Читать книгу: «Казенное время, мирные ночи»

Содержание

ТОМ I. КАЗЕННОЕ ВРЕМЯ И БЕЛЫЕ НОЧИ

Часть 1. Канцелярские жернова

Глава 1. Жизнь в четырех стенах.

Глава 2. Стрелки на брюках, кляксы в судьбе. Педантичный быт Полковника. Появление капитана Савельева, который намекает Полковнику, что его излишняя строгость к проверкам раздражает высшее руководство.

Глава 3. Призраки коммунального дна. Тяжелый быт Аси. Конфликт с Антониной Ивановной из-за общего кухонного стола и «неправильного» происхождения Аси. Сплетни в коммуналке.

Глава 4. По законам гравитации сержанта Дмитрия. Дмитрий проворачивает махинацию с излишками круп. Ефрейтор Виктор впервые проявляет пугающее безразличие, предсказывая скорую отправку «на убой».

Глава 5. Свидание на Фонтанке. Артем и Ася. Ася признается, что соседи по коммуналке угрожают донести на нее из-за отсутствия постоянной питерской прописки.

Часть 2. Перелом порядка

Глава 6. Проверка из округа. Комиссия во главе с Савельевым. Полковник принципиально отказывается скрывать недостачу, подставляя под удар Дмитрия.

Глава 7. Нечаянное покровительство. Полковник защищает Асю от хамоватого тылового чиновника в ресторане. Узнав о ее проблемах с жильем и пропиской, он — из чувства противоречия системе — предлагает ей стать экономкой в его образцовом доме.

Глава 8. Драматический переезд. Драматический поворот: Антонина Ивановна устраивает скандал при выезде Аси, обвиняя ее в краже коммунального имущества и связи с «большим начальством». Полковник лично приезжает забрать Асю, осадив соседку ледяным тоном.

Глава 9. Устав чужого дома. Ася обживает квартиру Полковника. Столкновение двух систем ценностей: стерильные правила офицера против живого, испуганного тепла беженки.

Глава 10. Приказ ... Внезапный приказ о выдвижении на фронт. Артем, Дмитрий и Виктор получают оружие.

ТОМ II. ОГНЕННЫЙ РУБЕЖ

Часть 3. В окопах, а не на плацу

Глава 11. Запах уставной кожи и пороха. Передовая. Первые потери. Артем видит, что уставные правила Полковника на фронте трансформируются в жесткую заботу о выживании солдат.

Глава 12. Фронтовое братство. Будни в окопах. Перерождение ефрейтора Виктора — от равнодушия к отчаянной, безумной храбрости.

Глава 13. Быт образцового тыла. Ася одна в квартире Полковника. Драматический поворот: В квартиру с «дружеским визитом» и обыском приходит капитан Савельев. Он пытается запугать Асю, требуя компромат на Полковника. Ася проявляет твердость духа, не выдав ничего.

Глава 14. Бой за высоту «Круглая». Трагический поворот: Гибель ефрейтора Виктора, который закрывает собой Дмитрия. Артем получает тяжелую контузию, спасая раненого сержанта.

Глава 15. Телеграмма с фронта. В тыл приходит извещение. Ошибка в документах заставляет Асю думать, что погиб Артем. Дни мучительного неведения.

Часть 4. Испытание на прочность

Глава 16. Госпитальные стены. Артем в госпитале. Дмитрий навещает его, впервые потеряв свой круглый глянцевый вид и плача по Виктору.

Глава 17. Кратковременный возврат хозяина. Полковник возвращается в тыл на перегруппировку. Его идеальный мундир обожжен, в глазах — фронтовая копоть.

Глава 18. Ночной допрос на кухне. (Подробный синопсис этой сцены приведен ниже). Конфликт доверия между Асей и Полковником из-за визита особиста Савельева.

Глава 19. Возвращение в ад. Полковник уезжает. Артем сбегает из госпиталя обратно на передовую, не в силах оставаться в тыловой тишине.

Глава 20. Зимняя осада. Параллельный зимний быт: Артем замерзает в блиндаже, Ася борется с голодом и холодом в квартире Полковника, куда Антонина Ивановна пытается подселить чужих людей по фальшивым ордерам.

ТОМ III. МИРНЫЕ НОЧИ, ГОРЬКИЙ ХЛЕБ

Часть 5. Возвращение невозвратимого

Глава 21. Последний залп. Окончание войны. Демобилизация. Артем возвращается живым, но внутренне выжженным.

Глава 22. Город, который не ждал. Санкт-Петербург празднует, но Артем страдает от жестокого ПТСР. Громкие звуки трамваев кажутся ему разрывами снарядов.

Глава 23. Поиски по старым адресам. Артем обнаруживает, что ресторан Аси разрушен бомбой, а коммуналка заколочена. Он отчаянно ищет след.

Глава 24. Оставленный пост Полковника. Савельев пытается засудить Полковника за превышение полномочий, но Полковник добровольно уходит в отставку и уезжает восстанавливать разрушенный войной дальний гарнизон.

Глава 25. Встреча на Петроградской. Артем находит квартиру Полковника по старой записке. Встреча с Асей.

Часть 6. Эпилог эпопеи

Глава 26. Чужая постель, мирный потолок. Драматический поворот: Ночной приступ ПТСР у Артема. Он едва не душит Асю во сне, перепутав ее с врагом. Тяжелый процесс взаимного исцеления.

Глава 27. Тени прошлого. Артем встречает Дмитрия. Тот стал успешным снабженцем на черном рынке, но потерял душу. Артем отказывается от его помощи.

Глава 28. Порядок внутри и снаружи. Артем устраивается на завод. Работа по четкому графику становится его спасением.

Глава 29. Письмо из далекого гарнизона. Последнее письмо от Полковника. Он пишет о том, что «устав — это не тюрьма, а скелет, который держит человека, когда мясо уже сдалось».

Глава 30. Казенное время вышло. Финал. Белая ночь на Неве. Артем и Ася отпускают страхи прошлого.

ТОМ I. КАЗЕННОЕ ВРЕМЯ И БЕЛЫЕ НОЧИ. Часть 1. Канцелярские жернова. Глава 1. Жизнь в четырех стенах

Жизнь в четырех стенах продовольственной канцелярии текла лениво и размеренно, бесконечно далеко от окопов и плаца. За окнами с облупившейся казенной краской шумел июль, ленивое солнце плавило асфальт плаца, но сюда, в прохладную полутьму тылового штаба, лето долетало лишь душным, сухим воздухом, перемешанным с запахом старых чернил и амбарных книг.

Единственным живым пятном в этом царстве бумажной пыли и изнывающих от скуки прапорщиков был сержант Дмитрий — мой земляк, который умудрился выйти сухим из армейских жерновов. Система не пережевала его; напротив, в штабе Дима чувствовал себя как дома. Из-за завидного аппетита и малоподвижного ремесла сержант со временем округлился до состояния идеального, глянцевого шара. Этот шар, вопреки законам физики, обладал мощнейшим гравитационным полем — он притягивал к себе людей. Дмитрий был главным сплетником и душой части. Стоило его круглой фигуре появиться в дверях, как серое, унылое здание штаба мгновенно оживало. Из душных кабинетов наружу, словно улитки на свет, выползали хмурые офицеры. Стоило Диме завести очередной сочный, неспешный рассказ о том, кто из генеральских дочек гуляет по Невскому или какой майор из снабжения попался на левых накладных, как все они мгновенно увязали в этой паутине гарнизонных новостей, забыв про отчеты.

Рядом с ним, за соседним столом, вечно сидел ефрейтор Виктор — его полная противоположность. Виктор казался человеком, которого высушили изнутри. В его пустых глазах, растерявших по дороге квинтэссенцию своей личной философии, застыло такое мертвеющее, безвозвратное равнодушие, что на его фоне Дима казался настоящим извержением вулкана. Виктор редко вступал в разговоры. Он механически скрипел пером, переписывая требования на выдачу овса и мыла, и взгляд его был устремлен куда-то сквозь стену, словно он уже видел то, чего мы все еще панически боялись.

— Ты ведомости-то не прячь, — благодушно жужжал Дмитрий, отправляя в рот очередную сушку и с хрустом разгрызая её. — Вот вернется Сам из командировки, проверит каждый хвостик у цифры «девять». Ты про полковника нашего слышал? Он ведь, говорят, в округе на хорошем счету, да только характер — чистый наждак. Чуть что не по уставу — сотрет в порошок.

Познакомиться с хозяином этой конторы мне довелось лишь через пару месяцев, но душное, осязаемое напряжение я почувствовал задолго до того, как он переступил порог.

Полковник был кадровым военным — высоким, статным, хотя годы уже осторожно, но неотвратимо брали свое, проступая благородной сединой на висках и глубокими складками у губ. Его главным пунктиком, граничащим с безумием, была болезненная педантичность. Он органически не переносил грязи — ни в документах, ни на сапогах. Сам полковник всегда выглядел так, словно только что сошел с обложки уставного журнала: ни одной лишней складки на кителе, партупея затянута до звона, а сапоги отливали зеркальным блеском. И того же свирепо требовал от подчиненных.

В день его возвращения стены штаба словно сжались в страхе. Шаги полковника в коридоре — чеканные, тяжелые — заставили Диму мгновенно спрятать сушки в ящик стола и выпрямиться так, что его округлый силуэт на секунду попытался стать плоским. Дверь кабинета распахнулась. Полковник вошел, и воздух в канцелярии застыл, став густым и холодным. Его ледяной взгляд скользнул по идеальным рядам папок на полках, задержался на наглухо затертом линолеуме и, наконец, остановился на мне — новом винтике в его безупречно чистой машине.

— К начальнику части, шагом марш, — процедил сквозь зубы дежурный капитан.

Доклад затянулся на вечность, хотя длился от силы пару минут. Полковник сидел за монументальным дубовым столом, на котором не было ни единой лишней соринки — папки лежали строго параллельно краю, а карандаши были отточены так остро, что ими можно было резать бумагу.

— Рядовой... — полковник сделал паузу, медленно, с легким шуршанием перелистывая мое личное дело. Голос его звучным, глубоким баритоном разрезал мертвую тишину кабинета. — Значит, назначены в продовольственную канцелярию. Из прибывшего пополнения.

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканил я, стараясь держать подбородок выше и не смотреть на идеальную стрелку его выглаженных брюк.

Он поднял на меня взгляд. Глаза у полковника были цепкие, холодные, выцветшие от времени, но не потерявшие своей пугающей проницательности. Он медленно встал, подошел ко мне вплотную. В нос ударил резкий запах дорогого одеколона, смешанный со стойким ароматом уставной кожи и едва уловимым, странным запахом железной окалины. Полковник заложил руки за спину и начал медленный обход, словно выискивая на моей форме малейший изъян.

— Бумаги, рядовой, — это лицо части, — тихо, почти ласково произнес он, остановившись у меня за спиной. От его тихого голоса по коже побежали мурашки. — На фронте порядок в ведомостях спасает жизни не хуже бронежилета. Неправильная цифра в отчете — и батальон остался без сухпайка. Вы это понимаете?

— Так точно, понимаю.

— Очень надеюсь, — он снова сел за стол, и его длинный, сухой палец требовательно постучал по чистой лакированной поверхности. — Я не терплю небрежности. Грязный воротничок, клякса в журнале, опоздание на минуту — для меня это признаки морального разложения. Сержант Дмитрий ввел вас в курс дела?

— Вводит, товарищ полковник. Изучаю продовольственные аттестаты полка.

Полковник тонко, едва заметно усмехнулся углом губ — видимо, прекрасно зная, какими именно методами Дмитрий «вводит в курс дела» между поеданием сушек и сбором гарнизонных сплетен.

— Дмитрий исполнителен, но излишне... широк. И в талии, и в отношении к уставу. Не перенимайте его привычек, рядовой. Свободны. Сдайте ведомости за прошлый квартал к семнадцати ноль-ноль. Лично мне.

— Есть, — я развернулся через левое плечо, чувствуя, как между лопаток до сих пор горит его ледяной, сканирующий взгляд.

Выйдя в коридор, я шумно выдохнул, словно вынырнул из ледяной проруби. У дверей меня уже поджидал Дмитрий, чей круглый силуэт нервно переминался с ноги на ногу.

— Ну что? — шепотом спросил сержант, косясь на закрытую дубовую дверь кабинета. — Живой? Про «девятки» мои ничего не спрашивал? Пронесло? Господи, ну и слава богу... На вот, съешь сушку, полегчает.

Увольнительную записку в конце недели полковник подписывал долго, с той же мучительной, выверенной педантичностью. Его перьевая ручка скользила по бланку с тихим, зловещим шуршанием, вырисовывая безупречный росчерк. Когда заветный листок с фиолетовым штампом наконец оказался в моих руках, мне показалось, что я держу в пальцах пропуск в другую вселенную.

На КПП дежурный офицер лениво сверил фотографию в военном билете с моим лицом, кивнул и нажал кнопку. Тяжелая железная калитка со скрежетом отворилась, выпуская меня наружу. Я сделал первый шаг за ворота части, и за спиной глухо захлопнулась ловушка казенного мира.

Два дня. Всего двое суток, вырванных у месяцев неволи. Накатившее чувство свободы было настолько острым, что на секунду закружилась голова, а в груди стало горячо. Но почти сразу, откуда-то из самой глубины сознания, выполз липкий, ядовитый страх грядущего возвращения. Этот страх всегда преследовал солдат в увольнении — он сидел внутри, как тикающий часовой механизм, неумолимо напоминая, что каждая минута на воле приближает тебя обратно к казарме, вечерней поверке, крикам старшины и мертвенно-синему свету ночных ламп.

Но я заставил себя выдохнуть, поправил фуражку и быстро зашагал к автобусной остановке. Нужно было бежать от этих серых стен как можно дальше.

Июльский Питер оглушил меня с первых же секунд, стоило мне выйти из душных дверей метро в самом центре города. После стерильной, пугающей тишины штаба и однообразного гула казармы, город показался безумным, бурлящим котлом. Стояли знаменитые белые ночи — странное, колдовское время, когда вечер незаметно перетекает в утро, минуя темноту, а сам город напрочь отказывается спать. Воздух был густым, теплым и манящим; он пах нагретым за день асфальтом, речной прохладой Невы, пылью старых фасадов и сладкими ароматами сотен открытых кафе.

На залитых призрачным, перламутровым светом проспектах кипела жизнь. Здесь ничто, абсолютно ничто не напоминало о том, что где-то далеко гремят взрывы, идет война, а люди в серых шинелях часами стоят на плацу, вбивая каблуки в бетон. Прохожие шумно смеялись, спорили из-за пустяков, целовались у мостов и погружались в свои мирные, приземленные бытовые заботы. В этой чужой, но такой желанной рутине было невыносимо легко раствориться. Я шег по Невскому, чувствуя себя невидимкой, пришельцем из параллельного, сурового и угловатого мира.

Голод и легкая усталость вели меня вперед, пока взгляд не зацепился за вывеску полупустого ночного ресторана в одном из подвальных помещений. Окна манили мягким, желтым светом, обещавшим покой. Я толкнул тяжелую стеклянную дверь, еще не зная, что за ней меня ждет Ася.

Дверь ресторана закрылась за моей спиной, отсекая многоголосый, суетный гул Невского проспекта. Внутри царил приятный, обволакивающий полумрак. Смена явно подходила к концу: массивный зал почти полностью опустел, стулья на дальних рядах уже были аккуратно перевернуты ножками вверх, а в воздухе слабо пахло терпким кофейным жмыхом, табачным дымом и дорогой мастикой для паркета. Я сел за угловой столик у самого окна, чувствуя себя невероятно чужим в своей чистой, наглухо застегнутой военной форме среди этого мирного, сонного уюта.

— Доброй ночи. Выбрали что-нибудь? — раздался тихий, немного уставший голос.

Я поднял глаза. Возле столика стояла девушка в строгом темном платье и белоснежном фартуке официантки. На вид ей было чуть за двадцать — хрупкая, с тонкими, почти прозрачными запястьями и завязанными в небрежный, быстрый узел темно-каштановыми волосами. Несколько прядей выбились и падали на лицо. Но больше всего меня поразил её взгляд. В её глазах не было той привычной питерской безмятежности, сытости или легкого кокетства, которые я видел у прохожих на улице. В них читалась глубокая, затаенная тревога и какое-то странное, слишком взрослое безвременье — так смотрят люди, которые слишком рано узнали, как в один миг рушится привычный мир, оставляя после себя лишь пепелище.

— Просто кофе. Черный, если можно, — ответил я, невольно смягчая свой огрубевший в казарме голос.

Она кивнула, задерживая на мне ответный взгляд — видимо, тоже безошибочно считав во мне человека не здешнего, вырванного из совершенно другой, суровой и регламентированной реальности.

Когда она вернулась с дымящейся чашкой, я не удержался и заговорил первым, просто чтобы удержать это мгновение нормальной, не казенной жизни. Слово за словом, банальная вежливость переросла в неспешный, удивительно легкий разговор. Зал окончательно опустел, последние посетители ушли, часы на стене мерно отсчитывали минуты её закончившейся смены, а мы всё никак не могли наговориться, словно два одиноких корабля, случайно пришвартовавшихся к одному причалу в сильный шторм.

Ася — так её звали — открывала мне свою историю неохотно, короткими, рублеными фразами, но за ними скрывалась настоящая, глубокая катастрофа. Ей пришлось бросить всё. Родной дом, друзей, привычные вещи, прошлые надежды и планы на учебу — и бежать из родных мест, спасая саму жизнь. Обстрелы, разрывающие ночную тишину, постоянный, липкий страх под ложечкой и полное непонимание того, что принесет завтрашний день, просто не оставили ей выбора.

— Питер красивый, — тихо произнесла она, глядя в окно на призрачный, перламутровый свет белой ночи. Под её глазами залегли темные тени от недосыпа. — Но он глух к чужой беде. Огромный, холодный и абсолютно равнодушный. Каждый занят только собой.

Она приехала сюда, надеясь спастись от ужаса, но новый город встретил её ледяным спокойствием, спрятав от мира за мрачными, неуютными стенами дряхлого бывшего доходного дома, превращенного в многолюдную, кричащую коммуналку для бедняков. Там, по ее словам, правила бал Антонина Ивановна — старшая по квартире, которая видела в каждом приезжем личного врага и претендента на квадратные метры.

— Давай я тебя провожу, — сказал я, когда Ася наконец сняла свой фартук и вышла из подсобки в легком пальтишке. — Нам по пути. Мне в этом городе тоже пока очень одиноко.

Ася посмотрела на меня, секунду колебалась, перебирая пальцами ремешок старой сумочки, а затем едва заметно, но искренне улыбнулась. Это была первая живая, теплая улыбка, которую я увидел за последние долгие месяцы. И ради нее, как мне показалось, стоило пережить и мертвенный свет казармы, и ледяной взгляд полковника.

Путь до Асиного дома стал самым тихим и странным часом за всё мое увольнение. Город вокруг постепенно затихал, укутываясь в сизый саван белой ночи. Величественные фасады старых зданий, лепные карнизы и тяжелые атланты в этом призрачном полусвете казались декорациями к спектаклю, который давно закончился, но актеры просто забыли разойтись. Мы шли по набережной, и шаги наши гулко отдавались от гранитных плит, разбивая тишину. Ася шла чуть впереди, зябко поводя тонкими плечами, несмотря на относительное тепло июльского воздуха. Она почти ничего не говорила, но в этом молчании уже не было прежней отчужденности и настороженности.

Наконец мы свернули в глухой, узкий переулок, где пахло сыростью, подвалом и старым камнем. Ася остановилась у тяжелой деревянной двери с облупившейся серой краской и массивным кованым кольцом — входа в некогда роскошный, а теперь дряхлый доходный дом. Из-за двери доносился глухой шум, чей-то ругающийся голос и запах жареной луковой шелухи — коммунальный мир жил своей ночной, нервной жизнью.