Читать книгу: «Историк. Момент истины»

Глава 1

Историк. Момент истины

Глава первая. Анатомия власти

Москва. Кремль. 20 мая 1918 года. Утро.

Весна в Москве наступала неохотно, цепляясь за булыжные мостовые грязным снегом пополам с конским навозом. Двадцатое число, а на улицах по-прежнему пахнет талым снегом и угольной пылью. Весна словно застряла в ледяном заторе где-то под Тверью и никак не может докатиться до Садового кольца. Но внутри Кремля весна пахла свежей типографской краской, озоном от искрящих контактов «вертушки» и крепким чаем без сахара. Воздух был наэлектризован напряжением людей, которые поняли: они удержались у края пропасти, но теперь им нужно научиться ходить по канату над бездной.

Я сидел в кресле для посетителей напротив стола Ленина. В отличие от прошлых встреч, сегодня здесь было почти уютно. Не хватало только запаха табака, Ильич запретил курить в его кабинете по настоянию врачей.

— Вы заставляете меня чувствовать себя царем Алексеем Михайловичем, Александр Владимирович, — Ленин откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе. Его взгляд, обычно колючий и пронзительный, сейчас казался тяжелым, как свинец. — Тишайшим государем, обложившим народ налогом.

Я позволил себе слабую улыбку.

— Налог продналогом, Владимир Ильич, а суть та же. Мужик должен знать, что у него останется. Иначе он будет прятать зерно до второго пришествия, даже если вы расстреляете каждого десятого комиссара-продотрядовца.

Ленин хмыкнул. Сухой, лающий смешок человека, который давно разучился смеяться искренне.

— Бухарин вчера опять брызгал слюной на заседании ЦК. Кричал о реставрации капитализма. Говорит, мы предаем идеалы Октября ради мешка картошки.

— Идеология хорошо горит в буржуйке, Владимир Ильич, — спокойно ответил я. — А вот чугунная печка греет лучше. Крестьянин везет хлеб не потому, что полюбил Советскую власть. Он понял арифметику: сдать излишки государству дешевле, чем прятать их в лесу под страхом пули стрелка.

Ленин снял очки и начал протирать стекла бархаткой. Этот жест всегда означал высшую степень сосредоточенности.

— Ваша система работает, Краев, — тихо произнес он. — Деревня затихла. Хлеб пошел. Путиловский дает снаряды. Красин обещает первые американские станки через шведов уже к лету. Вы собрали механизм из обломков империи.

— Механизм собран, Владимир Ильич, — кивнул я. — Но это всё еще часовой механизм. Нам нужен паровой двигатель.

Ленин надел очки обратно. Взгляд стал острым, оценивающим.

— Переходите к сути, Александр Владимирович. Я чувствую, вы пришли не просто доложить об успехах НКГК.

— Пришло время собирать камни, Владимир Ильич, — сказал я, подаваясь вперед. — Армия строится быстрее, чем мы ожидали. Бонч-Бруевич сумел привлечь бывших генштабистов. Внешняя разведка Менжинского начала давать плоды, чехи готовы остаться инженерами на наших заводах, лишь бы не ехать во Францию воевать за Антанту.

Ленин удовлетворенно кивнул:

— Троцкий пишет восторженные депеши из лагерей. Немецкие социал-демократы начали слушать Москву внимательнее.

— Политика налаживается, — согласился я. — Но государство состоит не из лозунгов. Оно состоит из бумаги, чернил и привычки чиновника брать взятки. Наша главная угроза сейчас сидит не в ставке Деникина. Она сидит в кабинетах Наркомпрода, Наркомпути и ВСНХ.

Ленин отложил карандаш. Положил руки перед собой, переплетя пальцы.

— Бюрократия? Саботаж?

— Худшее, Владимир Ильич. Идиотизм. Стихийный, искренний революционный идиотизм, — я открыл свою папку. — У нас есть три наркомата продовольствия. Три! В одном городе! Они пишут друг другу циркуляры, отменяющие распоряжения соседей. Пока товарищ Цюрупа пытается выбить вагон овса для Москвы, товарищ Шлихтер этот вагон арестовывает как спекулятивный. Железнодорожники бастуют, потому что один местный Совет приказал национализировать паровозы, а другой, реквизировать уголь.

— Вы предлагаете мне расстрелять половину Советов ? — усмехнулся Ленин, но глаза его оставались серьезными.

— Я предлагаю создать то, чего боится любая революция, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Государственный контроль. Настоящий. Жестокий. Скучный. Мы создали НКГК как орган контроля. Теперь пора дать ему зубы. Мне нужны чрезвычайные полномочия. Право останавливать любой приказ любого наркома, если он противоречит плану выживания страны. Право ставить своего комиссара с правом вето в любое ведомство.

Ленин молчал долго. Очень долго. Он смотрел на меня так, словно видел рентгеновский снимок моего черепа. В этой тишине было слышно, как тикают часы на Спасской башне.

— Вы просите пост вице-диктатора, — наконец произнес он. Голос вождя звучал ровно, лишенный всяких эмоций. — Диктатура здравого смысла. Опасное сочетание, товарищ Краев. Бухарин съест вас живьем вместе с вашими арифмометрами.

— Пусть попробует, — мой голос прозвучал глухо. — Без дисциплины цифр ваши декреты стоят меньше той бумаги, на которой напечатаны. Если мы не введем жесткий учет завтра, осенью нам нечего будет есть. Революция умрет не от штыка белочеха, а от голода рабочих в цехах.

Ленин встал. Прошелся по кабинету. Остановился у карты.

— Хорошо, — выдохнул он. Слово упало тяжело, как камень. — Готовьте проект постановления, Александр Владимирович. Об образовании... скажем... Рабоче-Крестьянской Инспекции (Рабкрин). Объединяем её с вашим контролем. Дадим вам право входа в любой кабинет. Отныне ни одна копейка государственной казны не должна быть потрачена без вашей визы. Но запомните... Он повернулся ко мне резко, всем корпусом. Лицо его стало жестким, желтым от напряжения. — Как только вы начнете проверять работу товарища Сталина или товарища Зиновьева, они съедят вас. Партия не любит контролеров. Вы становитесь самым опасным человеком в Республике после меня.

— Я привык жить опасно, Владимир Ильич, — ответил я.

Ленин подошел ближе. Понизил голос до шепота, хотя в кабинете никого не было: — Вы слишком быстро растёте, Александр Владимирович. Вы, знаете историю наперед. Вы видите связи там, где другие видят хаос. Это пугает многих в ЦК. Особенно тех, кто считает, что управлять государством можно криком с броневика. Берегите спину, товарищ Краев. В политике нож чаще всего входит со стороны друзей.

Он вернулся к столу и нажал кнопку звонка.

— Вызовите машину. Едем в Большой театр. Сегодня премьера. Надо показать массам, что правительство на месте.

Я вышел из здания Кремля. Пальто продувает насквозь, несмотря на байковую подкладку. Город кажется вымершим или тяжело больным. Из булочных на Никольской тянет кислым запахом ржаного хлеба, но людей в очередях мало, стоять на таком ветру нет сил. Все жмутся к стенам домов, прячась от сквозняков, что с воем гоняют мусор по пустым мостовым. Природа окончательно сошла с ума. Сирень в палисадниках так и не распустилась, ее почки скукожились и почернели от бесконечных утренников. Говорят, береза в Подмосковье только вчера выпустила первый лист, недели на три позже обычного. В голове крутились одни и те же мысли. История изменилась. Мы пережили Брест. Пережили голод. Мы отбросили врагов от столиц. Теперь начиналось самое страшное и скучное ремесло в мире, строительство государства. И я собирался стать его главным строителем. И мне нужна была поддержка старых больщевиков.

Москва. Лубянка. Кабинет Феликса Дзержинского. Поздний вечер.

Феликс Эдмундович стоял у огромной карты западных губерний, исчерченной красными и синими стрелками демаркационной линии Брестского мира. Он выглядел изможденным, под глазами залегли глубокие тени, но спина оставалась прямой, как лезвие топора.

— Они лезут везде, — глухо произнес он, водя пальцем по карте вдоль границы с Украиной. — Немцы делают вид, что соблюдают договор, но их разъезды уже за Черниговом. Атаман Краснов получает от них винтовки вагонами через донские степи. Границы нет. Есть дырявое решето.

Я подошел к столу и положил перед ним папку со свежими сводками НКГК.

— Именно поэтому нам нужна граница, Феликс. Настоящая. С колючей проволокой, вышками и пограничными столбами.

Дзержинский хмыкнул, закуривая очередную папиросу.

— Вы предлагаете мне строить таможенные заставы, Александр? У меня не хватает людей, чтобы патрулировать улицы Петрограда, а вы хотите, чтобы я выставил посты на границе ?

— Не хочу, — я сел в кресло для посетителей. — Но это неизбежно. Мы подписали мир. Мир означает линию разграничения. А любая линия требует охраны. Проблема сейчас даже не в немцах. Проблема здесь, внутри. Посмотрите эти сводки.

Я подтолкнул к нему бумаги. Дзержинский нахмурился и начал читать. «...Контрабанда спирта из Финляндии через Выборг...» «...Вывоз золота с Урала через Троицк в Китай силами китайских триад...» «...Спекулятивные поставки мануфактуры из Харбина в Иркутск. Цены завышены в сорок раз...»

— Пока наши войска воюют на фронтах, — продолжил я, когда он закончил читать, — наш тыл растаскивают мародеры. И самое страшное: они уходят безнаказанно. Через финскую границу, через Среднюю Азию... Они вывозят золото, валюту, произведения искусства. Мы строим армию, а они продают наше оружие полякам.

Дзежинский встал и прошелся по кабинету. Его движения были резкими, нервными.

— Я понимаю вашу мысль, Краев. Нам нужен барьер. Но ставить туда чекистов нельзя.

— Почему? — удивился я.

— Потому что ЧК создана для борьбы с контрреволюцией. Для террора против классовых врагов. Если поставить моего человека на кордон, он начнет расстреливать контрабандиста-контрреволюционера прямо у полосатого столба. А нам нужно собирать пошлину! Нам нужны деньги в казну, а не трупы купцов в оврагах!

Он остановился напротив меня.

— Нам нужна Пограничная стража. Отдельная служба. Которая будет совмещать функции армии и таможни. Чтобы умела стрелять, но при этом понимала курс рубля к марке.

Это было именно то направление мысли, которое я ждал.

— Совершенно верно, Феликс Эдмундович. Но кто её возглавит?

— Думаю поручить Артузову. Или Менжинскому...

— Нет, — я покачал головой. — Это политическая полиция. Нужен военный администратор. Человек системы. Тот, кто понимает логистику границ Российской империи лучше, чем тактику уличных боев.

Я выдержал паузу.

— Генерал Потапов. Николай Михайлович.

Дзержинский замер.

— Бывший генерал-квартирмейстер Главного управления Генштаба? Тот самый, который вел переговоры с нами еще до Октября?

— Он самый. Он знает каждый метр границы от Ревеля до Кушки. Знает все тайные тропы, схроны и перевалы. И главное, его уважают старые кадровики. Если начальником Погранслужбы станет Потапов, к нам вернутся сотни офицеров-специалистов, которые сейчас прячутся по уездам.

Дзержинский задумчиво потер переносицу.

— Доверять генералу охрану государственной границы... Товарищи левые эсеры поднимут вой о реставрации царизма.

— Пусть повоют, — отрезал я. — Эсеры хотят хаоса, потому что в хаосе они, как рыбы в воде. Государственная граница, это порядок. А порядок, это смерть для анархии. Мы дадим Потапову мандат от вашего имени и от лица Наркомвоена. Пусть собирает своих коллег-генштабистов. Объявим мобилизацию бывших пограничников старой армии. Патриоты пойдут служить новой России, если поймут, что защищают землю, а не комиссарский идеализм.

Дзержинский долго молчал, пуская кольца дыма. Затем он улыбнулся — редкая, скупая улыбка больше напоминала оскал хищника.

— А знаете, Краев... Иногда ваша буржуазная логика вызывает у меня желание отправить вас в подвалы Лубянки и проверять Вас самому. Но она работает. Он затушил папиросу. — Хорошо. Готовьте проект декрета. О создании Пограничной охраны Республики. Подчинение двойное: вам по вопросам экономической контрабанды, мне, по вопросам шпионажа и перехода границ врагами. Потапова ко мне завтра на восемь утра. Будем ломать его принципы.

В дверь постучали. На пороге появился секретарь:

— Владимир Ильич просит вас обоих зайти. Завтра.

Мы переглянулись. Ленин вызывал нас вместе редко. Обычно это означало либо грандиозный успех, либо грандиозную катастрофу.

Глава 2

Глава вторая. Чистка

Москва. 22 мая 1918 года. Утро. Кабинет Краева.

Тишина в кабинете была обманчивой. За этими толстыми стенами шла война на уничтожение. Не та, что ведется штыками в окопах под Нарвой, а тихая, вязкая война бюрократов, саботажников и идеологических фанатиков.

Я сидел над грудой папок, которые мои инспекторы притащили из здания Наркомпрода на Большой Дмитровке. Это была анатомия воровства. Красивая, системная, почти изящная.

— Товарищ Краев! — ко мне подошел начальник следственной группы. Лицо его было серым от недосыпа. — По вашим спискам... Вот. Он положил передо мной документ. «Требование на выдачу мануфактуры для нужд Петроградского Совета». Подпись: Григорий Зиновьев. Внизу стояла виза выдачи: десять тысяч аршин сукна английского производства. Проблема заключалась в том, что по данным железнодорожных накладных это сукно до Питера не доехало. Вагон растворился где-то между Тверью и Малой Вишерой.

Я взял бумагу. Пальцы не дрожали. Эмоции выгорели дотла, осталась только холодная механика правосудия.

— Где вагон? — спросил я тихо.

— На станции Бологое. Стоит третьи сутки. Сукно перегружают в частные подводы и везут на Сухаревку.

— Кто перегружает?

— Местный Совет. Председатель, левый эсер. Охрана, анархисты.

Я снял трубку полевого телефона прямой связи с ВЧК.

— Дзержинского. Лично.

Через секунду в трубке раздался знакомый сухой голос:

— Феликс Эдмундович. Краев. У меня тут подарок для вас. Полный пульман английской шерсти. Отправитель, товарищ Зиновьев. Получатель, спекулянты Бологого. Да, прямо сейчас выезжайте. И пусть ваши люди возьмут пулеметы. Нет, расстреливать не надо. Просто публично опишите имущество председателя местного Совета. До исподнего. А вагон гоните сюда. Лично встретим.

Положив трубку, я посмотрел на своих сотрудников.

— Видите этот лист? — я поднял требование вверх. — Это предательство революции. Не потому, что Зиновьев хочет шубу для своей дамы. А потому что пока он ворует английское сукно, рабочий Путиловского стоит голый у станка. Тот, кто крадет у Республики в военное время, ничем не отличается от дезертира. Запомните это правило номер один.

Телефон на столе затрещал снова. Аппарат прямой связи с Кремлем.

— Краев слушает. — Александр Владимирович, — голос Ленина был сух, как осенняя листва. — Я распорядился поднять архивы Департамента полиции и Корпуса жандармов. Они у вас?

— Так точно, Владимир Ильич. Мои люди вывезли всё ночью из бывших охранных отделений. Списки филёров, картотеки агентов.

— Жду вас через час. Принесите списки всех офицеров Генштаба, инженеров-путейцев и химиков, чьи фамилии там значатся. Всех, кого мы выкинули со службы как «бывших». Нам нужно вернуть их. Любым способом. Если нужно, дайте гарантии неприкосновенности. Без мозгов мы проиграем войну умов Западу ещё до начала боевых действий.

Связь оборвалась.

Я откинулся в кресле. Вернуть врагов обратно в строй... Это будет сложнее, чем брать Зимний. Но без инженеров наши железные дороги останутся просто кучей ржавого железа.

Дверь кабинета распахнулась резко. На пороге стоял Николай Иванович Бухарин. Он выглядел так, словно пробежал марафон: волосы растрепаны, глаза горят нездоровым блеском идейного экстаза.

— Товарищ Краев! — начал он с порога высоким, звенящим голосом. — Я требую объяснений! Ваши методы дискредитируют идею рабочего контроля! Обыски у представителей фабзавкомов...

Я медленно встал из-за стола. Ростом я был выше него, и нависать умел неплохо.

— Рабочий контроль, Николай Иванович, — произнес я очень тихо, отчего слова звучали тяжелее удара молота. — Это когда рабочий контролирует производство. А когда председатель завкома тащит домой казённые сапоги, это называется кражей. Социализм начинается с учёта. Пока ваш любимый пролетарий прячет гвозди в карман, чтобы обменять их на самогон, никакой коммунизм невозможен. Смиритесь.

Бухарин побледнел. Он открыл рот, чтобы возразить, но встретился со мной взглядом и осёкся. Понял, что проповедовать Маркса человеку, который держит в руках папку с доказательствами хищений его сторонников, плохая идея.

— Передайте своим людям, — сказал я ровным голосом, глядя ему в переносицу. — Либо они работают по моим инструкциям, либо идут рыть окопы. Выбор простой. Революционная дисциплина или трибунал.

Когда дверь за ним захлопнулась с грохотом, я позволил себе улыбку.

Через полчаса курьер принес запечатанный пакет из Кремля. Внутри лежал бланк постановления Совнаркома, подписанный размашистым почерком Ленина.

«О создании Центральной Контрольной Комиссии (ЦКК-РКИ). Председателем назначается тов. А.В. Краёв. Наделяется полномочиями Ревизора Республики...»

Я смотрел на подпись. Тяжело нести корону, которую ты сам выковал. Но выбора не было.

Я вызвал дежурного.

— Соедините меня с Московским военным округом. Мне нужен генерал Бонч-Бруевич. И найдите телефон товарища Фрунзе в Иваново-Вознесенске. Пусть бросает свои митинги и едет в Москву. У нас скоро начнется большая чистка.

Москва. Кремль. Кабинет Председателя Совнаркома. 22 мая 1918 года.

Я сидел за длинным столом напротив Владимира Ильича. Напротив меня, расположились Дзержинский и Михаил Бонч-Бруевич. Мы больше не были заговорщиками, спасающими тонущий корабль. Мы стали инженерами государства, которое начало дышать самостоятельно.

— Итак, товарищи, — Ленин потер воспаленные глаза. — Самара держится. Казань мы удержали. Но это затишье перед бурей. Деникин собирает силы на Дону. Краснов получает оружие через Украину. Они думают, что Советская власть висит на волоске.

Я посмотрел на свои записи НКГК. На самом деле ситуация была обратной: белые думали, что бьют нас, но на самом деле они били по воздуху.

— Владимир Ильич, — начал я, раскрывая папку. — Военная угроза со стороны корпуса нейтрализована. Благодаря работе наших агитаторов среди легионеров и тому факту, что мы платим тем, кто перешел к нам на службу, большая часть чехословаков сейчас либо охраняет Транссиб вместе с нами, либо работает мастерами на заводах Урала. Корпус расколот изнутри. Мятежа не будет.

Ленин удовлетворенно кивнул:

— Это ваша заслуга, товарищ Краев. Вы купили их лояльность дешевле, чем Троцкий покупает лозунги.

— Однако враг внутри страны никуда не делся, — вступил в разговор Дзержинский. Его голос звучал сухо и ровно. — Кулаки саботируют продналог. Эсеры поднимают головы в Поволжье. Им кажется, что наша слабость дает им шанс.

— Ошибаются, — жестко произнес я. — Крестьянство с нами. Не из-за любви к большевикам, Феликс Эдмундович. Из-за жадности. Я положил на стол сводку продовольственного отдела. — Продналог сработал. Деревня выбрала синицу в руках. Белые предлагают землю? Ложь. Белые вернут помещиков. А наш налог понятен и конечен. Поэтому казаки Деникина воюют сами по себе, а мужики сидят по хатам. Массового крестьянского бунта против нас нет.

Ленин прищурился:

— Значит, единственная реальная сила врага — это офицерские полки Добровольческой армии?

— Именно, — кивнул я. — Профессиональные военные. Злые, голодные до власти и отлично умеющие воевать. Противопоставить им толпы добровольцев-романтиков, значит положить их в землю за неделю.

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич подался вперед:

— Нам нужна армия призывников, Александр Владимирович. Добровольцы закончились. Нужна всеобщая воинская обязанность.

— Если объявить мобилизацию открыто, крестьянин решит, что мы возвращаем рекрутчину, — возразил я. — Он возьмет обрез и уйдет в лес.

— Так что предлагаешь? — резко спросил Ленин.

— Экономика, Владимир Ильич, — ответил я. — Всеобщая воинская повинность вводится... но повестка становится пропуском в лучшую жизнь. Мы вводим систему льгот. Семья призванного красноармейца получает освобождение от половины налога и право внеочередной покупки дефицитных товаров, керосина, мануфактуры, гвоздей. Служба в РККА становится привилегией выживания. Кто служит, тот ест досыта. Кто прячется, умирает от голода или идет под трибунал.

Ленин слушал внимательно, постукивая карандашом по столу. Затем усмехнулся:

— Купить солдата привелегиями его семьи... Гениально цинично, товарищ Краёв. По-большевистски.

— Это честный обмен, Владимир Ильич. Кровь в обмен на гарантию жизни для его детей.

Ленин взял красный карандаш и сделал пометку в блокноте.

— Готовьте декрет о всеобщей трудовой и воинской повинности. Свердлов поможет с пропагандой среди рабочих.

Дзержинский кашлянул, привлекая внимание.

— Есть еще одна дыра, Владимир Ильич. Граница. Он бросил на стол стопку телеграмм. — Контрабанда цветет махровым цветом. Через финскую границу течет спирт и золото, через Юг лезут офицеры. Наши люди ловят шпионов сотнями, но поток не прекращается. Старая таможня сгнила, новой толком нет.

— Что предлагаете? — Ленин перевел взгляд на председателя ВЧК.

— Создать Пограничную охрану НКВД, — твердо сказал Дзержинский. — Отдельную структуру. Не чекистов с маузерами, а пограничную стражу. С вышками, собаками и линейной дисциплиной.

— Кадры где возьмете? — поинтересовался я. — Ваших людей мало, а учить зеленых курсантов некогда.

— Возьмем у вас, — повернулся ко мне Дзержинский. — Тех самых бывших унтеров и офицеров погранстражи, которых вы используете в своей инспекции. Пусть меняют чернильницы на винтовки.

— Согласен, — кивнул я. — Охрана границы требует специфических навыков. Засады, дозоры, агентурная работа среди контрабандистов. Предлагаю начальником назначить генерала Потапова. Старый служака, профессионал, ненавидит хаос. Подчинение двойное: вам по оперативной части, мне — по снабжению и кадрам.

Ленин поднялся и прошелся по кабинету. Тень от его фигуры металась по стене.

— Хорошо, — произнес он глухо. — Оформляйте декреты. И поторопитесь.

Он подошел к карте России, висящей на стене. Обвел пальцем линию Волги.

— Самара держится чудом, — тихо произнес Ленин. — Если Деникин прорвется к Царицынy, мы потеряем нефть Баку.

Глава 3

Глава третья. Мятеж

Москва. 23 мая 1918 года. Кабинет Краева.

Передо мной лежала карта Поволжья, утыканная цветными флажками. Мы называли это «Анатомией».

Напротив сидел Алексей Сомов, начальник ГИРУ, выглядел уставшим до предела: под глазами залегли тени, воротник рубашки был несвежим. Но взгляд оставался острым, как лезвие бритвы. Рядом расположился Николай Добронравов, наш главный контрразведчик. Он методично протирал линзы очков кусочком замши, жест абсолютного спокойствия человека, привыкшего ждать удара из-за угла. Третьим был Владимир Фёдорович Джунковский. Бывший товарищ министра внутренних дел Империи, ныне, мой главный эксперт по агентурным сетям. На нем был приличный пиджак, купленный явно не в распределителе, и он смотрел на карту взглядом врача, изучающего рентгеновский снимок опухоли.

— Они готовят вооруженное выступление, — начал Джунковский своим тихим, интеллигентным голосом. — И это будет не пьяная драка матросов в порту. Это будет хорошо спланированная военная операция эсеровского подполья.

Он развернул крупномасштабную карту Приуралья.

— Ижевск. Арсенал Республики. Главная кузница винтовок для фронта. Эсеры там сильны как нигде. У них есть легальная база, «Союз фронтовиков». Боевые офицеры, потерявшие всё: земли, статус, империю.

Сомов хмыкнул, поправляя кобуру:

— По нашим данным, ячейку курирует лично Борис Савинков через посредников. Финансирование идет через Сибирский банк. Оружие они прячут прямо в цехах. План прост: поднять рабочих лозунгом «За Советы без коммунистов», захватить арсенал, перебить комиссаров и ждать подхода белых.

— А ижевские рабочие? — спросил я. — Там же пролетарий. Старые династии оружейников.

— Вот именно, — скривился Сомов. — Эти «рабочие» владеют собственными домами и коровниками. Им плевать на мировую революцию. Как только мы ввели твердые цены на хлеб, они возненавидели Советскую власть лютой ненавистью. Эсеры просто дали имя этой ненависти.

Я подошел к карте. Мои глаза выхватывали детали: мосты, узловые станции, расположение складов взрывчатки.

— Если Ижевск падёт, мы потеряем поставки оружия для Восточного фронта. Деникин перейдет в наступление быстрее, чем мы ожидаем. Нам нельзя допустить этого взрыва.

— Взять штурмом? — подал голос Василий, стоявший у двери. — Вырезать верхушку Союза фронтовиков сегодня ночью. Чисто и тихо.

— Нет, — отрезал я. — Штурм вызовет ответную реакцию. Рабочие решат, что мы пришли их грабить, и поднимут настоящий бунт. Мы утопим завод в крови и остановим производство на месяцы.

Я посмотрел на Джунковского.

— Владимир Фёдорович, ваши старые связи... Кто из местных жандармских офицеров остался и может нам помочь?

Джунковский задумчиво постучал пальцем по подбородку.

— Есть один человек. Начальник охранного отделения Ижевска ротмистр Ситников. Сейчас сидит тихо, дрожит за шкуру, так как красные ищут бывших жандармов для расстрела. Но если дать ему гарантии...

— Дайте, — кивнул я. — Полный иммунитет. Паспорт на выезд после операции. Мне нужны имена всех связных Савинкова внутри завода. До последнего слесаря.

Затем я повернулся к Сомову:

— Алексей Петрович. Готовь группу захвата. Работать будем хирургически. Никакой стрельбы. Берем заговорщиков теплыми, прямо в кроватях, за час до назначенного времени «Ч». Нам нужно выбить мозги ячейки, оставив тело организации целым. Завод должен работать утром как ни в чём не бывало.

Сомов хищно улыбнулся, обнажив зубы. Ему нравилась такая работа.

— Сделаем чисто. Никто ничего не поймет.

— Добронравов останется здесь, — продолжил я. — Николай, ты берешь на себя фильтрацию всей входящей почты Наркомвоена. Эсеры попытаются передать приказ об отмене тревоги войскам гарнизона. Перехватишь любую бумажку.

Когда Сомов и Добронравов вышли, я остался с Джунковсим. Подошел к столу, сел в кресло и снял трубку прямого телефона ВЧК. Пальцы механически набрали короткий номер коммутатора Лубянки.

— Дзержинского, — бросил я дежурному. — Срочно. Код красный.

Прошла минута, показавшаяся вечностью. Наконец в трубке раздался сухой щелчок.

— Слушаю тебя, Александр Владимирович, — голос Железного Феликса звучал ровно, но я слышал напряжение в паузах.

— Феликс, приветствую. Извини за поздний звонок. У меня данные от Джунковского. Эсеры поднимают голову. Ижевск, Симбирск, Казань. Они планируют синхронизированный удар по арсеналам Волги и Урала. Их цель, перерезать снабжение армии оружием перед наступлением белых. Но главное, Самара. У меня информация, что среди твоих людей в Самарском губчека сильное влияние левых эсеров. Они могут слить информацию о движении эшелонов с оружием. Проверь своих людей там. Особенно начальника оперативного отдела.

На том конце провода повисла тяжелая тишина.

— Источник надежный? — наконец спросил Дзержинский. — Абсолютный. Человек знает протоколы заседаний их комитета.

— Хорошо, — выдохнул Феликс. Голос стал ледяным. — Спасибо. Я вышлю туда летучий отряд Петерса. Через два часа.

— Действуй. И будь осторожен сам, Феликс. Если они поймут, что мы вскрыли сеть, они начнут стрелять в спину немедленно

Мы с Джунковским остались вдвоем. Он сидел в кресле у окна, медленно вращая в руках стакан с остывшим чаем. За окном сгущались сумерки, но мы не зажигали свет. В полумраке лица всегда кажутся честнее.

— Знаете, Александр Владимирович, — наконец нарушил тишину Владимир Фёдорович, — я служил трем императорам. Видел взлет Плеве и падение Витте. Я думал, что знаю всё о том, как рушатся империи. Но то, что делаете вы... это нечто иное.

Я налил нам обоим коньяка из заначки. Настоящего, французского. Трофейного.

— Что именно вас удивляет, Владимир Фёдорович? То, что я использую бывших жандармов?

— Не только. Вы используете методы Охранного отделения против врагов Короны, но применяете их для защиты большевиков. Это парадокс. Большинство ваших коллег-революционеров ненавидят нас органически. Для них любой офицер или чиновник старого режима, это враг по определению. А вы... вы смотрите на нас как на инструменты. Как хирург смотрит на скальпель. Вам плевать, чья рука держит нож, если рана будет залечена.

Он сделал глоток.

— Когда вы вернули мне погоны чести, многие решили, что вы сумасшедший. Или провокатор. Теперь я вижу: вы просто единственный здесь, кто понимает разницу между Государством и Партией.

— Партия хочет власти ради идеи, — ответил я, глядя на игру теней на потолке. — Я хочу выжить ради страны. Идеи приходят и уходят, Владимир Фёдорович. А география остается. Если Россия рухнет сейчас, её разорвут на части навсегда. И никакая мировая революция этого не исправит.

Джунковский усмехнулся:

— Именно поэтому Лев Давидович вас терпеть не может. Ему нужны массы, лозунги и паровозы для броска на Варшаву. А вы предлагаете строить регулярную русскую армию. Армию государства. Это подрывает саму суть перманентной революции.

— Пусть строит свою Армию сколько угодно, — поморщился я. — Нам нужен Генштаб. Дисциплина. Устав. Без военспецов они угробят остатки кадровых офицеров к осени.

— Кстати об этом, — Джунковский поставил стакан. — Ваша вчерашняя беседа с Лениным произвела фурор в коридорах. Назначение в марте, Бонч-Бруевича главой Высшего военного совета прошло гладко. Но ваша идея сегодня, назначить главным пограничником, генерала Потапова, вызвала зубовный скрежет у Свердлова.

— Свердлов любит только тех, кого сам назначил.

— Дело не в нём. Зиновьев рвет и мечет. Он сидит в Питере, голодает вместе со своими рабочими, пока вы тут жирнеете на московских пайках. Он считает ваше НКГК личной преторианской гвардией Ленина. Инструментом вашей диктатуры.

— А Бухарин? — спросил я.

— Николай Иванович идеалист. Самый опасный тип врага. Он искренне верит, что можно построить рай на земле, отменив деньги. Ваш продналог он воспринимает как реставрацию капитализма. На заседании фракции левых эсеров он назвал вашу систему Госконтроля «чудовищем реакции».

— Пусть приходит ко мне с проверкой, — холодно улыбнулся я. — Посмотрим, найдет ли он хоть одну незаконную транзакцию в книгах Госбанка.

— Будьте осторожны, Александр Владимирович, — Джунковский наклонился вперед, его голос стал тише. — У вас слишком много власти для человека без партийного билета. Сталин молчит и копит компромат на всех. Троцкий считает вас угрозой своей монополии. Зиновьев готовит обвинение во фракционной деятельности. Единственные, кто на вашей стороне полностью, это Ленин, потому что ему нужен результат, и Дзержинский, потому что он уважает эффективность выше идеологии.

— Мне нужна поддержка Троцкого, — задумчиво произнес я.

— Привлеките его через амбиции, — посоветовал Джунковский. — Дайте ему славу победителя. Отдайте ему агитацию среди пленных чехов и немцев целиком. Пусть пишет листовки, выступает перед ними, создает свои клубы. Главное, держать его подальше от экономики и железных дорог.

— Хитро, — кивнул я. — Сделать главного конкурента своим внештатным министром пропаганды для иностранцев.

— Именно. Пусть несет пламя революции в Берлин, в Прагу, куда угодно. Лишь бы не мешал считать вагоны с хлебом здесь.

В дверь постучали. Вошел Василий, командир моей охраны.

— Товарищ Краев. Пришел связной от Сомова. Говорит, срочно. Ижевск.

Мы с Джунковским переглянулись.

— Началось раньше срока, — прошептал я.

— Эсеры ждать не любят, — вздохнул Владимир Фёдорович. — Пойдемте слушать плохие новости.

Глава 4

Глава четвертая. Операция «Ижевск»

Ижевск. Территория оружейного завода. 28 мая 1918 года. Раннее утро.

Утренний туман над Ижевским заводом висел плотной серой пеленой, пахнущей жженым металлом и сыростью. Для меня этот запах был запахом власти. Здесь ковалось оружие Республики, винтовки Мосина уходили отсюда эшелонами каждый день. И именно здесь эсеры решили нанести удар.

Я стоял у пролома в кирпичной стене старой котельной, кутаясь в кожанку. Рядом со мной ежился от утреннего холода Сомов. В отличие от меня, он не носил комиссарской кожи, на нем была потертая тужурка мастерового, а кепку он надвинул так низко, что она скрывала половину лица. Но выдавали глаза: холодные, неподвижные, сканирующие пространство без остановки.

— Они нервничают, Александр Владимирович, — тихо произнес Сомов, даже не поворачивая ко мне головы. Его взгляд был прикован к группе рабочих у дальних ворот цеха №3. — Смена началась час назад, но дым из трубы кузни идет рваный. Темп упал. Главный мастер дважды выходил за периметр «по нужде». Встречался с человеком в брезентовом плаще. Передал сверток.

— Что внутри? — спросил я так же тихо.

— Не знаю. Но человек ушел через лазейку в заборе, которую мы сами вчера завалили мусором. Значит, там есть проходной путь. Готовят отход или закладку взрывчатки минуя посты охраны.

Операция готовилась три дня. Мы знали о заговоре благодаря агенту среди железнодорожников. Эсеры планировали остановить подачу электричества на станки ровно в момент смены караула, взорвать пороховой погреб под арсеналом и уйти в лес , пока охрана будет тушить пожар.

— Василий где? — спросил я.

— На крыше инструментального склада, — ответил Сомов. — Видит крышу литейки. Если они попытаются заложить заряд в вентиляцию...

— Отставить, — оборвал я его. — Взрывчатку им пронести не дадут. Наша цель сегодня, взять живыми связников. Нам нужны каналы финансирования . Это политическая провокация, а не просто бандитизм.

Сомов впервые повернул голову. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.

— Понял. Работаем по варианту «Капкан».

Он достал из-за пазухи дешевую губную гармошку и издал два резких, визгливых звука. Сигнал. Из тени пакгауза бесшумно вынырнули фигуры бойцов Василия. Никакой формы, только черные куртки и кепки. Никаких винтовок наперевес. Только маузеры в карманах пальто и ножи за голенищами.

Они рассредоточились вдоль стены, перекрывая пути отхода к реке.

— Начинаем.

В цеху протяжно загудел гудок. Смена кончилась. Из широких дверей повалил народ, уставшие, грязные мужики, сжимающие в мозолистых руках пайковые карточки. Среди них метались наши люди. Я видел, как двое бойцов Василия вклинились в толпу, беря в «коробочку» человека в добротном городском пальто, явно не рабочего. Он крутил головой, ища кого-то взглядом.

Но главный игрок оставался внутри.

— Птичка в клетке? — спросил я.

— Так точно, сидит в конторе мастера. Боится выходить. Ждет курьера с деньгами.

Мы дали ему понервничать еще десять минут. Толпа схлынула, оставив пустую площадь, покрытую масляными пятнами и окурками. Дверь конторы распахнулась. На крыльцо вышел мужчина в форме инженера-путейца. Огляделся. Достал портсигар. В ту же секунду из двери черного хода вышли трое наших. Быстро, профессионально, без единого лишнего движения, инженера сбили с ног, прежде чем он успел моргнуть. Связали руки его же собственным брючным ремнем.

Через пять минут нас провели в комнату мастера. Там сидел второй. Молодой парень, почти мальчишка, с бегающими глазами. Типичный студент-недоучка, решивший поиграть в революцию. На столе перед ним лежал саквояж. Внутри, новенькие деньги пачками и листок с паролями для связи с Самарой.

Я сел напротив него. Сомов встал за моей спиной, играя ножом. Щелк лезвия прозвучал в тишине комнаты громче выстрела.

— Здравствуй, братец, — сказал я спокойно. — Меня зовут Александр Краев. Ты сейчас расскажешь мне всё. Кто передал приказ об акции? И сколько людей товарища Савенкова ждут вас в Самаре?

Парень побледнел до синевы. Он смотрел на лицо Сомова, спокойное, лишенное эмоций лицо профессионального палача, и понимал: этот человек не знает слова «жалость». В отличие от комиссаров с горящими глазами, Алексей Сомов убивал так же буднично, как рубил дрова.

— З-здравствуйте, — выдавил парень. Голос сорвался на фальцет. — М-митрофан... Митя я...

— Очень приятно, Митя. Садись. Курить будешь? — я пододвинул ему пачку папирос. Он машинально взял одну, но руки его тряслись так сильно, что он едва не уронил её.

— У нас мало времени, Митя, поэтому давай без прелюдий, — продолжил я, когда Сомов щелчком выбил кресалом искру и дал парню прикурить.

— Тебя взяли с деньгами и списком явок. Это расстрел по законам военного времени. Причем расстреляют тебя свои же, чтобы замести следы перед Москвой. Но ты мне интересен живым.

Мальчишка затравленно переводил взгляд с моего лица на бесстрастную маску Сомова.

— Я ничего не знаю! Мы просто студенты! Помогали товарищам из Союза фронтовиков!

— Брось, — поморщился я. — Ты студент-недоучка, который вчера читал Кропоткина, а сегодня работает наводчиком для боевой группы партии социалистов-революционеров. Это разные уровни игры. Те, кто прятал винтовки в литейном цехе, уже дают показания моим людям в подвале. Они сдадут всех, лишь бы получить лишний день жизни. Вопрос только в том, попадешь ли ты в протокол как свидетель или как труп.

Я достал из кармана часы, откинул крышку.

— Через десять минут сюда приедет броневик ЧК. Если мы выйдем отсюда вдвоем, ты поедешь со мной в Москву. Получишь новую фамилию, документы и место писаря где-нибудь в Туркестане. Будешь жить.

— А если нет? — прошептал Митя.

— А если нет, — подал голос Сомов из-за моей спины, — твои родители получат справку о дезертирстве сына и бандитизме. Со всеми вытекающими для их пайков.

Это был запрещенный прием, но война вообще грязная штука. Парень сломался. Плечи его обвисли.

— Хорошо... — выдохнул он вместе с дымом. — Только еды маме оставьте... Она болеет.

— Оставим, — кивнул я. — Говори.

Через пятнадцать минут картина была ясна полностью. Эсеры готовили классическую провокацию. Взрыв арсенала должен был произойти ровно в тот момент, когда эшелон с новыми трехдюймовками будет проходить сортировочную станцию Ижевска. Вагоны должны были вспыхнуть, уничтожая оружие и паровозы. Официальная версия: диверсия белых подпольщиков. На самом деле приказ отдал эмиссар Комуча, приехавший из Самары неделю назад. Но самое важное было в деталях.

— Деньги, — хрипел Митя, размазывая слезы по чумазому лицу. — Деньги привозят через фельдшера земской больницы. Прямиком от ЦК партии эсеров. Сказали, что это деньги господина Чернова.

Вот оно. Финансирование шло напрямую от лидеров партии правых эсеров. Это была не самодеятельность местных бунтарей. Это была команда из центра. Провокация должна была стать поводом для окончательного разрыва Брестского мира и удара немцев по Питеру.

— Где склад взрывчатки? — спросил Сомов, легонько ткнув парня острием ножа под ребра. Не больно, просто обозначая присутствие.

— В старой церкви. За кладбищем. Там склепы каменные, холодно, динамит не сыреет...

— Василий, группу захвата туда. Ждать нашего сигнала, — бросил я.— Митя, молодец. Хороший мальчик. Сейчас пойдешь с моими людьми, напишешь чистосердечное признание. И про фельдшера всё распишешь. Понял? Парень часто-часто закивал.

Когда Сомов вывел задержанного, я подошел к окну конторы, выходящему во двор завода. Смена рабочих текла наружу. Обычные люди с серыми лицами. Они не знали, что пять минут назад здесь предотвращена катастрофа, которая оставила бы фронт без оружия, а город, без защиты перед лицом наступающих белогвардейцев.

Глава 5

Глава пятая. Большая игра

Москва. Кремль. Кабинет Председателя Совнаркома. 30 мая 1918 года.

В кабинете Ленина присутствовал: Ленин, я, Чичерин, Менжинский и Дзержинский.

Чичерин мерил шагами кабинет, высокий, сутулый, похожий на испуганную птицу в своем опрятном сюртуке. Его дипломатический лоск постоянно боролся с фанатичной верой в мировую революцию. Напротив него, сидел Менжинский. Человек-фантом. Он вернулся из Берлина три дня назад, проехав через всю Европу по поддельным документам меньшевика-эмигранта. Сейчас он молча пил чай, но от его неподвижной фигуры веяло таким холодом, что казалось, температура в комнате упала на несколько градусов.

— Германия проигрывает войну на Западе, — начал Ленин, не тратя времени на предисловия. Он стоял у карты Европы, заложив руки за спину. — Генерал Людендорф перебрасывает дивизии. Кайзеру нужно сохранить мир на Востоке любой ценой, чтобы бросить все силы против Фоша во Франции.

— Именно так, Владимир Ильич, — голос Менжинского был тихим, лишенным интонаций, словно шуршание пергамента. — В Берлине паника. Социал-демократы требуют мира, армия требует победы. Но самое важное происходит не там. Военщина готовит запасной план. Если фронт рухнет, они ударят сюда. Не дивизиями Гинденбурга, их нет, они во Франции. Они ударят руками русских беженцев и офицерских союзов. Убийство Мирбаха обсуждается, как способ спровоцировать разрыв Брестского мира. Им нужна война России с Антантой, чтобы списать поражение перед Рейхстагом.

— Значит, провокации? — уточнил Ленин.

— И масштабные, — кивнул Менжинский. — Деньги идут через Стокгольм. Французская военная миссия финансирует савинковцев. Но есть нюанс... На Вильгельмштрассе боятся нашего сближения с Антантой больше, чем наших штыков. Немецкая промышленность стоит без руды и хлеба. Они готовы закрывать глаза на наши контакты с Лондоном, если мы гарантируем им поставки сырья.

Ленин хищно улыбнулся:

— Прекрасно. Краев, ваш проект концессий работает?

— Работает, Владимир Ильич, — отозвался я. — Красин подписал предварительное соглашение со шведскими посредниками «AEG». Станки для Путиловского завода уже грузятся в Гамбурге. Взамен мы даем им лес и право разработки сланцев под Нарвой. Главное условие немцев, стабильность здесь. Они сами давят на своих офицеров, чтобы те не провоцировали конфликт на границе.

— А чехи? — спросил Ленин. — Корпус всё ещё сидит вдоль магистрали?

— Нет, — ответил я. — Но монолит треснул. Благодаря агитации Гашека и нашим гарантиям безопасности, около трети легионеров сложили оружие и остались работать на заводах Самары и Пензы. Еще треть вступили в ряды РККа. Бонч-Бруевич предлагает создать интернациональные корпуса, для охраны Транссиба от банд Семёнова от имени Советской власти. Остальным предложить безопасный проезд во Владивосток. Это снимет напряжение. Нам не нужно воевать с ними, нам нужно их купить.

Ленин удовлетворенно хмыкнул:

— Купить армию врага... Мне нравится такая политика. Что скажет товарищ Чичерин? Как отреагирует Берлин?

Георгий Васильевич вздрогнул, выходя из задумчивости.

— Берлин промолчит, — сказал наркоминдел. — Для Германии это идеальный выход: русские сами разоружают мятежников и обеспечивают порядок в своей зоне оккупации. Формально немцы соблюдают чистоту договора.

— Товарищ Люксембург колеблется, — вставил Менжинский. — Она боится русского примера. Говорит, что большевики строят казарменный социализм. Ей нужны успехи Красной Армии на фронте, а не контракты с немецкими генералами.

— Дадим ей успехи, — жестко сказал Ленин, поднимаясь. — Товарищ Бонч-Бруевич докладывает: Каппель отступает под Симбирском. Наш Восточный фронт стабилизируется. Это лучший ответ Карлу Либкнехту.

Он подошел ко мне.

— Александр Владимирович. Ваша аналитика по Западному фронту. Вы говорили о наступлении летом.

Я открыл свою папку. Момент истины настал.

— Германское командование планирует операцию «Альбион-2» на август-сентябрь. После разгрома Франции они перебросят ударные части сюда. Цель, Петроград и Москва. Их расчет прост: пока мы будем отбиваться от Деникина на Юге, они нанесут удар с Запада и Севера, разрезая Россию пополам.

— Ваши предложения? — Ленин прищурился.

Все взгляды обратились ко мне.

— Пленные, — сказал я. — Те самые чехи, венгры и немцы, которые сидят в лагерях Сибири и Поволжья. Мы считали их балластом. Опасностью. Но товарищ Троцкий увидел в них другое.

Я открыл свою папку НКГК.

— Вчера я получил сводку от товарища Троцкого. Наши политотделы в лагерях сработали блестяще. Из числа бывших военнопленных уже сформированы три Интернациональные бригады полного состава. Полки имени Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Командование над ними принял бывший капитан австро-венгерского Генштаба Ярослав Гашек.

Чичерин удивленно вскинул голову:

— Тот самый писатель? Редактор фронтовой газеты?

— Он самый, — кивнул я. — Человек умеет убеждать словом лучше, чем другие пулей. За последние две недели он завербовал более пяти тысяч человек. Чехи, словаки, немцы. Люди, которым некуда возвращаться. Для них служба у нас, единственный шанс получить гражданство и кусок хлеба.

— Дисциплина? — отрывисто спросил Ленин, подавшись вперед.

— Железная, — ответил я. — Командирами назначены наши проверенные кадры из старой армии, перешедшие к нам. Комиссарами, венгерские,немецкие,чешские коммунисты. Они ненавидят своих бывших господ-офицеров лютой ненавистью. Сейчас эти полки грузятся в эшелоны. Направление переброски... Самара и Казань. Тыл Восточного фронта и усиление охраны Трансиба.

В кабинете повисла тишина. Первым нарушил её Чичерин:

— Вы понимаете последствия? Если Антанта узнает, что мы вооружаем немецких солдат на нашей территории...

— Пусть узнают, — отрезал я. — Это лучший аргумент для наших переговоров. Пусть и Вильгельм знает: если немецкие генералы решат двинуть войска на Петроград ради спасения своего престола, им навстречу выйдет интернациональная Красная Армия под красными знаменами. Революция станет экспортным товаром прямо сейчас. Это остудит пыл Людендорфа быстрее любых нот протеста.

Ленин медленно поднялся со стула. Его лицо преобразилось. От усталости не осталось и следа, глаза горели тем самым опасным огнем, который я видел в Смольном накануне Октября.

— Вот! — воскликнул он, ткнув пальцем в мою сторону. — Вот она, диалектика! Товарищ Бухарин будет кричать о предательстве интернационала, когда мы даем иностранцам концессии на Урале. А товарищи: Краёв, Бонч-Бруевич и даже Троцкий, дают нам армию иностранных пролетариев, готовую стрелять в белогвардейцев за право жить в Советской Республике!

Он подошел ко мне и положил руку на плечо.

— Это сильный ход, Александр Владимирович. Очень сильный. Сообщите Свердлову выделить им лучшее оружие из запасов Путиловского завода. Пусть немецкий рабочий смотрит на немецкого солдата-коммуниста здесь, в сердце России. Это агитация сильнее любой листовки.

Ленин отошел к карте Европы.

— Теперь картина складывается, — произнес он удовлетворенно. — Немецкие солдаты защищают нашу революцию от немецкой буржуазии. Англичане вязнут в Архангельске. Французы боятся высадки в Одессе, зная, что там полно анархистов-матросов.

— Мы удержим линию, Владимир Ильич, — твердо сказал я. — Мои люди контролируют склады. Боеприпасов хватит.

— Хорошо, — Ленин вернулся за стол. — Работайте, товарищи. Германия подождет. Главное, удержать Россию.

Слово взял Менжинский.

— Владимир Ильич, ситуация уникальная, — его тихий голос заполнил комнату. — Граница сейчас прозрачна как никогда. Брестский мир превратил линию фронта в проходной двор. Немецкие патрули смотрят сквозь пальцы на контрабанду, лишь бы их самих не трогали. Мы можем использовать этот коридор. Двустороннее движение.

Он достал из портфеля список.

— У нас есть списки. Тысячи проверенных товарищей. Карл Радек, венгры, финны. Люди Коминтерна. Сейчас они сидят здесь, пьют чай и ждут мировой революции. Революция должна делаться руками местных рабочих. Предлагаю операцию «Возврат». Мы организуем каналы перехода границы под видом репатриации больных и раненых. На самом деле через границу пойдут наши лучшие агитаторы и организаторы. Они растворятся в Европе. А поддерживать их финансово будет НКГК через подставные торговые конторы Красина в Стокгольме. Золотой запас должен работать на экспорт революции.

Я посмотрел на планировщика. Это был идеальный ход. Если убрать самых радикальных и пассионарных иностранцев из России и отправить их взрывать Европу, внутри страны станет спокойнее. Меньше ртов, меньше политических амбиций от Троцкого.

— Вячеслав Рудольфович мыслит верно, — поддержал я. — Нам нужно очистить тыл перед летней кампанией Деникина. Пусть пламя перекинется туда. Мы дадим им деньги, документы и инструкции. Пусть создают хаос в Европе. Это свяжет руки лучше любых армий. А те, кто останется здесь, пусть идут инструкторами в учебные роты РККА. Дисциплина интердивизий удержит фронт надежнее всего.

Дзержинский слушал внимательно, чуть склонив голову набок. Для него это было родное поле деятельности.

— Риск проникновения вражеской агентуры велик, — проскрипел он.

— Поэтому фильтрация пойдет через мой аппарат, — ответил я. — Каждый переходящий границу пройдет проверку моих людей из бывшей охранки. Джунковский знает всех этих господ революционеров в лицо ещё по департаменту полиции. Проведем чистку рядов Интернационала прямо на границе.

Ленин улыбнулся своей знаменитой хищной улыбкой.

— Вот это размах! — воскликнул он, потирая руки. — Товарищ Менжинский прав. Экспорт революции дешевле импорта оружия. Действуйте. Деньги выделим из фонда Гохрана. Документы подготовит Карахан.

Ленин встал, давая понять, что совещание окончено.

— Работайте, товарищи. Время разговоров прошло. Наступает время действия.