Читать книгу: «Когда яблони цветут»

Истории о любви и надежде

Юмка

Геометрия длилась долго. Чиркал мел по доске, поскрипывали стулья. На последних партах прятали телефоны, переговаривались шёпотом, а потом и вполголоса.

– Тихо! – пожилая Нина Дмитриевна как следует стукнула по столу торцом учебника, отчего все вздрогнули и ненадолго умолкли. – Я вам про эти прямоугольные треугольники уже третий урок вещаю, третий! А толку?! Единицы понимают, остальные сидят как чурки с глазами, не слушают и не хотят ничего!

По классу прошёл ехидный смешок.

– Безуглов, Косицына – одни двойки! – продолжала отчитывать класс Нина Дмитриевна, не замечая двусмысленности своего прежнего высказывания. – Усманов, Хашимов, Умирзаков! Джумагулов, Саганычбек! Ооржак! Вы за несколько месяцев геометрии не усвоили ни-че-го! Как вас учить, если вы язык даже не понимаете? Бедная Анастасия Андреевна, что она с вами на уроках русского делает?! И хоть бы пытались. А то сидите, в телефоны эти свои воткнулись. У нас не было телефонов, в моё время!

– У вас диноза-авры были, – тягуче прошипели с последней парты.

– И все учились хорошо! И старших слушались! А сейчас с вами – никакой учёбы нет. Вот что вы понаехали, сидеть здесь без толку?! Свои проблемы разгрести не можем, а тут вы! Кому вы тут нужны, а? Никому!!

– Я маме нужен, – обиженно возразил задетый словами учительницы Авазбек, чем вызвал новую волну смеха.

– Так езжай к маме, Азбука, чё здесь сидишь, учиться мешаешь?

Бара сразу узнал голос Влада – нового вожака их седьмого класса, носившего гордую кличку Перо. Слово «перо» намекало на нож – не слишком прозрачно, однако для своих понятно. У Влада был красный питбайк, твёрдый взгляд и уверенность во всём, что он делал.

Бара, то есть Баранов, ещё укладывал учебник в сумку, когда Перо подошёл к нему вплотную и не допускавшим возражения тоном заявил:

– Го в столовку, поясню кое-что.

Прямо у кабинета матеши они повстречали соцпедагога и по совместительству учительницу ИЗО. Бара терпеть не мог её уроки, хотя рисовать любил: всё время вместо ИЗО получался разбор полётов – кто опоздал, кто сбежал, кто в джинсах пришёл, кого с вейпом застукали.

– Куда шагаете, Владислав? – неприветливо обратилась учительница к Перу.

– А что, поесть уже нельзя? – вскинув черноволосую голову, ответил тот.

– Можно-то можно… Смотрите у меня, – неопределённо пригрозила соцпедагог, приглядываясь не то к рукам, не то к толстовке Влада с надписью на английском языке.

В столовой было не протолкнуться. Серый сразу устремился к линии раздачи, но Перо окликнул его сурово:

– Сюда иди! Не жрать пришли…

– Ну хоть чай? – с надеждой спросил Серёга Попов.

– Ладно, – нехотя согласился вожак. – Вон, мелкие оставили как раз.

За белыми и жёлтыми столами сидели ученики младших классов, несколько учителей. Пахло творожной запеканкой, выпечкой и чем-то мясным. У окна Бара заметил невысокую девочку в синем – тёмные красивые волосы, кукольный ротик. Она была новенькой и, кажется, училась в параллельном седьмом. Бара исподтишка рассматривал её, никак не ожидая, что девочка вдруг переведёт на него взгляд и с ласковой усмешкой спросит:

– Чего надо?

– Ничё не надо мне! – с инстинктивной грубостью отозвался Бара и поспешил как можно скорей отойти от новенькой.

Перо собрал свою команду в дальнем углу столовки, без предисловий объявил:

– Бара, Псих, Серый! Слышьте – надо от слов к делу. Надо гастеров мочить.

– Зачем? – уточнил флегматичный Серёга.

– Надо! Кто на земле хозяин?.. Мы! Мы, а не они. Так что за нами правда.

***

Землю, то есть родную улицу, Бара – в крещении Даниил, вправду считал своей и любимой. Тут располагались школа, детский садик, склад, любимый магазин и психбольница. В психушке работали мать и батя Серого. Мать, то есть тётя Таня, жила с Серым всегда, а отец одно время не жил – только приходил в гости. Но совсем недавно вернулся, и пока было непонятно, надолго ли.

– Чё батя говорит? – беспокойно спрашивал Данил.

Ему вправду было интересно: собственный отец Баранова жил за тысячи километров отсюда, в южном городе.

– Говорит, что кругом психи, и он устал, – пожимал мясистыми плечами рослый Серёга.

– Факт, – соглашался Бара.

Данил часто бывал у Серого дома. Серый гостил у него тоже, но чаще всё-таки случалось наоборот: в квартире Поповых было побольше места – не одна комната, которую к тому же приходилось делить с сестрой Миланой, а две. Жарили попкорн, ели бутерброды, играли на телефоне. Одно было плохо: и тётя Таня, и Серёгин отец, имени которого Бара никак не мог запомнить, парили вейпы. Парфюмерно-химический запах въелся даже в обои, так что спать в гостеприимном доме Поповых Бара не стремился, хотя друг и приглашал его несколько раз на ночёвку.

Серёга сам парил с прошлого года, с шестого класса, и уже несколько месяцев не особенно скрывал это от родителей.

– Почему тебя за вейпы не ругают? – не мог понять Бара. – За двойки – как всех, а за это – нет. Курить же вредно.

– Так они сами парят.

– Но ты-то, это, молодой организм.

– Не знаю, – снова пожимал плечами Серёга.

Во всём у него было так: Серый не знал. Он никогда не спорил и сегодня мог согласиться, что парить или там списывать с ответов плохо, а завтра, если его кто-нибудь пытался переубедить, верил, что это хорошо. Одним словом, Серый.

Другое дело – Миха-Псих. Психом его прозвали ещё в первом классе, потому что он мог внезапно расплакаться или начать кидаться книжками. Теперь Миха стал гораздо спокойнее и знал всё, потому что у него каждый вечер было валероведение. Брат Валера двадцати лет от роду, работавший на автомойке, вечером приносил домой нехитрый продуктовый набор и рассказывал братьям о том, что взрослая жизнь – скука смертная, в которой одна радость – бутылочка пива.

– Ну, ещё девочки, да и то не факт, – добавлял иногда Валера. – А так: пахота, пахота и пахота. Ещё начальник орёт. Лучше учиться, пацаны. Сидишь себе за партой, типа слушаешь, пишешь… Я бы получше учился – может, не вкалывал так. Да, мне бы в ваши годы нынешние мозги. Ладно, разбудите-ка Маринку, пусть поест.

Маринкой, Зожницей или Пенсионеркой братья называли мать, которая несколько вечеров в неделю лежала пьяной. Отца у них давно не было.

Данил выслушал пару таких вот уроков валероведения и больше приходить к Михе не захотел. Валера скорее понравился ему, чем наоборот, но от присутствия спящей Маринки мучило чувство стыда и жалости.

***

Влад тоже учил жизни, как Михин брат, и тоже был умным, как Серый. Поэтому, когда Влад сказал, что во всём виноваты «чёрные», Бара поверил. Правда, ему захотелось уточнить, кого называть этим именем, а кого – нет.

– Ну как, блин, кого? – раздражённо дёрнулась крепкая фигура Пера. – Узкоглазых всех. Нерусских.

– Только которые козлят или прямо всех?

Перо сунул руки в карманы, угрожающе подался вперёд:

– А кто из них не козлит? Кто? Они все вредят нам. Все до единого. Ты пойми: хороших среди них – нет. Они все жадные и мстительные. И тупые. Ты знаешь, что они делали с русскими в девяностые годы? Мне брат всё рассказал! Орали: «Чемодан – вокзал – Россия!» и гнали из своих стран. А кто не уезжал сразу и добровольно – тех резали. Резали, понимаешь, как свиней! А мы терпим их на своей земле. В своей школе. Даже Нина и то говорит, что если бы не чёрные, то мы бы дальше ушли в математике! Так же и на русском…

– Ну, это да. Азбука даже читать нормально не умеет. И Камыш тоже…

– Да все они, все восемь штук чёрных. Плюс остальные из параллели.

– У нас ещё тувинцы есть, – поправил Бара. – Они же здесь, в Сибири, вообще очень давно живут. Мама мне говорила.

Влад презрительно нахмурился:

– Слушай, я в их сортах разбираться не намерен. Для меня они все на одно лицо и сочувствия не заслуживают. Меня брат так учил, а брат у меня большой человек. Первый будет Абибас. Больше всех достал.

– Факт, – согласился Бара.

Дела Аббаса Хашимова были известны всем: приехав в прошлом году, он начал с того, что потихоньку колол девчонок иголкой и научил этому ещё некоторых пацанов. Потом на парте увидели его надпись «Русские ишаки» и ещё какие-то слова на своём. В раздевалке он выгребал мелочь из карманов, обрывал вешалки на куртках и оплёвывал семечковой шелухой чужие рюкзаки. За это его заставляли вести дневник поведения, который он регулярно терял, и вроде как вызвали родителей, но кончилось ничем. Говорили, что отец Аббаса даже не стал слушать Нину и завуча, потребовал, чтобы перед ним за столом переговоров сидел мужчина. Бара ещё тогда подумал: зря не пригласили физрука, а ещё лучше – англичанина. Англичанин был его любимым учителем – красиво и умно выражался, много знал и владел не только английским, но ещё и китайским языком. Может, и на таджикском о чём-нибудь бы договорился, или там на узбекском – чужие наречия Бара не очень различал.

Беседы так и не вышло. Аббас вправду становился хуже и хуже. Самое плохое заключалось в том, что с него стали брать пример нерусские пацаны из класса и даже из параллели. Раньше были вроде парни и парни – нормисы, как говорила сестра. С приходом Абибаса они стали держаться в стороне и болтать по-своему, используя для связки русские слова, особенно матерные.

– Мам, что с ними случилось? – спросил как-то Бара. – Например, с Эрмеком. Знаешь, как в мультике «Остров сокровищ»: «Он был хорошим мальчиком, пока не связался с пиратами».

Мама задумалась на секунду, не больше:

– Насколько я знаю, у них, у азиатов, есть понятие «махалля» – община. В каждой такой общине свои старейшины, они следят за порядком. Вообще за всеми подопечными следит. Вот ваши ребята и думали, что у нас тоже должен быть такой староста. А у нас его нет. И им кажется, что они могут делать всё, что угодно, если за ними нет контроля.

– А Нина? – удивился Бара и при матери вежливо добавил. – Дмитриевна.

– Похоже, она для них не авторитет, – развела мама руками.

Данил любил разговаривать с мамой: она знала всё или почти всё – не зря ведь была преподавателем в техникуме. Но, зная многое, она не могла дать ответ на то, что с этим делать. А Влад, кажется, мог.

***

От школы до дома было идти всего ничего – пять минут. Бара заметил неладное, только когда стал расстёгивать ботинки. У него они были совсем новенькие – мать не пожалела денег, купила в подарок на новый год. А эти оказались вытертые, и «собачка» у замка с отломанным краешком.

– Блин, чужие надел, – проворчал Бара, думая, что завтра его ждут долгие поиски своей обуви.

Однако почти сразу, когда ещё ничего не узнавшая мама позвала его мыть руки, коротко тренькнул телефон: в чате класса появилось новое сообщение.

«Кто та поминял мои сапоги, скажите не видели», – писал Азбука.

– Вот чурка с глазами, – выругался Бара словами Нины Дмитриевны, как будто во всём виноват был один Авазбек.

– Ты куда? – прокричала вдогонку удивлённая мама.

– Я быстро! Кое-что в школе забыл!

Азбука уже сидел на низенькой лавочке в холле – скорее всего, он никуда и не уходил.

– Эме , зачем моя сапоги взял? – спросил он с укоризной.

– Кто взял? Ты ещё скажи – украл. Не нужны мне твои ботинки, – Бара брезгливо скинул с себя чужую обувь.

Азбука покачал головой, аккуратно пощупал сломанную «собачку»:

– Зачем кидать? Хорошие ещё сапоги. Ты же в них путь прошёл.

– Извини, – нехотя бросил Бара.

Школьный холл казался пустым: за стойкой занимал своё место скучающий охранник, в дальнем углу коридора валялась оставленная кем-то сменка. Но, повернув голову направо, Бара обомлел: будто из воздуха соткалась та самая девочка, которую он утром видел в столовой.

– Опять ты, – сказала она, озорно сверкнув круглыми глазами.

Было не до конца понятно, кому она улыбается и о ком говорит, но на всякий случай Бара пригладил корейскую стрижку ладонью.

– Привет, – опередил его Азбука.

Девочка засмеялась, запрокинув голову, и убежала в раздевалку.

Бара хотел окликнуть её, но язык застыл во рту: как позовёшь, не зная имени?

– Слушай, что задали? – Авазбек осторожно тронул его за руку.

– Чё?! – раздражённо отозвался Баранов.

– Уроки что задали? Русски, обшество? Меня дневник не грузит.

– Не помню я, – Бара нервно стал дёргать заедающую молнию на ботинке, надеясь догнать девочку. – Ты делать будешь, что ли?!

– Буду, – кивнул Авазбек. – Дед говорит: учи руськи язык, никуда без руськи язык. А ты где сапоги купал? Я в Торговом.

Подняв голову, Бара у выхода невысокую фигурку в тёмно-голубом пуховике. Бесшумно повернулся турникет, дверь с лёгким стуком закрылась.

– Уроки тебе! – раздражённо проворчал Бара, злясь на себя непонятно за что. – Понаехали тут! А сами в девяностых русских выгоняли!

Авазбек укоризненно покачал стриженой головой:

– Кто выгонял? Я не выгонял. Отец сказал – Сибирь едем, и всё. А я хотел? Лучше бы мы жили у себя, вы – у себя, и гости ездить. Там у нас тепло. Там арбузи. Бабушка там. Приезжай Кыргызстан летом. Тебе нравится!

Бара недоверчиво усмехнулся, пытаясь понять, врёт Авазбек или не врёт.

– А если я возьму и реально приеду? – он глянул на одноклассника в упор.

– Приезжай! Мы с мамой летом поедем. Тебя возьмём.

– Ладно, извини, – уже миролюбиво сказал Бара. – Правда, что ли, зовёшь? Куда?

– Правда, – Авазбек пожал плечами в большом, не по размеру, пиджаке, и улыбнулся. – Ошский область.

– Ладно. Пока.

Бара уже хотел протянуть ему руку, но вовремя спохватился и потряс в воздухе пальцами, будто остужая их после случайного прикосновения к плите.

– Вы долго ещё тут болтать будете?! – недовольно окликнул мальчишек охранник.

Когда оба уже стояли на крыльце, в окнах первого этажа погасили свет.

– Хотел бы ночью в школе побывать? – зачем-то захотел узнать Бара.

– Я был, – неожиданно ответил Азбука. – Дядя сторож был в школе.

– Не страшно?

– Нет. Война страшно.

Бара уважительно кивнул. Давно пора было расходиться, но напоследок он спросил:

– Слушай, ты знаешь, как её зовут?

– Кого?

– Ну как кого… Ту девочку возле раздевалки. Только что с нами была.

– А-а, – растянул губы в улыбке Авазбек. – Снежана она. Красивое имя.

***

Доедая вторую порцию пересоленной картошки, Бара думал, что Перо на его месте не стал бы заводить разговоры с Азбукой. Да, он бы просто кинул ему под ноги ботинки и развернулся. Но Бара бы так не смог. Больше того – он бы очень хотел, чтобы Азбука случайно не оказался завтра с Абибасом. Перо всегда говорил, что нерусских друг от друга не отличишь, но Азбуку Бара стал отличать, и с этим ничего уже нельзя было поделать.

