Читать книгу: «Графиня Оболенская. Мосты в будущее»
Глава 1
- Александра Николаевна, это что за такое?.. - округлив глаза, выдохнул Васька. - Это мне?!
Мальчонка замер у моего письменного стола, склонившись над небольшим ящичком, обтянутым чёрной шершавой кожей. Гладкая коробочка с кирпич размером так и манила: прикоснись, со мной можно остановить время. С передней стенки на Васю глядел глубоко утопленный круглый стеклянный глаз, сбоку виднелась кнопка, сверху торчали латунный ключ и короткий шнурок с кисточкой.
Палец мальчишки потянулся к ключу.
- Не трогай.
- Да я только поглядеть хотел, - он немедленно спрятал руки за спину, но вина на остреньком личике быстро сменилась всё тем же жадным любопытством.
- Именно с этого начинается всякая поломка, - фыркнула Мотя, скрестив руки на груди.
Васька, не обратив внимания на её слова, медленно обошёл стол по кругу и в итоге присел на корточки, чтобы рассмотреть диковину с другого ракурса.
- На коробку чайную похожа. Только с глазом.
- Это «Кодак», американский аппарат. Внутри у него лента на сотню снимков, ключ её перематывает, потому и трогать нельзя: провернёшь и испортишь кадры, - пояснила я.
- Снимков? - поднял на меня глаза Васька. - Это как у фотографа на Невском, где под чёрной тряпкой сидят и велят не дышать?
- Почти, только без лишних предметов. Дёрнул шнурок, нажал кнопку и готово. Американцы так и пишут в рекламе: вы жмёте кнопку, остальное за нами. Нужно отщёлкать всю ленту, а после отвезти аппарат в магазин, там плёнку вынут, карточки отпечатают, а в аппарат зарядят свежую ленту.
- И что, не хуже снимает, чем настоящий фотограф?
Я достала из конверта небольшую, круглую карточку. На ней улыбающийся мальчик в матроске застыл возле фонтана, а собака поймала на лету брошенную палку.
Васька осторожно взял карточку и поднёс её к свету.
- Это вот этой коробкой снято?
- Ею.
Он прищурился, разглядывая изображение.
- Собака-то прыгала. А у фотографа всем сидеть велят да не шевелиться.
- «Кодак» ловит мгновение. Собака давно приземлилась и где-то бегает дальше, а миг остался.
Мальчик снова посмотрел на чёрную коробку.
- И треноги не надо?
- Не надо.
- Стало быть, можно человека снять, а он и не приметит?
Вот теперь он добрался до главного, умный ребёнок.
- Можно, если не полезешь к нему с аппаратом под самый нос. Но прежде придётся научиться. Завтра придёт фотограф, которого я наняла. Он покажет тебе, как держать «Кодак», целиться по рискам, взводить затвор и протягивать ленту. А после научит её проявлять и печатать снимки.
- Меня, стало быть, в фотографы определили? - Вася отёр нос рукавом и хитро на меня покосился.
- А ты против? - отзеркалила я.
- Думать надо, - почесал он в затылке.
- Тогда я найду кого-то другого, - пожала плечами я и протянула руку за снимком. Васька сделал стремительный шаг назад и быстро-быстро замотал головой.
- Я же не сказал нет, Александра Николаевна, ну что вы сразу-то? Я хочу попробовать. Всегда хотел, если честно…
- Вот и ладно, - стараясь скрыть улыбку, я вернулась к столу. - Будешь предлагать гуляющим карточки на память. И заработок получишь, и никто не станет гадать, отчего ты изо дня в день крутишься на Миллионной с аппаратом.
Васька кивнул, личико мигом посерьёзнело, бровки сосредоточенно насупились:
- А кого снимать не для памяти?
Какой же он всё-таки сообразительный ребёнок!
- Ты докладывал, что к французу на Миллионную по вечерам приезжают гости, так? Всё больше в каретах без гербов.
- Было дело.
- Полагаю, ты без проблем сможешь рассказать, как они одеты, какого роста и цвета у них бороды. Но по одним твоим словам человека найти сложно. Мне нужны их лица.
- Значица, опять у ворот торчать? - погрустнел малец.
- Нет, нигде ты больше торчать не будешь. Ты будешь работать.
- Кем?
- Учеником фотографа. Я договорилась с владельцем фотографического заведения на Большой Морской.
- А французское посольство как недалеко, - покивал он.
- Как раз. Этот человек покажет тебе, как обращаться с аппаратом, будет проявлять плёнку и печатать карточки. Через него же выправим положенную бумагу на съёмку вне заведения. В ясные дни станешь работать на Гагаринской набережной, возле Летнего сада. Предлагать гуляющим господам и дамам сняться на память. Выдашь квитанцию, через несколько дней они получат карточки в ателье, - продолжила я деловито. - Сенька проследит за воротами. Увидит Вернье с незнакомым человеком и подаст тебе знак. Через всю набережную снимать бесполезно, лица не разберём. Подойдёшь ближе, найдёшь подходящее место. Но к самим воротам не лезть, охрану не дразни и за дипломатами по пятам не бегай. Если тебя заметят, сделай вид, что фотографируешь Гришку, либо быстро уходи.
- Уяснил, чай не впервой, - солидно заметил Васька.
- Хорошо, что мы поняли друг друга, Василий, - серьёзно посмотрела я в его лицо. - Мне особенно нужны те, кто ходят туда часто.
- А что по деньгам? - приподнял брови пацан.
- Вот ты в кого такой хваткий, а? - хмыкнула Мотя.
Я не выдержала и рассмеялась. Успокоившись, покачала головой и ответила:
- За каждый настоящий заказ получишь свою долю. За наблюдение всё остаётся, как прежде. Плёнку и печать оплачиваю я. Справишься со всеми задачами, я подарю тебе этот фотоаппарат, - решила расщедриться я и тут же почувствовала осуждающий взгляд рачительной нянюшки, которая тем не менее не стала высказываться.
Вася снова посмотрел на «Кодак». На этот раз иначе - уже как хозяин на будущую собственность.
Испытывать аппарат вышли во двор. Солнце светило ярко, настолько, что я невольно сощурилась. Из кухни тянуло сдобой: Прасковья с утра что-то затевала, и Васька уже дважды заинтересованно косился на распахнутое окно.
Я встала возле крыльца, Васька отошёл на несколько шагов, поднял «Кодак» и, высунув от усердия кончик языка, долго примерялся.
- Не шевелитесь, Александра Николаевна. И не хмурьтесь, а то на вечную память сердитой останетесь.
Я невольно улыбнулась, и тут затвор негромко щёлкнул. Всё. Миг моей жизни остался навсегда запечатлён на плёнке Кодака номер один…
Павел Карлович Реймерс снимал портреты, городские виды и имел официальное разрешение работать вне ателье. За уроки запросил немало, зато согласился не просто показать мальчишке, куда нажимать, а обучить всему делу, начиная со съёмки и заканчивая печатью карточек.
В назначенный день он появился ровно в десять утра: худой мужчина лет сорока, с коротко подстриженной русой бородой и въевшимися в пальцы буроватыми пятнами. Васька ждал его в моём кабинете, сидя на краешке стула. «Кодак» лежал на столе. Павел Карлович поздоровался со мной и посмотрел на ученика.
- Этот?
- Я не «этот», - немедленно вскинулся мальчик, приподняв подбородок. - Васькой меня зовут.
- Отныне ты Василий, - невозмутимо сообщил фотограф. - Васька может уронить аппарат, разбить стекло и залить проявитель водой. Василий станет слушать, что ему говорят, и делать в точности.
- А ежели Василий тоже зальёт? - мальчишка прищурился, оценивая противника.
- Получит по рукам. Больно.
- Павел Карлович, - предостерегла я.
- В переносном смысле, Александра Николаевна, - всё так же невозмутимо продолжил он и повернулся к мальцу: - вы утверждаете, что уже умеете пользоваться аппаратом?
- Шнурок дёрнуть, кнопку нажать, ключ повернуть. Чего там уметь?
- Замечательно. Тогда покажите.
Васька схватил «Кодак», навёл на окно и потянулся к кнопке. Павел Карлович молча закрыл объектив ладонью.
