели укрепить сильнее, чем можно было ожидать за такой короткий срок. Судя по донесению разведки, минимум три зенитных точки, возможно, четыре. Соседняя эскадрилья вчера сунулась туда без должной подготовки — вернулись двумя машинами из четырёх.

Пламенев молча разглядывал карту, отмечая про себя расположение отметок — рельеф, подступы, вероятные сектора обстрела.

— Задача твоего звена — довершить то, что не довели вчера, — продолжил Дегтярёв. — Подавить точки, обеспечить проход пехоте на этом участке. Формирование группы — на твоё усмотрение. Ты теперь замкомзвена, вот и решай, кто пойдёт головным.

Он произнёс это без нажима, но и без того снисходительного тона, каким иногда сопровождают проверку новичка, — просто как констатацию факта новой должностной обязанности.

— Есть, — ответил Пламенев коротко, сворачивая карту, которую комэск протянул ему для дальнейшей работы.

В своей землянке он разложил ту же схему, что и накануне, — три фамилии, три машины. Круглов. Гришин, тот самый молодой пилот, что вчера едва не завис лишние секунды над целью. И он сам.

Задача отличалась от вчерашней разительно. Три-четыре зенитных точки против прежних одной-двух означали, что цена промедления над целью выросла в разы, а окно между заходом на боевой курс и выходом из-под огня сузилось до долей секунды, не прощающих ни единой ошибки в расчёте.

Пламенев несколько минут сидел неподвижно, разглядывая схему с той же холодной сосредоточенностью, с какой прежде разглядывал бы карту сложного маршрута эвакуации в условиях, не допускающих права на второй заход.

Отправить головным Круглова было бы логично с точки зрения формального опыта — тот летал на Ил-2 дольше многих в полку ещё до перевода в эскадрилью. Но у Круглова, при всём его профессионализме, не было того особого, почти интуитивного чутья на упреждение зенитного огня, что накопилось у самого Пламенева за месяцы боевой работы, помноженное на десятилетия совершенно иного опыта работы в зонах повышенного риска.

Отправить Гришина не рассматривалось всерьёз ни на секунду — не после вчерашнего эпизода с промедлением над целью.

Оставался единственный вариант, вытекавший не из бравады, а из холодного, почти бухгалтерского сравнения вероятностей: головным должен идти он сам. Не потому что того требовала должность или чья-то оценка его храбрости, а потому что при равных прочих условиях именно у него был выше шанс пройти сложную цель без потерь, а значит, именно на него следовало возложить наибольший риск.

Он дописал схему, вышел из землянки и по пути к самолётам столкнулся с Кругловым, уже одетым для вылета.

— Головным иду я, — сказал Пламенев без предисловий, показывая набросок построения. — Ты замыкающим, прикрываешь отход. Гришин — в середине, держится строго за мной.

Круглов бегло взглянул на схему, затем на Пламенева — коротко, оценивающе, — и кивнул один раз, без единого лишнего слова. Одобрение, выраженное с той же экономностью, с какой он обычно выражал всё остальное.

Цель открылась внизу неожиданно резко — плотное скопление окопов и огневых точек, замаскированных под снегом хуже, чем рассчитывали немцы, но всё же достаточно, чтобы с первого захода различить не всё.

Высота двести пятьдесят. Курс на цель. Первый разрыв — справа, чуть выше, зенитчики взяли упреждение с запасом.

Пламенев довернул на три градуса, снижаясь на полсотни метров одновременно с манёвром, — движение, слитое в единый, почти неосознанный жест, отточенный не одним десятком подобных заходов.

Второй разрыв — слева, ближе. Ещё один — прямо по курсу, но с недолётом.

— Держим курс, — бросил он в эфир коротко, зная, что от того, удержит ли группа строй в следующие пятнадцать секунд, зависит результат всей задачи.

Бомбы легли точно — фонтан земли и обломков поднялся ровно там, где карта Дегтярёва отмечала первую из зенитных точек. Пламенев резко довернул на выход, уходя скольжением вниз, к самой границе видимости немецких наблюдателей, используя неровности местности как естественное укрытие.

Круглов позади доложил коротко, деловито:

— Вторая точка подавлена.

Оставалась третья, самая опасная, — та, что успела огрызнуться плотной, слитной очередью почти сразу после первого захода группы.

Именно в этот момент Пламенев заметил неладное с машиной Гришина.

Дым от первых разрывов бомб, смешанный с поднятой снежной пылью, на секунду затянул видимость плотнее обычного — не критично для опытного пилота, привычного ориентироваться по приборам и общему направлению группы, но достаточно, чтобы Гришин, ещё не успевший наработать это чутьё, начал разворот в неверную сторону.

Машина молодого пилота медленно, но неумолимо забирала не на курс отхода, а в направлении, уводившем её опасно близко к позициям собственной пехоты, прикрывавшей фланг, — там, где неопытный лётчик, потерявший на секунду ориентацию в дыму, рисковал не заметить границу, отделявшую вражеские позиции от своих, и попасть под огонь собственной же зенитной обороны, не различающей в горячке боя силуэт машины сквозь пелену пыли.

— Гришин! Курс сто восемьдесят, немедленно! — рявкнул Пламенев в эфир, вложив в короткую фразу весь тот резкий, режущий нажим, что заставляет реагировать быстрее осознанной мысли.

Секунда тишины в эфире — та самая, растянутая до бесконечности секунда, что отделяет команду от её исполнения или неисполнения.

— Понял, разворачиваюсь, — донёсся сбивчивый, торопливый голос Гришина, и машина, вильнув неровно, но решительно довернула на нужный курс, уходя обратно к безопасному направлению отхода.

Пламенев не позволил себе ни малейшего замедления в собственном манёвре — довёл группу до третьей точки, обработал её коротким, точным заходом реактивными снарядами, дождался доклада Круглова о подавлении цели и лишь тогда, ложась на обратный курс, позволил себе выдохнуть тот воздух, что задержал где-то в лёгких на протяжении всего этого затянувшегося эпизода.

На земле, после доклада о выполнении задачи, Дегтярёв не спешил с разбором — сначала выслушал донесение о поражённых целях, кивнул удовлетворённо цифрам, которые тут же начал заносить в журнал подоспевший Ахметов, и лишь затем повернулся к Пламеневу с тем прямым, оценивающим взглядом, каким сопровождал самые важные из своих замечаний.

— Хорошо сработали, — сказал он коротко. — Но не задача с целями меня сейчас интересует больше всего.

Пламенев вопросительно молчал, ожидая продолжения.

— Тот момент с Гришиным, — продолжил Дегтярёв. — Секунда промедления с твоей стороны — и молодой мог улететь прямиком под огонь своих же зенитчиков, ничего не заметив в дыму. Ты среагировал мгновенно, не позволил себе ни на секунду отвлечься на собственную траекторию ради чужой ошибки.

Он сделал короткую паузу, разглядывая Пламенева с тем же вниманием, с каким разглядывал бы отчёт о результативности вылета.

— Вот именно за эту способность реагировать на чужую ошибку быстрее, чем большинство успевает её осознать, я тебя и продвигал, — заключил он. — Результативность в бою — вещь важная, но она у многих есть. А вот способность держать в голове сразу три машины вместо одной и не терять ни одну из них — редкость, которую нельзя выработать одним лишь усердием.

— Понял, — коротко ответил Пламенев, принимая замечание с тем же ровным спокойствием, с каким принимал бы любую другую оценку своей работы.

Дегтярёв коротко кивнул, будто разговор был исчерпан именно в той мере, в какой полагалось, и вернулся к бумагам, оставляя Пламеневу редкую в этот вымотанный день минуту, чтобы просто постоять у машины, ощущая, как медленно отпускает напряжение затянувшегося вылета.

Вечером в землянке было непривычно оживлённо для дня, начавшегося столь тяжело, — виной тому оказался младший лейтенант Анатолий Сапрыкин, новичок из последнего пополнения, до сих пор больше знакомый Пламеневу по коротким репликам на построениях, чем по настоящему разговору.

— Да я тебе говорю, — азартно рассказывал Сапрыкин двум техникам, устроившимся у печки, — такой сом у нас в затоне водился, что баграми его вчетвером тащили, и то едва совладали. Батя мой божился, что не меньше полутора пудов было в той рыбине.

— Ну ты и заливаешь, — беззлобно хмыкнул один из техников.

— А вот и нет, — с деланой обидой возразил Сапрыкин. — У нас на Волге такие сомы — обычное дело, не то что здесь у вас в степи, где кроме карасей мелких отродясь ничего не водилось.

Пламенев, устроившийся неподалёку с кружкой остывающего чая, слушал этот разговор с тем неожиданным для себя ощущением тепла, какого не позволял себе испытывать слишком часто за прошедшие месяцы. Что-то в манере Сапрыкина — неприкрытый, почти детский азарт рассказчика, уверенного в своей правоте вопреки любым насмешкам, — напоминало ему давно забытую, почти вымершую в нём самом способность радоваться простым, не связанным с войной вещам.

— А ты, товарищ замкомзвена, — неожиданно обратился Сапрыкин напрямую к Пламеневу, заметив его молчаливое присутствие, — рыбачить любишь?

— Не приходилось особо, — уклончиво ответил Пламенев, не желая вдаваться в объяснения происхождения этой неточности.

— Ну так надо исправлять упущение, — с готовностью подхватил Сапрыкин. — Тут неподалёку речка есть, я уже присматривался, когда мимо шли. Как выдастся денёк без вылетов — обязательно сходим, я тебе покажу, как правильную снасть ставить. Не обещаю сома в полтора пуда, врать не буду, но хоть какую рыбёшку да выудим.

Круглов, до этого молча куривший в углу, коротко хмыкнул.

— Смотри, Пламенев, — заметил он с обычной своей ленивой иронией, — заманит он тебя на реку баснями про сомов, а вы там полдня просидите без единой поклёвки.

— Уж поклёвка-то точно будет, — с полной уверенностью заявил Сапрыкин, ничуть не смутившись насмешки. — Я плохие места не выбираю.

Пламенев, глядя на этот беззаботный, почти домашний спор, впервые за вымотанный тяжёлым вылетом день позволил себе короткую, едва заметную улыбку — не наигранную, а настоящую, ту самую редкую реакцию, что не нуждалась в объяснениях ни для кого из присутствующих. Землянка, тесная и прокуренная, на этот вечер стала чем-то куда более простым и человеческим, чем штаб военной эскадрильи, — местом, где усталость дня растворялась в глупой, доброй истории про исполинского сома, не желающего сдаваться без боя даже вчетвером против одного багра.

Глава 3

Глава 3. Рыбалка

Утро выдалось нелётным — низкая облачность легла над аэродромом плотной, серой периной, а к ней добавился ещё и слабый, но упорный снег, залепляющий смотровые щели капониров. Дегтярёв, выслушав доклад метеоролога, коротко объявил на построении, что боевая работа откладывается до улучшения условий, и распустил личный состав по текущим делам — кто на ремонт машин, кто на хозяйственные работы, кто, в порядке редкого исключения, просто отдыхать.

Сапрыкин отреагировал на эту новость с той энергией, что не оставляла сомнений в его намерениях с самого первого слова.

— Вот он, тот самый денёк без вылетов, — заявил он, отыскав Пламенева сразу после построения. — Я же обещал. Собирайся, снасть у меня с собой, ещё из дома привёз, не расстался даже на фронте.

— В такую погоду? — усомнился Пламенев, разглядывая мутное, снежное небо.

— В такую погоду рыба самая сговорчивая, — авторитетно возразил Сапрыкин. — Ей тоже не до вылетов, вот и стоит смирно у дна, ждёт, пока какой-нибудь дурак червяка предложит.

Круглов, оказавшийся неподалёку с папиросой в зубах, выслушал этот обмен репликами с обычным своим ленивым интересом.

— Развлечение сомнительное, — заметил он, — но альтернатива — чистить капонир от снега лопатой до вечера. Пожалуй, рыба выигрывает по всем статьям.

К компании присоединились ещё двое — молодой техник по фамилии Свиридов, вызвавшийся тащить снасти, и один из связистов, знавший, по его словам, точное место, где река не успевала промерзать до дна даже в самые суровые морозы. Небольшой отряд, вооружённый удочками, самодельными пешнями и той особой решимостью людей, для которых любое отвлечение от войны стоило дороже обычного отдыха, двинулся по протоптанной в снегу тропинке к реке, протекавшей в паре километров от аэродрома.

Место оказалось действительно удачным — узкий, не успевший затянуться полностью лёд у крутого берега, где течение оставалось быстрым даже подо льдом, а значит, по уверениям Сапрыкина, и рыба держалась активнее, не засыпая на зимней глубине, как в стоячей воде.

— Вот здесь бурим, — скомандовал он деловито, указывая место пешнёй с уверенностью человека, для которого выбор точки на льду был не менее серьёзным делом, чем для Пламенева — выбор боевого курса на цель.

Лёд поддавался неохотно, крошился крупными кусками, летевшими в стороны, но через четверть часа общих усилий несколько лунок всё же удалось пробить. Сапрыкин деловито разматывал леску, объясняя каждому, как правильно насаживать наживку — мелких, заранее припасённых личинок, извлечённых из какой-то тряпицы во внутреннем кармане ватника, — с той обстоятельностью, с какой Гуляев объяснял бы устройство нового боекомплекта.

— Ты леску сильно не дёргай, — наставлял он Круглова, устроившегося у соседней лунки с видом человека, скептически настроенного к самой идее, но готового терпеть эксперимент ради разнообразия дня. — Она тебе сама подскажет, когда клюнуло. Дёрнешь раньше времени — спугнёшь.

— Учту, — сухо отозвался Круглов, опуская леску в лунку с той же деловитостью, с какой опускал бы прицельную планку перед заходом на цель.

Разговор потёк неторопливо, ни о чём конкретном — о том, чья очередь заступать в наряд на следующей неделе, о качестве последней партии присланных валенок, о слухах насчёт скорого повышения пайка. Снег продолжал сыпать редкими, ленивыми хлопьями, оседая на плечах и шапках, но никто не спешил возвращаться — редкая роскошь безделья, выпадавшая людям этой войны так скупо, что каждую минуту её хотелось растянуть подольше.

— А у нас на Волге, — не удержался наконец Сапрыкин, разглядывая неподвижную леску с философским терпением, — в такую погоду самый жор начинался. Отец, бывало, с рассвета усядется на такой же лёд и до темноты просидит, а вечером тащит домой полное ведро — хоть уху вари, хоть на сковородку.

— Знатный, видать, рыбак был твой отец, — заметил Круглов без явной иронии на этот раз, будто и сам поневоле поддался неспешному ритму разговора.

— Знатный, — с гордостью подтвердил Сапрыкин. — Меня с малых лет на реку таскал, я лет с шести уже сам удочку в руках держал крепче, чем букварь в школе. У нас в деревне все так живут — считай, полсела рыбацким промыслом кормится, кто в колхоз рыбу сдаёт, кто себе на стол.

— А лёд у вас на Волге такой же дрянной по весне, как здесь? — поинтересовался связной, деловито поправляя пешню возле своей лунки.

— Хуже, — авторитетно отозвался Сапрыкин. — Волга — река широкая, течение сильное, лёд трещит так, что за версту слышно, будто из пушки бьёт. Мы, бывало, ещё пацанами на слух определяли, где можно выходить, а где уже опасно, — отец учил различать, какой треск к чему.

— А если ошибёшься? — с любопытством спросил Свиридов.

— Ошибёшься — искупаешься в феврале, — Сапрыкин пожал плечами с видом человека, для которого подобный риск был давно и прочно вписан в привычный порядок вещей. — Со мной такое дважды случалось, оба раза сосед за шиворот вытаскивал, пока не унесло под лёд дальше. После второго раза мать чуть не заперла меня дома насовсем, только отец заступился — сказал, рыбак без пары ледяных купаний не рыбак вовсе, а так, любитель.

Круглов, слушавший этот рассказ с прежней ленивой усмешкой, впервые за разговор вставил не ироничную, а вполне серьёзную реплику:

— У нас в технической школе, где я до войны учился, тоже был свой фольклор про то, кто и как в прорубь падал. Только не по доброй воле, а по неосторожности — лёд на заводском пруду разведке боем никто не подвергал.

— А ты откуда родом? — не удержался Пламенев, пользуясь редким моментом, когда обычно закрытый Круглов сам заговорил о довоенном прошлом.

— С Урала, — коротко ответил тот, явно не расположенный развивать тему дальше. — Механик по образованию, если это кому-то интересно. Заводская школа, потом призыв, потом лётное училище — обычная история для тех лет, ничего примечательного.

Он снова уткнулся взглядом в свою неподвижную леску, давая понять, что на этом краткий экскурс в биографию можно считать законченным, и разговор естественным образом вернулся к более безопасной теме — качеству наживки и относительным достоинствам разных участков реки.

— А братья у тебя есть? — спросил Свиридов, устраиваясь поудобнее на перевёрнутом ведре, служившем ему сиденьем.

— Двое младших, — ответил Сапрыкин, впервые за этот разговор чуть сбавив обычную свою бойкость. — Пятнадцать и двенадцать. Мать одна с ними осталась, отец ещё в сорок первом на фронт ушёл, я после него следующим призывным годом попал.

Он замолчал на секунду, разглядывая леску так пристально, будто именно там, в мутной воде подо льдом, скрывался ответ на невысказанный вопрос.

— Писем от бати давно не было, — добавил он тише, без прежней бравады в голосе. — Мать пишет, что часть его куда-то на другой фронт перебросили, связь потерялась на время. Может, найдётся ещё.

Пламенев, слушавший это признание молча, отметил про себя короткую, почти незаметную перемену в лице Сапрыкина — ту же тень, что мелькала у любого человека на этой войне при упоминании родных, о судьбе которых оставалось только гадать. Он не полез с сочувствием и не стал развивать тему дальше — понимал по собственному опыту, что подобные признания не нуждались в комментариях, только в присутствии рядом кого-то, кто выслушал и не отвернулся.

— Найдётся, — коротко сказал он, не столько утешая, сколько констатируя то единственное, что имело смысл сказать в подобной ситуации.

Сапрыкин благодарно кивнул, и уже через мгновение к нему вернулась прежняя, чуть нарочитая бодрость.

— А вот смотрите, — вдруг оживился он, дёрнув леску резким, привычным движением, — кажется, клюёт!

Лунка действительно дала слабый всплеск, и через несколько секунд возни на лёд шлёпнулась небольшая, но вполне реальная рыбёшка — по общему признанию присутствующих, далеко не сом в полтора пуда, но вполне достаточная, чтобы Сапрыкин мог торжествующе продемонстрировать её всей компании как неопровержимое доказательство собственной рыбацкой правоты.

— Ну что я говорил, — сиял он, снимая рыбу с крючка. — Плохих мест не выбираю.

Обратный путь начался в том же расслабленном, почти домашнем настроении — рыбы наловили немного, но достаточно для вечерней ухи, и этого хватило, чтобы возвращающаяся компания шла по заснеженной тропинке с той лёгкостью, что не была свойственна аэродромным будням.

Известие настигло их на полпути.

Связной, спешивший навстречу от аэродрома, остановил группу коротким окриком ещё издалека.

— Товарищи, срочно возвращайтесь, — доложил он, переводя дыхание. — Сводку получили — немцы снова заняли Харьков. Контрнаступление их, крупными силами, наши там держаться не смогли, отошли.

Лёгкость дня схлопнулась мгновенно, будто её никогда и не было. Сапрыкин непроизвольно перестал улыбаться, ведро с рыбой в его руке вдруг показалось нелепым, неуместным грузом на фоне только что услышанной новости.

— Опять взяли, — глухо повторил Свиридов, ни к кому конкретно не обращаясь. — А мы тут рыбу удим.

— Рыбу удить не запрещено уставом, — резко, но не грубо оборвал Круглов, первым нарушивший неловкую паузу. — Война не спрашивает, когда людям положено отдыхать, а когда нет. Идём быстрее, раз зовут.

Оставшийся путь компания прошла в молчании, ускорив шаг, — та лёгкость, что царила у реки ещё четверть часа назад, отступила перед куда более привычной, тяжёлой реальностью, к которой каждый из них вернулся с той резкостью, с какой возвращаются из отпуска на действительную службу.

Вечернее построение собрало весь личный состав, ещё не отошедший от полученной новости. Гринько вышел перед строем с листом сводки в руках, и Пламенев, наблюдая за ним, отметил про себя ту же профессиональную выверенность интонации, что не раз демонстрировал замполит на протяжении прошедшего года службы.

— Товарищи, — начал Гринько ровным, поставленным голосом, — сегодняшняя сводка Совинформбюро сообщает о временной сдаче Харькова превосходящим силам противника, предпринявшего мощное контрнаступление на этом направлении.

Он сделал паузу, ровно такую, какая требовалась, чтобы дать факту улечься в сознании слушающих, не позволяя тишине перерасти в подавленное молчание.

— Временная сдача, — повторил он с лёгким, но отчётливым нажимом на первом слове, — не означает поражения в целом на этом участке фронта. Наше командование уже готовит меры по стабилизации обстановки. Враг, ожесточённо цепляясь за отдельные успехи, не в состоянии переломить общий ход кампании, начатый разгромом под Сталинградом.

Гринько продолжал зачитывать сводку тем же ровным тоном, не приукрашивая тяжесть новости, но и не позволяя ей прозвучать как окончательный приговор всей зимней победе. Пламенев слушал его с тем же двойным знанием, что сопровождало его на каждом крупном историческом повороте, — зная точно из прошлой жизни, что харьковская неудача действительно окажется временной, что советские войска компенсируют её куда более масштабным наступлением уже летом, но не имея никакого способа передать эту уверенность окружающим, для которых будущее оставалось полной неизвестностью.

Вокруг него в строю ощущалась та особая, приглушённая тревога, что не выливалась в панику, но и не позволяла до конца поверить обнадёживающим словам замполита, — тревога людей, слишком хорошо усвоивших за полтора года войны, что за каждым временным откатом может последовать как исправление, так и новая, куда более тяжёлая беда.

После построения Ахметов задержал Пламенева коротким вопросом по текущим делам эскадрильи, и разговор, начавшись с формальностей, естественным образом соскользнул к более широкой картине.

— Пополнение прибывает на днях, — сообщил начштаба, сверяясь со своим неизменным блокнотом. — Три новых машины взамен потерянных за последний месяц, и четверо лётчиков из училища. По документам — почти без опыта, придётся вводить в строй с нуля, как обычно.

— Учитывая Харьков, темп пополнения не замедлится, полагаю, — заметил Пламенев.

— Скорее ускорится, — сухо поправил Ахметов, делая пометку в блокноте. — Тот участок фронта потребует дополнительных сил, а значит, и здесь резервов не прибавится, придётся справляться тем, что есть, восполняя убыль по мере поступления.

Он захлопнул блокнот с тем характерным щелчком, каким обычно завершал подобные разговоры, и коротко кивнул на прощание.

Пламенев проводил его взглядом, ощущая, как вечерняя тяжесть новости о Харькове постепенно укладывается в привычную, знакомую по прошлому году колею — конвейер войны, не останавливающийся ни перед победами, ни перед временными поражениями, продолжал требовать новых машин, новых людей, нового расчёта сил на завтрашний день.

Возвращаясь к своей землянке в сгустившихся сумерках, он на мгновение остановился, разглядывая в кармане шинели маленький, забытый там свёрток с несколькими некрупными рыбёшками — той самой добычей дневной вылазки, что теперь, на фоне вечерней сводки, казалась отголоском какой-то совсем другой, куда более простой жизни, оставшейся позади ровно на те несколько часов, что понадобились войне, чтобы снова напомнить о себе в полный голос.

У входа в свою землянку он столкнулся с Сапрыкиным, тоже задержавшимся на морозе, — тот уже без прежней бойкости в голосе разбирал рыбу, готовясь передать её на кухню для вечерней ухи.

— Всё-таки сварим, — сказал Сапрыкин, не то спрашивая, не то утверждая. — Или уже не до того теперь, после такой новости?

— Сварим, — коротко ответил Пламенев, вспоминая собственный, куда более давний опыт из другой жизни: сколько раз тяжёлые вести с большой земли заставали его в тайге посреди спасательной операции, и сколько раз оказывалось, что именно в такие моменты особенно важно не отменять простых, человеческих ритуалов вроде общего ужина у костра. — Люди устали, а уха — не праздник, обычная еда. Отменять её из-за сводки — только хуже сделать настроение полку, а толку никакого.

Сапрыкин посмотрел на него с лёгким удивлением, будто не ожидал такого рассудительного ответа именно сейчас, но тут же кивнул, соглашаясь.

— Тогда я мигом, — сказал он, оживляясь чуть заметнее прежнего, и заторопился в сторону кухни со свёртком в руках.

Пламенев ещё немного постоял у входа в землянку, глядя на тускло освещённые окна штабного блиндажа, где Ахметов, судя по всему, засиделся допоздна, сверяя цифры пополнения с цифрами потерь, — тот же неизменный, безостановочный расчёт, что продолжался вне зависимости от сводок, вылазок на рыбалку и любых других обстоятельств человеческой жизни, упрямо продолжающейся внутри куда большей и куда более безжалостной машины войны.

Глава 4

Глава 4. Новое пополнение

Пополнение прибыло на третий день после харьковской сводки — четверо младших лейтенантов, только что из училища, с той характерной смесью растерянности и напускной бодрости на лицах, что безошибочно выдавала людей, впервые оказавшихся на настоящем прифронтовом аэродроме после месяцев теоретических занятий и учебных полётов вдали от передовой.

Пламенев наблюдал за их прибытием со стороны, стоя у своей машины вместе с Гуляевым, копавшимся в очередной технической неполадке. Молодые лётчики выстроились перед штабной землянкой, ожидая распределения по эскадрильям, и Дегтярёв, выйдя навстречу, коротко опросил каждого — налёт часов, тип освоенной матчасти, происхождение.

— Демченко, восемнадцать лет, из-под Тамбова, — доложил один из новичков, невысокий, крепко сбитый парень с той нарочитой уставной чёткостью в голосе, что выдавала недавнего курсанта, всё ещё не отвыкшего от строевой муштры училища.

— Налёт часов на Ил-2? — уточнил Дегтярёв, не поднимая взгляда от списка.

— Двадцать два часа, товарищ капитан, включая три учебных боевых применения.

— Негусто, — заметил комэск без особой укоризны в голосе, будто просто фиксировал факт для дальнейшего планирования. — Ничего, довоюешь недостающее здесь.

Второй новичок, Смирнов, оказался чуть старше остальных — успел, по собственным словам, полгода отработать техником на аэродроме до направления в лётное училище, что, судя по короткому одобрительному кивку Дегтярёва, автоматически прибавляло ему веса в глазах командования.

И не успел ещё закончиться формальный разговор с Дегтярёвым, как оба новичка уже оказались подхвачены — в буквальном смысле — Хомутовым и Ковтуном, будто те двое караулили именно этот момент.

— Пойдём, покажу расположение, — деловито сказал Хомутов одному из новичков, невысокому пареньку с фамилией Демченко, забирая у него вещевой мешок с той непринуждённой уверенностью старшего товарища, что даже не нуждается в разрешении на подобную инициативу.

Ковтун тем временем уже вёл второго новоприбывшего, некоего Смирнова, в сторону стоянки машин — показывать матчасть, судя по обрывку донёсшейся фразы про особенности прицеливания на Ил-2 в сравнении с учебными машинами.

Пламенев наблюдал эту сцену с тем спокойным удовлетворением, что не нуждалось в собственном участии, — впервые за долгое время он оказался в положении зрителя процесса, который прежде вёл сам, лично, шаг за шагом, с Хомутовым и Ковтуном в их бытность точно такими же растерянными новичками полтора года назад.

— Значит, теперь по учебнику работаешь? — не удержался Пламенев, подходя ближе к месту, где Хомутов уже усадил Демченко на снарядный ящик и разворачивал перед ним потрёпанную карту с обозначением расположения полка.

— По учебнику — это, пожалуй, слишком громко сказано, — усмехнулся Хомутов, не отрываясь от карты. — Просто повторяю, что когда-то усвоил сам, только словами попроще, чтобы быстрее в голове укладывалось.

Он повернулся к Демченко, продолжая инструктаж:

— Первое правило — не геройствовать в первую неделю. Второе — слушай старших без пререканий, даже если кажется, что сам уже всё понял. Третье — если руки трясутся перед вылетом, не стыдись этого, у всех так было, включая меня самого. Стыдно другое — не признаться себе в этом и наделать глупостей от излишней бравады.

Пламенев слушал эти слова с отчётливым узнаванием — та же самая интонация, та же экономность формулировок, лишённая всякого педагогического пафоса, которую он сам однажды, ещё не до конца осознавая, что делает, применял к растерянному, только прибывшему Хомутову в далёкой уже осени сорок второго года.

— Хорошо запомнил урок, — заметил он вполголоса, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из присутствующих.

Хомутов, расслышав фразу, коротко улыбнулся, не прерывая инструктажа, — простое, невысказанное подтверждение того, что цепочка передачи опыта продолжала работать теперь уже совершенно автономно, без необходимости прямого участия Пламенева на каждом её звене.

Задача на следующее утро пришла срочная и непростая — соседняя часть, прикрывавшая фланг, пострадавший от последствий харьковского контрудара немцев, нуждалась в немедленной поддержке с воздуха против скопления пехоты и бронетехники, пытавшихся развить локальный успех на этом участке.

Пламенев и Круглов шли парой — привычная, отработанная за прошедшие недели связка, где каждый маневр одного предугадывался другим ещё до того, как поступала команда по радио.

Высота триста. Плотная облачность заставляла держаться ниже обычного, рискуя попасть под более точный огонь стрелкового оружия пехоты снизу, но других вариантов подхода погода не оставляла.

— Вижу цель, колонна бронетехники на дороге, — доложил Круглов коротко.

— Работаем с ходу, времени на второй заход не будет при такой облачности, — отозвался Пламенев, уже выводя машину на боевой курс.

Первый заход — бомбовый удар по голове колонны, взрыв поднял фонтан обломков там, где мгновение назад шла головная машина немецкой бронетехники. Второй заход — Круглов, заходя чуть позже и с другого угла, обработал реактивными снарядами хвост колонны, не позволяя ей развернуться и рассредоточиться.

Плотный ответный огонь стрелкового оружия — не зенитная артиллерия, но достаточно опасный на такой малой высоте — заставил обоих пилотов резко уйти на вираж, используя рельеф местности вдоль опушки леса как естественное укрытие от прицельных трасс снизу.

Пламенев почувствовал два коротких, глухих удара по обшивке где-то в районе хвостового оперения — не критично, судя по отсутствию изменений в поведении машины, но достаточно чувствительно, чтобы напомнить о том, насколько тонка граница между удачным и неудачным заходом на такой высоте.

— Задело? — коротко осведомился Круглов по радио, заметивший, видимо, характерный рывок машины Пламенева при манёвре уклонения.

— Пробоины в хвосте, управление в норме, — доложил Пламенев, оценивая поведение рулей с той методичной сосредоточенностью, что не позволяла панике вклиниться в процесс анализа. — Продолжаю задачу.

— Принято, прикрываю с фланга, — отозвался Круглов, довернув машину так, чтобы перекрыть возможную повторную атаку с земли по повреждённой машине напарника.

— Колонна остановлена, — доложил он чуть позже, когда обе машины уже ложились на обратный курс. — Пехота соседей получила передышку, дальше их забота.

— Принято, — коротко отозвался Пламенев, отмечая про себя ту слаженность, с какой они с Кругловым отработали задачу без единого лишнего слова координации, — та самая фирменная черта их дуэта, наработанная не одним десятком совместных вылетов.

На земле, пока техники осматривали машины на предмет пробоин от стрелкового огня, Круглов, впервые за долгое время не спешащий сразу к отчёту, присел на снарядный ящик рядом с Пламеневым и закурил, разглядывая морозное небо с непривычной для себя задумчивостью.

— Хорошо сработали сегодня, — заметил он, выпуская дым в сторону. — Хотя я вот думаю иногда — а если бы не эта война, чем бы мы с тобой занимались сейчас, в такой же час дня?

— Ты же говорил, механик, — напомнил Пламенев, вспоминая короткий рассказ Круглова у реки несколькими днями раньше.

— Механик, да, — подтвердил Круглов. — На Уральском заводе, до войны, доводил станки после сборки — настраивал зазоры, проверял балансировку, устранял то, что конструктора недодумали на чертеже. Скучная, казалось бы, работа, но у меня к ней был свой интерес — я всегда любил находить ту одну неполадку, из-за которой вся машина работает не так, как задумано, и устранять именно её, а не городить костыли вокруг проблемы.

Он затянулся ещё раз, разглядывая тлеющий кончик папиросы с тем же оценивающим прищуром, каким разглядывал бы незнакомую матчасть.

— Странно, но здесь, на войне, я делаю почти то же самое, только вместо станка — собственная жизнь и жизнь тех, кто рядом, а вместо зазоров и балансировки — расчёт риска перед каждым заходом на цель. Найти ту единственную ошибку, что убьёт тебя раньше времени, и устранить её заранее, до того как она успеет проявиться в бою.

Пламенев слушал это признание с растущим ощущением узнавания — Круглов формулировал вслух ровно ту же мысль, что он сам, Гаранин, некогда применял к собственной довоенной профессии пилота санитарной авиации: не героизм, не бравада, а методичное устранение источников риска, задача за задачей, вылет за вылетом.

— У меня тоже была похожая профессия, до всего этого, — произнёс он осторожно, впервые за долгое время позволяя себе сказать нечто настолько близкое к правде, насколько вообще было возможно в рамках официальной легенды о контузии. — Тоже приходилось много считать риски заранее, прежде чем действовать.

Круглов бросил на него короткий, оценивающий взгляд, но не стал уточнять подробности — то ли из уважения к чужой сдержанности, то ли просто из собственной непривычки к излишнему любопытству.

— Значит, оба мы — инженеры риска, случайно оказавшиеся на войне вместо привычного дела, — заключил он с лёгкой, невесёлой усмешкой. — Не самое худшее качество для этой профессии, надо признать.

Он помолчал немного, разглядывая гаснущий окурок папиросы, прежде чем добавить, уже без прежней иронии в голосе:

— Знаешь, что я заметил за эти месяцы, глядя на тебя в бою и на земле? Ты не боишься решений, которые пугают большинство остальных, — не подставить молодого под лишний риск, взять самый опасный заход на себя, признать вслух, что где-то недодумал манёвр. Многие путают храбрость с готовностью рисковать напоказ, а на деле настоящая храбрость — это как раз способность трезво считать и потом жить с результатом расчёта, каким бы он ни оказался.

— А ты сам как с этим справляешься? — спросил Пламенев, впервые позволяя себе прямой встречный вопрос в разговоре, обычно сводившемся к чужим наблюдениям за ним самим.

— Так же, — коротко ответил Круглов. — Считаю, действую, потом не оглядываюсь назад дольше, чем требуется для разбора ошибок. Оглядываться подольше — роскошь, которую эта профессия не прощает никому, ни инженеру на заводе, ни лётчику в небе.

Он поднялся с ящика, отряхивая снег с полы шинели, и коротко кивнул в сторону штабной землянки, где уже дожидался очередной вызов на разбор вылета.

— Пойдём, — сказал он просто. — Война не ждёт, пока мы тут философствуем про инженерию риска.

Письмо от матери пришло тем же вечером — с обычной для полевой почты задержкой, датированное ещё серединой января, но добравшееся до адресата только теперь, вместе с очередной партией корреспонденции.

Анна Тихоновна писала по-деловому, без лишних слов, отвечая на короткое сообщение сына о новом назначении, отправленное ещё в конце января.

«Раз доверяют тебе такое дело, значит, заслужил, — писала она аккуратным, ровным почерком человека, привыкшего к бумажной работе. — У нас тут план в цеху тоже подняли с нового года, шьём теперь больше прежнего, но не жалуемся — знаем, для чего это нужно. Соседка тётя Клава получила похоронку на старшего сына, держится, но тяжело ей, я захожу, помогаю по хозяйству, чем могу. Ты береги себя, как получится, но не в ущерб делу — понимаю, что это глупая просьба на войне, а всё равно прошу».

Письмо заканчивалось коротким перечислением бытовых деталей — что успела приобрести по карточкам, какая погода стоит на Урале, — без единого слова избыточной тревоги или патетики, ровно в той манере, что Пламенев успел изучить за прошедшие месяцы переписки.

Он перечитал письмо дважды, задерживаясь взглядом на строчке про соседку с похоронкой чуть дольше, чем требовалось по существу дела, — короткое напоминание о том, что тыл, при всей своей формальной удалённости от передовой, вёл собственную, не менее реальную войну потерь и стойкости.

К концу недели погода начала портиться в новом, куда более прозаичном направлении — вместо морозов пришла неожиданная для февраля оттепель, а следом за ней и первые признаки распутицы, превращающей утоптанный снег на аэродроме в чавкающую под ногами кашу из грязи и талой воды.

— Рано в этом году развезло, — ворчал Гуляев, разглядывая колею, оставленную колёсами машины при последней рулёжке. — Обычно к этому времени ещё держится мороз покрепче, а тут вон, чуть теплее стало — и полосу развезло так, что взлетать скоро придётся с опаской, не увязнуть бы в грязи на разбеге.

Дегтярёв, выслушав доклад о состоянии полосы, сократил число плановых вылетов до минимума, оставив только самые неотложные задачи, и предупредил личный состав о вероятном скором переходе на вынужденную паузу в боевой работе, если оттепель продолжится в том же темпе.

Пламенев, глядя на раскисающий на глазах аэродром, отметил про себя ту же цикличность, что уже начинала проступать в его восприятии этой войны, — за каждым напряжённым этапом боевой работы неизменно следовала пауза, вызванная либо погодой, либо перегруппировкой сторон, и эта пауза, при всей своей кажущейся передышке, никогда не означала настоящего покоя, только временную смену одной формы напряжения на другую.

Прогноз обещал ухудшение в ближайшие дни. Полк готовился к вынужденному простою — не отдыху, а очередной форме ожидания, знакомой каждому, кто провёл на этой войне достаточно времени, чтобы усвоить: затишье здесь всегда временно, и вопрос лишь в том, что именно оно предвещает дальше.

Глава 5

Глава 5. Распутица

Предсказание Гуляева насчёт погоды сбылось быстрее, чем кто-либо ожидал. За три дня оттепель превратила аэродром в подобие болота — грунтовая полоса раскисла настолько, что колёса машин при рулёжке уходили в грязь по самую ступицу, а капониры, ещё вчера защищённые снежными брустверами, теперь стояли посреди мутных, талых луж.

Дегтярёв объявил вынужденную паузу в боевой работе без долгих объяснений — вылеты в таких условиях означали не боевую эффективность, а верную потерю машин на разбеге или посадке, и рисковать техникой ради символического присутствия в воздухе не имело смысла.

Технический состав, впрочем, простоя не знал — Гуляев со своими людьми с раннего утра возился у машин, пользуясь вынужденной паузой для куда более обстоятельного обслуживания, чем позволял обычный, плотный график боевых вылетов.

— Хоть отдышимся немного, — заметил он, вытирая руки промасленной ветошью, когда Пламенев подошёл узнать о состоянии своей машины после недавних пробоин в хвостовом оперении. — Латку уже поставили, крепление проверил дважды, до следующего вылета продержится без вопросов. А заодно вот с этим разбираюсь, — он кивнул на ящик с боекомплектом, доставленный накануне со склада дивизии, — прислали новую партию, а что внутри — сам толком не пойму по документам.

— Что не так с боекомплектом? — уточнил Пламенев, разглядывая маркировку на ящике.

— Да как сказать, не так, — Гуляев пожал плечами с той характерной досадой человека, для которого неясность в технической документации была почти личным оскорблением. — В сопроводительной бумаге написано что-то мудрёное про новый тип авиабомб, кумулятивного действия, но толком без образца и наглядной инструкции сложно понять, о чём речь. Обещают, что будет эффективнее прежних против бронетехники, но пока это всё на уровне слухов да канцелярских формулировок.

Он захлопнул крышку ящика и придвинул к себе другой, более привычный на вид, с обычным боекомплектом реактивных снарядов.

— А пока разбираюсь с тем, что понятно, — добавил он, — проверяю крепления направляющих на всех машинах эскадрильи, раз уж выдалось время. После той доработки с углом крепления, что мы ещё под Сталинградом с тобой затевали, я решил на всех машинах эскадрильи то же самое проверить и, где нужно, подправить — чем больше машин с точным прицелом, тем лучше для общего результата, не только для твоей отдельно взятой.

— Дельно, — согласился Пламенев, вспоминая ту давнюю уже импровизацию с направляющими РС-82, ставшую в своё время небольшим личным триумфом, вплетённым в рутину боевой работы.

— Дельно-то дельно, — проворчал Гуляев, — да работы на неделю вперёд, а рук не прибавилось. Ну да не привыкать, справимся, как всегда справлялись.

Слух этот, впрочем, уже начал гулять по полку в куда более конкретных, хотя и по-прежнему непроверенных подробностях. Один из техников соседней эскадрильи, разговорившись с кем-то из представителей штаба дивизии, привёз рассказ, обраставший деталями с каждым новым пересказом.

— Говорят, бомбы новые совсем небольшие, — делился он вечером в курилке с явным энтузиазмом человека, соприкоснувшегося с настоящей военной тайной, — но действие такое, что верхнюю броню танка насквозь прожигают, будто кислотой. И не по одной сбрасывают, а сразу кассетами, десятками штук за раз — вся площадь колонны разом накрывается.

— Кто говорит-то? — скептически осведомился Гуляев, присутствовавший при этом разговоре с видом человека, не склонного верить непроверенным слухам без документального подтверждения.

— Да так, слышал краем уха от штабных, — уклончиво ответил рассказчик, явно не готовый назвать точный источник подобной информации.

— Вот когда своими руками пощупаю такую бомбу да разберусь в устройстве, тогда и поверю, — заключил Гуляев с обычной своей практической рассудительностью. — А слухи да пересуды к делу не подошьёшь.

Пламенев, слушавший этот разговор с профессиональным интересом человека, чьё будущее знание истории войны подсказывало ему куда больше, чем окружающим, отметил про себя дату этого разговора — конец февраля сорок третьего. До массового применения кумулятивных противотанковых бомб на Курской дуге оставалось ещё несколько месяцев, но первые, разрозненные слухи об их существовании, судя по всему, уже начинали просачиваться через штабные каналы задолго до официального внедрения новинки в войска.

— Хомутов вон совсем без надзора обходится теперь, — не без гордости заметил Ковтун, столкнувшись с Пламеневым у входа в столовую в один из этих вынужденно свободных дней. — Демченко того самого, из последнего пополнения, уже полностью на себя взял, я только со стороны поглядываю иногда для проверки.

— И как успехи? — поинтересовался Пламенев.

— Неплохо, — Ковтун улыбнулся с той сдержанной теплотой, что выдавала искреннее уважение к товарищу. — Он с ним занимается точно в той же манере, что когда-то с нами обоими — без лишних слов, по делу, но и не жёстко без причины. Демченко уже вчера сам, без подсказки, разобрал ошибку в собственном заходе на учебной цели, а Хомутов только кивнул одобрительно, ничего добавлять не пришлось.

Пламенев слушал этот короткий пересказ с тем же спокойным удовлетворением, что испытывал уже не раз, наблюдая за самостоятельной работой своих бывших учеников, — цепочка передачи опыта, однажды запущенная почти случайно, теперь работала автономно, без необходимости его прямого вмешательства на каждом новом звене.

Круглов нашёл Пламенева тем же вечером в относительно тёплом, по меркам промёрзшей землянки, углу, устроившись напротив с извлечённой откуда-то шахматной доской без нескольких фигур, заменённых наспех вырезанными из дерева заменителями.

— Партию? — предложил он, расставляя фигуры с той же методичной аккуратностью, с какой разбирал бы устройство незнакомой матчасти.

Партия шла неспешно, с долгими паузами на обдумывание ходов, — редкая для обоих роскошь свободного времени, не съеденного ни вылетом, ни разбором задачи.

— Ты когда-нибудь задумывался, что будешь делать после войны? — спросил вдруг Круглов, не отрывая взгляда от доски, будто вопрос был частью тактического расчёта партии, а не отдельной темой разговора.

Пламенев ответил не сразу, обдумывая ход слоном.

— Не особо загадываю вперёд, — произнёс он наконец, что было и правдой, и одновременно уклонением от куда более сложного ответа, который включал бы признание в том, что довоенная жизнь, к которой он мог бы вернуться, принадлежала совершенно другому человеку в совершенно другом времени.

— Я вот иногда представляю, — продолжил Круглов, делая ответный ход конём, — как возвращаюсь на завод, снова у станков, доводчиком, как раньше. Только не знаю, смогу ли теперь высидеть спокойно целый день над одной и той же неполадкой, после того как привык, что от расчёта риска зависит не заводской брак, а собственная шкура.

— А если не завод? — спросил Пламенев.

— Не знаю, — Круглов пожал плечами с той нарочитой небрежностью, за которой скрывалась куда более серьёзная неопределённость. — Может, в лётное дело какое пойду, гражданской авиацией займусь, раз уж навык не пропадать же добру. А может, просто дом построю где-нибудь на Урале, заведу хозяйство, и всё, обойдусь без большого дела. Загадывать на этой войне — занятие сомнительное, сам понимаешь.

— Понимаю, — коротко подтвердил Пламенев, вспоминая, как в прошлой, куда более долгой жизни он и сам избегал долгосрочных планов, предпочитая жить от вылета к вылету, от сезона к сезону, — привычка, оказавшаяся неожиданно полезной теперь, когда будущее вновь стало категорией, слишком ненадёжной для серьёзного планирования.

— А ты? — спросил Круглов, впервые за разговор посмотрев прямо на собеседника, а не на доску. — После войны, если доживём.

— Тоже не загадываю, — повторил Пламенев, делая очередной ход и уходя от прямого ответа с той же уклончивостью, что демонстрировал сам Круглов минуту назад. — Поживём — увидим.

— Уклончивый ты человек, — заметил Круглов без обиды, скорее с профессиональным одобрением, будто оценивал качество чужой брони. — Впрочем, я тоже такой. Может, оно и правильно на этой войне — держать будущее на расстоянии, не приваживать его к себе раньше времени лишними мечтами. Меньше загадаешь — меньше потом жалеть, если не сбудется.

— Или наоборот, — задумчиво возразил Пламенев, — держать хоть что-то впереди, ради чего стоит особенно стараться вернуться живым.

— Тоже верно, — согласился Круглов после недолгой паузы. — Только я давно заметил — у тех, кто слишком крепко цепляется за конкретную мечту о будущем, руки в бою иногда дрожат сильнее обычного, будто боятся потерять не жизнь вообще, а именно ту, придуманную заранее. А у тех, кто попроще смотрит на дело, — руки твёрже. Не знаю, закономерность это или просто мои личные наблюдения, но предпочитаю держаться второго варианта.

Пламенев кивнул, признавая логику этого рассуждения, — сам он давно уже жил именно по такому принципу, хоть и по причинам, которые не мог объяснить Круглову даже отдалённо.

Круглов кивнул, принимая уклончивость как вполне достаточный, по-мужски сдержанный ответ, не требующий дальнейших уточнений, и партия продолжилась в привычном, неспешном молчании двух людей, которым не требовалось заполнять паузы разговором, чтобы чувствовать себя рядом друг с другом комфортно.

Сапрыкин, не оставивший идею повторной рыбалки, выбрался к той же речке ещё раз в один из последующих дней вынужденного простоя — на этот раз в компании одного лишь Свиридова, поскольку остальные, включая Пламенева, оказались заняты другими делами.

Вернулся он, впрочем, куда менее триумфально, чем в прошлый раз, — с пустыми руками и красноречиво обиженным выражением лица.

— Ни единой поклёвки, представляешь, — жаловался он вечером Пламеневу, которого нашёл в курилке за обычной вечерней папиросой. — Целый час просидели, я уж и наживку менял, и место другое пробовал — ничего. Свиридов надо мной весь обратный путь потешался, говорит, надо теперь уху из топора варить, раз рыбы не поймали.

— Из топора — это как? — уточнил Пламенев с лёгким любопытством, не зная этой присказки.

— Да сказка есть такая старая, — пояснил Сапрыкин, чуть оживляясь при возможности рассказать что-то новое. — Солдат один пришёл к скупой старухе, есть просить, а она говорит — нечем угостить, ничего в доме нет. А он ей — ну давай тогда я тебе из топора уху сварю, вкуснейшая получится. Она удивилась, дала ему котёл, он туда топор кинул, воду налил, кипятит. А потом, будто невзначай, просит то соли добавить, то крупы немного, то овощей каких — для вкуса, мол. Старуха, заинтригованная, всё несёт понемногу. В итоге уха выходит знатная, а топор из котла солдат сам же и вынимает в конце — мол, ещё, видать, не доварился как следует, в другой раз доварю.

Пламенев невольно усмехнулся незамысловатой, но по-своему остроумной морали этой истории.

— Хорошая сказка, — заметил он. — Про то, как из ничего можно сделать что-то, если достаточно настойчив и хитёр.

— Вот и я о том же Свиридову толковал, — подхватил Сапрыкин с прежним энтузиазмом. — Может, и мне так же — не поймал рыбу сегодня, так завтра снова пойду, глядишь, и найдётся какая хитрость, чтобы выманить упрямую рыбину из-подо льда.

Он протянул Пламеневу свой кисет с самосадом — жест давно установившегося между ними товарищества, — и оба закурили молча, глядя на низкое, ещё по-зимнему серое небо, обещавшее назавтра очередной пасмурный, безлётный день.

Первые разговоры о накоплении немецких сил в районе Курского выступа начали просачиваться в полк ближе к концу распутицы — вначале в виде отрывочных, ничем не подтверждённых слухов, передаваемых от связистов и штабных офицеров, но с каждым днём обраставших всё более конкретными, хотя по-прежнему непроверенными подробностями.

— Говорят, немец там танковые дивизии стягивает в невиданном количестве, — делился новостью один из связистов, заглянувших погреться в землянку эскадрильи. — Целую операцию якобы готовит, что-то по масштабу вроде того, что было под Сталинградом, только теперь в обратную сторону.

— Слухи такие уже не первую неделю ходят, — заметил Круглов с обычной своей сдержанной иронией. — Пока никто толком не знает, где именно и когда, только общее направление — где-то в районе выступа под Курском, судя по всему.

Пламенев слушал эти разговоры с тем же двойным знанием, что сопровождало его на протяжении всей этой войны, — точно зная из памяти о будущем, что слух этот окажется куда более обоснованным, чем предполагали пока сами говорящие, что впереди действительно ждёт крупнейшее сражение войны, определившее её дальнейший ход на годы вперёд. Но здесь, среди людей, для которых будущее оставалось непроницаемой стеной домыслов и обрывочных сведений, он в очередной раз ограничился коротким, нейтральным замечанием, не выдающим ничего сверх того, что знали и без него все остальные.

— Поглядим, что покажет весна, — произнёс он вслух, наблюдая, как за окном землянки медленно, но неотвратимо тает последний зимний снег, освобождая место для новой, ещё не написанной главы этой долгой войны.

Круглов, сидевший рядом, тоже посмотрел в сторону окна, туда, где капель уже начинала выбивать в подтаявшем снегу первые робкие проталины.

— Зима хотя бы кончается, — заметил он с обычной своей сдержанной практичностью. — А что там дальше принесёт весна — узнаем в своё время, не раньше и не позже. Пока что дела ждут, слухи слухами.

Пламенев кивнул, соглашаясь, — в этой немногословной, чуть циничной формуле было куда больше здравого смысла, чем в любых попытках заглянуть в будущее раньше срока.

Глава 6

Глава 6. Сапрыкин

Распутица, продержавшись около двух недель, начала наконец отступать — ночные заморозки снова схватывали раскисшую было землю, а к утру полоса подсыхала настолько, что Дегтярёв, после осторожной пробной рулёжки нескольких машин, объявил о возобновлении полноценной боевой работы.

— Заждались уже, — заметил Круглов, выслушав это объявление с той сдержанной удовлетворённостью, что выдавала общее для всего полка нетерпение после вынужденного простоя. — Отсидеться в землянке — дело, конечно, полезное для нервов, но не для того нас сюда прислали.

Гуляев, в свою очередь, доложил, что все машины эскадрильи прошли внеплановое обслуживание, включая ту самую проверку креплений направляющих, которую он затеял ещё в разгар распутицы, — редкий случай, когда вынужденная пауза обернулась не потерянным временем, а неожиданной технической выгодой.

— Все четыре машины на сегодняшний вылет в полной готовности, — доложил он Дегтярёву на утреннем построении. — Моторы прогреты, боекомплект подвешен, недостатков не выявлено.

Дегтярёв кивнул, принимая доклад, и коротко изложил задачу дня перед собравшимися лётчиками — тот же деловой, лишённый лишних слов тон, каким он неизменно сопровождал постановку любой боевой задачи вне зависимости от её сложности.

Задача на первый после паузы боевой день пришла обычная, ничем не примечательная на общем фоне этой войны, — штурмовка небольшого узла обороны на второстепенном участке, прикрывавшего дорогу снабжения немецких частей в глубине их позиций. Разведка не сообщала об усиленной концентрации зенитных средств, задача числилась в категории рутинных, не требующих особого напряжения сил.

Группу из четырёх машин формировал сам Дегтярёв, включив в неё Пламенева, Круглова, Сапрыкина и одного из молодых пилотов последнего пополнения.

Утро перед вылетом прошло в той необязательной, привычной суете аэродромного быта, что сопровождала десятки подобных дней до этого, — Сапрыкин, как обычно, оказался в центре какого-то незначительного спора с одним из техников насчёт качества позавчерашней ухи, доваренной всё же без помощи топора, но, по общему признанию, не дотянувшей до полноценного волжского рецепта.

— В следующий раз сам сварю, покажу, как правильно, — заявил он с прежним энтузиазмом, забираясь в кабину своей машины. — Специй маловато положили, а без специй уха — не уха, а просто варёная рыба в воде.

— Как выживешь после сегодняшнего вылета, так и покажешь, — беззлобно откликнулся техник, помогавший ему пристегнуть ремни.

— Обижаешь, — хмыкнул Сапрыкин, — я ж говорил уже, плохих мест не выбираю. Ни для рыбалки, ни для посадки.

Пламенев, проходивший мимо к своей машине, невольно улыбнулся этому короткому обмену репликами, — та же лёгкость, что делала Сапрыкина неизменным источником тепла в любой компании, независимо от обстоятельств.

— Ещё успею до вечера тебе про новый рецепт байку сочинить, — крикнул ему вслед Сапрыкин, заметив его. — С перцем каким-нибудь трофейным, немецким, если найдём по случаю.

— Договорились, — коротко отозвался Пламенев, забираясь в собственную кабину и уже переключаясь мыслями на предстоящую задачу.

Разговор этот, ничем не выделявшийся среди сотен подобных перебранок аэродромного утра, потонул в реве прогреваемых моторов, когда группа начала выруливать на взлётную полосу.

Заход на цель прошёл штатно — узел обороны действительно оказался прикрыт слабее обычного, единственная замеченная зенитная точка отработала всего парой недолётов, прежде чем группа успела сбросить бомбы и лечь на обратный курс. Пламенев отметил про себя ту особую лёгкость задачи, что порой выпадала на фоне куда более напряжённых вылетов последних недель, — не повод для расслабленности, но и не то напряжение, что заставляет держать каждый нерв натянутым до предела.

Группа уже возвращалась курсом на аэродром, когда одиночный зенитный снаряд, выпущенный с какой-то случайной, ранее не выявленной разведкой позиции на отшибе основной цели, разорвался рядом с машиной Сапрыкина.

Попадание пришлось в двигатель. Машина резко потеряла высоту, задымила и через несколько секунд рухнула в неглубокий овраг на нейтральной полосе, между позициями своих и немецких частей, взорвавшись при ударе о землю.

Сапрыкин погиб мгновенно.

— Двадцать первый погиб, — коротко доложил по радио пилот, шедший ближе всех к месту падения, называя позывной погибшего товарища с той же лаконичной, лишённой эмоций формулировкой, что предписывалась уставным протоколом связи в подобных случаях.

Пламенев довёл группу до аэродрома в молчании, не позволяя себе ни малейшего отклонения от курса или высоты, — задача ещё не была полностью закрыта, требовалось приземлить оставшиеся три машины без дальнейших потерь, и это оставалось приоритетом, не терпящим отвлечения на что-либо иное.

На земле известие распространилось быстро, тем коротким, безмолвным образом, каким на аэродроме всегда распространялись подобные вести, — по лицам техников, ожидавших четвёртую машину и не дождавшихся её, по тому, как Гуляев, узнав о случившемся, молча отвернулся к своему инструменту, не произнося ни слова.

Тот самый техник, что утром помогал Сапрыкину пристёгивать ремни и подшучивал над обещанием сварить настоящую волжскую уху, теперь стоял у пустого капонира с тем растерянным, ничего не выражающим лицом человека, ещё не успевшего до конца осознать, что обещанной ухи уже не будет никогда.

Дегтярёв выслушал доклад коротко, кивнул, сделал пометку в блокноте и тут же перешёл к обсуждению следующей задачи на вечер — не из бесчувствия, а потому что боевая работа полка не предполагала паузы даже на самое естественное человеческое горе. Полк потерял человека сегодня утром и должен был выполнить ещё как минимум один вылет до темноты — таковы были условия этой войны, не подлежащие пересмотру ни при каких обстоятельствах.

Пламенев, стоя у своей машины, ощутил ту знакомую уже пустоту, что сопровождала каждую подобную потерю с самого начала его пребывания в этом теле и в этой войне, — не острую боль, а скорее методичное, холодное осознание ещё одной вычеркнутой из списка живых фамилии, ещё одной оборвавшейся истории про волжских сомов и рецепты правильной ухи, которую теперь уже никто и никогда не доведёт до конца так, как рассказчик задумывал изначально.

Вечером Ахметов, как обычно, зафиксировал потерю в своём неизменном журнале — сухая строка среди прочих записей о состоянии полка, ничем не выделенная особым шрифтом или пометкой.

— Двадцать первый пилот, младший лейтенант Сапрыкин Анатолий, — произнёс он вслух, не столько сообщая новость Пламеневу, оказавшемуся рядом, сколько проговаривая формулировку для собственного протокола, — погиб при выполнении боевого задания, машина потеряна. Пополнение прибудет в течение недели, согласно обычному графику.

Он захлопнул журнал с тем же характерным щелчком, каким завершал любую другую запись, будь то потеря или, наоборот, успешное уничтожение вражеской техники, — та же безличная, неотвратимая бухгалтерия войны, что вела учёт одинаково беспристрастно в обе стороны баланса.

— Двадцать один погибший лётчик эскадрильи с начала боевой работы полка, — добавил он, будто размышляя вслух больше для себя самого, чем для собеседника. — Число, которое я давно перестал воспринимать как нечто иное, кроме рабочей статистики. Иначе с этим журналом невозможно было бы работать день за днём, не срываясь.

Пламенев кивнул, признавая правоту этого сухого наблюдения, — та же логика, что помогала ему самому удерживаться на плаву среди подобных потерь на протяжении полутора лет этой войны.

— Прими, — коротко сказал Круглов, протягивая Пламеневу флягу, когда тот вышел из штабной землянки в сгущающиеся сумерки. — За Сапрыкина. Не чтобы напиться, а чтобы отметить, что был такой человек.

Пламенев молча сделал короткий глоток и вернул флягу обратно.

— Хороший был рассказчик, — произнёс он тихо, не находя других слов, которые не показались бы либо избыточными, либо недостаточными для момента.

— Хороший, — согласился Круглов. — Обещал мне давеча, что научит правильно ставить зимнюю снасть, как потеплеет окончательно. Теперь уж не научит.

Он сделал глоток сам, убрал флягу во внутренний карман шинели и коротко, почти без перехода, произнёс уже совсем другим, деловым тоном:

— Ладно. Отдыхать не будем долго — завтра снова летать.

Официальный, но по-прежнему скупой на подробности приказ пришёл спустя несколько дней — полку предписывалось готовиться к передислокации на новый участок фронта, южнее Курского выступа, без указания точных сроков и конкретной боевой задачи, ожидавшей эскадрилью на новом месте.

Пламенев и Круглов, вызванные вместе с остальными командирами звеньев на короткое совещание у Дегтярёва, разглядывали разложенную на столе карту с той же профессиональной сосредоточенностью, что сопровождала любой другой оперативный разбор.

— Вот сюда перебрасывают, — Дегтярёв указал пальцем на точку южнее выступа, отмеченного на карте характерной дугой линии фронта. — Официально — усиление группировки на данном направлении. Неофициально, судя по масштабу перебросок по всей линии, готовится что-то куда более серьёзное, чем простое усиление.

— Тот самый Курский выступ, о котором слухи ходят уже не первую неделю, — заметил Круглов, разглядывая карту с прищуром человека, привыкшего оценивать любую новую вводную с максимальной трезвостью.

— Тот самый, — подтвердил Дегтярёв. — Точных сроков и подробностей пока никто не знает, даже я. Но готовность приказано держать полную, и, судя по количеству перебрасываемых сюда сил с разных участков фронта, дело предстоит нешуточное.

— Когда выдвигаемся? — уточнил Пламенев.

— Дня через три, может, четыре, — ответил Дегтярёв. — Пока идёт согласование маршрута переброски и подготовка нового аэродрома базирования. Времени на сборы будет немного, так что готовьте личный состав уже сейчас, чтобы не суетиться в последний момент.

Он свернул карту, давая понять, что совещание подошло к концу, и коротко добавил, обращаясь уже ко всем присутствующим командирам звеньев:

— Как обычно, никаких подробностей за пределами штаба, даже в разговорах между собой. Меньше слухов гуляет по землянкам — меньше шансов, что что-то лишнее просочится не туда, куда следует.

Пламенев разглядывал карту молча, ощущая привычное уже двойное знание, наложенное на сухие штабные формулировки, — точное осознание того, что именно скрывается за этой пока безымянной перегруппировкой сил, и невозможность поделиться этим знанием с кем-либо из присутствующих, для кого будущее по-прежнему оставалось непроницаемой пеленой предположений и слухов.

То, что ещё месяц назад звучало лишь отдалённым, обрастающим подробностями слухом в курилках и землянках, теперь обретало плоть официального приказа — реальную, требующую немедленных действий подготовку к сражению, которое, как знал Пламенев из совершенно другой, куда более долгой жизни, войдёт в историю этой войны как одно из решающих.

Он свернул карту вместе с остальными, покидая штабную землянку в компании Круглова, шедшего рядом с тем же сосредоточенным, чуть отстранённым выражением лица, что появлялось у него всякий раз перед по-настоящему серьёзной задачей.

По пути к своей землянке они миновали Хомутова и Ковтуна, уже занятых сбором вещей молодых пилотов, готовящихся к предстоящей передислокации, — короткий, деловой инструктаж о порядке погрузки имущества и правилах поведения на новом месте, произносимый тем же спокойным, лишённым лишних эмоций тоном, каким сами они когда-то выслушивали похожие наставления от Пламенева.

— Демченко уже интересовался, куда именно перебрасывают, — заметил Хомутов, поравнявшись с Пламеневым на секунду. — Я, естественно, ответил, что подробностей не знаю сам, только направление в общих чертах.

— Правильно ответил, — коротко подтвердил Пламенев. — Меньше знает лишнего — крепче спит перед серьёзным делом.

Хомутов кивнул, вполне удовлетворённый этим одобрением, и вернулся к прерванному разговору с новичками, а Пламенев с Кругловым продолжили путь к капонирам, где уже начинались приготовления к предстоящему переезду.

— Ну что, — произнёс Круглов, когда они уже вышли на морозный воздух ранних сумерек, — кажется, весна в этом году обещает быть жаркой ещё до наступления настоящего лета.

Пламенев не ответил сразу, глядя туда, где на западе, за линией уже опустевших, готовящихся к передислокации капониров, разгорался холодный, безучастный ко всему происходящему закат — тот самый, что будет разгораться точно так же и через месяц, и через два, независимо от того, что готовилось развернуться под его светом на полях у Курска.

— Поглядим, — произнёс он наконец, повторяя ту же короткую, уклончивую формулу, которой ограничивался всякий раз, когда знание будущего оказывалось тяжелее, чем можно было разделить с окружающими вслух.

Позади оставался промёрзший аэродром, зима, первые месяцы новой должности и короткий, невысказанный список тех, кого этот путь до Курска уже стоил полку с самого начала года. Впереди — новый участок фронта и битва, которой здесь, среди сборов и предчувствий, пока ещё никто не решался дать имя.

Глава 7

Глава 7. Новый аэродром

Передислокация заняла три дня — сначала подготовка техники к перелёту, затем сам перелёт группами по звеньям на новый полевой аэродром южнее Курского выступа, а следом ещё почти сутки на обустройство временного лагеря на месте, до того представлявшем собой лишь ровное поле с двумя наспех сколоченными сараями да остовом сгоревшего в прошлом году амбара.

Спешка ощущалась во всём — в том, с каким напряжением технический состав маскировал стоянки машин ветками и маскировочными сетями сразу же по прибытии, ещё до того, как успели вырыть капониры в полный профиль; в количестве встречных колонн, замеченных с воздуха на марше, — артиллерия, пехота, инженерные части, стягивающиеся к этому же участку фронта со всех окрестных направлений; в том, как штабные машины связи мелькали между наспех развёрнутыми командными пунктами куда чаще, чем на любом из прежних мест базирования полка.

— Такого сосредоточения сил я ещё не видел, — заметил Гуляев, разгружая имущество эскадрильи из подъехавшего грузовика и оглядываясь на соседние поля, где уже виднелись капониры других авиационных частей, перебрасываемых сюда же. — Даже под Сталинградом, при всей его тяжести, такого масштаба подготовки я на своём уровне не замечал.

Пламенев, слушая это замечание, отметил про себя с профессиональной, отстранённой ясностью человека, знающего дальнейший ход истории: масштаб этот был не преувеличением уставшего от переезда техника, а вполне точным отражением того, что готовилось развернуться здесь в ближайшие недели, — крупнейшее танковое сражение войны, память о котором переживёт десятилетия после того, как последний свидетель этих дней сойдёт в могилу.

Обустройство лагеря заняло остаток дня — рытьё капониров в промёрзшей ещё местами земле, установка палаток для личного состава, налаживание временной связи со штабом дивизии. Круглов, руководивший размещением техники своего звена, то и дело поглядывал в сторону соседних полей, где садились и рассредоточивались всё новые и новые машины других частей.

— Такого количества авиации на одном пятачке я тоже прежде не видел, — заметил он, останавливаясь рядом с Пламеневым на минуту передышки. — Судя по интенсивности перелётов за сегодняшний день, сюда стягивают силы едва ли не со всего южного участка фронта.

— Судя по всему, да, — коротко подтвердил Пламенев, продолжая наблюдать за очередной группой штурмовиков, заходящих на посадку на соседнем поле.

К вечеру лагерь приобрёл более-менее обжитой вид — палатки поставлены, техника рассредоточена и частично замаскирована, временная кухня уже дымила первым за день горячим ужином. Усталость от переезда чувствовалась во всём личном составе, но вместе с ней ощущалось и нечто иное — общее, разделяемое всеми предчувствие того, что этот переезд отличался от прежних передислокаций не только масштабом сборов, но и тяжестью того, что предстояло дальше.

На третий день после прибытия на новый аэродром пришла партия боекомплекта, сопровождаемая, в отличие от предыдущих поставок, не только сухой сопроводительной документацией, но и специально прикомандированным представителем арсенала — невысоким, суетливым капитаном интендантской службы по фамилии Рудых, явно гордившимся возможностью лично представить новинку строевым лётчикам.

— Противотанковая авиационная бомба, кумулятивного действия, — начал он с той обстоятельностью человека, привыкшего читать лекции перед аудиторией, не всегда готовой слушать внимательно, разворачивая перед собравшимися техниками и лётчиками одну из бомб небольшого калибра, извлечённую из специальной кассеты. — Принцип действия принципиально иной, чем у обычных фугасных или осколочных боеприпасов. При взрыве кумулятивный заряд формирует узконаправленную струю раскалённых газов и металла, способную прожечь броню там, где обычный осколок просто бы отскочил.

Гуляев, разглядывавший образец с тем же цепким, оценивающим вниманием, с каким разглядывал бы любую другую незнакомую техническую диковинку, не удержался от уточняющего вопроса:

— А по верхней броне танка это как работает? Танки же не сверху бронируют так плотно, как борта да лоб.

— Именно в этом и суть, — подхватил Рудых с явным удовольствием человека, дождавшегося наконец вопроса по существу. — Верхняя броня танка — самое слабое место, немцы редко усиливают её так же, как лобовую или бортовую защиту, справедливо рассчитывая, что атака сверху менее вероятна для обычной артиллерии. А вот для штурмовой авиации, заходящей именно сверху, это открывает совершенно новые возможности. Бомбы сбрасываются не по одной, а кассетами, по несколько десятков штук за один заход — это позволяет накрыть широкую площадь, не требуя ювелирной точности прицеливания по каждой отдельной цели, как раньше.

Он продемонстрировал устройство кассеты, показывая, как бомбы малого калибра укладываются рядами, готовые к массовому сбросу над скоплением техники.

— По итогам испытаний, — продолжил он, — эффективность против скопления бронетехники ожидается в разы выше, чем у прежних средств поражения. Танковая колонна, попавшая под накрытие такой кассетой, рискует потерять значительную часть машин за один-единственный заход группы.

— А подвеска на Ил-2 под это переделывалась или штатная сойдёт? — деловито уточнил Гуляев, уже прикидывая объём предстоящей технической работы.

— Штатные держатели подходят с минимальной доработкой, — заверил Рудых. — Наши техники дивизионного уровня уже подготовили инструкцию по установке, разошлём в ближайшие дни по всем эскадрильям. Основная сложность не в подвеске, а в правильном расчёте высоты и угла сброса — тут уж дело за лётным составом, матчасть переделки не потребует.

Гуляев кивнул, забирая протянутую интендантом брошюру с инструкцией, и принялся тут же, не отходя от места разговора, листать её с той же придирчивой внимательностью, с какой изучал бы устройство любой новой детали, прежде чем допустить её к боевой машине.

Пламенев слушал эти объяснения с тем же профессиональным интересом, что вызывала у него любая техническая новинка со времён ещё довоенной жизни, помноженным на отчётливое понимание исторической значимости момента — та самая новинка, что впервые массово покажет себя именно здесь, под Курском, определив во многом судьбу немецкого танкового клина, сосредотачиваемого сейчас по ту сторону линии фронта.

Тем же вечером Дегтярёв собрал весь лётный состав эскадрильи в наспех оборудованной штабной землянке — плотно, без излишней парадности, но с той особой серьёзностью в голосе, что безошибочно выдавала масштаб предстоящей задачи.

— Товарищи, — начал он, обводя взглядом собравшихся, — не стану скрывать от вас очевидное — переброска сюда такого количества сил не случайна. По имеющимся у командования сведениям, немцы готовят крупное наступление на этом участке, вероятно, в ближайшие недели. Наша задача — быть готовыми к массированной боевой работе с любого момента, как только поступит соответствующий приказ.