Утром он проснулся от разговора мамы и сестры. Оказалось, Милана заболела. Мама сидела у её постели с телефоном в руке.

– Может, в аптеку сходить? – предложил Бара больше из вежливости.

– Спасибо, Данил. Разве что вечером. Температура высокая, надо врача вызывать. Посмотрим, что выпишет. Может, придётся на больничный идти.

В этом месяце он собирался попросить у мамы две тысячи на приставку и совсем не хотел, чтобы она шла на больничный, потому что тогда ей заплатят меньше.

– Не ходи, – попросил он её. – Я же с утра дома. Я буду Милане таблетки давать, какие скажешь. А к вечеру ты уже вернёшься. Она только пару часов будет одна.

– Хорошо. Спасибо, сынок, – сказала ему мать как взрослому.

Бара ушёл в школу на час раньше, когда сестра уснула. Мама давно была на работе. Он отлично помнил, что сегодня они с Пером, Серым и Психом собирались напасть на Абибаса и всех, кто окажется рядом с ним. Но думать об этом не хотелось. Даже мысли о возможной покупке новой приставки почему-то не радовали. Бара возвращался в уме к одному: прийти в класс «В» и увидеть Снежану. Какое же у неё красивое старинное имя! А ему ещё мельком показалось, что она не совсем русская. Глупости. Нужно найти её прямо сегодня. Нет, сегодня всё-таки лучше не надо. Сегодня будет драка. Отвлекаться нельзя. Даже не в том дело, что отвлекаться, а вообще… Как вместить в один день встречу с ней – и это?..

Бара вначале двинулся в противоположную от школы сторону – туда, где был сквер и вкусная шашлычная. Подумал купить шаурму, но решил, что лучше сохранить деньги на приставку – каждая сотка дорога.

Через несколько минут он добрался до перехода. Школа была направо, а прямо – путь к маленькой церкви и кладбищу. Они с мамой ходили туда месяц назад на Крещение. Стояли в очереди за водой после службы. Тогда мимо них прошли с полными канистрами две нерусские женщины, и кто-то в толпе удивился:

– Смотри, не нашенские, а верят.

– А что? Тоже Божьи люди, – ответила собеседница.

Мама тогда сказала, что крещенская вода – святая, целебная. Бара поверил и выпил за вечер литровую банку. Оказалось, что это много… Но всё-таки вода, видно, действовала: заканчивался февраль, а он ни разу не простудился.

На крыльце он встретил Артёма. В прошлом году они ещё дружили, потом Тёмыч на время куда-то переехал, а после в классе появился Влад, установивший свои порядки, и с Артёмом общаться перестали почти все.

– Ты что так рано? – спросил Бара.

Артём неловко дёрнул худыми плечами:

– Гуляю…

Баре показалось, что они с Артёмом никогда не прекращали дружить, и он спросил:

– Как батя?

Тёма посмотрел на него печальными светлыми глазами:

– Он на операцию пошёл. На специальную.

– Что оперировать?

Артём покачал головой:

– Не что, а кого… Воевать будет на Донбассе.

– Да ты что!

Бара запереживал за Артёма всерьёз: у того и так не было мамы. Когда-то с Артёмом и его папой по очереди жили две мамы: одна злая, другая добрая. Добрую маму обидел Артёмов отец. Она ушла в слезах с новым ребёнком. Злая куда-то пропала сама. А теперь вот и отец уехал.

– Скоро вернётся?

Светлые глаза Артёма из печальных сделались серьёзными:

– Когда нацистов победят.

Бара попробовал слово на язык:

– Нацистов?

– Да. Их нужно победить, как раньше, в Великой Отечественной.

Хотелось спросить ещё многое, но тяжёлые двери школы уже стали то и дело хлопать, пропуская внутрь здания учеников второй смены.

На биологии Бара почти ничего не слушал – думал о том, как подойти к Снежане, как с ней заговорить, чтобы не выглядело смешно. Делая вид, что списывает с доски, он наметил на последней страницы тетради несколько длинных штрихов – это были шёлковые волосы Снежаны. Немного подумав, он добавил к ним цветок, похожий на лилию, и попытался дорисовать профиль с маленьким прямым носом, но получилось плохо, и Бара в смятении закрасил весь рисунок, кроме белого цветка. Нынешняя драка с нерусскими ещё больше стала казаться ему чем-то странным, ненужным. Однако после математики Перо опять собрал всех в столовке и напомнил о расстановке сил:

– Я им путь загорожу. Псих справа. Бара слева. Ты, Серый, тяжеловес, ты сзади прыгнешь. Они у нас далеко не уйдут. Несколько раз так сделаем, будут нас бояться. Поняли?

Когда Перо говорил, его тёмные глаза блестели азартом, и казалось, что все его решительные слова – правда. Но эта правда всё равно не нравилась Баре, и на последнем уроке он думал только об одном: скорей бы побить этого Абибаса и кто там будет с ним, показать, что не трус, – и забыть обо всём. А может быть, и прямо сказать Перу, что он не хочет… Нет, пока не нужно. Иначе будешь как Артём – всё время один, сам по себе.

Они рванули из класса ещё до звонка, похватали куртки в раздевалке и скучковались возле турникета. Красную куртку Абибаса Бара, кажется, чувствовал спиной. Рядом с ним болтались двое его подлипал. Надо было подкрасться на крыльце слева и, как договаривались, повиснуть на одном из пацанов, свалить его на пол. Расчёт шёл на быстроту и внезапность.

Бара выскользнул на улицу и жадно вдохнул вкусный морозный воздух. Он замешкался всего на пару секунд, но парня, которого он заранее приметил у выхода, рядом уже не оказалось. Вместо него на крыльце стоял Азбука и глупо улыбался.

Послышался глухой звук падения – Перо сбил с ног тяжёлого Абибаса. Через секунду они сцепились, покатились по утоптанному снегу, нечленораздельно рыча. Миха-Псих кинулся на высокого пацана, но получил от него по лицу и, жутко воя, закрывал трясущейся рукой разбитый нос.

– Н-но! – то ли пригрозил, то ли приказал Перо, на секунду отлипнув от противника. – Какого чёрта стоите, соевые ?!

Голос звучал гневно, требовательно. Баре показалось, что время на школьном дворе остановилось, и за одну секунду он успел охватить взглядом всех: кругломордого Абибаса, красивого и злого Влада, жалкого Миху-Психа с разбитой физией, растерянного Азбуку… Вдруг ему стало всё равно, что о нём подумает Влад, а тем более Миха. Пусть говорят, что он трус – он всё равно не хочет делать, как они… Артёмов отец знает, за что воюет. А он – за что он будет бить этих пацанов? Почему? Потому что у них другие лица?!

– Гитлер дря-а-ань! – заорал Данил во всё горло и ринулся прочь.

Он летел вперёд, зачерпывая снег плохо застёгнутыми ботинками. Позади остался школьный забор, «зебра» через неширокую дорогу, двор Михи-Психа, а он продолжал бежать, пока не обессилел и не упал в снег под высокими тополями.

Ему хотелось нырнуть в сугроб, чтобы, вынырнув, попасть в другой мир – светлый и добрый, где не было таких, как Перо и Абибас, но была она. В синей кофте с карими глазами, с белой лилией в тёмных волосах. И чтобы улыбалась только ему. В прошлый раз он не понял – ему или Азбуке.

Данил едва успел встать и заметить, что в вечернем воздухе разлилась чернильная синь, как сзади навалился кто-то тяжёлый и снова уронил его в снег.

– Серый! – узнал он друга по басовитому смеху.

– Я тоже за тобой побежал, – сказал Сергей, отряхивая плечи. – Я ещё на последнем уроке подумал, что в этот конфликт ввязываться не стоит.

Данил подул на озябшие пальцы, посмотрел на друга с удивлением:

– Как тебе сказать, почему я убежал. Ну, короче… Вот у Артёма отец воюет – он дерётся за Россию. А мы за что?

– Мы за Влада. Помнишь, он всё говорил: мой брат, мой брат – большой человек? Так у него брат в тюрьме сидит. Это мой отец узнал.

– Твой отец? – на всякий случай переспросил Данил.

– Ага. Он ведь у меня вчера сходил в школу, с Ниной поговорил. Сказал, может, Абибаса на семейное уберут, если все наши родители подпишутся. Ему так и сказали: учителя ничего не могут сделать, а родители вроде могут.

– Влада тоже можно куда-нибудь убрать, – вдруг сорвалось у Бары.

– В принципе, между ними много общего. Отец говорит, это акцентуированные эпилептоидные личности. Только Аббас этого…неустойчивого типа, а Влад – просто. У них картина мира драматичная и негативная. Оба считают, что мир жесток и несправедлив, и, значит, надо играть по его правилам. Разница в том, что Хашимов – бунтарь-одиночка, а Владу нужна стая, потому что он любит во всём контроль.

Данил ошарашенно смотрел на Сергея, непонятно когда усвоившего такие учёные слова.

– Короче, Влад просто хочет командовать нами, а не искать какую-то правду?

– Типа, – с улыбкой кивнул Сергей. – К тому же ты посмотри на его внешность: тёмные глаза и волосы. Он сам как бы отрицает в себе восточные черты и поэтому агрессирует.

Данил почувствовал, как по озябшим пальцам и ладоням пробегают колючие искры тепла, и рывком поднялся с земли.

– Слушай, щас повода для драки на самом деле не было, но если этот Абибас ещё при мне кого-то из девочек ткнёт иголкой, я его… Я с ним один на один!

Сергей всем видом продемонстрировал, что верит, и щедрым жестом ссыпал в ладони друга жевательные конфетки.

Они не спеша двинулись в сторону улицы. Данил спросил:

– Ты случаем не знаешь, как фамилия у Снежаны из «В» класса?

– Какой Снежаны?

– Ну, этой… С такими блестящими волосами, ходит в синей кофте. Новенькая она… – Баре казалось странным, что можно не понимать, какую девочку он имеет в виду.

Серёга в раздумье потёр толстый нос.

– А-а, вспомнил. Так я её фамилию-то не выговорю. Она ведь не Снежана. Просто так себя называет, чтобы звучало.

– А кто же она тогда? – опешил Данил, перестав жевать конфету.

– По-настоящему она Юмжана.

– Да? Так она всё же тувинка?

– Никакая она не тувинка, – поправил Сергей, – а простая бурятка. Юмка её зовут.

– Всё равно, – выдохнул Данил в вечернее небо. – Она – самая красивая!

Колдунья

– У-у-у…пик-пик-пик-пик-пик-пик…

Птичьи трели, неземные напевы, открывающие портал в чудный мир.

– Ч-ш-ш…тр-р-р-р, ч-щ-щ…

Пятисекундная цифровая буря, после которой – вылет в стратосферу.

Плоская коробочка замолкает. Подмигивает зелёный огонёк. Замирает в радостном предчувствии сердце.

– Дарья!

Мы вздрагиваем от сердитого возгласа Дашкиной мамы.

– Ты опять в этот свой Интернет полезла?! Я только хотела Татьяне Петровне позвонить!

Моя подруга включает специальный «пожалельный» голос:

– Ну ма-ам… Всего-то на полчаса. Я почту проверю. По урокам кое-что посмотрим.

– Реферат по истории доделаем, – подыграла я Дашке.

– Угу, реферат, – скептически хмыкает тётя Галя.

Она стоит несколько долгих секунд и говорит всем видом: «Так я вам и поверила!» Тётя Галя была права: в пятнадцать лет у нас на первом месте стояли точно не рефераты.

– На полчаса! – предупреждает нас Дашкина мама, подняв палец вверх. – И не больше!

Она, человек 20 века, ещё не очень понимает, что больше всё равно не получится: тёмно-синяя карточка «Джинс» была рассчитана ровно на скудные 30 минут.

– Погнали быстрей! – шепнула Дашка. – Я тут форум нашла про музон. Вчера кассету Алсу купила. Песню послушай.

Зашуршала магнитофонная лента. После мелодичного проигрыша из серой коробочки послышалось исполнение, полное чувственных придыханий.

– Улетели бе-елые мете-ели! Почему же мне-е-э – ночью не до сна-а-а? Мы с тобой знако-о-омы две неде-е-ели! Что же ты со мно-ой? Делаешь, весна-а?! – самозабвенно напевала моя подруга.

Дашка любила Меладзе, Алсу и песни из бразильского сериала «Клон». Я отдавала предпочтение «Алисе», «КиШу» и Цою. Но мы дружили.

– Смотри, Ленка, я похожа на Алсу?

Подруга открыла фото любимой певицы и застыла в ожидании моего ответа. Мне лгать не пришлось – у обеих была смугловатая кожа и роскошные тёмные волосы, спускающиеся по плечам.

– Я ещё в «аське» зарегалась. Ой, Ленка, скорей бы у тебя появился комп! Это так круто, та-ак круто!

– Что за аська? – полюбопытствовала я.

– Ну клуб такой. Называется чат. Там регистрируешься, смотришь, кто онлайн висит – ну, кто в инет зашёл, и можно пообщаться. Познакомиться, там… С мальчиком каким-нибудь интересным.

– Ты познакомилась?

– Да так, – уклончиво ответила моя подруга. – Давай тебя зарегаем, да? Давай, пока фотки грузятся?

Я отказалась:

– Нет. Мне кажется, так не познакомишься нормально. Надо…по-настоящему.

– Все знакомятся, а ты, что, особенная? – хмыкнула Дашка.

Уставившись на меня своими синющими глазами, она проницательно качнула головой и медленно проговорила:

– Знаю, ты всё по своему Вовочке сохнешь. Забудь ты его уже.

Я отвернулась, чувствуя, что краснею.

– Не могу.

Дашка заговорила тоном своей мамы:

– Просто в нашем возрасте пацаны ещё вообще дети, короче… Зелёные совсем. Им только вон – с гаражей прыгать да гудрон жевать. Боевики свои смотреть. Они понятия не имеют, как за девушкой ухаживать. Как её, там, в кино сводить, что говорить… А Вовка твой – в нём в принципе что хорошего? Одевается стрёмно, учится так себе…

– Ну и что, – упрямо буркнула я.

– Это в детстве там у вас что-то было, – гнула своё Дашка. – Детство-то прошло. И вообще я его вчера с Олькой Дорошенко видела в столовке. Они вместе сидели.

– Ну и что?! – уже крикнула я. – Мало ли кто где сидит!

– Ну да, из одного стакана трубочками пили, – со всезнающим видом проговорила Дашка. – Бли-ин! Инет кончился, фотка только до середины загрузилась! Надо было карту на час брать! Я б тебе актёров из «Клона» показала… Классные такие.

– Знаешь что?! – психанула я. – Нафиг не сдались мне твои актёры. Я вообще домой пошла. Сама разберусь.

Пока я застёгивала пуговицы на светлой куртке-«плюшке», в коридор вышла тётя Галя.

– А чай не будешь пить? Я вам сырки глазированные купила.

Дашка выскользнула в прихожую. Взгляд у неё был ничуть не обиженный – расслабленно-ироничный. Спорить с ней не хотелось.

Я сказала тёте Гале:

– Спасибо большое, мне дома убираться надо. Я завтра приду.

***

Дашка – она вообще хорошая. Она моя подруга с третьего класса. Но иногда мы перестаём друг друга понимать. Вот сейчас – ну как она может говорить, что детство – это, типа, ерунда? Что она знает про меня с Вовкой? Ещё фотки «Клона» своего лезет показывать… Помолчала бы хоть. Ну да, мы были маленькие, но ведь сидели пять лет за одной партой. И рассказывали друг другу всё – про папу и маму, про бабушек… И вылавливали камни из ручья. И искали клады за гаражами. И строили планы во втором классе, как сделать, чтобы все были богатые, и нашим родителям платили зарплаты. Вовка тогда сказал, что в стране денег не хватает, а я взяла пачку бумаги и краски, чтобы рисовать купюры. Я хорошо рисовала для восьми лет…

В третьем классе мы решили, что поженимся в шестнадцать, а в седьмом он взял и рассказал об этом плане всем классу. Все смеялись. Дурак!

А хуже всего оказалось то, что Дашкины слова насчёт Ольки Дорошенко были правдой. Я увидела их рядом в столовке, а потом в школьном дворе. Он нёс её сумку, как когда-то мой портфель.

Только не это!..

Я пробежала три двора, чтобы никто из наших не заметил, и там уже дала волю слезам.

Ну, они у меня попляшут! Никогда они не будут вместе! Никогда! Он мой, мой с самого первого класса, и нечего этой Ольке даже смотреть в его сторону! Пусть ищет себе другого парня, вон в 9 «В» полно мальчишек! А этот – моя судьба!

Проревевшись, я побрела домой. Мама накормила меня ужином и спросила:

– В офис пойдёшь со мной?

Днём она работала медсестрой, а вечером подрабатывала – мыла полы в строительном офисе. Я часто ходила с ней. До сих пор слово «офис» у меня ассоциируется с ведром и пылесосом.

Идти мне никуда не хотелось, но мама выглядела сильно уставшей. Ещё бы – пашет в две смены уже сколько лет. Я старалась её не тревожить.

В офисе меня ждал сюрприз. На одном из столов бухгалтерского отдела красовалась яркая книга «Магия чёрная и белая». Обложка поблёскивала глянцем.

Я прикрыла дверь и принялась жадно перелистывать страницы. Заговоры от головной, от зубной боли. Календарь магических дел. Общение с духами. Ого! От недругов и неприятностей. Магия для любовных дел. Вот оно, вот!

Ручка! Листочек! Где листочек побольше?! У бухгалтерши в блокноте оторву…

– Ты что делаешь?

Я не успела даже понять, какой заговор переписывать, как в бухгалтерию зашла мама.

– Ты до ночи, что ли, тут сидеть собралась? Давай мой быстрей, ещё коридор тебе остался!

Я всё-таки похвасталась:

– Смотри, книга какая!

Мама, хоть и торопилась домой, заинтересованно перелистнула пару десятков страниц.

– Деньги, наверное, наколдовывают в свой офис, – решила она. – Чтобы квартиры у них продавались хорошо.

На следующий день я опять увидела Ольку рядом со своим Володей, и поняла, что действовать надо решительно.

Летом в пионерлагере одна девочка рассказала мне про сериал «Зачарованные», и с тех пор я стала смотреть его каждый раз, когда не ходила с мамой в офис. Три сестры-ведьмы очень нравились мне, но до сих пор я ещё не дошла до мысли о том, что можно попробовать колдовать всерьёз, самой, по-настоящему.

В копилке у меня лежали деньги на новые кеды для лета. Но какие там кеды, когда позарез нужна магическая книга? Вытряхнув бумажные десятки и полтинники, высыпав мелочь, я отправилась в старый книжный магазин, где приятно пахло горьким миндалём и ванилином.

Магического добра в начале нулевых было навалом. На прилавке лежали «Практическая магия», «Сборник ритуалов, обрядов и практик», «Вуду в мегаполисе», «Хозяин места. Духи земли» и прочее, прочее… Колдовская книга бухгалтеров тоже имелась в наличии.

Отдав продавцу сто двадцать рублей, я прижала объёмистый том к сердцу и на крыльях полетела домой. В офис мама на сей раз, конечно, пошла одна. У меня было дело поважнее.

– «Сильный приворот на мужа», – читала я вслух. – Это не пойдёт, он ведь всё-таки не муж ещё мне… «Вызвать любимого на улицу». Я и так его в школе увижу… «Напустить тоску по себе». О! Нет, пока не пойдёт: надо же сначала с Олькой его развести… Вот: заговор на рассорку.

Я зажгла свечу, задёрнула шторы и, представляя себе лица Вовки и Оли, стала читать:

– Горы ль вы высокие,

Реки ль вы глубокие…

Дальше в заговоре шла речь о том, что раб Божий Владимир с рабой Божьей Ольгой должны быть «как собаки злые», «как вода и огонь». Тяжело дыша, я заклинала:

– Далеко друг от друга во веки, и все свят человеки им не подсобить, их не помирить, и не поженить. И не сегодня, и не завтра, и не послезавтра, и никогда!..

Руки мои дрожали, в горле пересыхало. Казалось, что последние слова отзываются эхом в нашей единственной комнате.

***

Ночью мне снилось загородное шоссе. Стояла непроглядная тьма, но в ней – сквозь неё – пролетали редкие машины. Вовка шёл по этой дороге, и я как будто видела его, но смутно: он постоянно пропадал из виду.

«Ничего, – думала я за завтраком. – Найдётся, куда он денется. Как захочу – так и будет».

Первые два урока прошли обычно. А перед третьим, зайдя за пять минут в класс, я так и застыла в дверях. Вовка почём зря кричал на Ольку Дорошенко и даже замахивался на неё учебником геометрии.

– Дура тупая! Куда мою сменку дела?! – орал он на оторопевшую Ольку.

– Да не брала я её, не брала, – оправдывалась Дорошенко, загораживая лицо руками.

– А куда она, блин, пропала? Там кроссы были – знаешь за сколько? Тебе за всю жизнь не заработать столько, поняла!

Он бросал Ольке в лицо какие-то гадкие, обидные слова, а та неуклюже извинялась. Смысл сказанного размывался в моём сознании всё больше: оставалась только жутковатая картинка с перекошенным Вовкиным лицом. За минуту до звонка он наконец угомонился – кажется, его усадил на место кто-то из пацанов.

Я давно ничего не понимала в геометрии, а тут и вовсе перестала соображать. Как это может быть, чтобы Вовка…чтобы мой Володя говорил девушке такие гадости? Он ведь не может, он не такой… Или это всё только из-за магии? Значит, сработал мой заговор… Батюшки… Ну, конечно, сработал. Всё, как я просила, на блюдечке с голубой каёмочкой: чтобы как кошка с собакой, и никому не помирить. Да он же вот-вот её бить бы начал! Мра-а-ак… Мрак? Господи, точно… Какое же я сделала зло! Нет, я хотела, чтобы они расстались, конечно… Только как-то не так это представляла… Как-то благородно, что ли. А потом он такой: «Лена, я всегда помнил о тебе…»

Голова гудела, щёки пылали. Я бросила взгляд на Вовку: он казался равнодушным. Посмотрела в сторону Ольки Дорошенко: она почти плакала. А может, и не почти.

– Даша, – шепнула я подруге. – Знаешь, я, кажется, колдунья.

– Ты чокнутая, – ответила она. – Пиши, а не болтай.

– Девочки! – строго окликнула нас «математичка».

Я схватила предложенный Дашкой листок и накалякала своим детским почерком: «Я вчера прочитала заговор на ссору. И Вовка поссорился с Олькой. Видела же, как орал?!»

«Да я говорю тебе, дебил он», – ответила Дашка.

«Думаешь, это из-за меня?»

«Да ХЗ. Что-то в тебе такое есть. Помнишь, на площадке гуляли, и там мальчик хотел прыгать через плиты, а ты ему сказала, что он нос разобьёт? И он разбил. А ещё сказала, что придёт 46-й, и он сразу пришёл».

Я часто спорила с ней, но именно сейчас больше всего хотела, чтобы Дашка просто высмеяла меня. А она – согласилась.

Но самое странное было впереди.

После уроков ко мне подошёл Вовка. Походка у него была развязная, от свитера пахло табаком.

– Ленка, давай я тебя провожу немножко? – сказал он.

Я сумела только кивнуть и молча передала ему свою сумку. Он закинул её за спину. Мы зашли во двор.

– Курить будешь? – предложил он.

– Нет, – сказала я. – Ты что, куришь?

Он отозвался не сразу.

– Достали все.

Затянулся сигаретой.

– Отец гуляет, мать на него орёт… На меня тоже. Учиться заставляет. А чё учиться?! Вон, она училась, и чё? Училкой работает. Вот радость-то.

– Да ладно, – осторожно возразила я. – Она у тебя нормальная.

Вовка прыснул смешком.

– Она? Нормальная? Да ты её не знаешь. Ты когда последний раз-то у нас была? В классе шестом. Психическая она. Увидела бы ты.

– А ты меня пригласи, – осмелела я. – Вот и увижу.

Вовка обернулся ко мне, приобнял одной рукой.

– Нахрен тебя домой вести, – сказал он. – Тепло уже, апрель. Поехали на дачу? У меня там всё есть. Кровать, плита… Пожрать приготовим. В субботу поедешь?

Я смотрела на него невидящими глазами:

– Куда?

– На дачу, блин! Недалеко тут, на городском автобусе до конечки.

– А-а-а… – протянула я.

Мне очень хотелось услышать своего прежнего друга, который мечтал вернуть деньги всем советским бабушкам и дарил мне мраморные камешки из лужи. Но его не было рядом. Был кто-то другой, жёсткий и равнодушный.

– Достали все, – повторил Вовка. – Девки – истерички тупые. Одна ты нормальная, Ленка.

Он придвинулся ко мне ближе, стал дышать в ухо. Я закрыла лицо руками.

– Ну ты чё?

Я поднялась со скамейки.

– Какая уж я нормальная, Вова… Где я – и где нормальная.

Он звал меня, но я не оглядывалась.

Мамы не было дома. Плача, я скинула ботинки и прямо в «плюшке» прошла в комнату. Открыла форточку. Хотелось поговорить с кем-то могущественным и добрым, но я не придумала ничего лучше, чем открыть окно.

– Пожалуйста, отмените всё, – обращалась я неизвестно к кому. – Я не хочу, чтобы он был такой. Я не хочу, чтобы они ссорились и дрались… Пожалуйста, простите, что я так сделала. Я добрая, я добрая, я добрая!

Слёзы катились по моим щекам. Книгу магии я сунула в тумбочку подальше.

Назавтра в школе Вовка был хмурым, сидел один.

А в субботу я пришла к Дашке.

– Наверное, ты была права, – признала я. – Я ведь с ним нормально не общалась после седьмого класса. Я совсем не знала, какой он человек. Любила какой-то образ из прошлого… Вот с тобой бы так не получилось. Ты – серьёзная. Ты только в настоящего влюбишься.

Дашка меланхолично зажевала жвачку.

– Да ладно, – она критически оглядела себя в зеркало. – Я полгода Мурило Бенисио любила.

– Кого? – выдохнула я.

– Ну, Мурило… Бенисио. Актёр такой бразильский. Он главного героя в «Клоне» играл. И его брата-близнеца. Я все его фотки скачала, всё о нём прочитала. И стала мечтать, как с ним встречусь…

– Ни фига себе, однако…

Дашка кивнула.

– Думала: он такой взрослый, такой умный, такой вообще крутой. А потом прочитала, какие у него женщины были во время съёмок. Ну, и как-то прошло. А ты говоришь – Вовка, Вовка…

– Да я уже ничего не говорю.

– Влюбимся ещё, – успокоила подруга. – Какие наши годы. Девятый класс. Слушай, может, ты нам парней хороших наколдуешь? Раз у тебя дар.

– Зачем колдовать? Их вон в Интернете наверняка навалом… Я как раз карточку принесла на два часа.

– Ленка! Ты молодец!

Даша обняла меня от избытка чувств и нетерпеливо стала стирать монеткой напыление.

Цыганская дочь

* * *

В доцифровую эпоху, в Маринином детстве, культурное развлечение в поселке было одно — телевизор. Маленькой Маринке особенно запомнился фильм с музыкой, в котором плакала и металась красивая девушка в голубом платье. Этот фильм часто смотрела мама. Там девушку мучили разные неприятные особы, и, видно, чтобы убежать от этих назойливых типов, она села на корабль и стала петь, а вместе с ней пели и танцевали совсем другие, веселые, бойкие люди в цветастых костюмах и с гитарами:

Мохнатый шмель — на душистый хмель,

Цапля серая — в камыши.

А цыганская дочь — за любимым в ночь

По родству бродяжьей души.

Милая девушка в голубом всплескивала руками, танцевала, смеялась. А потом праздник почему-то кончался, на девушку сердились и прогоняли ее с парохода на берег, в хмурое утро. Маринке казалось, что умирает девушка не от выстрела, а оттого, что ее все гонят от себя, злятся на нее за что-то и бросают. Не злились только те, которые плясали и пели на корабле.

— Мама, а кто были эти веселые люди в кино? — однажды спросила маленькая Марина.

— Веселые? В «Жестоком романсе»?! — изумилась мать.

— Ну с гитарами-то! Такие разноцветные, красивые...

— А... Так это цыгане.

— Вот бы их увидеть! Красиво поют, — мечтательно сказала Марина.

Мать отмахнулась:

— Не дай бог встретиться! Воруют они и не работают. Ольга Ивановна рассказывала. Стояла в городе на остановке, там подошла к ней какая-то, просит: «Дай погадаю». Согласилась сдуру. Заплатила сотку, потом смотрит — а браслета на руке нет! И еще хуже бывает — в гипноз могут ввести. Заговорят-заговорят, усыпят и обдерут потом как липку. Поедешь когда-нибудь в город, так смотри, там на улице ни с кем не разговаривай...

* * *

В город Марина поехала после одиннадцатого класса, правда, в небольшой — Енисейск. Поступила в педколледж на специальность «изобразительное искусство и черчение». Соседки в общаге показались с виду дружелюбными, но потом стали подворовывать еду и устраивать посиделки с парнями по полночи. Постоянный шум мешал делать задания и спать, однако, когда девчонки уходили из комнаты, Марина чувствовала себя одинокой и брошенной. Ближе к выпуску соседки познакомили ее с Сережей, который тогда учился в многопрофильном техникуме на водителя, и через полгода Марина и Сергей в присутствии все тех же веселых общажных девчонок расписались, а еще через шесть месяцев Марина родила дочку Аню.

Жить стали в Енисейске у Серегиной матери. Та не слишком была рада подселению, пренебрежительно относилась к Марининой деревенской родне и однажды заметила вслух, что не такой представляла себе невестку. Но ссор не затевала и помогала с Анюткой: ходила с ней гулять, покупала питание. Марина слушалась свекровь, за короткое время запомнила, где какая банка стоит на кухне, где должны висеть полотенца в ванной, и делала все так, как привыкла хозяйка дома. Себя Марина хозяйкой не чувствовала, так и жила с постоянным ощущением, что находится в гостях. С девчонками из колледжа дружба разладилась. Выяснилось, что у них разные интересы, да и пригласить кого-то к себе было проблемой: гостей свекровь не любила и сама звала их только по большим праздникам.

Молодой муж с трудом устроился на работу. Везде требовали опыт вождения хотя бы от одного года — и в такси, и экспедитором, и тем более на вахту, где платили приличные деньги. Взяли Серегу только в ЖКХ, и вместо вахтового самосвала ему пришлось водить коммунальную машину. Уставал он сильно и домой возвращался злой.

— Не работа, а каторга, — жалела сына свекровь.

— Какую дали, — сквозь зубы отвечал Серега.

Марина уже не помнила, кто из них — муж или его мать — впервые озвучил мысль о том, что надо перебираться в Красноярск. Но, однажды произнесенная, эта идея стала обрастать плотью, и, когда Анютке было почти два годика, свекровь уже вовсю рисовала радужные картины счастливого бытия молодых в краевом центре:

— Первое время снимать будете, там у меня знакомые есть, со скидкой сдадут. Кристинка, дочка-то моя, тоже сперва снимала, потом ипотеку взяла. Сережа на вахту устроится, а ты, Мариночка, тоже на работу пойдешь. Мы в наше время как? Ребенку год — уже вовсю работали!

— Куда я работать-то пойду? В школу нельзя... — слабо отбивалась Марина.

— Так ты в садик иди! У меня сестра вон в садике работала нянечкой по молодости. И сама сыта, и ребятишек устроила. Вот и ты девчушку свою пристроишь.

Марина не могла толком понять, почему от этих вроде бы заботливых слов ей стало так больно и обидно. Глаза внезапно наполнились слезами:

— Зачем нянечкой... Я уж тогда воспитателем пойду.

Маринины родители, узнав о том, что дочь с семьей переезжает в крайцентр, обрадовались еще больше и сулили золотые горы еще активней:

— Вот и правильно! Что в глуши-то сидеть? Езжайте, а мы деньгами поможем. Мы всю жизнь в деревне кисли, так хоть ты, может, в люди выбьешься. Второго родите — материнский капитал получите. Работу хорошую найдете. Опять же, сходить там есть куда... А здесь у нас и больницу вон закрыли.

И чем больше Марина слушала эти речи о сказочной красноярской стороне, тем сильнее не хотелось ей понимать того, что на самом деле стремились донести родители и свекровь, прикрываясь словами заботы. Она уже воочию представляла, какая у них с мужем будет маленькая уютная квартирка, где она сможет расставить все по своему вкусу, а в самом переезде стала видеть приключение, которого ей недоставало в жизни. И поторапливала Сергея собираться в дорогу.

* * *

После переезда Марина не спешила устраиваться на работу. Вначале нужно было делать ремонт в квартирке, которую им по дешевке сдали в аренду знакомые свекрови, потом — решать проблемы с документами. Первое время Марина искала заработок через интернет, но получалось плохо: паттерны для текстиля у нее не взяли, подвернулись только удачные заказы на иллюстрации для книжки и рисование стикеров для блога.

— Ты мелко плаваешь, не для того мы в Красноярск приехали, — учил жену Сергей. — Ты бы свой блог завела, мастер-классы записывала, стримы...

— Да когда мне этим всем заниматься?! Ребенок же...

— Ну или в садик иди... Мать же говорила.

Марина устроилась подрабатывать в детский центр: вела два раза в неделю кружок рисования, пока Серега сидел дома с Анюткой. Возможность пообщаться с людьми стала для нее глотком свободы после полугодового домашнего заточения. Однако платили там копейки, и через пару месяцев Сергей (к тому времени водитель маршрутки) опять напомнил жене про садик.

В двух садах Марину не приняли, объяснив это отсутствием у нее опыта, а в третьем заведующая, рыхлая белая дама с пышной налаченной прической, назначила ей собеседование.

— Что это вы, дорогая моя, нигде не работали? — Заведующая прочертила синим ногтем по году выпуска, обозначенному в дипломе.

— Я в колледже на практике была... В детском центре кружок вела, только неофициально. Картинки для книжки рисовала... — Марина облизала пересохшие от волнения губы.

Заведующая хмыкнула, и крупные серьги в ее ушах недоверчиво качнулись.

— Младшие дети в семье были? Нянчиться умеешь?

— Были! — искренне обрадовалась вопросу Марина. — Брат и сестра, оба младшие.

— О-о, вот с этого бы и начинала! В ясли пока пойдешь. Ну и ребеночка твоего возьмем, куда деваться... Сколько уже ей?

— Два года и десять месяцев.

— В «Ягодку» пойдет, в младшую группу. Нельзя, чтобы мать с дитем в одной группе были, — наставительно подняв палец вверх, сказала заведующая.

* * *

Напарницей Марины оказалась пожилая, отработавшая в яслях тридцать с лишним лет Надежда Петровна. Эта была женщина не злая, но и не добрая; не ленивая, но не сказать чтобы расторопная и трудолюбивая; не угрюмая, но и не особенно веселая. Ходила она всегда в одном и том же платье, лишь пару раз на памяти Марины сменив его на джинсы с кофтой. Марина догадывалась, что когда-то Надежда Петровна была другой, просто десятилетия, проведенные с малыми неразумными детьми, приучили ее не думать и не чувствовать лишнего.

Каждое Маринино утро в яслях, если ей выпадала первая смена — с семи утра, начиналось с дикого ора. Дети не просто плакали — рыдали, протягивая руки к входной двери, мотая головенками и требовательно выкрикивая какие-то нечленораздельные звуки. Уже через несколько минут от этих воплей начинала гудеть голова, а успокаивались ясельники только к девяти часам, когда надо было начинать первое занятие. Марине было страшно жаль малышей, и, гладя их по головам, обнимая, она надеялась на то, что ее Анютку в другой группе тоже пожалеют и приголубят. Однако Надежда Петровна, как-то увидев, что Марина обнимается с ребятишками, сделала ей строгий выговор:

— Ты что делаешь?! Ты детей к рукам не приучай! Потом не слезут!

К октябрю дети начали понемногу осваиваться, кричали утром уже не так яростно, и за ними стало интересно наблюдать. Но поделиться этими наблюдениями Марине было не с кем. Надежда Петровна вроде бы тоже примечала какие-то вещи, но все в сугубо прагматическом ключе:

— Смотри, какая девчонка жоркая! Суп дочиста выхлебала.

Трудным делом для Марины было укладывание ребятишек в постель. В спальне они опять начинали хныкать, проситься на руки. Надежда Петровна пугала их бабайкой, механически поправляла одеяла, а про одного, особенно громкого, сказала так:

— Мы тебя будем слушать? Мы тебя слушать не будем. Возьмем тебя, положим и накроем, да и вся недолга.

Марина заметила, что старшая напарница нередко разговаривает сама с собой. Кроме нее в группе была еще нянечка Маша, оказавшаяся полуглухой и косноязычной. Маша почему-то стеснялась садиться завтракать. Марина жестами приглашала ее к столу, и только тогда нянечка, улыбаясь, соглашалась хлебнуть чаю с молоком и съесть бутерброд. Марине очень хотелось поговорить с Машей — по всему видно, доброй, заботливой девушкой, но Маша оставалась нема, а вокруг возились шумливые, но столь же бессловесные дети.

* * *

Занятия — рисование, лепка, развитие речи, физкультура — длились не больше пятнадцати минут каждое. В остальное время дети гуляли (всех их приходилось одевать, редко кто умел натянуть на себя хотя бы колготки) или играли в группе: катали машины, кидали мячики, рассматривали картонные книжки.

Марина обратила внимание на одного из мальчишек, которого звали Максим. Ему нравилось расставлять-переставлять стаканчики на специальной игрушечной кухоньке, складывать в кастрюльку маленькие пластмассовые овощи, «мыть» тарелки в раковине. Марина полюбила наблюдать за ним. У этого мальчишки были яркие, четко очерченные тонкие губы, широко распахнутые карие глаза с короткими черными ресницами и смуглая кожа с нежным румянцем. Из-за слишком выступающих скул и оттопыренных ушей его нельзя было назвать красивым ребенком. Но он подкупал своим прямым взглядом и тем, что, в отличие от других детей, говорил постоянно не «дай-дай», а, наоборот, «на-на».

— На-на! — повторял Максимка, взмахивая руками, как бабочка крыльями.

— Это он «няня» говорит. «Мама» то есть, — объясняла Надежда Петровна. — Больше ничего не умеет.

Максимкина мама приходила рано, в пять часов. Не сразу Марина узнала, что зовут ее Люба и она работает нянечкой в этом же саду, а узнав, не выдержала и спросила:

— Ну как вам здесь?

— Хорошо! Люди везде хорошие есть, да? — засмеявшись, ответила девушка.

— Да, — обрадованно подтвердила Марина.

Скоро они перешли на «ты». Люба каждый раз благодарила за то, что Марина хорошо следит за Максимкой, приносила в качестве гостинца какую-нибудь конфетку. Ее тоже нельзя было назвать красавицей, но она притягивала Марину своей необычностью: ярко красила губы, которые были пухлее, чем у сына, мазала веки бирюзовыми тенями, одежду надевала или блестящую, или каких-то кислотных цветов и всегда пребывала в радостном настроении. Глядя на ее смуглое лицо с плоскими скулами, карие блестящие глаза, опушенные густыми черными ресницами, Марина пыталась угадать, каких же кровей ее новая знакомая. В Маринином родном поселке жили осетины, работали на пилораме, но на них Любка ничуть не походила. На тувинку она тоже не смахивала: те, сколько их встречала Марина, были с толстыми лицами и узкими глазами.

«Таджичка, может?» — гадала Марина, но спросить не решалась.

Люба однажды, одевая вертящегося Максимку, спросила:

— А где у тебя родители, в Красноярске?

— В деревне... Отец плохой стал, болеет.

— А мой и не знаю где. В Таджикистане еще потерялся.

— Так ты таджичка? — вырвалось у Марины.

Любка вдруг лукаво усмехнулась, закусила алую губу и, откинувшись к стене, сказала:

— Да не совсем. Отец таджик, а мать и бабушка — цыганки. Бабушка у меня в таборе жила.

— А-а, — только и сказала Марина, пытаясь скрыть нахлынувший испуг.

Отец у нее старался не иметь дела даже с осетинами — не то чтобы думал о них плохо, но просто на всякий случай избегал. Мама поступала так же. А тут...

— Ты что задумалась? — окликнула Марину Люба.

— Ничего, — машинально ответила та.

Люба вздохнула и прижала затихшего Максимку к себе:

— Меня ведь бабушка вырастила. Мама то работала, то... Слушай, а муж у тебя где?

— Со мной, — удивилась Марина вопросу.

— Это хорошо, что с тобой... А мой вот где-то в Емельянове. Уехал и пропал... Слушай, а я сильно похожа на цыганку?

— Да вроде не очень похожа, — соврала Марина.

— Ну ладно, — успокоилась Любка. — А то, знаешь, я на мясном заводе работала, так там одна баба как уставится на меня! Ах, думаю, тебе рожа моя не нравится?! Прям смотришь — и кусок в горло не лезет? Нас там, на заводе, чаем поили, колбасой, ветчиной кормили... Любишь колбасу?

— Люблю.

— И я тоже. Я в ночную смену работала. В одиннадцать чай, в два ночи обед — ветчину давали. Утром, в шесть, опять чай с бутербродами. Видишь, здорово как?!

— Но ты же почему-то ушла? Неужели из-за тетки этой?

Люба засмеялась, тряхнув волосами:

— Да черт бы с ней! Ночью не спать надоело, да еще холодно там, в цеху, — кашлять стала... Бабушка сказала: «Бросай-ка это дело, я больше с твоим ребенком сидеть не буду. А иди, дорогая моя, устраивайся в садик».

Марина удивленно поглядела на приятельницу:

— Знаешь, вот и мне так родные сказали.

Любка опять прыснула:

— Ну, значит, мы с тобой сестры!

* * *

Сергей за заправку отдавал каждый день тысячу шестьсот, за мойку — двести, за план (обязательную плату владельцу автобуса) — три с половиной тысячи, в выходные — две. Однажды в выходной пассажиров было мало, и Серега после двадцати часов работы еще остался должен хозяину.

— Скотина! — ругался он дома. — Долг в тетрадку записал, а сам даже стоянку не может в порядок привести. И козел один в мой график влезает, не первый раз уже. Еще хоть раз влезет — дождется у меня, на конечной подкараулю.

— Что ты, что ты! — испугалась Марина. — Он, наверное, нечаянно... Всякое бывает.

— За нечаянно бьют отчаянно, — недобро усмехнулся Сергей. — Хорошо тебе, в тепле сидишь, с детишками возишься. Обед бесплатный. Не надо по городу мотыляться, с гаишниками разбираться...

Марина почувствовала, как внутри у нее холодеет от этих несправедливых слов:

— Ты, что ли, думаешь, я отдыхаю там? Попробуй-ка пятнадцать человек на прогулку одень — спина отвалится! Да я...

Голос сам собой прервался от внезапно нахлынувших слез.

— Ладно, ладно, — смягчился Серега, небрежно приобняв жену. — На межгород надо перейти, вот где красота! Конкурентов нет, едешь себе по трассе, и бабки все твои! Через годик обязательно ипотеку возьмем.

В свободные вечера Серега уходил к каким-то новым приятелям, и тогда Марина оставалась с ребенком одна. В выходные иногда приезжала в гости его сестра Кристина, которая жила в Красноярске уже четыре года и работала в салоне красоты. Они с Серегой вспоминали детство, какие-то школьные проказы, общих знакомых, которых Марина не знала. Золовка хвалилась работой: выучившись на мастера маникюра, она зарабатывала сейчас, по ее словам, около сорока тысяч.

— Вот и ты бы ногти научилась делать, работа непыльная, — уже не раз говорил Сергей Марине.

Советы его были вроде бы дружелюбными, но Марине становилось обидно: она и без того старается — занимается и работой, и ребенком, но, видно, не вписывается в образ успешной городской дамы, какой ее желает видеть муж.

Сергей вообще любил поучить жизни и даже при просмотре фильмов обязательно сопровождал действия героев какими-нибудь комментариями. Он анализировал и оценивал все и вся: местную власть, архитектуру, красноярские дороги и автобусные маршруты, своих сменщиков. По поводу последних высказывался определенно:

— Мало толковых людей. У нас в Енисейске люди поумнее будут. А тут еще и нерусь кругом. Лезут в Красноярск все кто ни попадя.

— Так и мы тоже... лезем, — не выдержала однажды Марина.

— Мы — это мы, — глубокомысленно заметил Серега. — Нам можно, мы все равно у себя дома.

Марина уже и не знала, где ее дом. В съемной квартире с отваливающимися обоями, откуда они собирались переехать к лету? В Енисейске у свекрови, где было тепло и чисто, но неуютно и беспокойно? В родительском доме, где сейчас выросли и уже учились в десятом классе младшие брат с сестрой?

Марина проводила в садике полдня, и иногда ей начинало казаться, что ее настоящий дом — именно там. Если выпадала вторая смена, то с половины шестого Марина выводила всю группу на участок. Туда же выходила Люба со своим Максимкой. Марина еще смотрела на нее настороженно, однако разговорчивая Любка сама начинала болтать — о своем детстве, о школе, о ребенке, — и вскоре Марина заметила, что уже ждет, когда эта попрыгунья-стрекоза появится во дворе.

— Ты, наверное, девять классов окончила? — как-то осторожно спросила Марина.

Любка сделала такое оскорбленное лицо, будто ее заподозрили в страшных грехах, и, сверкая глазами, ответила:

— Я после хлебозавода в центр образования записалась! На «Космосе»! Все, как надо, окончила.

— Мама посоветовала?

— Не мама, а бабушка! Я ж тебе говорю: бабушка меня воспитала. Она мне говорит: «Иди учись!» Я и выучилась. Не такая, конечно, умная, как ты, но тоже ничего! — засмеялась Любка.

Марина стала замечать, что им всегда весело вместе. Не хотелось думать ни о том, что Серега стал куда-то пропадать даже в те дни, когда не выходил на маршрут, ни о том, что у Анютки обнаружили аллергию, ни о том, что звонил хозяин квартиры и повысил цену на полторы тысячи. С Любкой было легко, радостно, точно в детстве, когда идешь по жизни, зная, что тебя любят и в случае чего выручат из любой беды.

И вдруг Люба пропала.

* * *

В пятницу она просто не пришла на работу. Моросил осенний дождик, небо все было обложено серой ватой, и на улицу Марина решила с ребятишками не выходить. Включив яркий свет, сидели в яслях, читали книжки, играли. После второго завтрака Марина не выдержала, заглянула в группу, где работала нянечкой Любка. Там ей сообщили, что звонили той и на один, и на другой номер — ответа нет.

— Зарплату перечислили вчера, вот и загуляла эта шлендра, — махнула рукой многоопытная Надежда Петровна.

После выходных Люба объявилась как ни в чем не бывало, на все вопросы отвечала нехотя и уклончиво, и Марина в конце концов отстала от нее, подумав, что у подруги просто случилось какое-то недомогание.

На утреннике для старших ребятишек «Проводы Осени» Марина сыграла Зиму и заслужила похвалу заведующей:

— Так ты красиво говорить умеешь? И рисуешь еще! Надо, надо что-то с тобой сделать...

Эти слова скорее напугали Марину, чем ободрили, но оказалось, что в ноябре открывается новая старшая группа. Помещений в саду не хватало, и для новеньких пятилеток под группу переоборудовали спортзал.

Больше всех новости радовалась Люба: