Читать книгу: «Ард Ри: Последний король Ирландии - 2»

Глава 1. Морской дозор

Море не прощало ошибок, и Ирландское море в этот октябрьский день 1258 года казалось особенно жестоким. Четыре когга, тяжелые и неповоротливые, как уставшие киты, мерно покачивались на серых, свинцовых волнах. Их корпуса, пропахшие горячей смолой, соленой водой и вековой рыбной требухой, были единственной защитой от коварства этого побережья. Каждое судно было сбито из толстых дубовых досок, скрепленных коваными железными скобами. Борта, пропитанные льняным маслом и дегтем, чернели на фоне пасмурного неба, а палубы, посыпанные слоем речного песка и гравия, чтобы ноги не скользили от брызг и крови, помнили тысячи тяжелых шагов матросов.

Трюмы коггов до отказа ломились от груза: бочки с соленой треской, мешки с зерном, кипы грубой манстерской шерсти и, самое главное, ирландское оружие. Сотни тисовых луков, связки стрел с бронебойными наконечниками, ящики с копьями и дротиками — все это должно было попасть в Дублин, поддерживая гарнизон освобожденного города, пока английские лорды собирались с силами на востоке.

Запах внутри трюмов и на палубе был густым, почти осязаемым: смесь гниющей рыбы, сухого зерна, сырого дерева и кислого пота команды. Этот аромат въелся в каждую щель, в каждую промасленную парусину. На палубах, укрывшись от ледяных брызг под навесами, лежали матросы. Их лица, обожженные ветром и покрытые коркой соли, были спокойны, но в глазах читалось напряженное ожидание. В некоторых местах, где доски были poorly пригнаны, сквозь пазы сочилась черная вода, и матросы, ругаясь на ирландском и норманнском диалектах, постоянно работали ручными насосами. Скрип помп, стук дерева о дерево и плеск волн создавали ту монотонную музыку, под которую жили моряки.

Командовал этой маленькой эскадрой человек по имени Морвик. Его биография была такой же пестрой и темной, как ночное небо над Средиземьем. Родом из Венеции, из семьи купцов, разорившейся в кровавой войне с Генуей, он покинул родной город в двадцать лет, бежав от долгов и кровавой мести. Он плавал на галерах, был пленен сарацинами, бежал, участвовал в крестовых походах, видел, как горят города, и устал от южной жары и чужих богов. Направившись на север, он осел в Ирландии. Когда-то он чинил корабли для норманнских лордов, но, столкнувшись с их высокомерием, перешел к ирландцам. Те платили не только золотом, но и уважением, а главное — давали возможность бить врагов, которых Морвик возненавидел всем сердцем.

Он стоял на корме своего флагманского когга «Святой Брендан». На нем был потертый кожаный дублет, под которым угадывалась тяжесть старой венецианской кольчуги. На поясе висел короткий меч с рукоятью из слоновой кости, а лицо, темное от загара и пересеченное шрамами, оставалось непроницаемым. Его руки, покрытые мозолями от канатов, лежали на планшире.

За его спиной стоял штурман Бреннан, рыжий ирландец, старый и сухой, как рыбацкая сеть, натянутая на солнце. Он держал в руках деревянную дощечку, испещренную угольными пометками.

— Адмирал, — просипел Бреннан, и его голос хрипел от соленой воды. — Ветер держится вест-нор-вест, волна до трех футов. Курс на Дунканнон. Но небо падает. К вечеру будет шторм.

Морвик кивнул, не отрывая взгляда от горизонта, где серое небо сливалось с такой же серой водой.

— Держи строй, Бреннан. Нам нужно пройти пролив до темноты.

У входа в каюту стоял юнга Лиам, мальчик лет четырнадцати, с огромными голубыми глазами. Он прижимал к груди сумку с картами, глядя на адмирала с обожанием.

— Адмирал, — тихо спросил он, — мы сегодня увидим англичан?

Морвик повернулся к нему. На его лице появилась редкая, горькая улыбка.

— Море полно акул, малыш. И если мы их увидим, то они не обрадуются. А мы... мы просто сделаем свою работу.

Погода в этот день менялась каждые полчаса. Серое небо то опускалось, придавая воде оттенок расплавленного свинца, то раздвигалось, выпуская узкую, холодную полосу солнца. Ветер дул ровно, надувая квадратные паруса из грубой шерсти и льна, и когги шли со скоростью около пяти узлов, рассекая волны. Вдоль правого борта тянулись скалистые утесы графства Уэксфорд, покрытые блеклой осенней травой. Чайки кружили над мачтами, пронзительно крича, словно предвещая беду.

Внезапно тишину разорвал крик впередсмотрящего с марсовой площадки головного когга:

— Паруса! Прямо по курсу! Два паруса! Большие, не наши!

Морвик мгновенно вскинул руку, козыряя от брызг. Его сердце на мгновение сжалось, но голос остался ровным. Он увидел силуэты. Это были хольки — широкие, с высокими надстройками на носу и корме, похожие на плавающие крепости. Их борта были черными от времени, а на мачтах, трепеща на ветру, развевались вымпелы с красным крестом.

На борту головного холька, «Гордость Ла-Манша», стоял сэр Роджер Уэлсли. Младший сын обедневшего барона, он сделал себе имя на морском разбое, прикрываясь королевским патентом. Его доспехи, покрытые серебряным гербом с вздыбленным львом, сияли даже в пасмурный день. Роджер ненавидел ирландцев всей душой, считая их дикарями, и поклялся повесить каждого мятежника на мачтах своих кораблей. Увидев ирландские когги, он оскалился, обнажив почерневшие зубы.

— Поднять паруса! — рявкнул он, и его голос перекрыл шум ветра. — Курс на перехват! Атакуем с наветренной стороны! Покажем этим крысам, что море принадлежит короне!

На палубах хольков зашевелились сотни людей. Английские лучники и валлийские наемники, вооруженные арбалетами, начали занимать места на высоких деревянных башнях. Хольки Уэлсли уступали коггам в высоте бортов, но были более маневренными и несли вдвое больше солдат для абордажа.

Морвик быстро оценил расстановку. Бежать на груженых коггах от хольков, идущих с наветренной стороны, было самоубийством. Ветер дул в спину англичанам, и они быстро сокращали дистанцию.

— Бреннан! — бросил Морвик. — Строй в линию! Перекрываем им путь к берегу. Лучникам — на башни! Арбалетчикам — занять нижние палубы, стрелять через порты! Подготовить крючья и камни!

Матросы метнулись по палубам. Скрип дерева сменился лязгом металла и глухими ударами. На палубу выкатили бочки с смолой, корзины с камнями и горшки с негашеной известью. Ирландские лучники, закутанные в мокрые от брызг плащи, взобрались на кормовые башни, натягивая тетивы своих тисовых луков.

Расстояние быстро таяло: Двести ярдов, сто пятьдесят, сто...

Морвик видел, как на палубе холька Уэлсли суетятся люди. Английский командир стоял в окружении рыцарей, указывая мечом на флагманский когг ирландцев.

— Дистанция! — крикнул Бреннан.

— Залп! — скомандовал Морвик.

Воздух наполнился мерзким, свистящим звуком. Сотни стрел, выпущенных валлийцами с хольков, взмыли в серое небо и камнем обрушились на ирландские корабли. Раздался треск дерева, глухие стоны и крики. Несколько стрел вонзились в борта «Святого Брендана», одна из них пробила шею матросу, работавшему у насоса, и он, захлебнувшись кровью, упал в черную воду.

— Держаться! — ревел Морвик, вытирая кровь с щеки, куда попала щепа. — Стрелять в ответ! Бейте по палубам, не в борта!

Ирландские лучники ответили. Их стрелы летели ниже, но точнее, пробивая деревянные щиты англичан и вонзаясь в плоть. На хольке Уэлси кто-то упал с марсовой площадки, взмахнув руками. Английский командир взбешенно кричал, подгоняя своих людей.

Хольки шли на сближение, готовясь к абордажу. Их высокие носы таранили воду, пену летели фонтанами.

— Крючья! Бросай крючья! — заорвал Уэлсли, и с палуб хольков полетели тяжелые железные кошки на длинных пеньковых канатах.

Железо с лязгом вцепилось в борта ирландских коггов. Канаты натянулись, как струны. Хольки рванулись вперед, и через мгновение раздался оглушительный треск — борта столкнулись. Дерево заскрипело, ломаясь, палубы вздрогнули. Корабли сцепились в смертельной хватке.

— Абордаж! За мной! — взревел Уэлсли, и с палуб хольков на ирландские когги хлынула лавина вооруженных людей. Они прыгали по канатам, перебирались через борта, спускаясь по веревочным лестницам.

Морвик выхватил меч. Венецианская сталь с тихим звоном покинула ножны.

— Принимай их на пики! Лучники, бей в спины своим! — кричал он, понимая, что в рукопашной на тесной, залитой кровью и водой палубе дисциплина важнее храбрости.

Первая волна англичан рухнула на палубу «Святого Брендана». Ирландские матросы встретили их длинными пиками и абордажными саблями. Началась мясорубка. Палуба качалась, ноги скользили по крови и рыбьей чешуе. Морвик увидел, как валлийский наемник с арбалетом рубит саблей юнгу Лиама. Мальчик упал, закрыв голову руками.

Ярость, холодная и расчетливая, вспыхнула в груди венецианца. Он шагнул вперед, парируя удар чьего-то меча, и коротким, точным движением вонзил свой клинок в горло наемника. Лиам, плача от боли и страха, пополз к борту.

Бой шел на всех четырех кораблях. На втором когге англичане уже захватили бак, но ирландцы поливали их сверху кипятком из котлов и швыряли горшки с негашеной известью. Крики обжигаемых людей заглушали шум моря.

Морвик пробивался к кормовой башне, где сам сэр Роджер Уэлсли, размахивая тяжелым двуручным мечом, рубил ирландских матросов, словно дрова. Вокруг английского рыцаря лежали тела, его доспехи были забрызганы кровью, но он не уставал.

— Сдавайтесь, дикари! — ревел Уэлсли, сплевывая кровь. — Я оставлю вам жизни, если вы отдадите корабли!

Морвик не ответил. Он знал, что в тяжелых доспехах англичанин силен, но неповоротлив. Корабль в этот момент накренился на волне. Уэлсли потерял равновесие, его тяжелые сапоги скользнули по мокрой палубе. Этого мгновения было достаточно. Морвик не стал бить в латную грудь. Он шагнул вперед, подсек мечом ногу рыцаря и, когда тот рухнул на колени, нанес удар рукоятью меча в забрало шлема.

Уэлсли упал на спину, его шлем погнулся, и рыцарь, оглушенный, не мог подняться из-за веса доспехов. Ирландские матросы тут же набросились на него, приставив кинжалы к щелям в броне.

— Взять живым! — крикнул Морвик. — Он заплатит выкуп!

Увидев, что их командир пленен, англичане дрогнули. Те, кто еще был на палубах, бросились к канатам, рубя их, чтобы оттолкнуть хольки. Но было поздно. Ирландцы, ободренные успехом, навалились на борта, и хольки, лишенные маневра, начали отходить, унося на себе раненых и убитых.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Остался только стон раненых, плеск волн и скрип поврежденных мачт. Палуба «Святого Брендана» была похожа на бойню. Кровь смешалась с морской водой, окрашивая пену у бортов в розовый цвет.

Морвик тяжело дышал, опираясь на меч. Его левая рука немела — кто-то успел рассечь ему предплечье, но адреналин не давал чувствовать боль. Он посмотрел на палубу. Из ста человек команды он насчитал стоящими лишь шестьдесят. Остальные лежали неподвижно или стонали, прижимая раны. Юнга Лиам сидел у мачты, бледный, с перевязанной рукой, но живой. Бреннан, хромая, подошел к адмиралу.

— Мы победили, адмирал, — просипел штурман, сплевывая кровь. — Но «Святой Патрик» получил пробоину ниже ватерлинии. Он не дойдет до Дублина. А груз... трюм затопило. Оружие намокло.

Морвик кивнул, чувствуя, как к горлу подступает свинцовая усталость. Они отбили атаку, взяли в плен английского рыцаря, но цена была велика. Он посмотрел на небо. Ветер стих. Море стало гладким, как зеркало, но с севера, из-за мыса, медленно наползала густая, неестественно черная туча. Шторм, о котором предупреждал Бреннан, настигал их.

И тут, сквозь завесу дождя, которая начала хлестать по палубе, раздался звук. Низкий, протяжный и страшный. Это был не крик чайки и не вой ветра. Это был звук рога. Но не ирландского, и не английского.

Морвик поднял голову, щурясь от дождя. Из пелены тумана, прямо по курсу, медленно выплывал силуэт. Это был не хольк и не когг. Это была галера. Огромная, с тремя рядами весел, которые взметали воду в такт барабанному бою. На ее мачте развевался флаг, который Морвик не видел с тех самых дней, когда бежал из Венеции двадцать лет назад. Флаг с крылатым львом Святого Марка.

Генуэзцы. Или венецианские наемники на службе у англичан. И они шли прямо на израненную, уставшую эскадру ирландцев, которые только что отдали все силы в бою с хольками.

Морвик медленно выпрямился, чувствуя, как холодный пот смешивается с дождем на его лице. Он поднял свой окровавленный меч, указывая клинком на надвигающуюся из тумана смерть.

— Бреннан, — тихо сказал он, и его голос был слышен только штурману. — Скажи людям, чтобы они молились. Шторм или галеры... сегодня море потребует свою плату до конца.

Глава 2. Соль и железо

Утренний туман висел над Ирландским морем, как мокрая овчина, и Морвик чувствовал его вкус на солёный, с привкусом гниющих водорослей вкус и той особенной горечи, которая бывает только перед боем. Он стоял на корме «Святого Брендана», и его пальцы, привыкшие к тёплым поручням венецианских галер, сжимали холодное, разбухшее от влаги дерево. Четыре когга его эскадры покачивались на серой зыби, и каждый скрип их корпусов отдавался у него в груди, как стук больного сердца. Трюмы были забиты оружием для мятежного Дублина: тисовые луки, связки стрел, ящики с наконечниками для дротиков, и этот груз давил на корабли, заставляя их сидеть в воде глубже, чем следовало. Ард Ри Брайан приказал доставить всё это в «Своевольную столицу» до новолуния, но море, как обычно, не считалось с приказами королей.

— Адмирал, — хрипел Бреннан, штурман, чьё лицо за ночь стало ещё более похожим на высушенную треску, — ветер крутит. То вест, то норд-вест. Если так пойдёт, мы к полудню окажемся под берегом, и англичане прижмут нас к скалам.

Морвик кивнул, не отрывая взгляда от горизонта, где сквозь туман уже проступали тёмные силуэты двух хольков сэра Роджера Уэлсли. Они шли с наветренной стороны, и это было плохо. В Средиземном море, где он провёл молодость, ветер решал исход битвы чаще, чем меч, и здесь, у этих чёртовых северных берегов, правило работало так же. Англичане занимали выгодную позицию, и их хольки, широкие и высокие, с надстройками на носу и корме, выглядели как плавучие крепости. Морвик насчитал на палубах врага лучников, десятки фигур, уже занявших места за деревянными щитами.

— Поднять сигнал, — сказал он тихо, и юнга Лиам, бледный от страха, метнулся к флагштоку. — «Банбе» и «Файлу» заходить с бортов. «Керну» и «Ольстеру» держать дистанцию и бить стрелами, а мы пойдём в центре.

Барабаны застучали на палубах, глухо и настойчиво, и матросы, не доевшие свою утреннюю похлёбку из солёной трески и сухарей, бросили миски и кинулись к снастям. Морвик видел, как на «Банбе» готовят абордажные крюки, тяжёлые трёхзубые кошки на пеньковых канатах, пропитанных дёгтем, чтобы не скользили в мокрых руках. Он помнил, как в молодости, на галерах у берегов Далмации, его учили, что абордаж это последнее средство, когда стрелы кончились и мачты сломаны. Но у ирландцев не было выбора: их когги были гружены оружием, они сидели глубоко в воде и не могли маневрировать так же быстро, как пустые хольки англичан. Единственный шанс сцепиться бортами и решить дело мечами.

Но, первый удар не удался, так как «Банба», шедшая в голове колонны, попыталась зайти на хольк Уэлсли с левого борта, и её матросы, раскачав крюки, метнули их на пятнадцать футов вперёд. Морвик видел, как железные кошки, описав дугу, ударились о борт холька и соскользнули, содрав лишь щепу и краску. Канаты повисли в воздухе, и в тот же миг английские лучники, дождавшись этого мгновения, дали залп. Стрелы ударили в палубу «Банбы» с мерзким, шипящим звуком, и Морвик услышал короткий, оборванный крик, когда одна из них нашла щель между планширом и бортом и пробила кому-то горло. Тело матроса, дёргаясь, перевалилось через борт и упало в воду, окрасив пену в розовый цвет.

— Проклятье, — выдохнул Бреннан рядом с ним.

Морвик не ответил. Он считал. Двадцать стрел в первом залпе, примерно шесть попали в цель. У англичан на каждом хольке не меньше сорока лучников, и их колчаны полны. У ирландцев стрелы тоже были, но их луки, пропитанные маслом для защиты от влаги, били слабее в такую погоду, когда влажность делала тетиву вялой.

Когг «Файл» попытался зайти с кормы, и это было бы правильным решением, корма холька была ниже и слабее защищена, но кормчий, молодой парень из Корка, не учёл порыв ветра, и когг развернулся слишком круто. Раздался треск, от которого у Морвика заложило уши: борта столкнулись, сминая деревянные планширы, и рея «Файла», которую не успели убрать, врезалась в надстройку холька, ломаясь пополам с грохотом, похожим на пушечный выстрел. Матросы, стоявшие у борта, были зажаты между корпусами, и их крики, которые Морвик слышал ещё в Африке, когда пираты брали на абордаж генуэзские каравеллы, заставили его сжать рукоять меча так, что побелели костяшки.

Англичане не упустили момента. С надстроек холька на палубу «Файла» обрушился град стрел и камней из пращей, и Морвик видел, как его союзники падают один за другим, как куклы, которым перерезали нитки. Капитан «Файла», коренастый ирландец с рыжей бородой, схватился за окровавленную руку и заорал что-то своим людям, но его голос тонул в шуме. Когг, потерявший до половины экипажа за несколько минут, начал медленно отходить, оставляя за собой кровавый след на воде.

Морвик почувствовал, как внутри него поднимается холодная ярость — та самая, которую он испытывал, когда венецианские кредиторы сожгли дом его отца. Но ярость без расчёта, это путь к гибели, и он заставил себя дышать ровно.

— «Керн» и «Ольстер», — крикнул он, — огонь по палубам! Бейте горшками!

На палубах двух коггов матросы подожгли глиняные горшки, наполненные смесью серы, смолы и животного жира, и запустили их в сторону хольков с помощью пращей и ручных метательных машин. Морвик знал, что это рискованная тактика, ветер мог развернуть пламя обратно, но другого способа выкурить английских лучников с надстроек у него не было. Первый горшок, описав дугу, упал в воду, не долетев до цели. Второй ударился о борт холька и разбился, но пламя, подхваченное ветром, тут же погасло на мокром дереве. Третий, к ужасу Морвика, ветром отнесло обратно, и он шлёпнулся на палубу «Керна», разлив горящую серу по доскам. Матросы бросились тушить пожар, зачерпывая забортную воду вёдрами, и в суматохе двое из них получили ожоги рук и лиц.

— Хватит, — прошептал Морвик, понимая, что они поджигают сами себя. — Отставить горшки!

Английские лучники, почувствовав, что ирландцы выдыхаются, усилили обстрел. Их стрелы теперь били не залпами, а непрерывным потоком, и каждая находила цель. На палубе «Святого Брендана» упал матрос, стоявший у борта с абордажным крюком, стрела вошла ему в глаз и вышла через затылок, и он рухнул, не издав ни звука. Лиам, юнга, сидел у мачты, зажав уши руками, и его голубые глаза были огромны от ужаса. Морвик хотел крикнуть ему, чтобы тот спустился в трюм, но не успел, новый залп заставил его самого пригнуться за планшир, и щепка от разбитой стрелой доски рассекла ему щёку. Кровь, тёплая и солёная, потекла по подбородку, смешиваясь с морской водой.

Он посмотрел на свои корабли. «Банба» еле держалась на курсе, её паруса были изрешечены стрелами. «Файл» отходил, волоча за собой шлейф обломков. «Керн» тушил пожар на палубе, и его команда была в панике. Только «Ольстер» сохранял строй, но и его капитан уже разворачивал корабль, понимая, что бой проигран.

Четыре когга против двух хольков. По численности преимущество, но по тактике катастрофа. Хольки были выше, их лучники стреляли сверху вниз, и абордаж снизу был почти невозможен. Морвик вспомнил, как двадцать лет назад, у берегов Крита, он видел, как генуэзские галеры брали на абордаж венецианские каравеллы, заходя с кормы и используя абордажные мостки. Но у него не было галер, не было мостков, и не было времени.

— Отступаем, — сказал он, и его голос был ровным, хотя внутри всё кричало. — Всем кораблям — курс на юго-восток, к берегу. Уходим под ветер.

Бреннан посмотрел на него с удивлением, но Морвик не стал объяснять. Он знал, что хольки, при всей их маневренности, тяжелы на длинных дистанциях, и если ирландцы уйдут под попутный ветер, англичане не смогут их догнать. Это был не бегство, а расчёт, тот самый, который когда-то спас его от пиратов у берегов Триполи.

Когги, тяжело накренившись, развернулись и пошли к берегу, и английские стрелы, пущенные вдогонку, падали в воду, не долетая до их кормы. Сэр Роджер Уэлсли, чей силуэт Морвик видел на корме холька, кричал что-то своим людям, размахивая мечом, но его голос не долетал сквозь ветер. Ирландцы уходили, и их крики, когда они поняли, что англичане прекратили преследование, были полны не радости, а горького облегчения.

Солнце скрылось за горизонтом, и море стало чёрным, как дёготь. На палубе «Святого Брендана» царила тишина, нарушаемая только стонами раненых и скрипом помп, откачивавших воду из трюма. Морвик обошёл палубу, считая потери. Семнадцать убитых на четырёх кораблях, почти пятьдесят раненых, из них двенадцать тяжело. Запасы абордажных крюков истратили наполовину, горшки с зажигательной смесью почти все. Груз в трюмах, слава Богу, не пострадал, но один из коггов, «Файл», принял столько воды, что его осадка увеличилась на фут, и он едва держался на плаву.

Убитых хоронили в море, по ирландскому обычаю, который Морвик перенял за годы службы у Ард Ри. Тела заворачивали в промасленную парусину, привязывали к ногам камни и опускали за борт, читая молитвы на гэльском, который Морвик понимал лишь наполовину. Но он знал, что по закону Брехонов, о котором ему рассказывал старый брехон в Типперери, каждый павший воин имел право на éraic — выкуп за кровь, который его семья должна была получить от убийцы. Морвик поклялся себе, что когда-нибудь он заставит англичан заплатить этот выкуп сполна.

Ночь прошла в работе. Матросы, шатаясь от усталости, заделывали пробоины, латали паруса и перебирали снасти. Морвик не спал, сидя у штурвала и глядя на звёзды, которые, как и двадцать лет назад, были его единственным домом. Он думал о Брайане О'Конноре, который доверил ему этот груз и эти корабли, и о Дублине, где ирландские вожди, изгнав англичан, уже спорили друг с другом о том, кто будет править городом. «Своевольная столица», — так называл её Брайан, и в этом прозвище было больше горечи, чем шутки. Если Морвик не доставит оружие вовремя, Дублин может пасть обратно, и тогда вся война пойдёт прахом.

На рассвете, когда небо окрасилось в цвет ржавчины, вперёдсмотрящий закричал с марсовой площадки, и Морвик, вскочив на ноги, схватился за меч. Но тревога оказалась ложной: с северо-востока, разрезая туман, шли два когга под зелёными вымпелами с кельтским крестом.

— Свои! — крикнул Бреннан, и его хриплый голос сорвался на визг.

Головной когг, «Святой Колумба», нёс на корме фигуру, которую Морвик узнал бы из тысячи: капитан Фергус, старый морской волк, чьё лицо было покрыто татуировками ещё со времён службы у норвежцев. За ним шёл «Королева Эрин» под командованием молодого О'Рейли, молчаливого и сурового, как скалы Антрима.

— Адмирал! — проревел Фергус, когда корабли сблизились. — Я слышал, что вас побили, и привёл подмогу!

Морвик, перепрыгнув на борт «Святого Колумбы», спустился в каюту Фергуса, где пахло табаком, ромом и старым деревом. Старый капитан налил ему кружку тёмного испанского рома и, усевшись напротив, рассказал то, что заставило Морвика забыть об усталости и ранах.

— У побережья Антрима, — сказал Фергус, понизив голос, — я видел конвой. Торговый хольк «Непобедимый» под командой капитана Стивена, гружёный шерстью и кожами, и два когга охраны. Он идёт в Бристоль, и его трюмы набиты так, что борта трещат.

Морвик поставил кружку на стол и посмотрел на Фергуса. Шесть коггов против одного холька и двух коггов. Это был не бой, а охота, и добыча, если её захватить, могла обеспечить Дублин оружием и припасами на полгода.

— Мы идём на перехват, — сказал Морвик, и его голос не дрогнул. — Разделимся на две группы. Три корабля свяжут охрану, три возьмут хольк на абордаж. Быстро и чисто.

Фергус оскалился, обнажив почерневшие зубы, и поднял кружку. Но прежде чем Морвик успел ответить, юнга Лиам, который стоял у двери каюты, дёрнул его за рукав и указал наверх, на палубу. Морвик поднялся по трапу и вышел на воздух, и то, что он увидел, заставило его сердце остановиться на мгновение.

На горизонте, прямо по курсу их будущего конвоя, из тумана выплывал силуэт, который он не видел двадцать лет, с тех пор как бежал из Венеции. Это была длинная, низкая галера, с тремя рядами вёсел, которые взметали воду в такт барабанному бою. На её мачте развевался флаг с крылатым львом Святого Марка.

Генуэзцы или венецианские наёмники на службе у английской короны, и они шли прямо туда, куда Морвик собирался вести свою эскадру.

Он медленно выпрямился, чувствуя, как холодный пот смешивается с морской солью на его лице. Шесть потрепанных коггов с уставшими командами против военной галеры, которая могла таранить, стрелять из баллист и брать на абордаж с любого борта. Это была не охота, а ловушка.

— Бреннан, — тихо сказал он, и его голос был слышен только штурману. — Меняй курс, мы идём не на север.

Бреннан посмотрел на него с тревогой, но Морвик уже отвернулся, глядя на галеру, которая приближалась с неотвратимостью судьбы. Он бежал от этих людей двадцать лет назад, и сегодня море снова пахло кровью.

Глава 3. Фальш-перегородка и копчёная скумбрия

Море между Корком и Пемброком, это не то море, о котором слагают песни барды. Песни поют про шторма у берегов Коннахта, про китов у северных скал, про серебряные волны, на которых плывёт сам святой Брендан, но море, по которому я шёл на «Святой Бригитте» старого Грега, было другим: серое, мелкое, пахнущее гнилой сельдью и мокрой щетиной, потому что на нижней палубе, помимо моего леса, везли ещё шесть мешков немытой овечьей шерсти, и запах от них пробивался даже сквозь просмоленные доски.

Я стоял на корме, закутавшись в плащ из грубого манстерского сукна, и смотрел, как Уэльс приближается к нам, низкий берег, поросший вереском, с белыми барашками овец на зелёных холмах. Ветер дул с норд-веста, ровный, как дыхание спящего ребёнка, и паруса из тяжёлого фламандского льна висели, наполненные ровно настолько, чтобы корабль шёл со скоростью в четыре узла, не больше. Грег, капитан, стоял у штурвала и курил короткую трубку из верескового корня, пуская дым в сторону, чтобы он не шёл на груз. Он был одноглаз, второй глаз, как он сам говорил, «остался у жены в Бристоле, когда я ушёл в море», и этот единственный глаз смотрел на воду с такой любовью, с какой иные мужчины смотрят на молодых девушек.

— Дункан, — сказал он, не оборачиваясь, — ты зачем с собой этот мешок взял? Он тяжёлый, а место занимает.

Я посмотрел на мешок, который действительно стоял у мачты и весил, наверное, фунтов двадцать. В нём был мой железный фунт, та самая гиря, что досталась мне от отца, а ему от деда, медного локтя, гильдейской меры для сыпучих тел и ещё трёх маленьких гирек, завёрнутых в промасленную тряпку. Всё это, вместе с двумя мешками стружки, которую я тайно загрузил ночью, составляло мой «личный караван».

— Это не мешок, Грег, — ответил я. — Это моя совесть, она тяжёлая, но без неё я не могу спать.

Грег хмыкнул и сплюнул за борт.

— Совесть у тебя, Дункан, как у Роберта О'Мулдори, на виду, а веса не имеет. Ладно, тащи её в трюм, только не клади рядом с бочками, а то они от твоей честности заржавеют.

Я усмехнулся, но спорить не стал. Грег был из тех людей, которых Роберт называл «надёжными, как весенний лёд», и я сам в этом убедился, когда увидел, как он вчера, ещё в Корке, пересчитал матросов и нашёл одного лишнего — мальчишку лет двенадцати, который забрался на борт ночью, чтобы плыть зайцем. Грег не стал его бить, а просто дал ему ведро и сказал: «Черпаешь воду, пока не скажу стоп».

Мальчишка черпал до самого выхода из гавани, и только потом Грег позволил ему сесть. Вот такой у нас был капитан.

К вечеру второго дня мы вошли в устье реки Кледау, за которой начинался Пемброк. Прилив был высокий, и «Святая Бригитта» вошла в реку легко, как нож в мягкое масло. Я стоял на баке и смотрел, как на берегу появляются первые дома: деревянные, с соломенными крышами, почерневшими от дыма, и каменные, побелённые, с черепичными крышами, это был английский город, и это чувствовалось во всём: в порядке, в чистоте улиц, в том, как ровно стояли бочки у причалов, и в том, как английские стражники, в кольчугах и с алебардами, хотя, как я знал, настоящих алебард здесь ещё не было, это были скорее длинные секиры на древках, шагали по набережной, словно река была их собственной улицей.

— Видишь тот флаг? — показал Грег на большой красный крест на белом поле, который развевался над таможней. — Это флаг портового мастера. Значит, сегодня сам сэр Уильям будет принимать грузы, а сэр Уильям, Дункан, это тебе не какой-нибудь младший писарь. Он берёт взятки только золотом, и только после того, как убедится, что ты не шпион Ард Ри.

Я кивнул, хотя внутри у меня всё похолодело. Сэр Уильям. Я слышал о нём. Говорили, что он когда-то служил у графа Пемброка, потом перешёл к королю, а теперь служил тому, кто больше платит и платили ему, по слухам, много.

— А что, — спросил я, — если мы пройдём мимо таможни? Вон там, за мысом, есть маленькая бухта, я её на карте видел.

Грег засмеялся, и его единственный глаз прищурился.

— Дункан, ты в Пемброке первый раз, да? Эта «маленькая бухта» охраняется тремя сторожевыми башнями, и в каждой сидит по десятку лучников. Они стреляют по каждому кораблю, который пытается пройти без досмотра. Нет, мы идём в таможню, как честные купцы, и платим, как честные купцы, а потом, когда сэр Уильям отвернётся, мы будем не такими честными, как казались.

Корабль причалил к длинному деревянному причалу, и сразу же к борту подбежали портовые рабочие с шестами и верёвками. Один из них, высокий мужчина с красным лицом, забрался на борт и потребовал manifest — список груза. Я достал пергамент, который мы с Робертом составили ещё в Корке, и протянул ему. Рабочий пробежал глазами по строкам, кивнул и сказал:

— Двести ластов пемброкского дуба. Идите к таможне, сэр Уильям ждёт.

Мы пошли втроём: я, Грег и первый помощник, коренастый валлиец по имени Рис, — через весь порт к таможне. Это было большое каменное здание с двумя башнями по бокам, и перед ним стояла очередь из купцов, кто с мешками шерсти, кто с бочками вина, кто с тюками кожи. Все они говорили тихо, и я заметил, что многие из них держат в руках маленькие кошельки, которые они периодически поглаживали, как домашних животных.

Сэр Уильям оказался мужчиной лет пятидесяти, с седой бородой, подстриженной по-военному коротко, и глазами цвета зимнего неба. Он сидел за большим столом, на котором лежали книги, весы и несколько кошельков, и перед ним стоял на коленях какой-то купец из Бристоль, бормоча извинения. Сэр Уильям слушал его молча, потом кивнул, и купец, поблагодарив, вышел, оставив на столе кошелёк.

— Следующий, — сказал сэр Уильям, и его голос был ровным, как поверхность пруда.

Я шагнул вперёд и поклонился, как учили меня в гильдии — не слишком низко, чтобы не выглядеть рабом, и не слишком высоко, чтобы не показаться дерзким.

— Сэр Уильям, я Дункан Конлон, купец из Корка. Веду груз пемброкского дуба, двести бочек, в Типперери. Вот мой manifest.

Сэр Уильям взял пергамент, пробежал глазами, потом посмотрел на меня.

— Двести бочек, говорите? А осадка у вашего корабля какая?

Я знал, что этот вопрос будет, и был готов.

— Сэр, корабль старый, дерево разбухло, и осадка больше, чем должна быть по документам. Но груз — ровно двести бочек, я клянусь святым Патриком.

Сэр Уильям усмехнулся.

— Святой Патрик, купец, не свидетель в английском порту. Но я верю вам на слово. Рис, — кивнул он первому помощнику, — идите на корабль, проверьте трюм.

Рис кивнул и пошёл с нами обратно к причалу. Мы спустились в трюм, и я видел, как он стучит шестом по бочкам, считает их, записывает в книгу. Потом он подошёл к фальш-перегородке, той самой, что Грег сделал за три дня до отплытия, и постучал по ней.

Звук был глухой, как и должно быть. Рис кивнул, поднялся на палубу и сказал:

— Двести бочек. Всё верно.

Я выдохнул. Первая часть плана сработала.

Но когда мы вернулись к сэру Уильяму, он вдруг сказал:

— Купец, я слышал, что в Корке сейчас голод, и многие купцы везут не то, что заявляют. Я хочу сам посмотреть ваш трюм.

Моё сердце пропустило удар. Но я поклонился и сказал:

— Как пожелаете, сэр.

Мы снова пошли к кораблю. Сэр Уильям спустился в трюм, и я шёл за ним, чувствуя, как пот стекает по спине под плащом. Он стучал по бочкам, считал их, потом подошёл к фальш-перегородке.

— А это что? — спросил он, постукивая по ней.

Я знал, что этот момент наступит, и у меня был ответ.

— Сэр, это обшивка для ремонта. Мы везём её в Типперери, потому что там нет хорошего дуба, и она не облагается пошлиной, как строительный материал.

Сэр Уильям посмотрел на меня долго, потом усмехнулся.

— Хитрый ты, купец. Ладно, пусть будет обшивка. Но я хочу, чтобы ты заплатил за неё полпенса с бочки, как за обычный груз.

Я кивнул, хотя внутри у меня всё кипело. Полпенса с бочки, это шесть пенсов, которые я не планировал платить, но спорить было нельзя.

— Как пожелаете, сэр.

Мы поднялись на палубу, и сэр Уильям, уже собираясь уходить, вдруг остановился и сказал:

— Купец, я слышал, что ты везёшь ещё и стружку. Между брёвнами.

Я замер. Откуда он знал? Неужели Роберт... Нет, Роберт не мог. Роберт был в Корке.

— Сэр, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — стружка это не товар, а отходы. Она идёт на растопку печи матросам.

Сэр Уильям усмехнулся.

— Отходы, говоришь? А я слышал, что в Типперери кожевенные мастера платят за стружку по цене дров, странно, что отходы так дорого стоят.

Я понял, что он знает больше, чем говорит и тогда я сделал то, что сделал бы любой купец в такой ситуации, достал из-за пазухи маленький кошелёк, в котором было десять серебряных пенсов, и протянул ему.

— Сэр, — сказал я, — это за то, что вы устали. Купите себе вина вечером.

Сэр Уильям посмотрел на кошелёк, потом на меня, и взял его.

— Купец, ты понимаешь, что стружка это отходы, и она не облагается пошлиной. Я так и запишу. Но если я узнаю, что ты продал её как дрова, я вернусь, и мы поговорим серьёзно.

Я поклонился, и он ушёл.

Когда мы вернулись на корабль, Грег спросил:

— Ну как?

Я рассказал ему всё, и он засмеялся.

— Дункан, ты везёшь не лес, ты везёшь приключения. Ладно, грузимся. Завтра на рассвете выходим.

Мы грузились всю ночь. Матросы таскали бочки с лесом, укладывали их в трюм, а Грег следил, чтобы фальш-перегородка была установлена правильно. Я сам стоял у трюма и считал каждую бочку, чтобы не было обмана. К рассвету всё было готово, и мы подняли паруса.

Но когда мы выходили из реки, Грег вдруг сказал:

— Дункан, смотри.

Я посмотрел в сторону, куда он показывал, и увидел, что из-за мыса выходят три английских когга. На их мачтах развевались красные кресты, и они шли прямо на нас.

— Это военные корабли, — сказал Грег. — Они идут на Ирландию.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Война. Роберт был прав, что англичане готовятся к блокаде и мой лес, моё серебро, мои хитрости, всё это может пойти прахом.

— Грег, — сказал я, — мы можем уйти?

Он покачал головой.

— Они быстрее нас, у них больше людей, мы не уйдём.

Я посмотрел на английские корабли, которые приближались, и понял, что моя торговая хитрость сейчас не поможет. Сейчас нужна была другая хитрость, та, которую я ещё не придумал.

И тут я вспомнил слова сэра Уильяма: «Если я узнаю, что ты продал стружку как дрова, я вернусь».

Я улыбнулся, у меня был план. Но для этого мне нужно было сделать то, чего я никогда не делал, а именно, предать Роберта.

— Грег, — сказал я, — поверни к английским кораблям. Мы сдаёмся.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Ты что, Дункан? Они нас ограбят!

— Нет, — сказал я. — Мы не сдаёмся. Мы становимся информаторами.

И я рассказал ему свой план. Грег слушал молча, потом засмеялся.

— Дункан, ты бессмертен. Ладно, делаем, как ты сказал.

Мы повернули к английским кораблям, и когда они подошли, я поднял белый флаг. Но в этом флаге был спрятан не знак капитуляции, а знак, который я увидел на столе сэра Уильяма, знак того, что он работает на короля и этот знак мог спасти мне жизнь, а может, и погубить, но это я узнаю только завтра.

Глава 4. Камень, который катится под откос

Если бы кто-нибудь сказал мне, Коннору О'Брайану, что в один прекрасный день я буду тащить по грязи Ирландии деревянного урода весом в тонну, который называется баллистой, и при этом буду считать это honourable duty (почетным долгом), я бы плюнул ему в лицо и предложил самому попробовать. Но жизнь, как известно, любит шутить над людьми, и особенно над дальними родственниками королей, у которых нет ни земли, ни титула, зато есть руки, которые могут таскать тяжести.

Войско нашего славного короля Брайана О'Коннора, простите, О'Брайана, я до сих пор путаюсь в этих фамилиях, потому что наш король, видимо, решил, что одно имя ему слишком просто, — вытянулось по северной дороге, как голодная гусеница, которая ползёт к капусте. Впереди ехали чёрные рыцари Эйдана О'Рейли, и надо признать, выглядели они внушительно: тяжёлые доспехи, кельтские узоры, холодная решимость на лицах. Только вот когда один из них, молодой парень лет двадцати, попытался наклониться, чтобы поднять упавшую перчатку, его доспехи издали такой звук, будто кто-то уронил корзину с железными сковородами, и весь отряд хихикал ещё полмили.

За рыцарями следовали оруженосцы — сотня юнцов, у которых глаза горели жаждой подвига, а дротики были готовы к бою. Я смотрел на них и думал: мальчики, вы ещё не знаете, что подвиг, это когда ты три дня не меняешь носки, а жажда, это когда вода в бурдюке тёплая и пахнет кожей, но они были молоды, и пусть пока верят в сказки.

Потом шли хобилары — восемьдесят всадников на низких лошадях, без сёдел, с длинными копьями и луками. Эти ребята выглядели сурово, как старые дубы, и, наверное, были такими же скрипучими. Их командиры, обветренные воины с лицами, похожими на карту Ирландии после хорошего шторма, зорко всматривались в горизонт, хотя на горизонте не было ничего, кроме серого неба и ещё более серой грязи.

В центре колонны двигалась пехота: три отряда лучников с тисовыми и ясеневыми луками и один отряд алебардистов в сорок два человека под командованием Маолмуры О'Келли. Сорок два, я посчитал их трижды, потому что не мог поверить, что король ведёт на войну меньше людей, чем у меня пальцев на руках и ногах, если считать вместе с мозолями. Маолмура, высокий мужчина с топором, который был больше его самого, ехал рядом с королём и хмурился, как будто грязь на дороге лично его оскорбила.

— Всего сорок два человека, сир, — сказал Дэвин Салливан, который скакал рядом с королём. — Против английской тяжёлой пехоты этого мало, как пытаться остановить быка соломенной шляпой.

Домналл, сын короля, который ехал на сером в яблоках коне и чьё лицо с каждым днём всё больше напоминало лицо отца, то есть становилось всё более упрямым, повернулся и сказал:

— Но мы идём не на осаду, а чтобы показать силу и если понадобится, мы укрепим пехоту лучниками.

Я смотрел на него и думал: мальчик, ты когда-нибудь видел, как лучник сражается с алебардистом? Это как видеть, как кошка пытается остановить поезд, но Домналл был молод, и пусть пока верит, что луки могут всё.

Замыкали колонну обоз с провизией и кожевенная мастерская, которую Домналл приказал взять с собой, чтобы ремонтировать доспехи в походе. Хорошая мысль, надо признать. Потому что когда твой доспех начинает скрипеть так, что враг слышит тебя за милю, тебе действительно нужна мастерская, а ещё лучше новый доспех.

И вот тут начинается моя часть истории. Потому что за войском, поднимая облака пыли и скрипя несмазанными осями, тащились две разобранные баллисты. Две. Огромные деревянные урода, собранные итальянскими мастерами по приказу Дэвина Салливана, который, видимо, никогда не видел ирландских дорог, иначе бы он заказал не баллисты, а сани. Каждая деталь весила не меньше тонны, и тащили их по четыре пары волов, которые смотрели на меня с таким выражением, будто говорили: "Коннор, ты тоже нам надоели".

Я, Коннор О'Брайан, командовал этим обозом. Двадцать человек, которых я лично обучил обращению с этим оружием, шли рядом с повозками, постоянно поправляя ремни и проверяя крепления. Потому что любая неровность на дороге могла повредить хрупкие механизмы натяжения, и тогда мы бы остались не только без баллист, но и без пальцев, потому что эти штуки, когда их натягиваешь, могут оторвать руку быстрее, чем жена кольцо с пальца, если ты забыл её день рождения.

Мы двигались со скоростью пешехода, который несёт полный горшок с кашей и боится пролить. Это часто вызывало нетерпение и насмешки со стороны лёгкой кавалерии, которая проносилась мимо нас, как ветер, и кричала: "Эй, Коннор, ты там улитку обогнал?" Я стискивал зубы и молчал, потому что знал: эти машины могут решить исход осады или, по крайней мере, они могут решить, кто из нас будет похоронен под их обломками.

На привале, когда войско остановилось у старого дуба, который выглядел таким же уставшим, как мои волы, к королю подошли трое старейшин. Их лица были изрезаны морщинами, как карта Ирландии после хорошего шторма, а одежды были украшены символами власти, которые, по моему скромному мнению, больше подходили для украшения праздничного торта.

— Сир О'Брайан, — сказал старейшина из рода О'Нейлов, низко кланяясь, — мы пришли, чтобы просить тебя о деле, которое важно для всех ирландцев. Мы просим тебя захватить остров Айлей.

Король, который, видимо, думал о чём-то более насущном, например о том, как накормить армию, удивился:

— Айлей? Это же у западного побережья Шотландии. Зачем нам он? Там только овцы и ветер.

Второй старейшина, сухой и жилистый, с пронзительным взглядом, который, как мне показалось, мог видеть сквозь одежду, ответил:

— Там, на том острове, хранится реликвия, которая была привезена из Ирландии много веков назад — камень, на котором короновались первые короли Ирландии. Камень Судьбы. Говорят, что он был вывезен шотландцами, и без него наша власть неполна.

Я стоял рядом и слушал, и думал: камень. Они хотят, чтобы мы пошли в Шотландию, переплыли море, сражались с шотландцами, всё ради камня. Камень. Который, наверное, весит больше, чем мои баллисты, и который, если его привезти обратно, мы будем тащить по тем же дорогам, по которым я сейчас тащу эти деревянные урода.

— Мы должны вернуть его, сир, — продолжал старейшина, — чтобы ни один англичанин не смел называть себя королём Ирландии!

Король задумался, и я видел, как в его голове проносятся мысли: шотландцы, море, камень, деньги, ещё один камень, который нужно тащить. Потом он посмотрел на Домналла и сказал:

— Нам нужен план, и нам нужны корабли. Если мы поплывём на запад, мы можем столкнуться с английским флотом.

Домналл, который, видимо, много читал старых преданий, сказал:

— Отец, я слышал, что на том острове Айлей есть старые замки, но они давно заброшены, и там почти нет войск. Если мы отправим небольшой отряд на кораблях, мы сможем захватить его без боя.

Я слушал и думал: без боя. Конечно. Потому что шотландцы, услышав, что мы приплыли за камнем, сразу сдадутся и скажут: "О, ирландцы, забирайте свой камень, он нам только место занимает".

Старейшины согласно закивали, и их лица озарились надеждой, как лица детей, которым обещали сладкое. Король, чувствуя, что это может стать важным шагом для укрепления его власти или, по крайней мере, для того, чтобы старейшины отстали от него, сказал:

— Мы сделаем это, отправим экспедицию на Айлей, и если на том острове есть наш камень судьбы, мы вернём его в Ирландию.

Я вздохнул, ещё один камень. Сначала я тащу баллисты, потом буду тащить камень. Моя жизнь это сплошная транспортировка тяжестей.

Он подозвал к себе Фергуса, который уже вернулся из разведки, и приказал ему готовить корабли к плаванию на запад, к Гебридским островам. Старейшины вздохнули с облегчением и ещё раз поклонились королю, благодаря его за мудрость и решимость. Я смотрел на них и думал: мудрость. Это когда ты обещаешь то, что не можешь выполнить, но делаешь это так уверенно, что все тебе верят.

Но это была только половина моих приключений. Потому что когда войско подошло к реке, которая отделяла нас от Дерри, ирландцы начали переправляться через неё вброд.

Для конницы и пехоты это было легко: вода поднималась до колен, лошади фыркали, солдаты смеялись, и всё было прекрасно. Но для тяжёлых повозок с баллистами это стало настоящим испытанием. Вода поднималась до осей, и волов пришлось подгонять кнутами и криками, чтобы они не остановились на середине реки. Потому что вол, как известно, существо упрямое, и если он решил, что вода слишком глубокая, он будет стоять там, пока не умрёт от старости, даже если вода будет ему по щиколотку.

И вот тут случилось то, чего я боялся больше всего. Одно из колёс на повозке с самой большой баллистой, той самой, которую итальянские мастера назвали "La Terribile", что в переводе означает "Ужасная", хотя, по моему мнению, более подходящее название было бы "La Pesa", то есть "Тяжёлая", — увязло в илистом дне.

Я смотрел на это колесо, которое уходило в грязь, как жадный купец в кошелёк покупателя, и думал: ну всё, приехали. Теперь мы будем стоять здесь до следующего ледникового периода.

— Выгружайте детали! — заорал я своим людям, которые стояли вокруг и смотрели на колесо с таким выражением, будто оно лично их оскорбило. — Переносим на тот берег!

И мы начали переносить детали баллисты на плечах через реку. Тяжёлые брусья, железные скобы, механизмы натяжения, которые весили так, будто в них было вложено не дерево и железо, а грехи всего человечества. Мы промокли до нитки, наши ноги скользили на мокрых камнях, воздух был наполнен нашими проклятиями и тяжёлым дыханием, смешанным с плеском воды и криками погонщиков, которые орали на волов так, что те, наверное, начали понимать ирландский.

Один из моих людей, парень по имени Шеймус, который был известен тем, что мог выпить больше эля, чем весил сам, поскользнулся на камне и упал в воду вместе с механизмом натяжения. Механизм, к счастью, не пострадал, а вот Шеймус, когда вынырнул, выглядел так, будто увидел привидение.

— Коннор, — сказал он, отплёвываясь, — я думаю, эта штука проклята, она тянет меня на дно.

— Это не проклятие, Шеймус, — ответил я, таща очередной брус. — Это гравитация и твоё пристрастие к элю.

После того как последняя деталь была переправлена на другой берег, и повозки снова были нагружены, моя команда была полностью измотана. Наши лица были красными от напряжения, руки дрожали от усталости, а одежда была такой мокрой, что, если бы мы встали на ветер, мы бы высохли быстрее, чем белье на верёвке.

Мы преодолели реку, но когда войско двинулось дальше по направлению к Дерри, баллисты и их команда начали всё больше отставать. Потому что наши силы были на исходе, лошади и волы тоже устали и не могли идти быстрее, и расстояние между основным войском и обозом с баллистами увеличивалось с каждым часом.

Я смотрел вперёд, где войско уже скрывалось за холмами, и думал: отлично. Теперь мы не только тащим баллисты, мы ещё и догоняем армию. Это как бежать марафон с мешком песка на спине, и при этом все остальные уже финишировали и пьют пиво.

Дорога становилась всё более трудной. Она петляла между холмов и болот, где повозки с баллистами постоянно застревали, и мне и моим людям приходилось их вытаскивать. Мы использовали все доступные средства: рычаги, канаты и даже наши собственные тела, которые, надо признать, не были рассчитаны на то, чтобы служить домкратами.

Каждый раз, когда мы думали, что всё позади, нас ждала новая яма или новый подъём. Однажды повозка застряла так, что мы потратили два часа, пытаясь её сдвинуть, и в итоге поняли, что она едет не в ту сторону. Мы разворачивали её, как пьяного, который пытается найти дверь своего дома, и в итоге развернули так, что она поехала в кювет.

— Коннор, — сказал Шеймус, который, видимо, решил, что его лимит проклятий на сегодня исчерпан, — может, просто бросим их? Скажем, что они утонули в реке.

— Шеймус, — ответил я, — если мы бросим баллисты, король повесит нас на них. Так что лучше тащить.

К вечеру, когда войско уже разбило лагерь у стен Дерри, наш обоз всё ещё находился в нескольких милях позади. Мои люди, окончательно выдохшись, упали на землю, не в силах продолжать путь. Я стоял рядом с повозками, вытирал пот с лица и смотрел вдаль, где на горизонте уже виднелись огни ирландского лагеря.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал я, и мой голос был полон усталости и разочарования. — Но нам нужно отдохнуть, иначе мы не сможем даже подготовить эти машины к бою.

Я приказал своим людям разбить лагерь и отдохнуть, а сам сел у костра и стал ждать, когда утром мы сможем продолжить путь и присоединиться к войску. Я смотрел на огонь и думал: завтра нас ждёт ещё один день таскания тяжестей. Но, по крайней мере, сегодня мы не утонули.

И тут к моему костру подошёл король. Я встал, собираясь поклониться, но он махнул рукой и сел рядом на бревно, которое, видимо, было таким же уставшим, как и я.

— Коннор, — сказал он, — я слышал, ты тащишь эти баллисты через всю Ирландию.

— Тащу, сир, — ответил я. — Хотя иногда мне кажется, что это они тащат меня.

Он усмехнулся, и я увидел, что он тоже устал. Потому что короли, как оказалось, устают не меньше, чем люди, которые таскают баллисты.

— Завтра мы штурмуем Дерри, — сказал он. — И мне нужны эти машины.

— Они будут готовы, сир, — сказал я. — Если, конечно, мои люди не умрут от усталости.

Он кивнул и помолчал, потом сказал:

— Коннор, я знаю, это тяжёлая работа. Но когда мы возьмём этот город, я обещаю тебе бочку лучшего эля и неделю отдыха.

Я посмотрел на него и подумал: бочка эля. За две тонны дерева и железа, которые я тащил через всю Ирландию. Это как платить за дом яблоком. Но я кивнул и сказал:

— Спасибо, сир. Я буду ждать.

Он встал и пошёл к своему шатру, а я остался сидеть у костра и думать о том, что завтра нас ждёт штурм. И что мои баллисты, которые я тащил через грязь, реки и болота, завтра будут стрелять. И что, может быть, они попадут в цель. А может, и нет. Но, по крайней мере, я сделал всё, что мог.

И тут к моему костру подошёл высокий суровый воин в потёртой кольчуге и с огромным топором за спиной. Я посмотрел на него и понял, что это галлоглас — наёмник с Гебридских островов, которых нанимают для самых грязных дел, потому что они не задают вопросов и не боятся смерти.

— Сир, — сказал он, и его голос был низким, как звук топора, рубящего дерево, — я слышал, вы собираетесь штурмовать Дерри. Мои люди, это пять дюжин галлогласов и два отряда кернов такой же численности, могут переломить ход битвы. Мы возьмём любую стену, если вы заплатите нам полторы тысячи фунтов серебром.

Я посмотрел на него и подумал: полторы тысячи фунтов. Это целое состояние. Это столько серебра, сколько весит одна из моих баллист. Это столько эля, сколько я не выпью за всю жизнь.

Слова наёмника повисли в воздухе, и среди командиров, которые собрались у огня, пробежал шёпот: "Полторы тысячи! Это целое состояние!"

Эйдан О'Рейли, который тоже подошёл к костру, нахмурился и сказал:

— Сир, это огромные деньги. Мы можем купить на них продовольствие для всей армии на год или нанять сотни лучников.

Король посмотрел на наёмника, оценивая его могучую фигуру и холодный блеск глаз, а затем перевёл взгляд на свои войска, которые с надеждой смотрели на него из темноты.

Я смотрел на него и думал: ну вот, ещё одна тяжёлая ноша. Только теперь это не баллисты, а деньги и если он заплатит, то мне придётся тащить ещё и серебро.

Король задумался, взвешивая все за и против. С одной стороны, полторы тысячи серебра, это был почти весь его военный бюджет, который он копил на протяжении многих месяцев. С другой стороны, он знал, что Дерри, это не Атенри, что его стены высоки и крепки, а гарнизон англичан велик и хорошо вооружён.

Он поднялся с бревна и посмотрел на наёмника, и его голос, когда он заговорил, был твёрд и решителен:

— Ты получишь свои полторы тысячи. Но твои галлогласы будут в авангарде, и они пойдут на штурм первыми, потому что я плачу тебе за победу, а не за красивые слова.

Наёмник усмехнулся, обнажив жёлтые зубы, и поклонился:

— Сир, мы не подведём вас. Мы возьмём Дерри, даже если нам придётся перешагнуть через собственные трупы.

Я смотрел на него и думал: перешагнуть через собственные трупы. Красиво сказано. Только вот трупы, как известно, не шагают. Но наёмники, наверное, знают что-то, чего не знаю я.

Король приказал своему казначею отсчитать полторы тысячи серебряных монет, и те, тяжёлые и звенящие, были переданы наёмнику, который, взвесив их на ладони, удовлетворённо кивнул и отошёл к своим людям.

Я смотрел на мешки с серебром, которые теперь нужно было тащить, и думал: отлично. Сначала баллисты, потом камень, теперь серебро. Моя жизнь это сплошная транспортировка тяжестей. Может, мне открыть транспортную контору? "Коннор О'Брайан и сыновья: тащим всё, что не прибито, а если прибито, то оторвём и всё равно потащим".

Вокруг костра начались споры: одни хвалили короля за его мудрость, другие ворчали, что он потратил казну на каких-то чужеземцев. Дэвин Салливан сказал:

— Сир, я понимаю ваше решение. Без галлогласов мы бы потеряли больше людей, и эта цена может оказаться меньшей по сравнению с той, которую мы бы заплатили за неудачу.

Домналл кивнул:

— Отец, это риск, но я верю, что он оправдан. Если мы не возьмём Дерри, мы потеряем всё, что завоевали.

Король посмотрел на своих командиров и сказал:

— Я знаю, что это дорого, но мы не можем позволить себе проиграть эту битву. Мы заплатим эту цену, и если галлогласы сделают своё дело, мы вернём эти деньги с процентами, когда возьмём город.

Я слушал его и думал: с процентами. Конечно. Потому что после штурма города, где половина людей будет ранена или убита, где баллисты, которые я тащил через всю Ирландию, могут быть разбиты, где серебро, которое мы заплатили наёмникам, уйдёт в их карманы, мы вернём деньги с процентами. Отлично. Я буду богат.

Он отдал приказ готовиться к утреннему маршу и завершил разговор, сказав:

— Мы наняли их, и теперь мы должны использовать их силу, чтобы добиться победы, которая станет для нас решающей.

Он посмотрел на звёзды, думая о том, как много ещё предстоит сделать. Я тоже посмотрел на звёзды и подумал о том, как много ещё предстоит тащить.

Потом он ушёл, а я остался сидеть у костра и думать о завтрашнем дне. Завтра мы штурмуем Дерри. Завтра мои баллисты будут стрелять. Завтра галлогласы пойдут на штурм. Завтра, может быть, мы победим, а может, и нет.

Но одно я знал точно: завтра мне снова придётся тащить эти баллисты, камень, серебро и, может быть, ещё что-нибудь. Потому что моя жизнь, это сплошная транспортировка тяжестей.

И тут Шеймус, который сидел рядом и молча пил эль, сказал:

— Коннор, а что, если камень, который мы ищем на Айлее, окажется тяжелее баллист?

Я посмотрел на него и ответил:

— Шеймус, если это так, то я увольняюсь и открываю таверну. Потому что тащить камни, это работа для дураков, а я, как ты знаешь, умный.

Он засмеялся, и я засмеялся вместе с ним. Потому что, в конце концов, что ещё остаётся делать, когда ты устал, промок и знаешь, что завтра тебя ждёт ещё один день таскания тяжестей?

Только смеяться и надеяться, что завтра будет лучше. Хотя, судя по моему опыту, завтра будет так же, как сегодня, только хуже.

Глава 5. Камень, который летит в стену

Если бы мне, Коннору О'Брайану, кто-нибудь за день до того, как я увидел Дерри, сказал, что я буду стоять перед городом, который пахнет рыбой, дёгтем и английской жестокостью, и при этом думать о том, как бы мне пристроить свои баллисты так, чтобы они не увязли в грязи, я бы плюнул ему в лицо и предложил самому попробовать. Но жизнь, как я уже говорил, любит шутить над людьми. Особенно над дальними родственниками королей, у которых нет ни земли, ни титула, зато есть талант таскать тяжести через всю Ирландию.

Утро, когда мы наконец-то доковыляли до Дерри, было серым и влажным, как настроение человека, который только что узнал, что его жена ушла с его лучшим другом, и ему ещё жаль друга. Тяжёлые облака нависли над городом, как злые духи, которые никак не могут решить, на кого им обрушиться первым. Редкие лучи солнца пробивались сквозь тучи, освещая мокрые крыши домов и портовые краны, и всё это вместе выглядело так, будто сам Бог нарисовал картину под названием "Место, где тебе не рады".

Дерри раскинулся на холмистом берегу реки Фойл, которая в этом месте делала широкую петлю, словно река тоже не хотела иметь с этим городом ничего общего. Деревянные стены, почерневшие от времени и дождя, были укреплены каменными башнями, и они выглядели неприступными. Особенно для армии, у которой, как я уже знал, почти не было тяжёлой пехоты, зато было много энтузиазма, что, как показывает опыт, обычно одно другому мешает.

Вокруг города простирались поля и луга, усеянные небольшими рощицами и кустарниками. Там, где земля была влажной, виднелись следы копыт и телег — свидетельство того, что кто-то здесь недавно двигался, и, судя по глубине следов, двигался он с грузом. Порт, расположенный у впадения реки в море, был заполнен рыбачьими лодками и несколькими небольшими судами. На причалах лежали тюки и бочки, готовые к погрузке на корабли, которые, к нашему счастью, ушли в море накануне. У входа в порт стоял деревянный маяк, свет которого уже погашен в этот час, давал знать, что город живёт своей жизнью, несмотря на приближение врага.

— Ну что, Коннор, — сказал Шеймус, который шёл рядом со мной и тащил на плече какой-то механизм, весящий, как минимум, столько же, сколько он сам, — красиво, да?

Я посмотрел на стены Дерри и подумал: красиво. Если тебе нравятся места, где тебя могут убить из арбалета, не успев даже поздороваться.

— Красиво, Шеймус, — ответил я. — Особенно если смотреть издалека, а вблизи, наверное, ещё красивее. Только смотреть придётся через щит.

Он хмыкнул и сплюнул в грязь. Шеймус был из тех людей, которые считают, что плевок — это универсальный ответ на любую ситуацию и знаете что? В большинстве случаев он был прав.

Когда войско нашего славного короля Брайана О'Коннора, простите, О'Брайана, я до сих пор путаюсь в этих фамилиях, и, кажется, никто не помнит, как его звали на самом деле, вышло на равнину перед городом, люди остановились и, выстроившись в боевой порядок, начали готовиться к осаде. Многие из них смотрели на стены с тревогой и надеждой, и я понимал их чувства, потому что сам смотрел на свои баллисты с теми же самыми чувствами. Тревогой, потому что они могли не выстрелить и надеждой, потому что, если выстрелят, может, и не придётся лезть на эти стены пешком.

В городе, как нам рассказали, издавна жили ирландцы и англичане в мире и согласии. Что, надо признать, звучало так же правдоподобно, как история о том, что волк и коза вместе пасутся. Но, видимо, в Дерри это было возможно, потому что запасы еды там были значительные, и наши ирландские отряды, рассыпавшись по окрестным деревням и фермам, начали собирать всё, что могли найти, чтобы прокормить армию.

Крестьяне, жившие в этих местах, были в основном ирландцами, и они, увидев приближающееся войско, выходили навстречу с хлебом, овсом и соломой, которые они готовили заранее. Их лица, усталые и измождённые, всё же светились надеждой на освобождение от английского гнёта. Они рассказывали, что в городе уже несколько недель не хватает продовольствия, и что цены на хлеб и мясо взлетели до небес, и что жители с нетерпением ждут освободителей.

О'Брайан, надо отдать ему должное, приказал своим людям платить за еду и фураж серебром, чтобы не вызывать недовольства среди местного населения. Его казначеи, ворча, но подчиняясь, начали раздавать монеты крестьянам. Я смотрел на это и думал: щедрость. Король, который платит за еду. Это либо признак мудрости, либо признак того, что у него столько серебра, что он не знает, куда его девать. Скорее всего, второе.

Благодаря этой щедрости ирландцы смогли быстро запастись провизией, и вскоре у каждого костра в лагере варилась каша и жарилось мясо. Запах еды смешивался с запахом дыма и сырой земли, и это был тот самый запах войны, который я узнал бы из тысячи. Потому что война, как оказалось, пахнет не кровью и порохом, а кашей и потом.

Мы собрали достаточно, чтобы прокормить армию в течение нескольких недель. И это было хорошо, потому что, как я уже понял, осада — это не то приключение, которое заканчивается быстро. Это как женитьба: кажется, что всё впереди, а потом понимаешь, что ты уже в этом, и выхода нет.

Но тут-то и начались настоящие проблемы. Потому что ещё до того, как мы начали строить осадные машины, до нас дошли слухи о том, кто сидит в замке Лондондерри. И эти слухи были такими, что даже Шеймус, который, как я говорил, не верит ни во что, кроме плевков и эля, побледнел.

В замке сидел не обычный английский командир, а сэр Годвин Стейт. Человек, чьё имя уже несколько лет наводило ужас на всю Ирландию. Стейт был сыном бедного шотландского дворянина, который отправился в Ирландию искать счастья и нашёл его, в крови и насилии. Он прославился своей беспощадностью к ирландским мятежникам, которых он вешал без суда и следствия, и, по слухам, делал это с таким вкусом, с каким иные люди едят утреннюю кашу.

Он был высок и худ, с длинными рыжими волосами, и его лицо было изрезано шрамами, которые он получил в многочисленных схватках. Он всегда носил чёрный доспех, который делал его похожим на призрака смерти и, надо признать, сравнение было точным, потому что если ты видел этого человека, то, скорее всего, это было последнее, что ты видел в жизни.

Он был также известен своей хитростью и умением использовать предателей, которых он находил среди местных жителей, чтобы уничтожать врагов изнутри. Его имя упоминалось в ирландских хрониках как символ жестокости и вероломства, и, как мне сказали, даже матери пугали им детей. Хотя, честно говоря, я не представлял, как можно напугать ребёнка человеком, который вешает людей. Но, видимо, в Ирландии дети особенные.

Годвин Стейт командовал гарнизоном Дерри, который состоял из трёх отрядов крестьян с луками, четырёх отрядов копейщиков и отряда конных лучников. И он поклялся, что не сдаст город, даже если ему придётся умереть. Что, надо признать, было очень похвально с его стороны. Только вот умирать он собирался не один, а вместе с нами.

Он также имел доступ к порту, через который мог получать подкрепления и припасы, и это делало его позицию ещё сильнее. Хотя, как я уже говорил, недавно из гавани ушёл хольк, гружённый тканями и местными товарами, который направился в Англию и это давало нам некоторое преимущество, а именно, возможность нанести удар по городу до того, как к нему прибудет подкрепление.

Ирландцы, зная о жестокости Стейта, начали готовиться к штурму с особым усердием. В лагере закипела работа: плотники, пильщики и кузнецы работали день и ночь, чтобы построить таран, лестницы и осадную башню, которые должны были помочь нам преодолеть стены города. Они срубили деревья в ближайшем лесу и начали изготавливать длинные брёвна для тарана, который должен был пробить ворота, и обили их железом, которое нашли в заброшенных кузницах.

Лестницы, которые они строили, были высокими и крепкими, и их делали из молодых стволов ясеня, связанных кожаными ремнями, чтобы они могли выдержать вес штурмующих. Осадная башня, которая должна была стать главным орудием штурма, была построена из сосновых досок и обтянута мокрыми шкурами, чтобы защитить её от огня. Её высота была больше высоты городских стен, и на её верхней площадке должны были стоять лучники.

Каждую деталь проверяли и перепроверяли, чтобы убедиться, что она не подведёт в решающий момент. Дэвин Салливан, который руководил строительством, постоянно бегал от одной конструкции к другой, подгоняя рабочих и исправляя ошибки. Он был похож на наседку, которая пытается собрать своих цыплят, только цыплята были вооружены топорами и пилами, и наседка от этого только нервничала сильнее.

Люди работали с таким усердием, что, казалось, забыли о страхе и усталости. Их руки были покрыты мозолями и ссадинами, а лица пылью и потом и я смотрел на них и думал: вот они, герои. Которые строят машины, чтобы убивать других людей и это, видимо, и есть то, что называют славой.

Но вернёмся к моим баллистам. Потому что, пока все строили лестницы и тараны, я со своей командой тащил эти деревянные урода к позициям, которые выбрал для них король. И это было, надо признать, то ещё приключение.

Земля перед Дерри была мягкой, как сердце девушки, которую бросил возлюбленный, и мои повозки вязли в ней так, что я начинал понимать, почему итальянские мастера, которые их построили, не пошли с нами. Потому что, если бы они увидели, как их творения тонут в ирландской грязи, они бы, наверное, перекрестились и ушли в монастырь.

— Коннор, — сказал Шеймус, который, как всегда, шёл рядом и нёс что-то тяжёлое, — а может, просто оставим их здесь? Скажем, что они устали.

— Шеймус, — ответил я, — баллисты не устают. Устают люди. А баллисты это просто дерево и железо.

— Ну тогда скажем, что они заболели.

— Шеймус, баллисты не болеют.

— Тогда скажем, что они молятся.

Я посмотрел на него и подумал: может, он и прав. Может, мои баллисты действительно молятся. Молятся о том, чтобы я перестал их тащить и оставил в покое.

Но мы продолжали идти и наконец-то, к вечеру, добрались до позиций. Итальянские мастера, которые всё-таки пошли с нами, хотя и с таким выражением лиц, будто шли на казнь, проверили состояние машин и начали устанавливать их на места. Их движения были точными и уверенными, как у хирургов, готовых сделать операцию. Только вот оперировать они собирались не людей, а город.

Один из мастеров, маленький человечек с чёрными усами и руками, которые двигались быстрее, чем мои мысли, подошёл ко мне и сказал на ломаном гэльском:

— Синьор, машины готовы. Они могут пробить деревянные ворота с расстояния в триста шагов, если использовать тяжёлые каменные ядра и они также могут стрелять железными болтами, которые насквозь пронизывают стены.

Я посмотрел на него и подумал: триста шагов. Это далеко, так далеко, что я даже не вижу, куда они будут стрелять. Но, видимо, в этом и есть смысл баллисты стрелять так далеко, чтобы не видеть, во что ты попадаешь.

— Хорошо, — сказал я. — А если они не попадут?

Мастер посмотрел на меня с таким выражением, будто я задал самый глупый вопрос в его жизни.

— Синьор, они попадут. Я их построил.

Я кивнул, хотя не был уверен, что это хороший аргумент. Но, видимо, итальянцы верят в свои машины больше, чем я.

Вскоре после того, как баллисты заняли свои места, по лагерю разнёсся слух, что они могут разрушить ворота и стены. И воины, которые всю ночь готовили лестницы и таран, вдруг задумались, а так ли уж нужны эти громоздкие сооружения. Потому что, как известно, ничто так не обесценивает твою работу, как появление кого-то, кто делает её лучше.

О'Брайан, который не спал эту ночь и всё думал о предстоящем штурме, пригласил всех своих командиров на совет, чтобы обсудить, как теперь лучше использовать осадные машины и я, как человек, который эти машины тащил, тоже был приглашён. Хотя, честно говоря, я бы предпочёл остаться у костра и пить эль. Но королю виднее.

Совет проходил в шатре короля, который был таким большим, что в нём могло бы поместиться всё моё обозрение вместе с баллистами. Дэвин Салливан, который строил таран и лестницы, стоял мрачнее тучи и говорил, что лестницы и таран, это проверенные временем инструменты, и что баллисты, это лишь дополнение, а не замена.

— Синьор, — возражал ему итальянский мастер, который, видимо, решил, что он теперь тоже командир, — наши машины могут пробить даже каменные стены. Они способны разрушить городские ворота, не рискуя жизнями людей.

Дэвин посмотрел на него с таким выражением, будто тот только что сказал, что вода сухая.

— Не рискуя жизнями? А как же таран? Как же лестницы? Это проверено веками!

— Веками, — усмехнулся итальянец, — веками люди также умирали от чумы, но не значит, что чума хорошая идея.

Я не мог не согласиться с итальянцем. Хотя, надо признать, его сравнение было, мягко говоря, странным, но суть он передал верно.

Командиры долго спорили. Дэвин кричал, что баллисты — это игрушка для богатых, что они не выдержат ирландской погоды, что они сломаются в первый же день. Итальянцы кричали в ответ, что Дэвин — старый консерватор, что его таран это пережиток прошлого, что баллисты это будущее, а я сидел и думал о том, что мне, собственно, всё равно. Я просто тащил эти машины и если они выстрелят, то хорошо. Если не выстрелят, ну, значит, не судьба.

В конце концов, решили использовать всё: баллисты для разрушения ворот и стен, а лестницы и таран для штурма, если пролом будет недостаточно широким. Что, надо признать, было разумным решением. Потому что, как я уже говорил, в войне всегда лучше иметь запасной план, а ещё лучше запасной план для запасного плана.

Но это был ещё не конец моих приключений за этот день. Потому что, пока командиры спорили в шатре, в лагере, который всё больше походил на шумный базар, начали появляться торговцы с телегами, гружёными товарами, и девушки, которые следовали за армией, чтобы развлечь воинов и заработать.

Они привозили вязанки дров и плетёные корзины с хлебом, а также бочонки с элем, которые тут же раскупались матросами и солдатами. Их крики, предлагающие товар, смешивались с ржанием лошадей и звоном оружия, и всё это вместе создавало ту атмосферу, которую, видимо, и называют военной жизнью.

Девушки лёгкого поведения, одетые в яркие платья, ходили между палатками, и их смех и песни нарушали суровую атмосферу военного лагеря. Некоторые из воинов, забыв о предстоящем бое, весело проводили с ними время. Они подшучивали над ирландцами, дразнили их и требовали плату за свои услуги, и вскоре вокруг них образовалась целая суета, где смех и разговоры заглушали все остальные звуки.

Я смотрел на это и думал: удивительные существа, эти люди. С одной стороны, они готовятся к штурму, который может стать для них последним. С другой — торгуются за девушку, пьют эль и смеются. И, знаете что? Может, в этом и есть смысл жизни. Не в том, чтобы победить или умереть, а в том, чтобы между этими двумя событиями успеть посмеяться.

Эта кутерьма, возникшая почти у стен вражеского города, была удивительным зрелищем. С одной стороны, серьёзные приготовления к осаде. С другой — беззаботное веселье, которое, казалось, не имело никакого отношения к предстоящей битве, но, как я уже говорил, война, это не только кровь и порох, а ещё и эль, и смех, и девушки в ярких платьях.

Но вернёмся к более серьёзным вещам. Потому что, пока в лагере царила эта кутерьма, король решил устроить показательный бой между галлогласами, которых он нанял за полторы тысячи фунтов, и алебардистами Маолмуры О'Келли. Чтобы, как он сказал, узнать, кто лучше подходит для штурма стен.

— Сегодня мы узнаем, кто лучше, — сказал он, стоя перед двумя отрядами, и его голос был громок и твёрд. — И это будет не просто бой, а проверка вашей силы, вашей стойкости и вашей хитрости.

Среди воинов пробежал шёпот, и они начали готовиться к схватке, обнажая оружие и проверяя свои доспехи. На их лицах было написано желание доказать своё превосходство. И, надо признать, это было зрелище. Галлогласы, огромные мужчины с топорами и клейморами, стояли с левой стороны, как гора, которая решила, что она гора, а алебардисты с правой, как стена, которая решила, что она стена. И их командиры, мрачный наёмник и суровый Маолмура, смерили друг друга взглядами, полными вызова.

Я стоял рядом со своими баллистами и смотрел на это, как смотрят на двух быков, которые никак не могут решить, кто из них главнее на пастбище. И, честно говоря, мне было всё равно, кто победит. Потому что, как я уже говорил, и те, и другие — это люди, которые будут умирать завтра. И кто из них лучше дерётся сегодня — не так уж важно.

Но бой начался и, надо признать, это было то ещё зрелище. Галлогласы, как только прозвучал сигнал, с громким боевым кличем бросились вперёд, используя свою огромную силу и длинные топоры, чтобы сокрушить строй противника с первых же минут. Их удары, тяжёлые и размашистые, заставляли алебардистов отступать и уклоняться, потому что они не могли блокировать их своими более лёгкими топорами. И несколько из них уже были сбиты с ног мощными толчками.

Один из галлогласов, огромный мужчина с рыжей бородой, который выглядел так, будто его слепили из камня и ярости, размахнулся своим топором так, что воздух засвистел, и ударил по щиту алебардиста. Щит треснул, как сухая ветка, и алебардист отлетел на несколько шагов, приземлившись в грязь с таким выражением лица, будто он только что узнал, что его жена ушла с его лучшим другом.

Но алебардисты, более подвижные и быстрые, чем галлогласы, начали обходить их с флангов, используя длинные древки своих алебард, чтобы наносить удары снизу и сверху, целясь в незащищённые места. Один из алебардистов, ловко увернувшись от удара топором, поддел древком ногу галлогласа и опрокинул его на землю. И его товарищ тут же приставил лезвие к шее поверждённого врага.

— Сдавайся! — крикнул он.

Но галлоглас, вместо ответа, ударил его ногой в живот, освободился и вскочил. И его глаза горели яростью от такого унижения. Потому что, как известно, нет ничего хуже для воина, чем быть сбитым с ног каким-то худосочным алебардистом.

Маолмура, видя, что его люди начинают терять преимущество, закричал:

— Строй! Сомкнуть строй! Не дайте им разорвать наши ряды!

Его алебардисты, услышав это, быстро перестроились, и теперь они стояли плечом к плечу, и их древки были направлены на врага, образуя непроницаемый забор из стали и дерева. Галлогласы, видя это, на мгновение замешкались, но их командир, усмехнувшись, приказал им идти в лобовую атаку. И они, с криками "Эриу!" и "Дуб!", бросились на строй, сметая всё на своём пути.

Удары их топоров были такими сильными, что несколько древков алебард треснули и сломались. И алебардисты, потеряв оружие, начали отступать. Но они не бежали, а, используя короткие кинжалы и щиты, перешли к ближнему бою. Галлогласы же, хотя и имели преимущество в силе, были медленнее и менее маневренны, и это стало их слабым местом.

В какой-то момент один из галлогласов, размахнувшись, попытался разрубить щит алебардиста, но тот ловко ушёл в сторону, и топор, пролетев мимо, глубоко увяз в земле. Этим мгновением воспользовались двое алебардистов, которые схватили галлогласа за руки и повалили его на землю. И теперь он лежал, пытаясь вырваться, но удерживаемый с двух сторон.

Крики и проклятия смешались со смехом и криками одобрения, когда зрители, окружавшие место боя, начали делать ставки и обсуждать тактику каждой из сторон. Я тоже смотрел и думал: ставки. Вот оно, настоящее лицо войны. Люди умирают, а другие делают ставки.

Галлогласы, видя, что их товарищ попал в беду, попытались прорваться к нему, но алебардисты, сплотившись вокруг, стояли плотной стеной, и их строй, казалось, был непробиваемым. Тогда предводитель галлогласов подал знак, и его люди отступили на несколько шагов, перестраиваясь и готовясь к новой атаке.

После короткого совещания галлогласы разделились на три группы: одна ударила в центр, а две другие, обходя с флангов, попытались окружить алебардистов, используя свою численность и силу, чтобы разорвать их строй. Но алебардисты, которые уже успели оценить слабые места противника, не дали им этого сделать. Они быстро развернулись, встречая фланговые атаки, и их длинные алебарды работали, как хорошо отлаженный механизм.

Бой закипел с новой силой, и теперь уже алебардисты начали теснить галлогласов, используя своё превосходство в подвижности и дисциплине. Один из галлогласов, получив сильный удар древком по руке, выронил топор и, взревев от боли и злости, отступил. И это стало переломным моментом в учебной схватке.

Наконец, когда стало ясно, что алебардисты начинают одерживать верх, король О'Брайан поднял руку и приказал остановить бой.

— Вы оба достойны, — сказал он, обращаясь к воинам, которые, тяжело дыша, стояли друг напротив друга. На их лицах, покрытых пылью и потом, была написана усталость и уважение друг к другу. — Галлогласы показали свою силу и свирепость, а алебардисты — свою дисциплину и хитрость. И я вижу, что и те, и другие могут быть полезны при штурме.

Он объявил, что галлогласы пойдут в авангарде, чтобы своим натиском проломить оборону, а алебардисты будут их поддерживать, прикрывая фланги и добивая тех, кто попытается бежать. Воины, хотя и устали, одобрительно загудели, и каждый из них понял, что он ценен для общего дела, и что только вместе они смогут победить врага.

Я смотрел на них и думал: вместе. Вот оно, главное слово. Не сила, не хитрость, не дисциплина. А вместе. Потому что, как я уже понял, в одиночку ты можешь быть сильным, хитрым и дисциплинированным. Но тебя всё равно убьют. А вот вместе — это уже шанс.

Король, глядя на них, улыбнулся и подумал о том, как важно иметь таких людей в своей армии. Он знал, что с таким войском он может штурмовать любые стены. А я знал, что с таким войском он может, по крайней мере, попытаться. А это, в принципе, уже немало.

На следующее утро, когда в лагере только начали завтракать, и воздух пах кашей и потом, по лагерю разнёсся слух, что сэр Годвин Стейт не сидит в своём замке сложа руки. Что он, как и положено настоящему злодею из старых сказок, готовит какую-то хитрость.

— Коннор, — сказал Шеймус, подбегая ко мне с таким выражением лица, будто он только что увидел привидение, — ты слышал?

— Что слышал, Шеймус?

— Стейт. Он готовит ночную вылазку!

Я посмотрел на него и подумал: вылазка. Ночью. Конечно! Потому что днём он, видимо, занят тем, что вешает людей.

— Откуда ты знаешь?

— Разведчики сказали. Они видели, как его люди готовят факелы и масло.

Я посмотрел на небо. Оно было серым, как всегда. И я подумал: ночь. Ночью они придут. Чтобы сжечь наши баллисты. Чтобы сжечь всё, что мы тащили через всю Ирландию, и тут я понял, что усталость, которая давила на меня последние дни, куда-то исчезла. Потому что, как известно, ничто так не бодрит, как мысль о том, что кто-то хочет сжечь твою работу.

— Шеймус, — сказал я, — разбуди людей. Готовь баллисты.

— Зачем? Ночь же.

— Именно поэтому. Потому что, если Стейт придёт ночью, он не будет знать, что наши баллисты уже заряжены. И что мы ждём его.

Он посмотрел на меня, потом усмехнулся и побежал будить людей. А я остался стоять и смотреть на стены Дерри, которые темнели в вечерних сумерках. И думал о том, что завтра будет интересно.

Потому что, как я уже говорил, жизнь любит шутить над людьми, и, видимо, сегодня она решила пошутить над сэром Годвином Стейтом, а я, Коннор О'Брайан, просто тащу свои баллисты. И жду, когда они наконец-то выстрелят.