- Первый испорченный снимок. Свет бьёт вам прямо навстречу. Вместо улицы получите белое пятно, - и забрал аппарат, после чего повёл нас во двор.
День выдался чудесным. Возле каретного сарая конюх чистил сбрую, Прокофий о чём-то спорил с дворником, а Ангара грызла деревянный обрубок, придерживая его толстыми лапами.
- Фотография начинается не с аппарата, - объявил Павел Карлович. - Она начинается со света. Солнце должно находиться у вас за плечом либо сбоку, а снимаемый человек - стоять на открытом месте. В густой тени ваш «Кодак» практически слеп.
- Человек тоже в темноте плохо видит, - заметил Васька.
- Аппарат ещё хуже. Теперь встаньте сюда, - и поставил мальчика спиной к солнцу, поправил его локоть и заставил поднять «Кодак» на уровень груди.
- Держать обеими руками. Ровно. Не задирать вверх и не клонить вниз, да, вот так. Человек не должен подходить ближе трёх аршин, иначе лицо получится нечётким. А теперь взведите затвор.
Васька потянул шнурок.
- Наведите на Александру Николаевну. Кнопку нажимайте пальцем, не толкайте всей рукой. Дёрнете аппарат, и изображение смажется.
- Я вчера уже снимал Александру Николаевну.
- И, полагаю, дёрнул, - приподнял брови Павел Карлович.
- Ничего я не дёргал! - возмутился Вася.
- Вот когда проявим плёнку, тогда и узнаем, - пожал плечами учитель и закрыл объектив, затем велел Ваське повторить все движения без съёмки. Потом ещё раз. И ещё. На шестом повторении мальчишка начал раздражаться.
- Да чего ж одно и то же?
- Чтобы руки запомнили. После каждого снимка поворачиваете ключ на полный оборот указателя, затем снова взводите затвор. Всегда в одном порядке. Иначе либо дважды снимете на одно место, либо пропустите снимок.
- Не пропущу.
- Все так говорят по первости. С виду легко, а после проявления оказывается, что половина ленты загублена.
На десятом повторении Павел Карлович убрал крышку с объектива и кивнул на Ангару.
- Теперь снимите собаку.
Щенок как раз оставил деревяшку и направился к нам, переваливаясь на больших лапах. Васька опустил аппарат ниже.
- Правильно, - впервые похвалил фотограф. - Снимать надобно на высоте середины предмета. Ждите… Сейчас.
Ангара остановилась, заметив кошку, выходящую из-за угла дома. Подняла голову и навострилась всем телом.
Щёлкнул затвор. Васька тотчас повернул ключ, протянул плёнку и снова потянул шнурок.
- Так?
- Уже лучше.
Следующие несколько дней Васька снимал всех, кто попадался под руку. Прасковью у кухонной двери, Макара возле ворот, Мотю с корзиной белья, лошадей, дворовых ребят, Ангару со всех сторон и даже Прокофия, который сперва ругался, а потом потребовал карточку, чтобы послать дочери.
Павел Карлович учил его выбирать место, примечать тени и не суетиться. Заставлял вести счёт снимкам и сразу отмечать в тетради, кого, где и в котором часу он фотографировал. Последнее мне особенно понравилось. Когда плёнка закончилась, мы отправились в заведение Реймерса.
Ателье занимало второй этаж дома на Большой Морской. В передней висели образцы портретов: нарядные дамы возле расписных колонн, офицеры с руками на эфесах, дети на игрушечных лошадках. За стеклянной дверью находился съёмочный павильон с наклонным окном, занавесями и нарисованными задниками. Тёмная комната пряталась в самом конце коридора. Окна в ней не было. Дверь обили войлоком, а снизу к порогу прижимался тяжёлый валик, не пропускающий свет. На длинном столе стояли фарфоровые ванночки, бутыли с притёртыми пробками и кувшины с водой. Под потолком протянули шнур с деревянными зажимами.
Я выкроила время в своём плотном графике не только ради Васьки. Мне и самой было любопытно, как фотография рождается в темноте, среди растворов и запахов химии. Я всё это видела лишь в фильмах или в журналах, сама лично никогда не присутствовала.
Когда дверь закрылась, Павел Карлович зажёг фонарь с красно-оранжевым стеклом. Комната погрузилась в тусклый багровый полумрак.
- Отныне белый свет - ваш главный враг, - заметил он. - Через объектив он создаёт изображение за долю секунды. Здесь за ту же долю секунды способен его уничтожить. Прежде чем открыть аппарат, проверяем дверь и фонарь.
Васька оглянулся. Его лицо в красном свете казалось непривычно взрослым.
- А ежели щёлка есть?
- Вся плёнка пропадёт.
- Вся?!
- Именно. Поэтому сначала ищем щели, потом тянем руки к аппарату. Никогда наоборот.
Павел Карлович вынул ключ, открыл «Кодак» и осторожно извлёк катушку. На ней темнела плотно свёрнутая лента.
- Руками касаемся только краёв, - продолжал он. - Посередине находится светочувствительный слой. Оставите палец и получите его отпечаток вместо лица.
Фотограф отрезал первые несколько участков плёнки и положил их в чистую воду.
- Сначала размачиваем. Затем проявляем. Эта ванночка с чистой водой, следующая с проявителем. Вон та - с гипосульфитом, закрепителем. Не перепутайте их и никогда не переставляйте местами.
Он открыл одну из бутылей. По комнате поплыл резкий химический запах. Васька потянул носом и тут же поморщился.
- Не наклоняйся, чтобы понюхать, не суй пальцы, и не вздумай пробовать на вкус, - резко предупредил Павел Карлович. - В проявителе пирогалловая кислота, она может повредить вам кожу.
- А у вас вон пальцы уже крашеные, - приподнял брови Васька, многозначительно глянув на руки учителя.
- Потому и предупреждаю, - скрыл улыбку в усах фотограф и переложил первый кусок плёнки в проявитель и слегка качнул ванночку, чтобы жидкость омыла её равномерно.
Сначала ничего не происходило, потом на бледной поверхности проступило тёмное пятнышко, за ним - второе. Медленно обозначились ступени крыльца, дверной косяк, складки моего платья.
И моё лицо. Только волосы были светлыми, кожа тёмной, а глаза казались чёрными провалами.
- Александра Николаевна почернела! - шокировано ахнул Вася. - Я всё же испортил снимок, - и досадливо шмыгнул носом.
- Это негатив, как ни удивительно, но ты ничего не испортил, - поспешил его успокоить Павел Карлович. - Светлое на нём выходит тёмным, тёмное светлым. Настоящей карточкой он станет после печати.
Я слегка склонилась над ванночкой. На плёнке застыло то самое мгновение во дворе: я возле крыльца, чуть прищурилась от солнца и улыбаюсь Васиным словам. Странное чувство. Я знала, как работает фотография, видела за свою жизнь тысячи снимков, но сейчас и в самом деле казалось, будто изображение возникло из ничего, буквально из воздуха. Магия, честное слово!
- Хватит, - решил Павел Карлович. - Передержим, и всё уйдёт в черноту, - мужчина переложил негатив в воду, промыл, а затем опустил в закрепитель.
- Проявитель делает невидимое изображение зримым. Закрепитель удаляет то, чего не коснулся свет. После него плёнку уже можно вынести из тёмной комнаты.
- А без него?
- На свету снимок постепенно почернеет и погибнет.
- Значица, мало поймать мгновение, - задумчиво протянул Васька. - Его ещё удержать надобно.
- Верно, - Павел Карлович посмотрел на него с неожиданным одобрением.
Он позволил мальчику проявить следующий снимок самому. Васька взял плёнку за края, медленно погрузил в раствор и принялся осторожно покачивать ванночку. И вот на поверхности проступила Ангара: чёрная спина стала светлой. Собака смотрела на кошку, напряжённая и готовая к прыжку.
- Получилось! - выдохнул Васька.
- Не кричите, - хмыкнул учитель.
- А вы сами-то в первый раз не радовались?
В этот раз Павел Карлович прятать улыбку не стал.
Негативы тщательно промыли и развесили на шнуре. К нижнему краю каждого прикрепили маленький груз, чтобы высыхающая плёнка не свернулась.
Через несколько часов он показал Ваське печать. Уложил высохший негатив на светочувствительную бумагу, прижал стеклом и дал свету пройти сквозь плёнку. Затем бумага отправилась в другую ванночку. Теперь из белизны медленно выступило нормальное изображение. Сначала крыльцо, потом платье, руки и, наконец, моё лицо.
Мы с Василием не дышали.
- Вот и всё. Негатив можно использовать много раз и получить сколько угодно одинаковых карточек, - подвёл итог Павел Карлович.
Мальчик взял мокрый отпечаток за уголок.
- Как живая… Волшебство, однако.
И я была с ним полностью согласна.
Глава 2
К концу июня угловая чертёжная на Тринадцатой линии жила осадным лагерем. Тарасов с Веретенниковым третью неделю воевали с распором и ветром, исписывая лист за листом. Лидваль пропадал на набережных, проверяя старые устои и наблюдая за бурением скважин. Разумовский перечерчивал общие виды, Фомин обмерял будущие въезды, а Щусев менял наружность порталов чаще, чем иная барышня ленты на шляпке.
Я моталась между заводом, бюро, мебельной мастерской и домом, спала по шесть часов и была, признаться, счастлива. Работа шла по всем фронтам. Мы старались успеть и с частными заказами и с документацией для конкурса.
В ту субботу собралась вся команда, чтобы проверить уже сделанное. Не хватало только Лидваля: Фёдор Иванович досматривал последние скважины на охтинской стороне и обещал быть к вечеру.
Листы лежали по всему длинному столу, на подоконнике остывал чей-то чай, за открытыми окнами шумела Тринадцатая линия. Ангара дремала в углу на своей подстилке, положив морду на передние лапы, но время от времени приоткрывала один глаз: вдруг эти странные люди всё-таки займутся чем-нибудь достойным внимания? Например, принесут мясные пироги и непременно поделятся с ней.
Алексей Викторович стоял у большого чертежа с эскизами порталов и ждал, пока Веретенников освободит ему место у доски. От нечего делать он рассматривал разводные крылья в середине пролёта. Сначала издали, потом подошёл ближе, прищурил левый глаз и провёл пальцем от одного шарнира к другому.
- Александра Николаевна, - спросил он вдруг, нахмурив брови, - а зимой щель между крыльями станет больше или меньше?
- Какая щель? - я обернулась к нему, недоумённо вскинув брови. Тарасов как раз подавал мне сводку по ветровым связям, и мыслями я всё ещё была в колонках цифр.
- Вот эта, где концы сходятся, - Щусев ткнул ногтем в середину настила и сосредоточенно поджал губы. - Сталь ведь на морозе садится. Зимой рельсы стучат громче, потому что стыки расходятся. А у нас вся арка стальная. Она же тоже сядет?
- Сядет, - ответил за меня Тарасов и, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на чертёж поверх оправы. - На всю длину наберётся несколько вершков. Для того существуют подвижные опоры и температурные стыки. Шотландцы на Фортском мосту справились, и уж мы как-нибудь не опозоримся.
Алексей Викторович кивнул, но с места не ушёл. На его лице по-прежнему читалось сомнение.
- Рельсовый стык я понимаю, - проговорил он медленно и снова коснулся середины рисунка. - Одна железка скользит вдоль другой. А замки Огнеслава Степановича тоже будут скользить? И вот эти оси, на которых крылья поднимаются? Они ведь к самой арке крепятся?
Костович на мгновение замер, затем вынул мундштук изо рта, поднялся и тоже подошёл к доске.
- Повторите-ка, молодой человек, - попросил он, сощурив светлые глаза.
Щусев отступил на полшага и заметно смутился.
- Я только спросил, Огнеслав Степанович, - торопливо произнёс он, и кончики его ушей заалели. - Если арка движется, то и оси крыльев вместе с нею. А когда одно место скользит, как к нему можно приладить точный замок?
Карандаш в руке Тарасова остановился над бумагой. Глеб Андреевич медленно поднял голову, посмотрел на Щусева, потом на Костовича, и по тому, как сошлись на его переносице густые брови, я поняла: в голове у него уже закрутились те же мысли, что и у нас всех.
- Пяты в устоях мы закрепили, - пробормотал он, скорее себе, чем нам. - Температурный ход отдали шарнирам и стыкам. В мороз дуга немного осядет, в жару поднимется. Настилу назначили температурные зазоры…
Он резко придвинул к себе общий лист, взял линейку и начал искать в расчётах отметки опор разводных крыльев. Веретенников молча подал ему свою тетрадь. Разумовский, почувствовав неладное, снял со стеллажа справочник и тоже подсел к столу.
- Сам механизм может двигаться вместе с мостом, - договорил Тарасов через несколько секунд и побледнел. - Но обе оси, замки и упоры должны сохранять взаимное положение. А у нас середина дуги от температуры, ветра и нагрузки каждый раз меняет форму.
- Вот оно как! - глухо выдохнул Костович и постучал черенком трубки по нарисованному шарниру. В уголках его рта залегли жёсткие складки. - А я который день сижу над клиньями и понять не могу, отчего они у меня не складываются. Уже два листа изорвал, думал, совсем голова отказывает, а, оказывается, я замок ладил к месту, которое пляшет.
- На сколько пляшет? - спросила я, нахмурившись, и крепче сжала карандаш холодеющими пальцами.
И мы начали считать: проверили температурный ход, прогиб от собственного веса, действие ветра, неравномерный нагрев двух рёбер. Цифры были не страшными: никакой щели в пол-аршина, никакого провала, куда могло бы свалиться колесо. Несколько линий здесь, полвершка там. Для огромной арки почти ничего. Но для точного механизма - слишком много.
- Рельсы переживут, - наконец произнёс Тарасов, потирая пальцами переносицу. - Скользящий стык примет продольный ход. Но оси двух крыльев должны оставаться на одной отметке, а замковые клинья обязаны каждый раз попадать в свои гнёзда. Не так, что сегодня попали, завтра почти попали, а через десять лет вовсе мимо. Каждый раз хоть в мороз, хоть в жару и при боковом ветре.
Разумовский насупился и осторожно возразил:
- А если сделать клинья подвижными? С винтовой подачей, чтобы перед запиранием подгонять?
Костович повернулся к нему всем корпусом и посмотрел так, что Савелий Викентьевич невольно втянул голову в плечи.
- Один клин подгонишь, - терпеливо начал изобретатель, но в его прищуренных глазах уже вспыхнуло раздражение. - Второй тоже. А шесть главных балок? А рельсовые замки? А упоры, которые примут на себя гружёный вагон? При каждой разводке слесарей с молотками вызывать станете? Гидравлика крылья поднимет, за неё я ручаюсь. А вот после не обещаю, что концы друг друга найдут.
Он снова ткнул трубкой в шарнир.
- И куда противовес пойдёт, когда крыло поднимется? - продолжил Огнеслав Степанович, недовольно поджав губы. - Ему колодец нужен, камера. Место сухое, тёплое, доступное для осмотра. А у нас под шарниром что? Арка, вода и судовой ход. Я всё пытался устроить машинное помещение на весу. Оно потому и не устраивается, что домов в воздухе не бывает.
- Бывают, - машинально заметил Разумовский, криво улыбнувшись. - На чертеже.
- Вот пусть там и остаются, - огрызнулся Костович, но уголок его рта дрогнул в усмешке.
Молчавший до этого Веретенников тяжело поднялся и подошёл к доске.
- Здесь с ветром западня вышла, - сообщил он, мрачно сведя брови. - Над серединой нужен жёсткий портал и связи между рёбрами. Чем шире оставим чистое отверстие для рангоута, тем слабее свяжем арку в самом высоком месте. Можно навесить ещё железа, можно поднять портал выше. Только вес поползёт вверх.
- Выходит, ради того, чтобы замки не гуляли, мы должны одеть арку в железный корсет, а корсет весит как ещё одна арка, - подытожил Тарасов. - Прекрасное решение, если у города найдётся лишних несколько миллионов.
Я стояла у стола и глядела на свой красивый мост. На единую дугу, легко перешагнувшую синюю полосу Невы. На тонкие тяжи, на прямой настил, на два крыла в середине.
Вот ведь как бывает. Смотришь на рисунок и видишь мост. А потом кто-то задаёт один простой вопрос, и вместо моста перед тобой уже набор линий, которым нет места в этой реальности.
- Есть и второе, - негромко произнёс Фомин от окна.
Я повернула к нему голову. Иван Александрович стоял, заложив руки за спину. Его обычно невозмутимое лицо выглядело виноватым.
- Говорите, - попросила я спокойно, заранее зная, что от его слов легче не станет.
Фомин подошёл к столу, положил передо мной длинный лист продольного профиля и разгладил его ладонью.
- Я сегодня утром закончил последний вариант въездов, - начал он, озабоченно нахмурив лоб. - Трижды пытался укоротить. Если оставить отметку настила такой, как на общем виде, чтобы под закрытым мостом проходил обычный невский ход, а камеры противовесов не оказались в воде и во льду, к этой высоте ещё надо подняться. - И провёл ногтем по длинной наклонной линии. - Для постоянного грузового движения, да ещё зимой, я не решился брать уклон круче одной сороковой. Выходит почти по полверсты с каждого берега. На нашей стороне эстакада уйдёт в кварталы, на охтинской придётся выкупать и сносить дома. Я пробовал одну тридцать пятую и даже одну тридцатую. Короче, конечно. Только лошади на наледи нас за это не поблагодарят, да и трамвай на спуске придётся удерживать тормозами до самого берега.
- И сколько? - спросила я, нахмурившись, глядя на сметную цифру внизу листа.
- Только въезды, без самого моста, - Фомин помедлил и тяжело выдохнул: - Вот столько, - он перевернул лист, и я, увидев число, ошеломлённо села на стоявший рядом стул.
Никто не произнёс ни слова. Ангара в углу подняла голову, обвела нас внимательным взглядом и снова улеглась, накрыв нос хвостом. Людские беды её пока не касались.
Вот теперь всё сошлось в одну картину, и картина была простая. Река слишком широка. Не для самой арки - дуга, может быть, и встала бы, если дать нам время, лучшую сталь и бездонную казну. Река оказалась слишком широка для арки, на середину которой я взгромоздила разводной мост со всем машинным хозяйством, а к настилу велела ежедневно взбираться лошадям и будущим трамваям.
Я хотела всё сразу: чистое русло, единую дугу, разводку, короткие въезды и трамвай. Но, увы, всё сразу сделать так, как я планировала, не получится.
Я перебрала в памяти знакомые мне двукрылые мосты. Везде оси опирались на отдельные жёсткие быки, а механизмы прятались в сухих камерах. Не потому, что подвесить крылья к арке было совершенно невозможно. Просто середина огромной дуги была худшим местом для тяжёлых машин и точных замков.
Я размечталась.
- Варианты. - Я посмотрела на мужчин, выпрямившись на стуле и заставив голос звучать ровно. - Прежде чем хоронить проект, переберём всё. Первый: перенести разводной пролёт к берегу, как на Николаевском. Арка останется целой.
Веретенников мрачно покачал головой:
- Судовой ход прижмётся к набережной. На течении барку в береговой пролёт вписать трудно, а во время ледохода и вовсе опасно. Лоцманы взвоют и будут правы.
- И один въезд придётся ломать ради поворотного или раскрывающегося крыла, - добавил Фомин, прищурившись на профиль. - Сделать можно. Красиво и удобно не выйдет.
- Второй: не разводить вовсе, - продолжила я, поджав губы. - Поднять и настил, и арку со связями так, чтобы рангоут проходил под мостом.
Тарасов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я предложила поставить мост на облака.
- Тогда полувёрстные въезды Ивана Александровича вытянутся ещё дальше, эстакады станут выше и дороже, а устои придётся надстраивать, - напомнил он. - И всё равно может найтись мачта, которая окажется выше. Морской город такого ограничения не примет.
- Третий, - произнесла я и потянула к себе чистый лист.
Поперёк синей ленты Невы я провела две дуги поменьше, разместив каждую из них над своим пролётом. Посередине реки поставила два быка, а между ними нарисовала короткий двукрылый разводной пролёт.
Карандаш замер в пальцах. Силуэт получился до неприятного знакомым: Большеохтинский мост. В моём времени он стоял практически на этом же самом месте. Его заложат в 1909 году, а откроют в 1911-м по проекту инженера Григория Кривошеина и военного инженера Владимира Апышкова. Тогда мост будет носить имя Императора Петра Великого: две могучие арочные фермы, башни-маяки на быках, а между ними разводные крылья. Впрочем, при заданных условиях решение напрашивалось само: два боковых пролёта и короткий разводной - в фарватере. Но повторять будущий мост до последней фермы я не собиралась. Общей останется только схема. И пропорции, и устройство арок, и механизм разводки, и трамвайное полотно я разработаю заново.
Присваивать чужую работу не хотелось. И неважно, что самого проекта Кривошеина и Апышкова пока не существовало в природе, в моей истории конкурс объявят только в 1901 году. Здесь же конкурс начался на семь лет раньше. История уже свернула с известного мне пути. Мои ли действия на это повлияли? Я не знаю…
В чертёжной молчали. Щусев смотрел на лист во все глаза. Костович наклонился так низко, что едва не коснулся бумаги кончиком носа.
Я провела прямую линию настила ниже, чем прежде.
- Разводной пролёт встанет на каменных опорах, - продолжила пояснять я, всматриваясь в только что родившуюся схему. - У каждого крыла будет собственная неподвижная ось. Хвосты крыльев с противовесами уйдут в камеры внутри быков, там же разместим цилиндры, насосы и гидравлические аккумуляторы. Значит, полотно можно опустить, а въезды укоротить. Судовой ход останется посередине, и сделаем его шире, чем принято: лоцманы нам ещё спасибо скажут.
- А боковые пролёты? - спросил Разумовский, недоверчиво сощурившись. - Две уменьшенные копии прежней арки?
- Нет, - резко ответил Тарасов и придвинул к себе мой лист. Глаза его засияли азартом. - Если поставить две распорные арки на речные быки, каждая начнёт толкать свою опору к середине. Быки выйдут размером с крепость. Распор надо замкнуть здесь.
Он провёл чёткую линию между пятами первой дуги, по нижнему поясу будущей фермы.
- Затяжкой? - уточнила я.
- Затяжкой, - подтвердил Глеб Андреевич и, смягчившись, посмотрел на меня поверх очков. - Дуга останется, но раздвигать берега уже не будет. Нижний пояс стянет её пяты и примет распор на себя. На опоры передадим главным образом вес.
В итоге от моста Леонардо остались лишь смелость, чистые линии и желание перешагнуть воду большими пролётами. Сам принцип поменялся. Сдаётся мне, именно это и называется компромиссом: когда сохраняешь не всё задуманное и уже бесконечно любимое, а только самое важное.
- Езда понизу, - проговорил Фомин, и виноватое выражение исчезло с его лица. Он взял карандаш и быстро добавил на моём наброске прямой настил по нижнему поясу арок. - Полотно можно опустить до разумной отметки. Смотрите, Александра Николаевна, подходы больше не уйдут далеко в жилые кварталы. Без полувёрстных эстакад и без сноса половины Охты.
- Здесь сделаем полную систему ветровых связей для каждого бокового пролёта, - оживился Веретенников, проведя ладонью над обеими дугами, будто уже видел их в объёме. - А над судовым ходом вообще не будет арки. Подняли крылья и небо открыто до самых звёзд, ни портал, ни раскос мачте не помешает.
Костович оттёр Щусева плечом и постучал трубкой по левому быку. На лице изобретателя проступило неприкрытое довольство.
- Вот! - воскликнул он, широко улыбнувшись. - Вот дом для моих машин! Здесь цилиндры, здесь аккумулятор, сюда насос; противовес вниз, в каменный колодец, трубы в тепле, осмотр с лестницы. Теперь всё сошлось, госпожа инженер!
- Размеры, - напомнил Тарасов, но и у него уголки губ приподнялись в несмелой улыбке. Он взял масштабную линейку и склонился над планом створа. Веретенников называл расстояния, Разумовский записывал. Через несколько минут Глеб Андреевич выпрямился, поправил очки и подвёл первый итог:
