Читать книгу: «Абсолют. Черные нити»

Слова Автора и Пролог

Дорогой читатель!

Спасибо, что остаёшься со мной в этом театре пепла и чёрных лилий.

Первая книга была криком.

Вторая будет шёпотом.

Но этот шёпот разнесётся громче любой битвы.

Вас ждут новые герои и новые повороты судьбы. Вы узнаете цену, которую платят за любовь. Мы пройдём через пепел, чтобы найти свет… или тьму?

Мир становится шире. Маски срываются. И на сцену выходят те, кто всегда был в тени.

Погружайтесь в мир «Абсолют. Чёрные нити».

Но помните: Тени всегда рядом… и они следят.

У саги есть официальная группа ВКонтакте с визуалами, тизерами и прочим - Абсолют. Черные лилии. Подписывайтесь, пишите комментарии, мы погружаемся в Бездну.

https://vk.ru/mary_stein_absolute

ВНИМАНИЕ ДЛЯ ОСОБО ОДАРЁННЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ (ИЛИ ДИСКЛЕЙМЕР НА ВХОДЕ):

Важный технический момент перед тем, как вы погрузитесь в «Черные нити».

В этой книге регулярно встречается повествование от третьего лица (взгляд на события со стороны). ЭТО НЕ ОШИБКА, НЕ ОПЕЧАТКА И НЕ БАГ ВЕРСТКИ. Это кинематографический стиль написания, где автор работает кинокамерой и переключает ракурсы, чтобы показать вам весь эпический масштаб.

Официально заявляю: у главных героев НЕТ раздвоения личности! Никто не клонировался, никто не сошёл с ума (кроме, возможно, автора во время монтажа 32-секундного тизера). Если вам сложно воспринимать смену фокуса и вы привыкли к плоским текстам — у вас всегда есть законное право закрыть книгу.

Всем остальным, кто умеет включать воображение и ценит густую атмосферу — добро пожаловать в новые главы!

Пролог. Элис

Солнце над Астерлирией больше не светило.

Раньше оно золотило шпили Кер-Моранта, ложилось тёплыми пятнами на мрамор Тронного зала, играло в кубках на пирах. А теперь... теперь оно просто висело в небе — бледное, равнодушное, как лампочка в пустой комнате.

Я не поэт. Я офицер. Моя работа — цифры, приказы, дисциплина. Но в то утро, когда пришло известие о прорыве, я не думал о цифрах. Я думал только о том, как быстро смогу добраться до Разлома.

Отряд, лучшие из лучших, был собран за минуты. Мы неслись сквозь Серый Сектор, не останавливаясь, не отдыхая. Лошадь пала за милю до поля боя — я загнал её так, что сердце зверя не выдержало. В последний раз я видел её глаза — испуганные, преданные, и я знал: она отдала мне всё, что у неё было. Я отдал это за опоздание. Дальше — бегом. Задыхаясь, спотыкаясь, матерясь сквозь зубы.

Меня называли Тенью Короны. Я привык всё контролировать. Я никогда не опаздывал.

Но в этот раз опоздал.

Когда я добрался, всё было кончено. Битва затихла. Последние Снулые рассыпались в пепел, и над полем повисла такая тишина, что было слышно, как бьётся моё собственное сердце. Я бежал, спотыкаясь о трупы, не чувствуя ног, не видя ничего вокруг. Я искал их.

И нашёл.

Они лежали на выжженной земле, почти обнявшись. Он — огромный, даже в смерти несокрушимый. Она — хрупкая, прижавшаяся к его груди, словно искала защиты даже там, за гранью. Её глаза были закрыты. Его — смотрели в небо. В них больше не было серебра. Только пустота.

Я упал на колени. Прямо в грязь, в пепел, в кровь. Смотрел на них и не мог поверить. Я должен был успеть. Должен был прикрыть их. Должен был… сдохнуть вместо них. Но опоздал.

Не помню, как мы возвращались в Кер-Морант. Не помню, как вёз их тела. Помню только, как вошёл в Тронный зал.

Король Элиас стоял у окна. Он обернулся на звук моих шагов, и одного взгляда на моё лицо ему хватило, чтобы всё понять.

Он не закричал сразу. Сначала просто смотрел. Долго. Страшно. А потом его лицо исказилось, и он закричал. Этот крик до сих пор стоит у меня в ушах. Он выл, как раненый зверь, и медленно, словно ноги отказывались держать, опустился на колени. Седой, сгорбленный, он рыдал, захлёбываясь слезами, и его пальцы царапали мраморный пол. Тот самый мрамор, который всегда был отполирован до зеркального блеска для балов и торжественных приёмов. Теперь он принимал кровь и слёзы Короля.

— Касвиан… Нессира… — шептал он. — Мои дети… мои…

А потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его глазах, полных слёз, вспыхнула такая ярость, что я невольно отступил на шаг. Он рывком вскочил на ноги — стремительно, как не должен был бы в своём возрасте и горе, — и в два шага оказался рядом.

— Элис! — его голос сорвался на крик. Он схватил меня за отвороты мундира и встряхнул так, что у меня клацнули зубы. — Ты был там! Почему ты опоздал?! Почему не сдох вместо них?!

Я смотрел в его глаза и видел, как гнев борется с горем. Видел, как гнев проигрывает — захлёбывается, тонет в той бездне, что разверзлась внутри него. И когда горе победило, когда оно залило собой всё, Король сломался. Его пальцы разжались. Он отпустил мой мундир, пошатнулся и рухнул на колени, словно из него разом вынули все кости.

Я стоял, вжав голову в плечи, и чувствовал, как слёзы катятся по щекам. Не оправдывался. Не мог. Я сам задавал себе этот вопрос сотни раз. Почему я опоздал? Почему я не сдох вместо них?

— Элис… — прошептал он, и голос его был тихим, как шелест пепла. — Мы не спасли их. Я — Король. Ты — моя Тень. А мы… мы просто стояли и ждали. Какой же я король теперь? Грош мне цена. Грош.

Он закрыл лицо руками и зарыдал. Его плечи тряслись, а из груди вырывались такие звуки, что у меня разрывалось сердце. Я смотрел на него — на своего Короля, на своего друга, на человека, который всегда был для меня символом силы. И я больше не мог стоять.

Опустился на колени рядом с ним. Медленно. Тяжело. И впервые в жизни — за все годы службы, за все годы вражды и недоверия — я обнял его. Своего Короля. Своего брата по скорби.

— Мы опоздали, — прошептал я, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Но мы будем помнить. Мы будем помнить их всегда.

И мы стояли так — два сломленных человека на коленях посреди пустого Тронного зала, на мраморе, который ещё вчера был готов принять бальную процессию, а сегодня принял нашу кровь и наши слёзы. И плакали. Вместе.

Глава 1. Король Элиас

Я — Король. Моя работа — речи, указы, парадные улыбки. Я должен быть скалой для своего народа. Но сегодня я не Король. Сегодня я — просто старик, который потерял своих детей.

Весть принесли ночью. Я не спал — никогда не сплю, когда мои люди на фронте. Стоял у окна, смотрел на звёзды, гадал, где сейчас они. Касвиан. Нессира. Мои лучшие. Мои непобедимые.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Элис. Его лицо было серым, как пепел Разлома. Одного взгляда в его глаза хватило, чтобы всё понять.

Я не закричал сразу. Просто опустился на пол, прямо там, где стоял. Пол был холодным — мрамор, вечно отполированный до блеска, сейчас равнодушно отдавал мне свой вековой холод. Я чувствовал его сквозь колени, и это было единственное, что я вообще чувствовал. Закрыл лицо руками. Мир перестал существовать. Осталась только боль. Такая, что не высказать словами. Такая, что разрывает грудь изнутри.

Элис что-то говорил, но я не слышал. В ушах звучали только их голоса. Касвиан, мой верный Генерал, мой друг, мой меч. Нессира… Моя Тень. Моя гордость. Та, что стала мне дочерью, хотя я не смел и мечтать о таком.

Их больше нет.

Похороны назначили через три дня. И за эти три дня мир вокруг превратился в серую пелену. Бумаги, приказы — всё механически, ничего не чувствуя. Советники о чём-то спорили, но их голоса звучали как сквозь толщу воды. Я был пуст.

А потом настал этот день.

Балкон дворца. Внизу — площадь, залитая чёрным. Тысячи, десятки тысяч людей, пришедших со всех уголков Империи проститься с теми, кто защищал их от Бездны. Легионеры в мундирах, адепты, простые горожане. Все в чёрном. И тишина — такая глубокая, что было слышно, как ветер играет с траурными лентами на знамёнах.

Процессия началась. Два закрытых гроба, усыпанных чёрными лилиями. Я видел, как слёзы текли по лицам закалённых воинов, как плакали женщины, как дети прижимались к матерям, не понимая, почему все вокруг такие печальные. И мои слёзы текли тоже — я не вытирал их. Не мог.

Я видел в первом ряду старую женщину. Она держала в руках чёрную лилию — такую же, как те, что лежали на гробах. Её губы шевелились беззвучно. Она молилась. За них. За нас. За себя.

Я должен был говорить. Речь Короля должна была утешить народ, вселить надежду, напомнить о долге. Но когда я подошёл к краю балкона, слова застряли в горле.

— Сегодня… — голос дрогнул. — Сегодня самый страшный день в истории Империи.

Площадь замерла. Я видел их лица. Они ждали. Они верили, что я смогу найти слова. Но я не мог.

— Мы хороним Легенд, — выдохнул я, и слёзы снова потекли по щекам. — Двоих, чьи сердца бились в унисон. Касвиан де Морт Тинебрис. Верховный Генерал. Мой меч. Моя скала. И Нессира Торн. Его Тень. Его любовь. Моя… — голос сорвался, — моя дочь.

Тишина на площади стала абсолютной. Я слышал только свои собственные рыдания.

— Они были моей семьёй, — прошептал я. — Простите… я не могу говорить…

Я опустил голову и заплакал. Прямо там, на балконе, перед всей Империей. Плечи тряслись, и я не мог остановиться.

Элис стоял рядом. Он не говорил ни слова. Просто положил руку мне на плечо и сжал его. Этого было достаточно.

Потом, когда я немного пришёл в себя, я поднял голову и сказал последние слова:

— В Астерлирии объявляется год траура. Никаких праздников. Никаких балов. Никаких ярмарок. Никаких торжеств. Пусть тишина, что наступила после их ухода, станет нашей данью памяти. Они заслужили, чтобы мы помнили.

Я развернулся и ушёл с балкона. Ноги подкашивались, но я шёл. Потому что больше ничего не оставалось.

Глава 2. Агни

Я видела всё.

Стояла на фланге, прикрывая Кайдена, когда это случилось. Лорд — тот самый, огромный, с клинком из чистой тьмы — ударил Касвиана. Чёрное лезвие вошло в его грудь и вышло из спины. «Погибель» выпала из ослабевших пальцев. Он рухнул на землю, а Нессира… Ада… она закричала.

И тогда мир взорвался лазурью.

Я не помню, как оказалась на земле. Меня просто смело этой волной. Свет был такой яркий, что даже сквозь веки он прожигал насквозь. Я слышала крик. Её крик. В нём было всё: боль, любовь, ярость, отчаяние. Он длился целую вечность. А потом наступила тишина.

Когда я открыла глаза, лазурный свет исчез. Остался только пепел. И два тела. Они лежали на выжженной земле, почти обнявшись.

— Нет…

Голос был чужим, сдавленным, будто из меня выбили весь воздух.

— Нет! Нет! Нет!

Я побежала. Ноги сами несли меня к ним, спотыкаясь о камни, о трупы Снулых, о чьи-то обломки. Ничего не видела вокруг. Только их. Только два тела, которые ещё минуту назад были самыми живыми людьми в этом проклятом мире.

— Несси! Кас! Вставайте! Вставайте, слышите?! Вы не можете так! Вы не имеете права!

Упала на колени рядом с ними. Руки тряслись. Я схватила Нессиру за плечо — оно было холодным. Слишком холодным для той, кто всегда была живой, горячей, настоящей. Перевернула её на спину. Глаза закрыты. Лицо — бледное, как мрамор. На губах застыла тень улыбки. Она ушла к нему. Ушла за ним.

И тогда я закричала.

Это был не крик. Это был рёв. Дикий, звериный, вырвавшийся из самой глубины души. Я кричала так, что заложило собственные уши. И из моих рук, из груди, из всего существа вырвался Огонь.

Не тот, которым я сражалась на плацу. Не тот, который мы оттачивали годами. Это был Дикий Огонь. Моя ярость. Моя боль. Моя любовь. Всё, что я чувствовала, превратилось в пламя — белое, ослепительное, неконтролируемое. Оно выжигало всё вокруг. Остатки Снулых, что ещё шевелились, превращались в пепел. Камни плавились. Земля горела. И где-то там, за стеной огня, я слышала крики своих. Они звали меня по имени. Но я не могла остановиться. Не хотела.

Я слышала голоса. Кайден кричал мне что-то. Эреб пытался приблизиться. Но их отбросило. Мой огонь не различал своих и чужих. Он просто был. Как и моя боль. Я рыдала. Слёзы текли по щекам, но тут же испарялись от жара. Прижимала руки к груди и выла, как раненый зверь.

— Почему?! Почему вы?!

Не знаю, сколько это длилось. Минуты? Часы? Вечность? Я выжгла себя дотла. Огонь погас так же внезапно, как и появился. И я рухнула. Прямо в пепел. Прямо в грязь. У меня не было сил даже плакать. Просто лежала и смотрела в небо, которое стало серым. А из глаз всё ещё текли слёзы.

Потом меня подняли. Чьи-то руки — сильные, бережные — обхватили мои плечи. Я не сразу поняла, что это Кайден. Его голос, глухой, надтреснутый, пробился сквозь звон в ушах:

— Агни… девочка моя… идём. Мы должны идти.

Он никогда не называл меня «девочка». Никогда. И от этого слова у меня внутри что-то окончательно сломалось.

Я не ответила. Не могла. Но он поднял меня, прижал к себе и понёс. А я смотрела через его плечо на два тела, которые остались лежать на выжженной земле. На моих руках был пепел. Их пепел. И я знала, что никогда не отмою его. Никогда не забуду. Никогда не прощу.

Глава 3. Эйра

Мир всегда был для меня музыкой.

Не той, что играют на балах в Кер-Моранте — с её фальшивыми нотами и натянутыми улыбками. А живой, пульсирующей симфонией атомов. Каждое дерево имело свой гул — низкий, утробный, как дыхание спящего великана. Каждый человек — свою уникальную частоту. Я слышала, как бьются сердца за три комнаты от меня. Знала, когда Кайден злится — его ритм становился тяжёлым, свинцовым, давил на барабанные перепонки. Знала, когда Агни счастлива — её частота искрилась, как солнечные зайчики на воде.

Я слышала всё. Всегда.

А потом струна лопнула.

В тот момент, когда Лорд вонзил клинок в грудь Касвиана, я почувствовала это за секунду до удара. Его частота — та самая, что гудела, как натянутый грозовой фронт, — дрогнула. Завибрировала на последнем, рваном аккорде. И начала затухать.

Не успела даже вскрикнуть.

Ада закричала. И мир взорвался лазурью.

Это был ультразвуковой удар такой мощи, что мой внутренний камертон просто треснул. Не метафорически — чувствовала, как он разлетается на осколки где-то в самой глубине существа. Её Исток — тот самый, что она так долго прятала, — вырвался наружу. Каждая клетка ощущала это. Прекрасно и ужасно одновременно. Свет, который не просто освещал — он выжигал. Выжигал Мреть, выжигал Снулых, выжигал саму тьму.

И её саму.

Чувствовала, как она сгорает в этом пламени. Как её частота — та самая, что всегда была моей любимой, потому что звучала как тишина, — достигает крещендо. Такого высокого, что я уже не могла его слышать. А потом — обрыв. В пустоту.

Лазурный гром ударил по ушам — и схлынул.

И наступила Тишина. Не та, что была у Нессы. Другая. Мёртвая. В ней не было даже эха.

Упала в грязь, не ощущая ни холода, ни веса доспехов. Ладони прижались к вискам с такой силой, что кости черепа жалобно скрипнули. Пыталась закрыться от звуков, но их было слишком много.

— Замолчите... — прохрипела. — Пожалуйста, замолчите все!

Мир больше не пел. Он выл. Каждый звук причинял физическую боль. Ветер скрежетал по камням, как ржавая пила. Крики солдат врезались в мозг раскалёнными иглами. Где-то вдалеке ржала лошадь — и этот звук резал, как ножом по стеклу.

Но страшнее всего была пустота.

Там, где раньше бились два мощных ритма — её и его — теперь зияла вакуумная дыра. Искала их. Посылала ментальные волны в пространство, как последний крик души. Выкручивала чувствительность до предела, пока из носа не потекла тёплая кровь. Чувствовала, как струйки бегут по шее, пропитывают воротник, но не могла пошевелиться. Тело отказывалось служить, пока разум тонул в какофонии.

Ничего.

А потом сквозь пелену боли увидела их. Они лежали на выжженной земле, почти обнявшись. Не могла издать ни звука. Губы шевелились, но голос пропал — украденный той самой Тишиной, которую так любила и которая теперь стала проклятием.

Кайден...

Его частота была тяжёлой, свинцовой. Ритм, всегда такой надёжный — как удары молота о наковальню, — теперь сбит. Он стоял над телами своих друзей, и гравитационное поле дрожало и искрилось от перенапряжения. Слышала, как его сердце бьётся — не ровно, не мощно, а рвано, с перебоями, словно загнанный зверь, который уже не надеется на спасение.

Он был сломлен. Его щит треснул. И я ничем не могла ему помочь.

Почти отключилась, когда новый звук пронзил мозг. Частота Агни — всегда такая тёплая, искрящаяся, как потрескивание дров в камине, — вдруг взлетела до немыслимых высот. Слышала, как её горе трансформируется в энергию. Она бежала. Каждый шаг — глухой, рваный ритм, как барабанная дробь перед казнью. Бежала к ним. И её пульсация пылала так, что из глаз снова брызнули слёзы.

А потом она закричала.

Это был звуковой удар такой силы, что и без того треснувший камертон разлетелся вдребезги. Зажала уши ладонями, чувствуя, как из носа и из ушей течёт кровь — теперь уже не тонкими струйками, а потоком. Чувствовала её вкус на губах. Солёный. Металлический.

Мир вокруг Агни превратился в белое пламя. Не видела его — слышала. Слышала, как горят камни — они трещали и лопались с пронзительным визгом. Слышала, как плавится песок — он шипел, превращаясь в стекло. Слышала, как испаряется Мреть — она издавала предсмертный, захлёбывающийся писк.

И сквозь этот ад донеслись другие частоты.

Кайден. Он пытался пробиться к ней. Его гравитационное поле сгущалось, он выставлял щит за щитом. Слышала, как они гудят — низко, мощно, как колокола. Но каждый рассыпался с оглушительным звоном, едва коснувшись её огня. Её боль была сильнее его защиты. Слышала его крик — не голосом, а всей сутью: «Агни! Остановись!»

Эреб. Его частота металась вокруг неё — быстрая, рваная, как крылья раненой птицы. Пытался подобраться сзади, с фланга, отвлечь. Но её Дикий Огонь отбрасывал его, как сухой лист. Слышала его хриплое дыхание, сдавленный рык от бессилия. Его тени — те самые, что были непробиваемы, — корчились и плавились в этом пламени, издавая звук, похожий на крик.

А потом всё стихло.

Частота Агни резко упала — с крещендо до почти полного нуля. Услышала, как она рухнула. Звук удара тела о землю — глухой, влажный, потому что земля там уже была пропитана кровью. Как её сердце, перегруженное болью и магией, сбилось с ритма — затрепыхалось, как пойманная птица, — а потом затихло. Не умерло. Просто уснуло. Она выжгла себя дотла.

Кайден наконец пробился к ней. Его тяжёлые шаги ускорились — каждый отдавался в земле глухим гулом, — он подхватил её на руки, прижал к себе. Его частота дрожала. Он плакал. Слышала это — не ушами, а всем существом. Кайден — наш Бастион, наша скала, тот, чей ритм всегда был самым надёжным, — плакал, держа на руках обессиленную Агни. Его слёзы падали на её лицо, и я слышала этот звук. Тихий, как падение снежинок.

Лежала в грязи, не в силах пошевелиться. Кровь из ушей уже не текла — просто потому что внутри не осталось ничего, что могло бы вытечь. И в этой звенящей, мёртвой тишине вдруг поняла: наша Пятерка разбита. Мы потеряли не просто лидера. Мы потеряли сами себя.

Закрыла глаза и попыталась найти внутри себя хоть какую-то мелодию. Хоть какую-то ноту, за которую можно зацепиться. Но там было пусто.

Мой камертон молчал.

И я не знала, зазвучит ли он когда-нибудь снова.

Глава 4. Эреб

Говорят, тени — это отсутствие света. Ложь. Тени — это свидетели. Они видят всё, что мы пытаемся скрыть, и помнят всё, что хотим забыть.

В тот миг, когда небо раскололось лазурью, мои тени взбесились. Они не просто дрожали — выли, пытаясь сорваться с рук и спрятаться в самой глубокой расщелине мира.

А потом наступила Тьма.

Не та привычная, уютная прохлада, в которой привык охотиться. Мёртвая, липкая сажа. Я не упал. Просто перестал чувствовать землю под ногами.

А потом увидел их. Они лежали на выжженной земле, почти обнявшись. Касвиан и Ада. Два источника света, которые всегда вели меня сквозь мрак. Теперь — просто тела. И мои тени, всегда так боявшиеся их силы, сжались вокруг, словно пытаясь утешить.

Тьма внутри начала корчиться. Выходила из пор кожи чёрным дымом, застилая взор, сплетаясь в жуткие узоры за спиной. И шептала: «Теперь ты один. Теперь нет никого, кто выведет тебя к свету».

Ноги стали тяжёлыми, как свинец. Опустился на колени — не из уважения, а потому что не мог больше стоять. Тьма вокруг закручивалась в воронку, поглощая остатки дневного света. Молнии на горизонте — холодные, чужие. Они больше не подчинялись Касу. Просто электричество в мёртвом небе.

В какой-то момент подошла Эйра. Её крик был невыносим, но для меня он звучал где-то в другой реальности. Смотрел на свои руки — чёрные от магии и гари.

— Эреб... — её голос дрожал.

Не ответил. Не мог. Язык превратился в кусок обгоревшего дерева.

В голове была лишь одна мысль, острая и холодная, как обломок моего кинжала: «Если мир позволил им сгореть, значит, этот мир не заслуживает ничего, кроме вечной тени».

Тень — это не просто отсутствие света. Теперь знал это наверняка. Тень — это то, что остаётся, когда всё остальное уничтожено. И я стану этой тенью. Стану кошмаром для каждого, кто приложил руку к этой бойне.

Чёрные нити моей магии сплетались с чем-то новым. С чем-то, что пахло Мретью и древней, как сама Астерлирия, ненавистью. Тени больше не подчинялись — они пели. Пели о мести. Пели о крови. Пели о том, что я никогда не прощу.

Я больше не был частью Пятерки. Был Клинком, у которого сломали рукоять. И теперь буду резать всё, до чего смогу дотянуться.

Глава 5. Кайден

Бастион. Щит Астерлирии. Так говорили в Академии. Так рычал в лицо Касвиан во время изнурительных тренировок. Моя задача проста: стоять, когда другие падают. Держать, когда всё вокруг рушится.

Но в тот день я не удержал.

Магия Абсолютной Защиты всегда была моей гордостью. Золотистая стена, о которую разбивались любые удары. Но когда лазурное пламя Ады схлестнулось с чёрным туманом Мрети, мой щит стал бесполезным куском металла. Он не просто треснул — начал плавиться, впитывая в себя крики тех, кого поклялся защищать.

А потом увидел их. Касвиан и Ада. Они лежали на выжженной земле, почти обнявшись. Колени подогнулись сами собой. Рухнул в эту проклятую, липкую грязь. Нога горела от раны, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как железо души выворачивало наизнанку.

— А-а-а-а-а!

Этот крик не был человеческим. Скрежет металла по камню. Кричал на небо, на богов, на Касвиана за то, что оставил нас, и на Аду за то, что была слишком сильной для этого мира. Пальцы сжимали щит с такой силой, что латные рукавицы начали деформироваться.

Видел их всех. Агни, ставшую живым костром. Эйру, захлёбывающуюся в ментальном шуме. Эреба, который тонул в тенях. Должен был встать. Должен был подойти к ним, закрыть своим щитом, увести прочь. Но не мог пошевелиться. Мой щит весил целую тонну — вес неудачи придавил к земле.

Теперь он больше не для защиты. Теперь — моё надгробие.

Где-то на периферии сознания мелькнуло движение. Генералы. Локейрин и Тейрн шли сквозь пепел так спокойно, будто совершали прогулку по саду. Но у меня не было сил даже поднять на них взгляд. Я ненавидел их за это спокойствие. Ненавидел себя за то, что не могу быть таким же.

Я — сломанный Бастион. И всё, что осталось — выть в пустоту, пока слёзы смешиваются с кровью и грязью. Пока щит, который всегда был продолжением моей воли, лежит рядом бесполезной грудой металла. Пока мир, который я клялся защищать, рассыпается в пепел у моих ног.

Глава 6. Похороны

Агни.

День похорон начался с тишины. Той самой, оглушающей, которая приходит после великой битвы и не хочет уходить.

Кер-Морант, город стали и магии, замер. Не слышно ни криков торговцев, ни звона кузнечных молотов. Только ветер гулял по пустым улицам, поднимая в воздух чёрные лепестки лилий — их рассыпали вдоль всей процессии, и теперь они лежали повсюду, словно тени ушедших душ.

Король Элиас вышел на балкон дворца. Выглядел так, будто постарел на тысячу лет за одну ночь. Седой, сгорбленный, с трясущимися руками — он вцепился в каменные перила, словно боялся упасть. Рядом стоял Элис. Тот самый Элис, которого всегда считала заносчивым и бездушным. Его маска треснула. Видела это с того самого места у подножия Храма, где мы стояли. Элис, королевская ищейка, прикрыл рот рукой, и по его щекам текли слёзы. Не дежурные, не показные. Настоящие. Его плечи вздрагивали, и я впервые в жизни увидела в нём не врага, а человека. Сломленного. Потерянного.

Внизу была толпа. Тысячи. Нет, десятки тысяч. Они заполнили площадь перед дворцом, запрудили улицы, стояли на балконах и крышах. Все в чёрном. Все молчаливые. Никогда не видела столько скорби в одном месте. Она была осязаемой, плотной, как туман над Разломом.

Небо сгущалось, наливалось свинцом. Молнии начали разрывать тучи — не обычные, а те, что когда-то подчинялись лишь одному человеку. Теперь они были дикими, неуправляемыми, и от их грохота земля дрожала под ногами. Даже небеса плакали. Даже они скорбели по своему Генералу.

Мы стояли у подножия Храма Первородных. Я, Агни, та, что всегда горела ярче всех. Но сегодня мой огонь погас. Не могла больше стоять — опустилась на колени прямо на холодный камень. Слёзы текли градом, но беззвучно. Голос пропал. Выплакала его там, на поле, когда увидела их тела.

Эйра опустилась рядом. Не плакала. Просто склонила голову и смотрела на мраморный пол, который за эти три дня впитал тысячи слёз. Её дар молчал, и это молчание было страшнее любого крика.

Видела, как плачут суровые магистры Академии — те, кто годами муштровал нас на плацу, не позволяя себе ни капли слабости. Сегодня не скрывали слёз. Видела, как белеют костяшки на руках Советников Короля, как дрожат губы у придворных дам, как отворачиваются, пряча лица, закалённые в боях ветераны. Это была общая трагедия. Даже те, кто не знал Касвиана и Нессиру лично, скорбели. Потому что они были легендами. Потому что они были надеждой. И теперь надежда умерла.

Сзади стояли Кайден и Эреб. Два молчаливых стража. Две опоры, которые больше никого не держали. Кайден склонил голову так низко, словно нёс на плечах невидимый щит, который стал слишком тяжёлым даже для него. Пальцы, всегда сжимавшие рукоять меча или край щита, теперь безвольно висели вдоль тела. Эреб замер рядом — тень, потерявшая своего хозяина. Они были сломлены. Мы все были сломлены.

Сквозь чёрную реку одежд увидела их. Лана, Лия и Стерн. Они стояли особняком, отделённые от толпы невидимой стеной общей боли. Стерн возвышался над всеми, как скала, вросшая в землю. Казалось, если сделает хоть шаг — мраморный пол под ним проломится. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как подрагивают его огромные ладони, сжатые в кулаки. Не плакал. Не мог. Его слёзы были где-то глубоко внутри, запертые на замок, который он не позволял себе открыть даже сейчас.

А девочки… Лана и Лия. Два солнечных лучика. Стояли поникшие, словно цветы, сломленные ураганом. В их глазах больше не было искр — только беспомощность. Только одиночество. Лана прижималась к сестре, плечи дрожали, губы беззвучно шевелились — молилась. Лия держалась из последних сил. Спина прямая, но взгляд — пустой. Устремлённый куда-то вдаль, за пределы Храма, за пределы реальности. Туда, где уже никого не было.

Отвернулась. Смотреть на них было невыносимо. Потому что в их лицах видела отражение собственной боли. Мы все были едины в этот миг. И это единство было единственным, что ещё удерживало нас от того, чтобы рассыпаться в прах.

Началась процессия.

Восемь гвардейцев несли два гроба. Шли медленно, очень медленно, и каждый шаг эхом отдавался в мёртвой тишине Храма. Смотрела на них и видела, как дрожат плечи под тяжестью ноши. Не от слабости — от горя. Им было тяжело нести тела. Души. Две души, которые значили для всех нас больше, чем целые легионы.

Они там, внутри. Вдвоём.

Эта мысль пронзила, как клинок. Смотрела на чёрные гробы, усыпанные лепестками лилий, и вдруг вспомнила. Как они смотрели друг на друга. Как он касался её щеки. Как она запрокидывала голову, когда он шептал ей что-то на ухо. Как они клялись: «Навсегда».

И вот теперь они навсегда. Навсегда вдвоём. Где-то там, где нет Мрети, нет Снулых, нет этой проклятой войны. Где мир пахнет чёрными лилиями с привкусом озона. Где он — её Шторм, а она — его Тишина. Где они наконец-то могут просто быть. Вместе. Навсегда.

Смотрела, как гвардейцы проносят гробы мимо нас, и слёзы текли по щекам. Но теперь они были другими. Не жгучими, как на поле боя. Тихими, горькими, как осенний дождь. Плакала не только о них. О всех нас, кто остался здесь, в этом мире без их света.

— Навсегда, — прошептала, и сердце, которое, казалось, перестало биться, сжалось в последнем, мучительном спазме. — Вы сдержали своё слово.

Открылись высокие врата Храма, и створки разошлись с тихим, скорбным стоном, будто само здание не хотело принимать эту процессию. Король вошёл первым, опираясь на руку Элиса. Два старика, два сломленных столпа Империи, скрылись в лазурном полумраке.

Кайден положил руки нам с Эйрой на плечи. Его ладони были тяжёлыми и тёплыми — единственное тепло, которое осталось в этом мире.

— Идёмте, — прошептал, и голос его был как скрежет камня.

Пошли вслед за остальными. Не чувствовала ног. Каждый шаг отдавался болью — не в мышцах, а где-то глубже, в самой душе. Шла, потому что надо было идти. Потому что она бы хотела, чтобы мы проводили их до конца.

Зашли в Храм — и не узнала его.

Когда-то это место ослепляло чистотой и светом. Лазурные витражи сияли, как драгоценные камни, отбрасывая на белый мрамор радужные блики. Золотые иконы мягко мерцали в полумраке, а статуи Первородных — величественные и безмолвные — казались живыми. Воздух всегда был наполнен покоем и древней магией.

Но сегодня всё потухло.

Витражные окна померкли, словно кто-то задул свечу внутри каждого стекла. Золото больше не сияло — оно выглядело тусклым, почти серым. Статуи Первородных, которые всегда смотрели на нас с мудрым спокойствием, теперь казались просто камнем. Холодным. Безжизненным. Даже воздух изменился — стал густым, тяжёлым, пропитанным скорбью.

Будто жизнь покинула даже Храм.

Смотрела на алтарь, куда медленно, шаг за шагом, несли два гроба, и думала: «Ты был прав, Касвиан. Ты говорил, что без неё твой Шторм погаснет. Но ты не сказал, что вместе с ним погаснет всё».

Служитель Храма что-то говорил. Его голос разносился под сводами, усиленный акустикой древних стен. Наверное, правильные слова. О долге, о чести, о вечной памяти. Но я не слушала. Не хотела.

Всё это было неважно. Никакие слова не могли вернуть их. Никакие молитвы не могли заполнить ту пустоту, что зияла теперь в наших душах. Стояла у стены, опустив голову, и смотрела на мраморный пол. Идеально отполированный, но сегодня в нём не отражался свет. Только тени. Наши тени. Сгорбленные, неподвижные, безжизненные.

Мы стали пустыми оболочками. Пятерка. Те, кто когда-то был самым грозным отрядом Империи. Теперь просто стояли, не в силах даже поднять друг на друга глаза.

Кто-то ещё говорил. Магистры Академии — их голоса дрожали. Кто-то из знати падал на колени. Кто-то шептал молитвы. Кто-то просто плакал, закрыв лицо руками.

А я стояла и думала только об одном: «Их больше нет. Их больше нет. Их больше нет».

Эта мысль билась в голове, как заевшая мелодия. И сколько бы ни говорили слов, сколько бы ни лилось слёз, она не исчезала. Вросла в меня, как корни в мёртвую землю. И я знала, что уже никогда не смогу её вырвать.

Услышала голос.

Тихий. Мягкий. Пробился сквозь пелену горя, как луч света сквозь толщу воды. Подняла голову — медленно, словно пробуждаясь от долгого, тяжёлого сна.

Два гроба стояли у самых ног статуй Первородных Королей. Ираэль и Мириэль смотрели на них сверху вниз — безмолвные, величественные, скорбящие. Родители, принимающие своих детей обратно. Служители Храма стояли позади гробов — в стерильно-белых одеждах, в серебряных масках, скрывающих лица. Неподвижные, как изваяния.

А потом один из них начал петь.

Едва слышно. Одинокая нота, тонкая, как паутинка, повисла в воздухе. И затем каждый из них подхватил её. Голоса сплетались, поднимались выше, заполняли собою всё пространство. Это был не наш язык. Не знала этих слов. Возможно, язык Первородных — тот самый, на котором говорили задолго до основания Империи. Тот, что звучал здесь, когда этот Храм только был построен.

Они начали петь хором. Нежно. Ласково. Успокаивающе.

Это была песнь облегчения. Не знаю, что за магия. Но слушала. Не могла оторваться. Их голоса проникали в самую душу, обволакивали её, как тёплое одеяло. Они не пытались заглушить боль — они принимали её. Пели о том, что эти двое больше не страдают. Что они свободны. Что они наконец-то дома.

Выдохнула. Впервые за эти три дня — по-настоящему. Плечи, сжатые до хруста, опустились. Стало легче. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы сделать вдох.

Но я знала: стоит нам выйти из Храма, и это облегчение пройдёт. Будто рукой снимет. Потому что там, за этими стенами, нас ждал мир, в котором их больше нет.

Когда процессия подходила к концу и людей в Храме становилось всё меньше, я заметила их.

Стерн и Король Элиас стояли у алтаря, в стороне от остальных. Двое стариков, два титана, которые только что похоронили своих детей. Они говорили тихо, почти шёпотом, и выражение лица Элиаса менялось — от удивления к пониманию, от понимания к печали.

Я повернулась к Эйре. Она стояла рядом, всё такая же бледная, всё с тем же пустым взглядом.

— Эйра, — прошептала я, касаясь её локтя. — О чём они говорят?

Она медленно перевела взгляд на Стерна и Короля. Её глаза сузились — она пыталась использовать свой дар, но он всё ещё был слаб, как и она сама. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она заговорила.

— Я слишком слаба, чтобы услышать всё, — прошептала она. — Только отрывок. Стерн сказал: «...похоронить Нессиру с родителями...»

Я замерла.

— С родителями? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но их могилы... они же неизвестны. Где они вообще похоронены?

Эйра покачала головой.

— Я не знаю. Может, у него есть место. Может, он хочет, чтобы она лежала рядом с матерью и отцом. Это всё, что я смогла уловить.

Я смотрела на Стерна — на его широкую спину, на его опущенные плечи, на его руки, которые никогда не дрожали, а теперь сжимались в кулаки каждые несколько секунд. Он что-то решал. Что-то важное.

И где-то глубоко внутри меня шевельнулось странное, почти забытое чувство. Не надежда. Нет. Но что-то, что было на неё похоже.

Эреб, до этого стоявший неподвижно, как статуя, вдруг пошевелился. Он отлепился от колонны, у которой простоял всю церемонию, и подошёл к нам. Голос прозвучал глухо и устало.

— Пойдёмте. Это его дело.

Я посмотрела на него. В его глазах, янтарных, как у хищника, больше не было ни азарта, ни ярости. Только пустота. Такая же, как у всех нас.

— Если он хочет, чтобы она была с родителями — значит, так тому и быть, — продолжил Эреб, не глядя ни на кого. — Мы ничего не изменим. И не должны. Это его право.

Я хотела возразить. Хотела спросить: «Откуда он вообще знает, где похоронены её родители? Почему он никогда не говорил об этом?» Но слова застряли в горле. Я просто не могла. У меня не было сил спорить. Не было сил задавать вопросы. Всё, что я могла — это стоять и смотреть, как Стерн продолжает свой тихий разговор с Королём.

— Идём, — Кайден положил руку на плечо Эребу, потом мне. — Нам пора. Мы сделали всё, что могли. Теперь пусть они покоятся с миром.

И мы пошли. Медленно, тяжело, оставляя за спиной Храм, который сегодня был не домом света, а склепом. Я не оглядывалась. Я не могла. Потому что знала: если я оглянусь, то уже никогда не смогу уйти.

Мы вернулись в наш дом. В Слепой квартал. Туда, где нас никто не знал и где мы могли спрятаться от всего мира.

Дом был большим — слишком большим для нас. У каждого была своя комната. Огромный зал с камином, который мы почти никогда не разжигали. За домом — площадка для тренировок, где мы когда-то оттачивали наши связки и готовились к боям. Тогда это место казалось нам убежищем, крепостью, где мы становились сильнее. Теперь оно ощущалось пустым. Холодным. Чужим.

Мы специально выбрали его таким. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не нашёл. Дом выглядел так, будто в нём никто не жил вовсе — ни света в окнах, ни дыма из трубы, ни следов на каменной дорожке. Мы сами хотели быть тенями. И стали ими.

Ада ушла. Ушла навсегда, забрав с собой наш свет, нашу силу, нашу веру. Мы вошли в дом — я, Эйра, Кайден, Эреб. Четыре тени. Четыре сломанных клинка, которые когда-то были единым целым. Четыре Истока, которые больше не бились в унисон, а тлели по отдельности, каждый в своём углу.

Мы не зажигали света. Мы не разговаривали. Каждый просто разошёлся по своей комнате, закрыл дверь и остался наедине со своей болью. Я слышала, как скрипнули половицы под шагами Кайдена. Как хлопнула дверь в комнату Эреба. Как Эйра, даже не снимая плаща, опустилась на пол у камина и замерла там, глядя в холодный, мёртвый пепел.

Четверо. Из шестерых — четверо.

И в этой тишине, в этом пустом, огромном доме, который мы выбрали, чтобы спрятаться от всего мира, я вдруг поняла: мы прячемся не от других. Мы прячемся от самих себя. От тех, кем мы стали без неё.

Я опустилась на пол рядом с Эйрой. Я смотрела на пустой камин, на серый пепел, который остался там с прошлой зимы, и молчала. Эйра не шевелилась. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в ту же пустоту, что и я.

— Помнишь? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгого крика.

Эйра не ответила, но я знала, что она слушает.

— Как мы впервые зашли в нашу комнату в Академии. После плаца. После того, как она уложила эту рыжую дуру на лопатки. Мы открыли дверь, а она стояла там. У окна. Маленькая. Хрупкая. Но с осанкой королевы.

Я усмехнулась, хотя в горле стоял ком.

— Я тогда подумала: «Кто эта девчонка? Откуда в ней столько стали?» Она посмотрела на нас, и я поняла — эта девчонка или сломает всех вокруг, или спасёт.

Я замолчала. Слёзы снова потекли по щекам, но я не вытирала их.

— Я помню, — вдруг тихо сказала Эйра. Её голос был слабым, как дуновение ветра, но в нём появилось что-то новое. Тёплое. Живое. — Я помню, как ты перерыла её сумку.

Я подняла голову и посмотрела на неё. Эйра сидела всё так же неподвижно, но уголки её губ чуть дрогнули.

— Там были эти баночки с мазями, эликсиры, настойки… Ты была как крот, который дорвался до сокровищ. Всё нюхала, всё открывала, всё пробовала на язык. А потом сказала: «Несси, у тебя тут целый арсенал! Ты что, готовилась к войне с помощью крема и настоек?»

Я усмехнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль.

— А она ответила: «Это Марта. Она сказала, что кожа должна сиять даже под шлемом. Ты бы видела её лицо, когда я спросила про увлажняющий тоник».

Мы обе замолчали. А потом Эйра сделала то, чего я не ожидала. Она улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Но это была улыбка. Первая за все эти дни.

— Она была невозможной, — прошептала Эйра. — Сочетание стали и шёлка. Мы никогда не встретим никого похожего.

— Никогда, — согласилась я и снова уставилась в холодный камин. Но теперь, в этой пустоте, что-то едва заметно теплилось. Крошечная искра. Память.

Из теней дома, из того самого угла, где он всегда прятался от чужих глаз, послышался голос Эреба. Тихий, глухой, но в этой тишине он прозвучал отчётливо, как звон клинка.

— Я помню, когда впервые увидел её в столовой.

Мы с Эйрой одновременно повернули головы. Эреб стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его лицо всё ещё было скрыто тенью, но голос звучал иначе — не холодно, не отстранённо. В нём была странная, непривычная мягкость.

— Она только что пришла с плаца. Все смотрели на неё — кто с любопытством, кто с презрением. А она даже не замечала. Просто взяла поднос, села и начала есть. Как будто вокруг не было никого. Как будто весь этот зал с сотнями адептов был пустым.

Он замолчал на мгновение, и я увидела, как его янтарные глаза блеснули в полумраке.

— Я тогда понял, что она не просто девочка с магией металла. В ней было что-то ещё. Что-то, что она прятала даже от самой себя. Я чувствовал это. Мои тени чувствовали. Они тянулись к ней, как к свету.

Эреб перевёл взгляд на холодный камин.

— Но я никогда не говорил это вслух. Всегда ждал. Ждал, когда она откроется по-настоящему. Когда перестанет прятаться за маской «дочери кузнеца». Когда станет той, кем была рождена.

Он замолчал. А потом добавил — совсем тихо, почти шёпотом:

— Она стала. И в тот же миг ушла.

Скрипнула половица. Тяжёлые шаги раздались в тишине, и из коридора показался Кайден. Он выглядел измотанным — плечи опущены, глаза покраснели, но в них больше не было той пустоты, что пугала меня последние дни. Он смотрел на нас — на меня, на Эйру, на Эреба — и в его взгляде теплилось что-то, чего мы не видели со дня битвы. Воспоминание.

— Помните Воющий свод? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо.

Эйра подняла голову. Эреб чуть отлепился от косяка, но ничего не сказал. А я просто смотрела на Кайдена и ждала.

— Тот день, когда Касвиан потерял дар речи, — продолжил он, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Он вызвал её к доске. Думал, что сейчас поставит на место эту дерзкую новенькую. А она подошла, коснулась его Шторма… и он замолчал.

Я помнила. Боги, я помнила этот момент так ясно, будто он был вчера. Касвиан, грозный, не терпящий возражений, с серебряными молниями в глазах — и она, маленькая, хрупкая, но с такой силой внутри, что от одного её прикосновения его магия стихла.

— Я тогда подумал: «Всё. Он её сейчас испепелит», — Кайден издал короткий, сухой смешок, похожий на скрежет камня. — А он просто стоял и смотрел на неё. Как мальчишка. Как человек, который впервые за сто лет почувствовал тишину.

Эреб тихо хмыкнул.

— Она всегда была его тишиной, — сказал он. — И нашей тоже.

Они сели рядом. Кайден опустился на пол рядом с Эйрой, Эреб устроился чуть поодаль, в своём излюбленном углу, где тени были гуще. Я осталась на месте, скрестив ноги и обхватив колени руками.

Мы сидели вчетвером. Четыре фигуры вокруг холодного, мёртвого камина. Пепел внутри него был серым и безжизненным — таким же, каким мы чувствовали себя последние дни.

Никто не спешил разжигать огонь. Нам не нужен был свет. Мы уже привыкли к этой полутьме, к этой тишине, к этому пустому дому, который когда-то был нашей крепостью.

Никто не говорил. Мы просто смотрели в пепел. Каждый думал о своём. Каждый вспоминал. И в этом молчании было больше слов, чем в любой речи. Оно говорило за нас. Оно кричало за нас. Оно плакало за нас.

Время потеряло смысл.

Но в какой-то момент я почувствовала, как что-то неуловимо изменилось. Мы были разбиты. Сломлены. Опустошены. Но мы были вместе. Четверо. И пока мы держались друг за друга — у нас был шанс.

Крошечный, едва заметный, но шанс.

Выжить. Выстоять. И, может быть, однажды снова научиться жить.

Глава 7. Где-то

Он стоял у окна. За стеклом высились горы — острые, неприступные. В камине тлел огонь, но он не грел. Он никогда не грел.

Она вошла без стука. Опустилась в кресло, взяла бокал с вином, закинула ногу на ногу. Её движения были ленивыми, но он знал: эта лень обманчива. Как и всё в ней.

— Как? — спросил он, не оборачиваясь.

Она помолчала. Сделала глоток. Посмотрела на огонь.

— Если я скажу, что хуже некуда, этого будет недостаточно для описания.

Он не шелохнулся. Только пальцы, сжатые за спиной, побелели.

— Ты должна быть рядом.

Она усмехнулась — сухо, без веселья.

— Я и так рядом. Как могу. Но я не всесильна.

Он повернулся. Встретился с ней взглядом. Долгим. Тяжёлым.

— Этого мало.

— Знаю, — она допила вино и поднялась. — Но пока есть только это.

И вышла. Так же бесшумно, как и вошла. Оставив его одного — с горами за окном, с тлеющим огнём и с вопросом, на который не было ответа.

Он не успел сделать и шага к камину, как из углов комнаты, из самой густой тени, бесшумно вышли двое.

— Я не звал вас, — произнёс он, не поворачиваясь.

Тот, что пониже, усмехнулся.

— Нас и не нужно звать. Ты же знаешь. Всего лишь сообщим, что придётся подождать. Сроков нет.

Он сжал челюсти. Знал. Всегда знал, что этот момент настанет.

— Я в курсе. Вы знаете, что делать. И без меня.

Второй, склонил голову — едва заметно, почти неуловимо. И они исчезли так же, как появились. Только тени на мгновение сгустились в углах — и снова разошлись.

Он остался один. С горами за окном. С тлеющим огнём. И с бездной внутри, которая не умела ждать, но ждала.

Глава 8. Элис

В моём кабинете было темно. Только настольная лампа отбрасывала тусклый круг света на бумаги, разложенные передо мной. Отчёты. Сводки. Цифры. Смотрел на них уже час, но не видел ничего. Строчки расплывались перед глазами, сливались в серую массу.

Погибшие. Раненые. Пропавшие без вести. Знал эти цифры наизусть — сам составлял эти сводки, сам подписывал каждую страницу. Но сегодня они были другими. Сегодня среди них были два имени, которые я не мог заставить себя прочитать вслух. Два имени, выбитые на мраморных плитах.

Снулые больше не лезли. Разлом затих, будто насытившись. Будто он тоже скорбел. Или, что хуже, готовился к чему-то новому. Мне было всё равно. Пусть готовятся. Пусть приходят. Не боялся их. Уже ничего не боялся. Потому что самое страшное уже случилось.

Подошёл к окну, отдёрнул штору. Кер-Морант лежал передо мной, укрытый чёрным. Чёрные флаги на каждом здании. Чёрные ленты на дверях. Чёрные одежды на редких прохожих. Город, который всегда гудел, как растревоженный улей, теперь молчал. Гробовая тишина накрыла его, как саван. Даже ветер стих. Даже небо, затянутое свинцовыми тучами, не проронило ни капли дождя — будто боялось нарушить этот траур.

В Академии занятия отменены. Плац пустовал. Магистры скитались по коридорам, как призраки. Видел их сегодня утром — шли мимо, не поднимая глаз. Кто-то бормотал молитвы. Кто-то просто стоял у стены, прижавшись лбом к холодному камню. Мы все потеряли не просто Генерала. Мы потеряли смысл.

Снова сел за стол. Взял в руки сводку с границы. Пробежал глазами. Никаких прорывов. Никаких атак. Снулые отступили, затаились. Но это не радовало. Знал: это затишье — ненадолго. Всегда ненадолго. Но сейчас, в эту минуту, я был почти благодарен ему. Потому что если бы мне пришлось сейчас отдавать приказы — я бы просто не смог. Я, Элис, королевская ищейка, человек, который никогда не знал сомнений, впервые в жизни сидел в темноте и не знал, что делать дальше.

Посмотрел на свои ладони. Они дрожали. Сжал их в кулаки — дрожь не ушла. Она была внутри. Там, где раньше был холодный расчёт, теперь зияла пустота. Закрыл лицо руками и впервые за долгие годы позволил себе просто сидеть. Просто дышать. Просто быть. Без приказов, без сводок, без масок.

Кер-Морант молчал. И я молчал вместе с ним.

Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Перед внутренним взором встала она. Не такая, какой я увидел её впервые. Нет. Я видел её такой, какой она стала. Тенью. Воином. Легендой.

Эта девочка была как бриллиант среди побрякушек. Сначала я думал — напускное. Думал, что её дерзость, её сталь, её непокорность — это бравада, за которой ничего не стоит. Я пытался выбить из неё всю дурь. Гонял на плацу, ставил в самый конец строя, унижал перед всеми. Я хотел сломать её. Думал, что делаю из неё солдата.

Но дурь была в моей голове.

Она росла на глазах. С каждым днём становилась сильнее, быстрее, умнее. Впитывала всё, чему её учили, и возвращала сторицей. Она никогда не была просто адепткой. В ней с самого начала было что-то, чего нет в обычных людях. Что-то, что заставляло даже таких, как я, замолкать и смотреть.

А потом их назначили Тенями. И они превзошли меня. Пятерка — нет, Четвёрка и она, их лидер. После них даже не нужно было вызывать отряды ищеек и чистильщиков. Каждое задание — выполнено безупречно. Каждая цель — нейтрализована. Каждая операция — без единого промаха. Они работали так чисто, что канцелярия не успевала оформлять отчёты. Мои лучшие люди, которых я тренировал годами, просто отошли на второй план. Потому что Тени были быстрее. Лучше. Смертоноснее.

А она… Как она затыкала рты на военных советах! Видел это своими глазами. Все эти толстосумы, советники, лорды — сидели за длинным столом, считали деньги казны и спорили, сколько потратить на войну, а сколько — на свои поместья. И тут вставала она. Маленькая, хрупкая, с небесными глазами, которые метали молнии. Говорила. Тихо. Спокойно. Но каждое слово било в цель, как удар меча. После её речи никто не смел возражать. Даже Король слушал, затаив дыхание.

Я тогда думал: «Откуда в этой девчонке столько власти?» А теперь знаю. Она родилась с ней. Была создана для этого. И я, дурак, пытался её сломать. Но она не сломалась. Она стала лучшей из нас. А теперь её нет. И я, старый ищейка, сижу в пустом кабинете и думаю только об одном: «Почему я не умер вместо неё?»

Он был не просто моим командиром. Он был… всем. Тем, на кого я равнялся, кого боялся, кого ненавидел и кем восхищался одновременно. За все годы службы я так и не понял, как к нему относиться. Но одно знал точно: он был несокрушим. Когда он входил в зал, воздух сгущался. Когда отдавал приказ, никто не смел ослушаться. Его Шторм был такой же частью Кер-Моранта, как эти стены.

И я помню, как он смотрел на неё. Первый раз — в ювелирном, когда она ещё была никем. Я тогда доложил ему: «Обычная девчонка из Брин-Мира». А он, даже не взглянув на отчёт, ответил: «Ты ошибаешься, Элис». Он всегда видел то, чего не видели другие. Он разглядел в ней сталь задолго до того, как она сама о ней узнала. Ждал. Верил. Любил. Он, Верховный Генерал, который сто лет не знал ничего, кроме войны, нашёл покой в её глазах. А я, слепой глупец, пытался это разрушить.

А теперь сижу в темноте и понимаю: я потерял не просто Генерала. Я потерял человека, который, сам того не зная, делал меня лучше. Его холод сдерживал мой гнев. Его приказы направляли мою жестокость в нужное русло. Без него я… я не знаю, кто я теперь.

Кер-Морант без Касвиана — это просто груда камня. И я, Элис, без него — просто старик, который пережил своих детей.

Глава 9. Гниль

В сердце Разлома не было тишины, но сегодня даже Мреть притихла. Она чувствовала: он доволен.

Он сидел на своём троне — уже не та жижа, что была триста лет назад. Нет, теперь он нарастил контуры своей мощи, обрёл форму — плотную, угрожающую, облачённую в биоорганический чёрный панцирь. В его руках был череп. Чей-то, неважно чей. Может, павшего Лорда. Может, просто смертного, которому не повезло. Он игрался с ним, перебрасывал с руки на руку, словно ребёнок с мячом.

— Да-а-а, дитя-а-а-а… — протянул он, и его голос, шипящий, свистящий, разнёсся под сводами Бездны. — Ты прос-с-с-нулась. Великолепно.

Он сжал череп в ладони, и тот пошёл трещинами.

— Я поел. Мне пока что хватит. Пока…

Отбросил череп в сторону, и тот исчез в серой мгле, поглощённый Мретью.

— Такая мощь… — прошелестел он, и его белые точки-глаза вспыхнули ярче. — Я уж и забыл, каково это. Чувствовать её. Чувствовать, как она рвётся наружу. Как она сжигает всё вокруг. И себя.

Он замолчал, и в этой паузе было что-то почти интимное. Почти нежное.

— Это ещё не конец, дорогая моя Дочь Первородных, — произнёс он, и его голос стал тише, вкрадчивее. — Хм. Ну что ж. Подожду ещё.

Он откинулся на спинку трона и засмеялся. Смех был низким, утробным, и стены Разлома начали трещать под его напором. Мреть заволновалась, пошла рябью.

— Подожду, — повторил он, и его смех перешёл в довольное, сытое урчание. — Ты ещё вернёшься ко мне, маленькая Первородная. Все возвращаются. Рано или поздно.

Глава 10. Пробуждение

Я открыла глаза.

Деревянный потолок. Простой, грубо сколоченный, с балками, потемневшими от времени. Пахло травами и выпечкой — той самой, домашней, которую пекут в печи, а не покупают в городских лавках. Солнце не светило. За окном было серо, пасмурно, и в этой серости было что-то успокаивающее. Что-то, что не требовало от меня ничего.

Лежала и смотрела в потолок. В голове пусто. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни боли. Только странное, почти забытое чувство покоя. «Наверное, так выглядит место, куда души отправляются после смерти», — подумала я. Простой дом. Запах трав. Тишина. Покой.

Села на кровать. Одеяло соскользнуло с плеч, и я увидела своё тело — чужое, незнакомое. Худая. Бледная. Руки, которые не помнили ни меча, ни молота. Провела ладонью по лицу — не узнала его. Не узнала ничего.

И тогда, сквозь эту пустоту, пробилась одна-единственная мысль. Тёплая. Живая. Касвиан.

«Сейчас я встану, — подумала я, и сердце забилось быстрее, — а на кухне он что-то уже готовит. Наверное, опять сжёг хлеб и теперь ругается на плиту. Надо будет ему помочь. Или просто обнять со спины и почувствовать, как он вздрогнет от неожиданности, а потом расслабится под моими руками».

Встала. Ноги ватные, но я сделала шаг. Потом ещё один. Половицы скрипнули под босыми ступнями, и этот звук показался самым родным на свете.

— Кас? — позвала я, и голос прозвучал хрипло, непривычно. — Кас, ты опять сжёг хлеб?

Тишина.

Подошла к двери, ведущей на кухню, толкнула её.

Пусто.

Никого. Только печь, холодная и тёмная. Только стол, на котором стояла одинокая кружка. Только ветер за окном, гнавший по небу серые тучи.

— Кас? — прошептала снова, и в этом шёпоте было всё: надежда, страх, отчаяние.

Ответа не было. Потому что его не было.

Прошла в другие комнаты. Одна за другой — пустые, тёмные, безмолвные. Мои шаги отдавались эхом от деревянных стен, и каждый звук был как удар в сердце.

— Кас? — крикнула громче. — Кас, ты где?!

Ответом была тишина. Густая, вязкая, обволакивающая. Уже открыла рот, чтобы позвать снова, когда услышала скрип входной двери.

Вышла в прихожую. На пороге стояла старушка — добротная, крепкая, в простом крестьянском платье. Держала в руках ведро с водой, от неё пахло травами и тем самым свежеиспечённым хлебом. Не аристократка. Просто женщина. Из тех, чьи руки дают тепло и покой.

Подошла к ней, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Вы не видели Касвиана? — спросила я, и голос дрогнул. — Высокий такой, в чёрном мундире. Он должен быть здесь.

Старушка поставила ведро на пол и посмотрела на меня. В её глазах — выцветших, мудрых, — мелькнуло что-то, чего я не поняла. Жалость? Сострадание?

— Сядь, дитя, — сказала тихо. — Заварить тебе чай?

— Я не хочу чай, — голос стал резче, громче. — Ответьте, вы видели его? Он, наверное, вышел куда-то, пока я спала. Он всегда встаёт раньше. Всегда. Он не мог просто…

Замолчала. Воздух вдруг стал тяжёлым. Слишком тяжёлым, чтобы говорить.

Женщина посмотрела на меня. В её выцветших, окружённых сеткой морщин глазах плескалась такая глубокая, такая спокойная печаль, что колени сами собой подогнулись. Она не торопилась с ответом. Просто стояла и смотрела — не как на гостью, не как на чужую. Как на раненую птицу, которая ещё не понимает, что её крыло сломано.

— Ты ничего не помнишь, милая? — спросила тихо, и в этом вопросе было столько сочувствия, что я чуть не задохнулась.

— Я умерла? — голос сорвался на шёпот, и я сама не узнала его. — Скажите, что я умерла. А это… это обитель для душ. Да?

Обвела взглядом простые деревянные стены, тёмные балки под потолком, пучки сушёных трав, развешанные у печи. Всё слишком простое, слишком тёплое, слишком земное для загробного мира. Но в голове не укладывалось ничего другого.

— Там, за дверью, ничего нет? Только свет? Или темнота? Или… или Касвиан? Он уже здесь? Он ждёт меня?

Сделала шаг к старушке, вцепилась в её рукав, чувствуя, как слёзы начинают жечь глаза.

— Скажите мне правду! Я умерла? Я перешла за грань? Потому что если да, то где он?! Где мой муж?!

Женщина не отстранилась. Не испугалась. Только накрыла мою дрожащую руку своей — тёплой, сухой, мозолистой.

— Ты не умерла, дитя, — произнесла она, и голос её был как бальзам на открытую рану. — Ты жива. Но ты прошла через такое, через что не каждый смертный способен пройти и остаться прежним.

Помолчала, глядя мне прямо в глаза.

— А твой муж… — запнулась, и я увидела, как что-то дрогнуло в её лице. — Его здесь нет. И никогда не будет. Прости, милая.

Я упала на пол. Ноги перестали держать, и я рухнула, как подкошенная, прямо на грубые деревянные доски. Закрыла лицо руками, и слёзы полились градом — горячие, неудержимые.

— Нет… нет… нет… — шептала, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это неправда. Это всё неправда. Я не хочу. Не хочу в это верить.

Перед глазами стоял он. Касвиан. Серебристые глаза, редкая улыбка, руки, всегда такие тёплые, даже когда вокруг бушевал Шторм. Видела его так ясно, будто он был здесь, в этой комнате, будто вот-вот войдёт и скажет: «Ты чего на полу, маленькая ведьмочка? Вставай. Я сжёг хлеб».

— Лучше бы я умерла, — выдохнула, захлёбываясь слезами. — Лучше бы я умерла там, с тобой. Я хочу к тебе. Я хочу туда, где ты. Где светло. Где ты обнимаешь меня. Где мы вместе. Вместе. Навсегда.

Уткнулась лбом в холодные доски пола и рыдала так, как не рыдала никогда. Вся боль, вся пустота, всё отчаяние — выплёскивалось вместе со слезами. Не хотела этой реальности. Не хотела этого мира, в котором его больше нет.

Старушка не подходила. Стояла в стороне и молчала. Дала мне выплакаться. И когда рыдания стали тише, когда в горле не осталось сил даже на всхлип, она тихо опустилась рядом со мной на колени. Положила руку на плечо — тёплую, мозолистую, живую.

— Ты ещё нужна этому миру, дитя, — прошептала она. — Даже если сейчас тебе кажется иначе.

Не ответила. Лежала на полу, обессиленная, опустошённая, и смотрела в пустоту. В голове ни одной связной мысли — только боль, только темнота, только бесконечное «почему».

Но где-то глубоко внутри, под слоем этой невыносимой боли, теплились крошечные, едва заметные искры. Не одна. Три. Три крошечных огонька, которые бились в такт моему сердцу. Три жизни, которые ещё не знали, что их отец мёртв.

Почувствовала их. Не магией — нет, магии во мне больше не было. Чем-то другим. Чем-то более древним, более сильным. Тем, что не зависит от Истока, от печатей, от дара. Тем, что просто есть.

Дети.

Его дети. Мои дети.

Прижала ладонь к животу — туда, где они спали, свернувшись крошечными комочками жизни. И в этот момент я ненавидела их. Ненавидела так, как не ненавидела никого и никогда.

Ненавидела за то, что они здесь, а он — нет. За то, что будут расти без него. За то, что они — причина, по которой я не могу просто закрыть глаза и уйти к нему.

— Это из-за вас, — прошептала, и голос был как яд. — Из-за вас я осталась здесь. Из-за вас я не могу умереть.

Сжала пальцы на животе, и на мгновение мне стало плевать. Плевать на них, на себя, на весь этот мир. Хотела только одного — к нему. Туда, где тишина. Где нет боли. Где он.

— Я ненавижу вас, — выдохнула, захлёбываясь слезами. — Я ненавижу себя за то, что вы есть.

Старушка стояла рядом и молчала. Не пыталась утешить. Не пыталась остановить. Просто была.

— Милая, встань с пола, — голос её был мягким, но настойчивым. — Ты простудишься. Нельзя же так.

Не шевельнулась.

— Плевать, — выдавила, и каждое слово царапало горло. — Уходите. Оставьте меня.

— Но, дитя...

— Я сказала — уходите! — голос сорвался на крик, и эхо заметалось под балками. — Оставьте меня здесь! Одну! Им всем было плевать на меня, когда они умирали! Ему было плевать! Он оставил меня! Так почему я должна вставать?! Почему я должна жить?!

Снова зарыдала, уткнувшись лицом в доски. Не хотела, чтобы она была здесь. Не хотела, чтобы кто-то был. Хотела только одного — исчезнуть. Раствориться. Перестать быть.

Старушка помолчала. А потом я услышала, как скрипнули половицы под её осторожными шагами. Она не ушла. Отошла к окну и замерла там, глядя на серое небо. Давая мне одиночество. Но не оставляя одну.

Не знаю, сколько я так пролежала. Время потеряло смысл. Слёзы сменялись яростью, ярость — опустошением, а потом снова слёзы, и так по кругу. Без конца. Без передышки.

И в один из таких моментов, когда ярость захлестнула с новой силой, я резко подняла голову и закричала:

— Где Локейрин?! Где Тейрн?! Где отец?! Где они?! Где они были, когда он умирал?! Где они были, когда я горела?!

Голос сорвался, и я ударила кулаком по полу. Боль пронзила руку — плевать.

— Они должны были его защитить! Должны были защитить нас! Где они теперь?! Прячутся?! Опять плетут свои интриги?!

Снова зарыдала. Но теперь в слезах была не только боль — в них был гнев. Чёрный, жгучий, всепоглощающий. Ненавидела их. За то, что живы, а он — нет. За то, что не спасли. За то, что оставили здесь, с этой пустотой.

Старушка у окна вздрогнула от крика, но ничего не сказала. Просто смотрела на меня с той же бесконечной печалью.

А я снова упала на пол, обессиленная, и продолжала шептать в пустоту:

— Где вы… где вы все… почему вы оставили нас…

Я так и уснула прямо на полу. Не знаю, как это произошло. Просто в какой-то момент темнота сомкнулась вокруг меня, утягивая в тяжёлое, липкое забытьё без снов, без образов, без проблеска света.

А проснулась я в кровати.

Подо мной был матрас, набитый соломой, надо мной — всё тот же деревянный потолок. Кто-то укрыл меня грубым шерстяным одеялом. Кто-то подложил под голову подушку. Не помнила, как оказалась здесь. Наверное, та старушка дотащила меня, обессиленную, до постели.

Лежала и смотрела в потолок.

Услышала шёпот. Едва доносившийся с кухни — тихий, приглушённый. Кто-то говорил. Не могла разобрать слов, но в интонациях слышалось что-то осторожное, почти тревожное. Кто-то обсуждал меня. Или то, что от меня осталось.

В доме пахло свежезаваренным чаем. И вроде бы супом — простым, домашним. Запах плыл сквозь щели в двери, но я не чувствовала голода. Не чувствовала ничего, кроме свинцовой усталости.

Не было сил куда-то идти. Не было сил вставать, говорить, думать. Перевернулась на другой бок и уставилась в стену — грубую, деревянную, потемневшую от времени. Она была ближе, чем весь остальной мир. Смотрела на неё, считая трещины, потому что это было единственное, на что я ещё была способна.

Дверь тихонько распахнулась. Мягкая поступь — осторожная, почти неслышная, словно вошедший боялся потревожить даже воздух.

— Дитя, — раздался тихий, ласковый голос старушки. — Тебе нужно поесть. Я сварила бульон. Тебе нужны силы для деток.

Не шевельнулась. Даже не моргнула. Лежала, глядя в стену, считая трещины.

— Оставь на столе, — произнесла глухо, не узнавая собственный голос. — Я потом.

Но она не ушла. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное. Стояла и ждала. И в этом ожидании было что-то такое, от чего моя стена вдруг показалась мне не такой уж интересной.

Медленно, нехотя повернулась. Тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось тупой болью.

За спиной старушки, в полумраке дверного проёма, стояли двое.

Локейрин. Его изумрудные глаза, всегда такие насмешливые, сейчас смотрели на меня без тени сарказма. Он был в дорожном плаще, запорошённом пылью, словно проделал долгий путь. Тейрн возвышался за его плечом — неподвижный, безмолвный, с ледяными глазницами, которые ничего не выражали, но, казалось, видели всё.

Они пришли. Они всё-таки пришли.

Я смотрела на них и молчала. Внутри что-то дрогнуло — не радость, не облегчение, а что-то другое. Что-то тёмное, горькое, похожее на старую обиду. Я ждала их. Я звала их. Я проклинала их. И вот они здесь. А мне всё равно. Потому что даже их присутствие не могло вернуть его.

- Зачем вы здесь ? Убейте лучше меня или сотрите мне память.

Они переглянулись. Локейрин чуть склонил голову набок, и в его изумрудных глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Не насмешка. Не холодный расчёт. Скорее — боль. Глубокая, старая, тщательно скрываемая боль.

— Убить тебя? — повторил он, и его голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал тихо, почти хрипло. — Стереть тебе память? Адаэлла, ты хоть понимаешь, что ты говоришь?

— Я понимаю только одно, — процедила я, чувствуя, как к горлу снова подступает ярость. — Я лежу здесь, в этой дыре, а он — он мёртв. Он мёртв, а вы все живы. Почему? Почему вы не спасли его? Почему вы не умерли вместо него?

Тейрн, стоявший позади, не произнёс ни слова. Но его ледяные глаза, устремлённые на меня, на мгновение потеплели. Или мне показалось.

— Потому что он не хотел бы этого, — ответил Локейрин. — Он не хотел бы, чтобы мы умирали вместо него. Он хотел бы, чтобы мы защищали тебя. И мы защищали. Как могли. Как умели. Даже если ты сейчас нас ненавидишь.

Я отвернулась к стене. Снова начала считать трещины. Сбилась на третьей.

— Уходите, — прошептала я. — Просто уходите. Оставьте меня здесь. Я не хочу вас видеть. Никого не хочу.

— Адаэлла, послушай, — начал Локейрин и сделал шаг ко мне.

— Нет! — я резко повернулась к нему, и мой голос сорвался на хрип. — Пошли вон! Видеть вас не хочу! Слышать вас не хочу! Не хочу ничего больше знать — ни про ваши интриги, ни про ваши пророчества, ни про ваши великие планы!

Слёзы снова потекли градом, и я уже не пыталась их остановить.

— Если бы я так и осталась Нессирой Торн… — прошептала я, и голос мой надломился. — Если бы я так и жила в Брин-Мире, ковала подковы и не знала ничего про ваш Аурэль-Лар… он бы не умер. Он был бы жив. Это всё вы! Вы со своими тайнами, со своей войной, со своим Абсолютом! Это вы убили его!

Локейрин замер. Его лицо осталось непроницаемым, но я видела, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулак. Тейрн позади него остался недвижим, как статуя, но в его ледяных глазах что-то промелькнуло. Что-то похожее на вину. Я отвернулась обратно к стене и закрыла глаза.

— Уходите. Просто уходите.

Проснулась от того, что меня дико мутило. Желудок скрутило спазмом, и я даже не сразу поняла, что со мной. Голова раскалывалась так, будто по ней били молотом изнутри. В глазах плыло, комната качалась, как палуба корабля в шторм.

Я попыталась встать с кровати, опираясь на дрожащие руки, но ноги подкосились, и я рухнула на пол. Тело не слушалось. Мышцы были ватными, непослушными. Меня вывернуло — резко, мучительно, до спазма в горле. Я закашлялась, хватая ртом воздух, и прижалась лбом к холодным доскам пола.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Старушка вбежала в комнату, опустилась рядом со мной, её тёплые руки легли на мои плечи.

— Тише, тише, дитя, — зашептала она, убирая волосы с моего лица. — Это всё пройдёт. Это бывает. Так тело реагирует на новую жизнь. Тебе нужно умыться и поесть.

Я не ответила. Просто лежала на полу, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри меня бьются три крошечные искры. Они были живы. Они требовали жизни. Даже когда я сама не хотела её.

Старушка помогла мне подняться, подвела к умывальнику, подала влажное полотенце. Я двигалась как во сне. Вода холодила лицо, но не прогоняла туман в голове. Я смотрела в маленькое мутное зеркальце над умывальником и не узнавала ту, что смотрела на меня в ответ. Бледная, исхудавшая, с тёмными кругами под глазами. Чужая женщина.

— Пойдём, — она взяла меня за руку и повела на кухню. — Тебе нужно поесть. Хотя бы немного. Ради них.

На столе уже стояла тарелка с дымящимся бульоном, кусок свежего хлеба, кружка травяного чая. Она усадила меня на лавку и села напротив, не сводя с меня внимательных глаз. Я смотрела на еду и не чувствовала ни голода, ни желания. Но внутри меня бились три крошечных сердечка. И ради них я взяла ложку.

Я с трудом проглотила ложку бульона, но желудок тут же взбунтовался. Меня скрутило новым спазмом, и всё, что я только что съела, оказалось на полу.

Старушка даже не поморщилась. Только покачала головой, вытирая мне губы чистым полотенцем.

— Так, понятно, — сказала она спокойно, словно имела дело с капризным ребёнком. — Сейчас я тебе дам особый чай. От него точно не выворачивает.

Она подошла к полке, где стояли глиняные горшочки и пучки сушёных трав, взяла щепотку чего-то тёмного, пахнущего мятой и мёдом, и бросила в кружку. Залила кипятком, помешала деревянной ложкой и протянула мне.

— Пей маленькими глотками. Не спеши. Твоё тело сейчас воюет с самим собой. Ему нужно время, чтобы привыкнуть.

Я взяла кружку обеими руками, поднесла к губам и сделала первый глоток. Чай был тёплым, терпким, с лёгкой сладостью. Он не вызвал тошноты. Просто тёплой волной разлился внутри, успокаивая и согревая. Сделала ещё глоток. Потом ещё один. Старушка улыбнулась уголками губ и снова села напротив, не сводя с меня глаз. Она ничего не говорила.

— Как вас зовут? — спросила я, не поднимая глаз от кружки.

— Андрея, — ответила старушка, и её имя прозвучало так же просто и тепло, как всё в этом доме.

Я помолчала, грея ладони о тёплые стенки кружки.

— Где мы? В Астерлирии?

— Нет, дорогая, — она покачала головой. — Мы в Остерии.

Я подняла на неё взгляд. Остерия. Земля камня и стали. Королевство, которое всегда было где-то на периферии моей жизни, но никогда — в её центре. Почему я здесь? Почему не в Кер-Моранте? Не в Брин-Мире? Не рядом с его могилой?

— Но почему? — вырвалось у меня.

Андрея вздохнула и посмотрела на меня с той же бесконечной, усталой печалью, что и в первый раз.

— Я этого не знаю, дитя. Возможно, если бы ты выслушала тех двух мужчин, ты узнала бы правду.

Я сжала кружку так, что костяшки побелели.

— Меня тошнит от их правды, — процедила я и снова уставилась в стену.

— Может быть, тебе что-то приготовить особенное? — спросила Андрея, и в её голосе звучала искренняя забота. — Нам нужно понять, что твой желудок принимает, а что отторгает. Деткам нужны силы. И тебе тоже.

Я покачала головой, не отрывая взгляда от стены.

— Я ничего не хочу.

Андрея помолчала. Потом подошла к печи, взяла котелок и начала перебирать какие-то травы. Она не спорила. Не уговаривала. Просто продолжала делать то, что считала нужным. И в этом было что-то такое… успокаивающее. Что-то, от чего моя стена с её бесконечными трещинами стала чуть менее интересной.

— Я пойду прилягу, — произнесла я, поднимаясь из-за стола. Ноги всё ещё были ватными, а голова — тяжёлой, как после долгой болезни.

— Да, да, конечно, — закивала Андрея, тут же отставляя котелок. — Иди, дитя, отдохни. А я пока подумаю, чем тебя кормить. Что-нибудь лёгкое, что-нибудь такое, чтобы и деткам понравилось, и тебя не мутило. Ты не переживай, я знаю толк в таких делах. Скольких я выходила...

Она продолжала что-то говорить, уже скорее себе, чем мне, перебирая свои травы и горшочки. Я не вслушивалась. Просто прошла в спальню, опустилась на кровать, укрылась грубым шерстяным одеялом и уставилась в знакомую стену. Трещинки никуда не делись. Они ждали меня. И я начала считать их заново.

Мне снилось поле битвы. Грязный, пропитанный пеплом и кровью Грозовой Предел. И он стоял там. Касвиан. Смотрел на меня своими серебристыми глазами, и в них была любовь. Такая же, как всегда. Такая же, как в день нашей свадьбы.

— Моя Ада, — прошептал он, и его голос был как ветер с океана.

А потом из его груди вылез клинок. Тот самый. Клинок того проклятого Лорда. И лицо Касвиана исказилось болью, а из уголка губ потекла тонкая струйка крови.

— КА-А-А-АС! НЕ-Е-Е-ЕТ!

Я проснулась с криком. Вся в поту. Руки были влажными, платье насквозь промокло и прилипло к телу. Дышала так, будто только что пробежала весь плац с полной выкладкой. Сердце колотилось где-то в горле.

Я посмотрела в потолок. Опять этот потолок. Опять эта комната. Опять эти бесконечные, чёртовы трещинки на дереве. Я была здесь. Я была жива. А он — нет.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Андрея с тазиком воды. От воды пахло какими-то травами — успокаивающими, сладковатыми.

— Девочка, это всего лишь сон, — зашептала она, опуская тазик на пол и торопливо смачивая полотенце. — Сейчас я тебя умою, протру, всё будет хорошо. Это просто кошмар. Просто твоя боль находит выход.

— НЕ БУДЕТ! — мой голос сорвался на крик. — Я видела его! Он стоял там, один, как тогда! А я… я не спасла его!

Слёзы снова потекли градом. Опять. Снова. Бесконечно.

— Я не спасла его, Андрея, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Я была там, я была рядом, но я не смогла. Я не смогла его удержать.

Андрея опустилась на край кровати. Её старческие, натруженные руки легли поверх моих дрожащих пальцев. Она не суетилась, не пыталась утешить пустыми словами. Просто смотрела на меня — прямо, спокойно, с той мудростью, которая приходит только с долгой жизнью и многими потерями.

— Знаешь, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, — иногда нужно что-то потерять, чтобы обрести себя.

Я подняла на неё заплаканные глаза. Её лицо было серьёзным, но не суровым. В нём не было жалости — только глубокое, почти материнское понимание.

— Ты потеряла его, — продолжила она, не отводя взгляда. — Ты потеряла часть себя. И сейчас ты думаешь, что это конец. Что ты больше никогда не будешь целой. Но это не так. Внутри тебя бьются три сердца, которых не было раньше. И однажды, когда боль станет чуть тише, ты поймёшь: то, что ты потеряла, и то, что ты обрела — это части одной истории. Твоей истории.

Я молчала. Слёзы всё ещё текли по щекам, но внутри что-то дрогнуло. Что-то, о чём я пока не готова была думать, но что уже пустило корни в моей душе.

Прошла неделя. Наверное. А может, и больше. Время здесь текло иначе — не днями, не часами, а количеством трещинок на стене. Я пересчитала их все. Те, что были на уровне моих глаз, когда я лежала на боку. Их оказалось тысяча четыреста пятьдесят три. Я знала каждую. Вот эта, короткая, похожая на молнию — та самая, которую Касвиан метал с небес. Вот эта, длинная, изогнутая — как его улыбка, когда он думал, что никто не видит. Вот эта, тонкая, едва заметная — как моя надежда.

Андрея приходила и уходила. Она поила меня чаем с какими-то травами — горьковатым, пахнущим лугом и мёдом. Приносила бульон с мелко нарезанным мясом и овощами. Я не знала, что это за мясо. Пахло от супа специфически — пряно, терпко, с каким-то незнакомым оттенком. Андрея говорила: «Это специальные специи для беременных, чтобы не мутило». Я не спрашивала, откуда она знает. Просто ела. Просто пила. Просто считала трещинки. И ждала, когда этот бесконечный день наконец закончится.

Я сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с остывающим чаем, и смотрела, как Андрея месит тесто. Её руки двигались размеренно, привычно — так, как двигались, наверное, годами. Мы почти не разговаривали. О чём нам было говорить? Она уже сказала всё, что могла. А я… я ещё не была готова.

Кас мне больше пока что не снился. Ни кошмары с его кровью, ни тот страшный клинок. Но в моих снах — в тех, что приходили, когда я забывалась, — мы были вместе. Каждый день. Каждую ночь. Я не знала, было ли это мой дар, или просто разум, пытаясь защитить меня, строил убежище из воспоминаний и грёз. Но там, в этих снах, он был живым. Мы сидели на берегу океана. Мы гуляли по саду среди чёрных лилий. Мы лежали в нашей спальне, и он перебирал мои волосы, а я гладила его шрамы.

Я говорила ему, как сильно люблю его. Каждую ночь. Одни и те же слова, снова и снова, как молитву. А он смотрел на меня своими серебристыми глазами — теми самыми, цвета грозового неба — и отвечал: «Знала бы ты, моя Ада, как сильно я тебя люблю. Вместе. Навсегда».

Просыпалась с мокрыми от слёз щеками, но в этот раз это были другие слёзы. Не горькие. Не жгучие. Тихие. Как шёпот. Как прощание.

Дверь дома неспешно отворилась, впуская внутрь холодный воздух и две тени. Локейрин и Тейрн вошли молча, не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения. Андрея, увидев их, лишь слегка кивнула в знак приветствия и снова склонилась над своим тестом. Она знала их. Знала, зачем они здесь.

Они прошли к столу. Локейрин опустился на лавку напротив меня, Тейрн, как всегда, остался стоять в тени, у двери.

— Поговорим? — начал Локейрин.

Я не подняла глаз от кружки.

— О чём? — ответила я сквозь зубы.

— Обо всём.

— Не хочу.

Локейрин вздохнул. Он был терпелив — я знала это, — но сейчас даже его терпение, казалось, давало трещины.

— Адаэлла, тебе нужно поговорить с кем-то родным.

Я наконец подняла на него взгляд.

— Вы мне не родные. Где отец?

— Он в Астерлирии. Вместе с Ланой и Лией.

— Вот как, — я горько усмехнулась. — Ну, раз уж он не приехал, то тем более мне с вами не о чем разговаривать.

— Адаэлла, — Локейрин сжал челюсть так, что желваки заиграли на скулах, — так было нужно.

— Кому? — я вскинула голову, и в моём голосе зазвенела сталь. — Вам? Вы то и дело перестраиваете реальность из года в год, из столетия в столетие, не задумываясь о том, что можете причинять боль. Вы играете в свои игры, двигаете фигуры, плетёте интриги, а люди для вас — просто пешки. Я была пешкой. Он был пешкой. Мы все были пешками!

Я замолчала, переводя дыхание, и добавила уже тише, но твёрже:

— Отвезите меня на его могилу. Тогда я, может быть, поговорю с вами.

Локейрин посмотрел на Тейрна. Тот едва заметно качнул головой. Архитектор снова повернулся ко мне, и в его изумрудных глазах я увидела то, чего не ожидала — беспомощность.

— Нет, — произнёс он глухо. — Нельзя.

Я усмехнулась. Горько. Холодно.

— Тогда мне не о чём с вами говорить.

Я снова отвернулась к своей кружке и уставилась в стену. Трещинка номер четыреста двадцать семь. Короткая. Похожа на клинок. Очень похожа.

Глава 11. Орвуд

Прошёл месяц. Ничего не изменилось. Я всё так же пила чай, всё так же ела суп. Иногда Андрее удавалось уговорить меня съесть тушёные овощи, но это не всегда заканчивалось удачно. Чаще всего меня потом выворачивало, и я снова лежала на полу, прижимаясь щекой к холодным доскам, пока тошнота не отступала.

Андрея не сдавалась. Она начала перемалывать овощи ступкой — тщательно, терпеливо, превращая их в жидкую кашицу, похожую на суп. Добавляла туда свои травы, свои особые специи, что-то ещё, что должно было помочь моему взбунтовавшемуся желудку.

— Тебе всё равно нужны витамины, дитя, — говорила она, помешивая очередную порцию. — У тебя внутри тройня. Три малыша. Им нужно расти. Им нужна сила. Твоя сила.

Я ничего не отвечала. Просто открывала рот, когда она подносила ложку, и глотала. Механически. Безвкусно. Просто потому, что они — эти три крошечных сердечка — бились внутри меня. И они не заслужили умереть только потому, что их мать хотела уйти вслед за отцом.

Я не видела физических изменений. Всё та же худоба — ключицы, выпирающие так, что, казалось, ещё немного, и они проткнут кожу. Всё те же впалые щёки, на которых не было ни румянца, ни жизни. Всё те же тёмные синяки под глазами, которые уже, кажется, стали частью моего лица.

Иногда смотрела на себя в мутное зеркальце над умывальником и не узнавала ту, что смотрела в ответ. От прежней Нессиры — бледной, но сильной, с лазурными глазами и осанкой королевы — не осталось ничего. Только оболочка. Пустая. Истощённая. Жуткая.

Кажется, если бы меня сейчас увидел Снулый, он бы убежал. Не потому, что я была страшной — о да, я была страшной, — а потому, что от меня веяло чем-то худшим, чем Мреть. Пустотой. Бездной, из которой нет выхода. Я была живым мертвецом, который ещё дышал только потому, что внутри бились три крошечных сердечка.

За этот месяц Локейрин и Тейрн приходили много раз. Они не оставляли меня, не забывали, не бросали. Приходили снова и снова, садились за стол, заводили разговоры — осторожно, мягко, словно боясь спугнуть дикого зверя. И каждый раз я просила об одном и том же. Отвезите меня к нему.

И каждый раз получала отказ.

Сначала это вызывало ярость. Я кричала на них, швыряла кружки, проклинала их имена. Потом ярость сменилась мольбой. Умоляла — стоя на коленях, со слезами на глазах. А потом, когда и это не помогло, осталось только холодное, бесконечное презрение. Я перестала с ними разговаривать вовсе. Когда они приходили, я просто сидела и смотрела в стену. Считала трещинки. Ждала, пока они уйдут. А они всё равно приходили. Снова и снова. И я не знала, что бесит меня больше — их отказы или их упрямая, непоколебимая верность.

Сегодня я попросила Андрею вывести меня на крыльцо. Просто посидеть. Просто посмотреть. Я не выходила из дома уже целый месяц — только из спальни на кухню и обратно. Мои ноги забыли, что такое земля за порогом.

Андрея засуетилась, накинула мне на плечи тёплую шаль, подала руку. Я оперлась на неё и медленно, шаг за шагом, прошла к двери. Когда она распахнулась, в лицо ударил холодный, колючий ветер. Я зажмурилась, а когда открыла глаза — замерла.

Остерия. Суровая, серая, каменная. Никаких золотых шпилей, никаких лазурных витражей. Только горы — острые, неприступные, уходящие вершинами в низкие, тяжёлые тучи. Только камень — серый, тёмный, местами покрытый мхом. Воздух здесь был другим. Не было в нём ни озона, ни магии, ни запаха гари с Разлома. Только холод. Только ветер. Только бесконечная, безмолвная суровость.

Я опустилась на деревянную скамью у крыльца, кутаясь в шаль, и просто смотрела. На горы. На небо. На редкие фигуры людей вдалеке — крестьян, солдат, торговцев. Они шли по своим делам, не глядя по сторонам. Для них это был обычный день. Для меня — первый день, когда я увидела что-то, кроме своей стены.

— Где мы? — спросила я, не отрывая взгляда от серых гор на горизонте.

— Это Орвуд, — ответила Андрея, усаживаясь рядом со мной на скамью. — Деревня вдалеке от столицы. От Айронхолда. Обычная деревня. Обычные люди. Живут себе, работают, растят детей. Никому нет дела до того, что творится за горами.

Я перевела взгляд на дом, из которого мы только что вышли. Простой, деревянный, с покосившимся крыльцом и старой, но крепкой дверью.

— Ты здесь живёшь? Это твой дом?

Андрея усмехнулась — мягко, по-доброму.

— Не совсем. Этот дом выкупили твои два друга у какого-то пьяницы. Он всё равно собирался его продавать — крыша текла, печь дымила, а ему нужно было на выпивку. А они заплатили хорошую цену и попросили за тобой присмотреть. Вот и я тут с тобой теперь.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль.

— Они хорошие люди, твои друзья. Странные, молчаливые, но хорошие. Видно, что ты им дорога.

Я ничего не ответила. Только плотнее закуталась в шаль и продолжала смотреть на горы. Хорошие люди. Которые раз за разом отказывают мне в единственной просьбе. Может, они и хорошие. Но я их всё равно ненавидела.

Мы так и просидели до вечера. Солнце — тусклое, бледное, едва пробивавшееся сквозь серую пелену туч — медленно скатилось за острые пики гор. Я смотрела, как деревенские жители ходят туда-сюда по пыльной дороге: женщины с корзинами, мужчины с инструментами, дети с палками, изображающими мечи. Они проходили мимо нашего крыльца, даже не поворачивая головы. Никто не здоровался. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на незнакомку, укутанную в шаль, с впалыми щеками и мёртвыми глазами.

Видимо, тут и правда никому нет дела до соседей. Или Андрея заранее всех предупредила. Или жители Орвуда просто привыкли не лезть в чужие жизни. В любом случае, я была благодарна этому равнодушию. Оно давало мне то, чего не могли дать ни Локейрин, ни Тейрн, ни даже сама Андрея — покой. Тишину. Возможность просто быть. Не Нессирой Торн, не Адаэллой Валориан, не наследницей Аурэль-Лар. А просто женщиной на скамейке, которая смотрит на горы и считает проходящих мимо людей.

Я смотрела на эти горы — острые, безмолвные, равнодушные. Смотрела на небо, которое здесь, в Остерии, всегда было серым, как пепел. Смотрела на солнце, которого тут, кажется, не было никогда. Или оно просто не хотело сюда заглядывать. Как и все мы.

А он там. Один. Лежит в холодной земле, под каменной плитой, на которой высечено его имя. А я здесь. Сижу на крыльце, укутанная в шаль, и не могу даже прикоснуться к его могиле. Я не попрощалась с ним. Не видела церемонию. Не слышала, как служители Храма поют свою древнюю песнь. Меня спрятали. Снова. Как прятали триста лет назад, когда мои родители умирали, а меня уносили прочь. История повторяется. Только теперь я не младенец. Я женщина, которая потеряла всё и не может даже проститься с тем, кого любила больше жизни.

По щекам опять покатились слёзы. Тихо, беззвучно, просто вода, которая всё ещё оставалась во мне. Я всего лишь хотела увидеть его. Всего лишь. Разве это так много? Разве я просила луну с неба? Нет. Просила только могилу. Камень. Землю. Место, где я могла бы опуститься на колени и сказать ему то, что не успела.

Но я снова живу по чьим-то правилам. Как тогда, в Брин-Мире, когда не знала, кто я. Как тогда, в Академии, когда не знала, кем он мне станет. Как тогда, в поместье, когда не знала, что это наше «навсегда» будет таким коротким.

Если я сбегу — далеко ли я убегу? Моё тело, истощённое, измученное, с тремя крошечными жизнями внутри, добежит, наверное, до первого перекрёстка. А потом рухнет, как мешок с костями. И меня снова найдут. Снова принесут обратно. Снова уложат в постель и будут поить чаем с травами. И ничего не изменится. Потому что я даже сбежать не способна. Даже умереть не способна. Потому что эти три сердечка бьются внутри меня, и они не дадут мне упасть. Даже если я сама этого хочу.

— Пойдём, — сказала Андрея, беря меня за руку. Её ладонь была тёплой, сухой, шершавой от работы. — Ночи тут холодные. Не то что у вас, в Астерлирии. Здесь ветер с гор такое вытворяет, что кости стынут даже у здоровых. А тебе, дитя, болеть никак нельзя.

Она помогла мне подняться со скамьи. Ноги затекли, спина ныла, но я встала. Медленно, опираясь на её руку.

— Заварю тебе чай, — продолжала она, ведя меня к двери. — С мятой и мёдом. Ляжешь спать. После свежего воздуха ты должна крепко спать. Воздух тут особенный, горный. Он вытягивает всю дурь из головы. Вот увидишь, завтра проснёшься, и мир будет чуточку светлее.

Я не ответила. Но пошла. Потому что спорить не было сил. Потому что ночь действительно наступала — холодная, тёмная, беззвёздная. И потому что где-то в глубине души я надеялась: может, она права. Может, завтра я действительно проснусь. И мир будет чуточку светлее.

Но проснулась от того, что меня снова начало выворачивать. Да так, как никогда раньше. Горло драло так сильно, будто я проглотила битое стекло. Меня скрутило спазмом, выгнуло дугой, и я судорожно хватала ртом воздух, не в силах остановиться. Когда всё закончилось, я увидела на тряпке, которую Андрея всегда держала под рукой, тонкие алые прожилки.

Кровь. Меня выворачивало с кровью. Андрея уже была тут. Когда она успела прийти — я не знала. Может, она вообще не спала по ночам, дежуря у моей двери. Она глянула на тряпку, потом на моё лицо — и её собственное стало жёстким. Не злым. Не испуганным. Решительным.

— Так, милая, — сказала она, поднимаясь и направляясь к печи. — С этого дня будешь питаться за всю пехоту. Хочешь ты этого или нет. Я тебя выхожу. И деток твоих выхожу. Даже если мне придётся вливать в тебя бульон через силу.

С того дня меня кормили как корову на убой. По пять, по шесть раз в день. Андрея готовила без остановки: бульоны, жидкие каши, протёртые овощи, какие-то травяные отвары, от которых пахло лугом и горечью. Она ставила передо мной тарелку и стояла рядом, скрестив руки на груди, пока я не съедала всё до последней ложки.

И даже когда через полчаса меня выворачивало и всё это выливалось ручьём из меня на пол, она молча вытирала доски, поднимала меня, усаживала обратно за стол — и ставила новую тарелку. Снова. И снова. И снова. Без упрёков, без жалости, без усталости. Только с каким-то нечеловеческим, материнским упрямством, которое было сильнее моей тошноты, сильнее моей ненависти к себе, сильнее самой смерти.

— Ты ешь, — говорила она спокойно. — А выворачивает — пусть. Значит, организм борется. Значит, детки требуют своё. А ты — их мать. Ты выдержишь.

И я ела. Потому что спорить с ней было бесполезно. Потому что она была как горы за окном — несокрушимая, древняя, вечная. И потому что внутри меня бились три крошечных сердечка, которые не заслужили умереть.

А я всё так же плакала. Без повода, без причины — просто потому, что слёзы были единственным, что ещё оставалось во мне живого. Либо считала трещинки. Но уже на другой стене. Андрея переложила мою кровать на другую сторону комнаты, чтобы мне было «разнообразие». Я пересчитала трещинки там. Потом в кухне. Потом у печи. Кажется, скоро я пересчитаю их во всём доме. Это стало моим единственным занятием, моей единственной целью. Трещинка. Ещё одна. Ещё.

Ничего не хотелось. Только лежать и смотреть в потолок. Или в стену. Или в окно. Или в темноту. Всё равно. Мир за пределами этого дома, за пределами этих трещинок, перестал для меня существовать. Я не думала о будущем. Не вспоминала прошлое. Я просто была. Или делала вид, что была. Потому что, если честно, я не была уверена, что во мне ещё осталось что-то, кроме пустоты.

Так прошло ещё три месяца. Живот уже выпирал — округлился, натянул кожу, сделал меня неуклюжей и медлительной. Мне стало ещё сложнее ходить. Ноги подкашивались, спина ныла, а мышечной массы у меня почти не было. Тело, истощённое и обессиленное, не успевало восстанавливаться. Андрея всё так же кормила меня — по пять, по шесть раз в день, — но вес всё не прибавлялся. Я оставалась худой, как скелет, только живот рос, выпирая вперёд, словно чужеродный элемент на этом истощённом теле.

— Ничего, — говорила Андрея, помешивая очередной бульон. — Значит, детки хорошо кушают. Забирают всё, что им нужно. А ты — молодец. Ты их кормишь. Но всё равно тебе нужно кушать больше, иначе рожать будет ой как больно.

От этих слов я иногда белела как пепел Мрети. Рожать. Я не знала, что это такое. Не знала, как это — производить на свет детей. У меня не было матери, которая могла бы рассказать. У меня не было сестёр, которые могли бы поддержать. Кроме Андреи, у меня никого не было тут. Отец так и не приехал. Не написал. Не передал весточки. Наверное, у него были на то причины. Наверное, так было нужно. Но мне уже было всё равно.

Локейрин и Тейрн приходили теперь ещё чаще — каждые несколько дней. Садились за стол, пили чай, который заваривала Андрея. Мы разговаривали. Вернее, они разговаривали, а я слушала. Иногда отвечала. Чаще — молчала. Наши беседы были ни о чём. О погоде. О горах. О том, как растут травы в саду Андреи. Я всё так же просила меня отвезти к нему. Ответ был одинаков. Всегда. Нет. И я уже не злилась. Просто принимала это как данность. Как горы за окном. Как серое небо. Как трещинки на стене. Просто ещё одно «нет» в бесконечной череде отказов, которые стали моей жизнью.

Сегодня годовщина. Нашей свадьбы. Тот самый день, когда мы стояли в Храме Первородных, держась за руки, и давали клятвы. Клятвы, которые должны были длиться вечность. Вечность оказалась слишком короткой.

Я спросила у Андреи, какой сегодня день, какая дата. Ещё на той неделе. И начала отсчитывать. Молча. Ногтем на стене — там, где уже не было свободного места от моих палочек-отметок, — я процарапала ещё одну. Каждое утро новая палочка. Каждый вечер — пересчитываю. Жду. Готовлюсь. И вот он наступил.

Тот самый день. Годовщина.

Я проснулась раньше обычного. Ещё затемно. Лежала и смотрела в потолок, а перед глазами стоял он. Касвиан. В своём парадном чёрном мундире. С глазами, полными любви. «Навсегда», — прошептал он тогда. А я ответила: «Навсегда». И мы оба верили в это. Я верила. До сих пор верю.

Сегодня годовщина. Я не знала, что делать с этой датой. Плакать? Кричать? Молиться? Я просто лежала и гладила свой живот, где толкались три крошечных сердечка. И шептала в темноту: «С годовщиной, Кас. Я всё ещё твоя».

Мне захотелось посадить чёрные лилии. Прямо здесь. У этого дома. В этой каменной, промёрзшей земле, где даже трава росла неохотно. Я не знала, зачем мне это. Может, чтобы чувствовать его рядом. Может, чтобы было куда смотреть, когда я сижу на крыльце. Может, чтобы хоть что-то в этом мире напоминало о нашем саде у океана.

Но я не знала, где их брать. В Остерии не было чёрных лилий. Они росли только в Мортум-Кере и в его поместье. Там, где он ухаживал за ними своими руками, ещё не зная, для кого. Я не знала, как за ними ухаживать. Не знала, выживут ли они в этом климате — с ледяными ветрами, с серым небом, с землёй, которая больше походила на камень, чем на почву.

Но я хотела попробовать. Хотя бы раз. Хотя бы несколько луковиц. Просто чтобы посадить их. Просто чтобы смотреть, как они — если повезёт — пробьются сквозь эту мёртвую землю. Как пробьются мои дети. Как когда-нибудь, может быть, пробьюсь я сама.

Я ещё немного полежала, глядя в потолок и слушая, как внутри меня ворочаются три маленькие жизни. Они тоже проснулись — я чувствовала это по лёгким толчкам, по едва уловимым движениям, которые с каждым днём становились всё сильнее. Потом услышала, как на кухне загремела посуда. Андрея проснулась. И, судя по звукам, опять что-то готовит.

Я медленно села на кровать, опустила ноги на холодный пол. Тело слушалось плохо, живот мешал, но я всё же встала. Держась за стену, сделала несколько шагов к двери и выглянула в кухню. Андрея стояла у печи, помешивая что-то в котелке. Пахло травами и свежим хлебом. Она обернулась на звук моих шагов и улыбнулась.

— О, ты уже встала! А я тут как раз завтрак готовлю. Садись, садись. Тебе нужно хорошо кушать. Детки не будут ждать, пока ты належишься.

Я ничего не ответила, но села за стол. Привычно. Молча. Потому что спорить с ней было бесполезно. Да и не хотелось.

— Андрея, — начала я, всё ещё глядя в окно на серое небо. — Сегодня годовщина. Ты что-то знаешь про чёрные лилии? Я хочу их посадить здесь. Но я не знаю, как за ними ухаживать. И уживутся ли они при таком климате.

Андрея на секунду перестала мешать что-то в ступе. Она не повернулась, но подняла голову и посмотрела в окно. Мне показалось, что она знает что-то, чего я не знаю и не могу знать. Что-то, что она видела или слышала давным-давно, но никогда не рассказывала.

— Суровые цветы для сурового климата, — произнесла она наконец. — Моя знакомая пыталась их посадить. Но не получилось. Их нужно сажать ближе к Айронхолду или ближе к Северному Форту. Тут им не выжить. Слишком холодно. Слишком ветрено. И земля не та.

Я нахмурилась. Знакомая? Здесь, в Остерии? Чёрные лилии не растут просто так. Их не купить на рынке.

— Твоя знакомая? — переспросила я. — Где же она взяла саженцы?

Андрея снова опустила глаза к своей ступке и продолжила растирать травы.

— Я не знаю, — ответила она тихо. — Я лишь видела, как она мучается с ними. Они не растут там, где всё выжжено. Это я поняла точно.

Она подала завтрак. Каша — густая, с маслом, от которой шёл пар. Стакан парного молока. И какие-то пышные, румяные булочки, от которых пахло ванилью и корицей. Всё это выглядело так вкусно, так по-домашнему, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Ароматы стояли на весь дом — тёплые, уютные, обволакивающие.

И я вспомнила. Наши завтраки в Брин-Мире. Кухню, где всегда пахло свежим хлебом и травами. Отца, который ворчал на нас за то, что мы опять проспали. И сестёр. Лану и Лию. Два лучика в этой темноте. Лана, которая всегда смеялась громче всех, размахивая ложкой. Лия, которая тихо улыбалась и подкладывала мне лучший кусочек. Как они сейчас? Знают ли они, что я жива? Или оплакивают меня? Я смотрела на булочки, на кашу, на молоко — и не могла заставить себя взять ложку. Потому что этот завтрак был не просто едой. Он был напоминанием о том, что я потеряла. О доме, которого больше нет. О семье, которую разбросало по миру. О жизни, которая была у меня до того, как я стала Адаэллой Валориан и потеряла всё.

— Ешь пока горячее, — сказала Андрея, вытирая руки о передник.

Я взяла ложку, но прежде чем начать есть, подняла на неё глаза.

— Андрея, ты научишь меня готовить? — спросила я тихо. — Ты же не всегда будешь тут со мной. А мне нужно самой научиться тоже. Иначе я так и останусь беспомощной.

Она посмотрела на меня — долгим, внимательным взглядом, в котором смешались удивление и что-то ещё, похожее на гордость. А потом улыбнулась — тепло, по-доброму, так, как улыбаются своим детям.

— Хорошо, — сказала она просто. — Научу.

Мы ели молча. Ложка за ложкой. Глоток молока. Кусочек булочки. Я не торопилась — желудок до сих пор вздрагивал от каждого лишнего движения, но сегодня, кажется, обошлось без тошноты. Андрея сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже научилась узнавать. Спокойное удовлетворение. Как у садовника, который видит, что самый хилый росток наконец-то выпустил новый лист.

Когда тарелки опустели, я попросилась помочь убрать со стола. Мне хотелось хоть что-то сделать самой. Хоть что-то, кроме лежания и счёта трещинок.

— Нет, — мягко, но твёрдо сказала Андрея. — Ты ещё слаба. На ногах еле стоишь. Тяжелее ложки ничего не поднимешь. Позже, когда окрепнешь. Всему своё время, дитя. Торопиться некуда.

Она забрала у меня тарелку, и я не стала спорить. Просто осталась сидеть за столом, глядя, как она хлопочет у печи. И впервые за долгое время мне захотелось, чтобы это «позже» действительно наступило.

Был вечер. Я сидела у окна, закутавшись в шаль, и смотрела на улицу. Серые тучи плыли над горами — тяжело, неторопливо, словно им тоже было всё равно. Люди ходили туда-сюда по пыльной дороге: женщины с корзинами, мужчины с инструментами, старики с палками. Дети бегали, прыгали, смеялись, кидались друг в друга комьями замёрзшей земли. Они веселились. Они жили.

А я сидела у окна и не могла даже улыбнуться. Мои губы забыли, как это делается. Моё сердце забыло, зачем это нужно. Сегодня годовщина. Мы должны были быть вместе. Должны были сидеть у камина, пить вино, смеяться над его сожжённым хлебом. Должны были говорить о будущем — о том, как вырастут наши дети, как мы встретим старость в нашем поместье у океана. Но мы не вместе. Сегодня. Никогда. И эта правда жгла меня изнутри — хуже, чем жар горна у наковальни. Хуже, чем лазурное пламя, которое выжгло мой Исток. Хуже, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Потому что это была не боль. Это была пустота. Бесконечная, бездонная, вечная пустота там, где раньше был он.

Стоило мне повернуть голову — и я увидела их. Локейрин и Тейрн стояли у двери. Они не вошли, не поздоровались, не нарушили тишину своими обычными, ничего не значащими фразами. Просто стояли и молча смотрели на меня. Две тени. Два стража. Две стены, о которые я билась снова и снова.

— Сегодня годовщина, — сказала я. Мой голос прозвучал глухо, как треснувший колокол.

— Мы знаем, — ответил Локейрин.

— Отвезите меня. Прошу.

— Нельзя.

— Почему? — слёзы хлынули ручьём. Я не пыталась их остановить. — Я всего лишь хочу его увидеть. Поговорить с ним. Просто постоять рядом. Просто попрощаться.

— Адаэлла, нельзя. Просто поверь.

Я не могла удержаться. Ноги подкосились, и я упала на пол. Тяжело, неуклюже, с этим огромным животом, который мешал даже дышать. Я сидела на холодных досках, сгорбленная, сломленная, и рыдала в голос, не стесняясь, не прячась.

— Я умоляю вас, — прошептала я, и голос мой сорвался на хрип. — Я умоляю вас. В последний раз. Отвезите меня к нему. Просто дайте мне его увидеть.

Локейрин переступил с ноги на ногу, но промолчал.

Поползла к нему на коленях — медленно, тяжело, с животом, который мешал каждому движению. Мои руки дрожали, слёзы застилали глаза, но я двигалась вперёд. Я, Адаэлла Валориан, дочь Первородных, наследница Аурэль-Лар, сидела на коленях перед Генералом, которого ненавидела, и умоляла.

Я не знала, какой это был раз по счёту. Тридцатый? Сороковой? Сотый? Я перестала считать. Я просто просила. Снова и снова. Как молитву.

— Я больше ничего не прошу, — шептала я, едва подбирая слова, глядя на свои дрожащие руки. — И больше ничего не хочу. Только это. Только его увидеть. Я умоляю вас, Локейрин. Я умоляю тебя, Тейрн. Я на коленях перед вами. Я никогда никого ни о чём не просила. Никогда. Но сейчас я прошу. Умоляю. Сделайте это для меня.

Они переглянулись. И в этот раз — я увидела это сквозь пелену слёз — их вечные, безэмоциональные лица дали трещину. Локейрин сжал челюсти. Тейрн чуть опустил голову. Я видела, как дрогнули его ледяные пальцы, сжатые в кулак. Он никогда не показывал эмоций. Никогда. Но сейчас я увидела это. Увидела, как его маска треснула.

— Хорошо, — произнёс Локейрин, и голос его был хриплым. — Но на наших условиях. И ты будешь делать то, что мы говорим. Ни больше, ни меньше. Слово в слово. Шаг в шаг.

— Согласна, — выдохнула я, глотая слёзы. — На всё согласна. Только скажите, что я смогу его увидеть.

— Мы придём, когда всё будет готово, — произнёс Локейрин, и его голос звучал твёрдо, но уже без той холодной стали, что была раньше. — А ты набирайся сил. Иначе упадёшь, как только ступишь за порог этого дома. Поняла?

— Да, — выдохнула я, и это короткое слово стоило мне больше, чем все предыдущие мольбы.

Они ушли. Так же молча, как и появились. А я осталась сидеть на полу, прижимая ладони к животу. Сердце — то самое, что, казалось, умерло вместе с ним, — вдруг забилось чуть чаще обычного. Слабо. Едва заметно. Но забилось. Будто крошечный росток, пробивающийся сквозь пепел.

Я знала, что поеду смотреть на смерть. На камень. На высеченное имя. На чёрные лилии, которые, возможно, уже увяли. Но даже этого было достаточно. Просто постоять. Просто посмотреть. Просто помолчать. Просто быть там, где он.

Глава 12. Пути отхода

Они собрались в кузнице Хельга за два дня до того, как легионы выступили к Разлому. Трое. Как и триста лет назад. Как всегда.

Стерн стоял у наковальни, скрестив руки на груди. Его молот, «Сокрушитель», лежал рядом, ещё тёплый после долгих часов работы. Локейрин сидел на перевёрнутом ящике, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах один из своих обсидиановых жетонов. Тейрн, как обычно, держался в тени — неподвижный, безмолвный, с ледяными глазами, устремлёнными в пустоту.

— Если всё пройдёт по плану, — начал Локейрин, не глядя ни на кого, — мы победим. Она пробудит свою силу. Мреть будет уничтожена. Купола падут. Счастливый финал, фанфары, все дела.

Он помолчал, подбрасывая жетон на ладони.

— Но мы все знаем, что планы имеют свойство лететь в Бездну. Если что-то пойдёт не так — если случится то, чего мы не предусмотрели, — мы должны быть готовы. Пути отхода. Для неё. Для нас.

Он развернул на верстаке карту — старую, потрёпанную, с пометками, сделанными после закрытия Куполов. На ней были только два королевства: Астерлирия и Остерия. Никаких нейтральных земель. Никаких лишних путей. Только один маршрут, обведённый изумрудными чернилами.

— Остерия, — произнёс Локейрин, и его голос прозвучал как приговор. — Другого пути нет. Там нас ждут. Там нас всегда ждали.

Он поднял глаза на Стерна, и в его изумрудном взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталую иронию.

— Ты знаешь, кто. Не заставляй меня произносить это имя вслух.

Стерн кивнул. Знал. Знал с самого начала.

В этот момент Тейрн пошевелился в своём углу. Его ледяной голос, обычно безжизненный, прозвучал с какой-то новой, странной интонацией. Почти человеческой.

— Она беременна.

Стерн резко повернулся к нему. Локейрин замер, не донеся жетон до кармана.

— Тройня, — продолжил Тейрн, и его пустые глаза на мгновение потеплели. — Три сына. Я видел это. Пророчество сбывается. Прямо сейчас. Внутри неё.

В кузнице стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в горне. Стерн тяжело опёрся на наковальню, его огромные плечи дрогнули.

— Значит, мы должны быть ещё осторожнее, — произнёс он глухо. — Она не просто наследница. Она — мать. И эти дети должны родиться.

— Родятся, — отрезал Локейрин. — В Остерии. Под защитой того, кто никогда не допустит их гибели. Но для этого мы должны доставить её туда живой.

— Я зачищу свидетелей, — добавил Тейрн, и его голос снова стал ледяным. — Всех, кто увидит что-то лишнее. Всех, кто услышит звук. Никто не должен знать правду. Ни Король. Ни Элис. Ни Пятерка.

Стерн долго молчал, глядя в тлеющие угли. А потом выпрямился, расправил плечи и взял в руки молот.

— Значит, работаем, — сказал он. — Как всегда. Как триста лет назад. Как всегда — ради неё.

Локейрин поднялся, убирая карту.

— И помните: что бы ни случилось, она должна выжить. И её дети. Остальное — детали.

Он направился к выходу, но у двери остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Остерия ждёт. И он ждёт. Как ждал всегда.

И вышел в ночь, где уже собирались тучи будущей битвы.

Глава 13. Поле

Локейрин

Я видел, как она упала.

Лазурная вспышка накрыла Грозовой Предел, и мой разум, привыкший просчитывать траектории, векторы и вероятности, на мгновение дал сбой. Такой мощи я не чувствовал со времён падения Куполов. Она выжгла всё. Снулых, Мреть, само пространство вокруг себя. И себя саму.

Когда свет погас, на поле остались только дым, пепел и тишина. И два тела, лежащие почти в обнимку на выжженной земле.

— Тейрн, — произнёс я, не узнавая собственный голос. — Начинаем.

Он не ответил. Никогда не отвечает. Но я знал: он уже движется. Его Белое Безумие уже расползается по полю, касаясь разумов тех, кто ещё оставался в сознании. Солдаты, магистры, случайные выжившие — все, кто видел лазурную вспышку, — забудут. Не всё. Только детали. Только цвет её глаз. Только то, что она сделала.

Я перешагивал через трупы. Где-то на периферии слышались крики — Агни выжигала себя. Кайден пытался её удержать. Эреб метался тенями. Но у меня не было времени на их боль. Моя задача была проще и страшнее одновременно.

Найти тело.

Не её. Другое. То, которое мы подготовили заранее.

Она лежала у восточного края поля — молодая девушка, погибшая от удара Снулого ещё в первой волне. Мы заметили её, когда шли к эпицентру. Тот же рост, те же тёмные волосы. Лицо, правда, было изуродовано — коготь прошёлся по скуле, разорвав кожу до кости. Но это было даже к лучшему. Меньше вопросов. Меньше подозрений.

— Сюда, — бросил я Тейрну.

Он возник рядом бесшумно, как всегда. Опустился на колени перед телом девушки и провёл над её лицом ладонью. Белая дымка окутала черты, и плоть начала меняться. Разорванная скула срослась. Губы приобрели тот самый изгиб, который я знал слишком хорошо. Ресницы удлинились. Лоб разгладился.

Через минуту перед нами лежала она. Нессира Торн. Её точная копия.

— Достаточно, — сказал я. — Теперь второе.

Мы двинулись к тому месту, где упали они. Касвиан и Ада. Он был мёртв — я понял это сразу, едва взглянув на его грудь. Пробита насквозь. Но она... она дышала. Слабо, едва заметно, но дышала.

— Жива, — констатировал я, чувствуя, как внутри что-то обрывается и одновременно завязывается в тугой узел. — Она жива, Тейрн. Пророчество сбылось.

Он ничего не ответил. Просто наклонился и бережно, очень бережно поднял её на руки.

— Уходите, — раздался голос за моей спиной. — Я закончу здесь.

Я обернулся. Хельг. Он появился из дыма, как призрак, и уже склонялся над телом девушки, которую мы подготовили. Его огромные руки, привыкшие к молоту и стали, двигались с неожиданной нежностью. Он уложил её рядом с Касвианом — так, чтобы всё выглядело правдоподобно. Обняла? Нет, просто упала рядом. Случайно. В бою.

— Повозка готова, — добавил он, не поднимая головы. — Отвезу её в Орвуд.

Я кивнул. Хельг знал своё дело. Он исчезнет так же незаметно, как и появился. Никто не видел его здесь. Никто не узнает, что он увёз ту, которую весь мир будет считать мёртвой.

Тейрн уже шагал прочь, унося нашу Королеву в темноту. А я стоял посреди поля, глядя на два тела, которые через несколько часов найдут Элис и остальные.

Касвиан де Морт. И его Тень. Мёртвые. Вместе.

— Прости нас, — прошептал я, не зная, к кому обращаюсь — к нему, к ней, к богам, которых больше нет. — Но она должна жить.

И пошёл прочь.

Повозка ждала нас у кромки леса — старая, неприметная, крытая грубым полотном. Хельг уже сидел на козлах, сжимая вожжи в своих огромных ладонях. Тейрн осторожно, словно она была не человеком, а величайшей драгоценностью, уложил Адаэллу внутрь, на заранее приготовленные одеяла. Она не шевелилась. Дышала — но не приходила в себя.

Мы встали вчетвером у повозки: я, Тейрн, Стерн и Хельг. Четыре тени. Четыре хранителя.

Я повернулся к Стерну. Он стоял прямой, как скала, но его глаза — те самые, что всегда были цвета стали, — сейчас блестели влагой. Я сделал вид, что не заметил.

— Пока тебе лучше тут быть, — произнёс я, и мой голос прозвучал суше, чем мне бы хотелось. — Для правдоподобности. Ты — скорбящий отец. Лана и Лия с тобой. Знаешь, что делать. Всё как обычно. Маска скорби.

Он кивнул. Медленно. Тяжело.

— Хельг, — я перевёл взгляд на кузнеца. — Ты пока езжай. Андрея уже ждёт. Мы с Тейрном прибудем позже. Надо будет подчистить ещё мозги в округе всем, кто видел вспышку.

Хельг хмыкнул, поудобнее перехватывая вожжи.

— Значит, опять за старое. Работаем.

— Работаем, — эхом отозвался я.

Хельг тронул повозку, и она медленно, увозя нашу Королеву в ночь, покатилась по разбитой дороге. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями. Потом повернулся к Тейрну и коротко бросил:

— Идём. У нас тут ещё много дел.

И мы пошли обратно на поле — туда, где уже собирались выжившие, где метались тени Пятерки, где вот-вот должен был появиться Элис. Нам предстояло стереть память о лазурной вспышке у каждого, кто её видел. И сделать это так чисто, чтобы никто никогда не узнал правду.

Никто. Кроме нас четверых. И той, что сейчас ехала в Остерию. К Андрее. К новой жизни. К судьбе, которая — я знал это — будет долгой и трудной.

Но она выживет. А остальное — детали.

Глава 14. Ожидание

Они сказали «да».

В тот день, когда Локейрин и Тейрн переглянулись и произнесли это короткое, хриплое «хорошо», я перестала быть тенью на полу. Я стала женщиной, у которой появилась цель. Не великая, не судьбоносная — просто увидеть камень с его именем. Просто постоять рядом. Просто попрощаться.

И ради этой цели я начала есть.

Нет, не так. Я начала жрать. Как зверь, который дорвался до пищи после долгой голодной зимы. Я съедала всё, что ставила передо мной Андрея: тарелки с кашей, миски с бульоном, тушёные овощи, которые она всё так же тщательно перетирала в жидкую кашицу, чтобы мой взбунтовавшийся желудок не вывернул их обратно. Я просила добавки. Андрея всплёскивала руками, качала головой, но в её выцветших глазах плясали искорки радости, которые она даже не пыталась скрыть.

— Ну наконец-то, — бормотала она, накладывая мне новую порцию. — Наконец-то ты ешь. А то я уж думала, что ты так и останешься ходячим скелетом.

Я не отвечала. Я жевала. Глотала. Тянулась за хлебом. Моё тело, измученное и истощённое, требовало топлива. Три крошечных сердечка внутри меня бились чаще, сильнее, словно тоже почувствовали: мама возвращается. Мама хочет жить.

Иногда я просила ещё. И Андрея сияла так, будто я подарила ей целое состояние. Она ставила передо мной вторую тарелку, потом третью, и смотрела, как я опустошаю их одну за другой. Этому трио внутри меня хотелось есть всегда. Они росли. Они требовали. И я наконец-то начала им это давать.

Но иногда всё шло не по плану. Иногда в меня не лезло. И тогда меня выворачивало — так же, как раньше, до спазмов, до слёз, до кровавых прожилок на тряпке. Я сидела на полу, прижимаясь щекой к холодным доскам, и ненавидела своё тело за то, что оно снова меня подвело.

А потом поднималась. Садилась за стол. И ела снова. Потому что теперь у меня была цель. Потому что Локейрин сказал: «Когда будешь готова». И я собиралась быть готовой. Чего бы мне это ни стоило.

Они приходили каждые несколько дней. Иногда вдвоём, иногда по одному. Проверяли, как я ем, как сплю, как выгляжу. Локейрин, садясь за стол, больше не заводил пустых разговоров о погоде и горах. Он смотрел на меня своими изумрудными глазами и задавал вопросы, которые имели значение: сколько раз в день я ем, как часто меня тошнит, сколько часов я сплю, как ведут себя дети. Я отвечала коротко, по делу. Мы оба знали: это не просто забота. Это подготовка.

— Ещё немного, — говорил он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Ты всё ещё слаба. Но прогресс есть. Продолжай в том же духе.

Тейрн молчал. Он всегда молчал. Но я ловила на себе его ледяной взгляд и знала: он тоже следит. Тоже ждёт. Тоже считает дни.

Андрея тем временем взялась за меня с утроенной силой. Она готовила, кормила, поила травами. Но теперь — теперь она ещё и гуляла со мной. Каждый день, в любую погоду, она брала меня под руку и выводила на улицу. Сначала мы доходили только до крыльца. Потом до скамейки у дороги. Потом до старого колодца в конце деревни. Мои ноги дрожали, спина ныла, живот тянул вниз, но я шла. Потому что если я хотела доехать до могилы Каса и не рухнуть там замертво, мне нужно было двигаться. И я двигалась.

— Торопиться некуда, — говорила Андрея, придерживая меня за локоть. — Но и расслабляться нельзя. Ты сильная девочка. Ты справишься.

Я не отвечала. Но я продолжала идти. Шаг за шагом. День за днём.

Прошло несколько недель. Живот выпирал всё сильнее, и я уже не могла видеть собственных ног. Тройня внутри меня жила своей жизнью — толкалась, ворочалась, не давала спать по ночам. Но я не жаловалась. Потому что каждая ночь без сна означала, что они живы. Что они растут. Что они ждут. Так же, как и я.

И вот, в один из серых, холодных дней, Локейрин и Тейрн пришли снова. Но на этот раз они не стали садиться за стол.

— Мы готовы, — сказал Локейрин, и его голос прозвучал иначе — не как у стратега, а как у человека, который только что принял самое трудное решение в своей жизни. — Завтра на рассвете мы выезжаем. Ты, я, Тейрн. Дорога дальняя, несколько дней. Если ты готова — мы едем.

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я готова, — сказала я. И впервые за долгие месяцы мой голос не дрогнул.

— Я подготовлю еды в дорогу, — сказала Андрея, и её голос прозвучал буднично, словно речь шла о воскресной прогулке, а не о путешествии через пол-Остерии. — И одежды. И подушек с одеялами. Ты поедешь с комфортом, насколько это вообще возможно в твоём положении. Не хватало ещё, чтобы ты простудилась где-нибудь на перевале.

Локейрин и Тейрн молча кивнули и вышли. Дверь закрылась с тихим скрипом, и я осталась в доме одна.

Андрея куда-то ушла почти сразу за ними — наверное, к соседям, за какими-то припасами. Я не спрашивала. Просто сидела на кухне, в старом кресле-качалке, которое Андрея ещё в первый месяц придвинула почти вплотную к печи, чтобы мне было тепло. От печи исходил ровный, сухой жар, и я, сама того не заметив, начала клевать носом.

Я не знала, чем себя занять. Мысли метались, как вспугнутые птицы: что брать с собой? У меня же ничего не было. Ни сменной одежды, ни личных вещей, ни даже расчёски. Всё, что я носила, дала мне Андрея. Всё, на чём я спала, было куплено Локейрином. У меня не было ничего. Кроме трёх крошечных сердечек внутри и одной-единственной цели — доехать до могилы мужа.

Я не заметила, как заснула. Просто в какой-то момент тепло от печи стало слишком уютным, а кресло — слишком мягким. Веки сомкнулись сами собой, и реальность отступила, уступив место серой, спокойной пустоте без снов.

Когда я открыла глаза, в кухне было тихо. Андрея уже вернулась. Она стояла у стола, спиной ко мне, и упаковывала еду в дорожные сумки. Её движения были бесшумными, почти крадущимися. Она старалась не греметь посудой, не шуршать тканью, не звякнуть крышкой. Она боялась меня потревожить.

Я смотрела на её сгорбленную спину, на узловатые, натруженные руки, на то, как тщательно она заворачивает каждую булочку в чистую тряпицу, как аккуратно складывает в корзину бутылки с травяным чаем. И в этот момент мне вдруг стало невыносимо больно. Не за себя. За неё. За то, что она делала для меня всё это, не прося ничего взамен. За то, что я не знала, смогу ли когда-нибудь её отблагодарить.

— Андрея, — тихо позвала я.

Она вздрогнула и обернулась.

— Ой, дитя, ты проснулась! Прости, я тебя разбудила?

Я покачала головой. Посмотрела на неё — на её усталое, доброе лицо, на выцветшие глаза, которые всегда смотрели на меня с такой бесконечной заботой. И слова, которые я так долго держала внутри, сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить.

— Спасибо тебе. Спасибо за всё.

Она замерла. Её руки, державшие банку с какой-то мазью, дрогнули. А потом она вдруг громко зашмыгала носом и отвернулась.

— Ой, да ну тебя, — пробормотала она, но голос предательски дрожал. — Иди-ка спать. Завтра в дорогу. А я тут… пыль в глаза попала. Много пыли.

Я не стала спорить. Просто закрыла глаза и слушала, как она тихо возится у стола. И впервые за долгое время я почувствовала нечто похожее на покой. Не счастье. Не радость. Но — покой. Тихий. Тёплый. Как печь, у которой стояло моё кресло.

Она помогла мне дойти до кровати — медленно, шаг за шагом, потому что живот уже перевешивал, а ноги всё ещё были ватными. Уложила меня, подоткнув одеяло со всех сторон, а потом начала подкладывать подушки. Много подушек. Под спину, под бока, под отёкшие ноги. Я смотрела на это и не понимала, откуда она их взяла. Их столько никогда не было в этом доме. Видимо, у соседей одолжила. Или выменяла на свои травы. Я уже ничему не удивлялась.

Она поставила на тумбочку у кровати кружку с дымящимся чаем. От него пахло мятой, мёдом и чем-то ещё — чем-то тёплым, успокаивающим.

— Выпей, — сказала она, поправляя край одеяла. — Уснёшь сразу. Выспись как следует. Впереди тяжёлые дни и долгая дорога.

Я взяла кружку обеими руками. Сделала глоток. Чай был именно таким, как нужно: не обжигающим, а согревающим. Он тёк в горло мягко, оставляя после себя привкус лета и покоя.

— Ты рано встанешь, я тебя разбужу. Соберу вам корзину в дорогу. Там будет всё: еда, одежда, подушки. Я обо всём позабочусь.

Она поправила одеяло ещё раз, провела ладонью по моим волосам — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась лежать в окружении подушек, с кружкой в руках и с тишиной, которая больше не была враждебной.

Я выпила чай. И уснула.

— Адаэлла, просыпайся, — прошептала Андрея. — Пора вставать. Тебе ещё помыться нужно.

Я открыла глаза. За окном ещё не рассвело. Андрея уже зажгла лампу и подогрела воду. Я умылась, оделась в тёплое платье, закуталась в шаль — и вышла на кухню, где меня ждал завтрак.

Когда тарелка опустела, Андрея взяла гребень и молча, тщательно расчесала мои волосы. А потом, прежде чем выпустить меня за порог, остановила.

— Слушай сюда, — сказала она, и её голос вдруг стал строгим, как у командира перед боем.

Она подвела меня к трём дорожным сумкам, которые стояли у двери.

— Вот здесь, — она указала на первую, — бутыли с чаем. Травяным, с мятой и мёдом. Там же вода, простая, и несколько склянок с отваром — это для живота, если вдруг опять начнёт мутить. Пей понемногу, но часто. В дороге обезвоживание — первое дело.

Она перешла ко второй сумке.

— Здесь еда. Булочки — они свежие, только утром испекла. Орехи. Яблоки. Суп в горшочках — не открывай их пока, они глиняные, с двойным дном и крышкой на воске. Не остывают. Так что еда всегда будет тёплой, даже если вы будете ехать целый день. И овощи перетёртые — вон там, в маленькой банке.

Она взяла меня за руку и подвела к третьей сумке. Самой тяжёлой.

— А здесь, — она развязала верёвку и откинула край, — твоё платье. Чёрное.

Она достала его — длинное, свободное, струящееся. Ни пуговиц, ни корсета, ни жёстких швов. Только мягкая ткань, которая обнимала, но не сжимала.

— Ты сама справишься. Оно такое, чтобы ты могла его надеть без посторонней помощи. Никаких застёжек на спине. Никаких мук.

Она убрала платье обратно и достала из той же сумки вуаль. Чёрную. Плотную.

— Когда будете подъезжать к Кер-Моранту, — сказала она, и её голос стал твёрдым, как камень, — ты наденешь это. И платье, и вуаль. Никто не должен видеть твоего лица. Никто не должен тебя узнать. Поняла?

Я кивнула.

— Хорошо, — она выдохнула и впервые за это утро позволила себе улыбнуться. — Тогда иди. Они ждут.

Она обняла меня. Крепко. По-настоящему. Я уткнулась носом в её плечо и закрыла глаза.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За всё.

— Ой, да ну тебя, — пробормотала она, но руки не разжала.

Я вышла на крыльцо. Повозка уже стояла у ворот. Локейрин и Тейрн ждали. Начинался рассвет.

Тейрн взял сумки — легко, словно они ничего не весили, — и уложил их в повозку. Локейрин подал мне руку, помогая забраться внутрь. Я села, опираясь на подушки, и укрылась одеялом.

Утро было холодным. Таким, каким оно всегда бывает в Остерии — серым, колючим, пропитанным влагой и ветром. Солнца, как обычно, не было. Но мне не нужен был свет. Я знала одно: я еду к мужу. Эта мысль грела меня лучше любого солнца.

Повозка тронулась. Дом Андреи начал медленно отдаляться. Я смотрела на него, пока он не превратился в маленькую точку, а потом и вовсе не скрылся за поворотом. Впереди была только дорога. Долгая. Трудная. Но она вела к нему.

Локейрин правил лошадьми. Тейрн, как обычно, молчал. Я сидела, придерживая живот руками, и смотрела, как проплывают мимо острые пики гор. Внутри меня толкались три крошечных сердечка. Они тоже ехали к отцу.

— А как мы поедем? — спросила я.

Локейрин, не оборачиваясь, ответил:

— Через торговые пути. По-другому не проехать через Разлом.

Я кивнула. Торговые пути. Тот самый Перешеек. Единственный сухопутный маршрут между Остерией и Астерлирией.

— Если захочешь остановиться — говори сразу, — продолжил он. — Будь то тошнота, усталость, что угодно. Ты в своём положении не должна терпеть.

Я снова кивнула и плотнее закуталась в шаль. Внутри меня снова заворочались — кажется, они тоже слушали его голос. Я прижала ладонь к животу и тихо прошептала.

— Слышите? Мы едем к папе. Потерпите немного.

Повозка продолжала катиться по замёрзшей земле. Впереди была долгая дорога. Но я была готова.

Мы ехали по извилистой дороге, и я смотрела на проплывающие мимо пейзажи Остерии. Они были суровы, как сама жизнь здесь. Никакой позолоты, никаких лазурных витражей, никаких сияющих шпилей. Только серый камень, острые пики гор, врезающиеся в низкое небо, да бесконечные дозорные башни вдоль всего тракта. На каждой — силуэты стражников в тяжёлых доспехах, провожавшие нашу повозку долгими, пристальными взглядами. Но никто не остановил. Никто не спросил. Здесь, в Остерии, не задавали лишних вопросов. Здесь просто жили. Войной и Разломом. От рассвета до заката. От рождения до смерти.

Мы проезжали мимо Айронхолда — столицы, которую я никогда не видела, но о которой слышала достаточно. Дворец стоял на возвышении — мрачный, монументальный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Никаких башен с флагами, никаких витражей, никаких садов. Только крепость. Только твердыня. Он не красовался — он давил. Он не приглашал — он предупреждал. Глядя на него, я вдруг поняла: вот он, характер этого королевства. Суровый, холодный, неприступный. Народ, который живёт не мечтами о прекрасном, а суровой необходимостью. Война и Разлом — вот их боги. И я, женщина с огромным животом, едущая к могиле мужа, была здесь такой же частью пейзажа, как эти башни и эти камни. Просто ещё одна тень на серой дороге.

Вспомнила, как мы ехали в Кер-Морант. Тогда всё было иначе. Отец правил лошадьми, Лия и Лана смеялись, показывали пальцами на лебедей в пруду, на цветущие луга, на золотые шпили. Я тогда тоже смеялась. Была юной. Была живой. Не знала, что ждёт меня впереди. Теперь ехала по другой дороге. В другой Империи. Без отца. Без сестёр. Без смеха. Только с тремя крошечными сердечками внутри и с одной-единственной целью — доехать до могилы человека, который когда-то сделал меня живой.

Впереди показалось начало Торгового Перешейка. Ещё издалека было видно, как он отличается от Остерии — словно кто-то провёл невидимую черту, за которой серый камень отступал, уступая место жизни. Остерия была суровой, молчаливой, закованной в гранит и дозорные башни. А здесь — здесь кипела жизнь. Даже издалека было слышно: шум толпы, ржание лошадей, скрип повозок, крики торговцев. В воздухе пахло не холодом гор, а пряностями, кожей и свежеиспечённым хлебом.

Перешеек чем-то напоминал Кер-Морант. Тот самый Кер-Морант, в который я въехала когда-то на отцовской повозке, прижимая к себе меч и дрожа от страха. Помнила этот шум. Этот хаос. Эти толпы людей, текшие по улицам, как река. Здесь было так же. Повозки со всех концов двух Империй толкались на узких улочках. Купцы спорили, жестикулировали, торговались. Таверны стояли одна за другой, из открытых дверей доносился запах жареного мяса и пива. Постоялые дворы обещали ночлег и горячую еду.

Смотрела на всё это и чувствовала странное, почти забытое чувство. Я снова была в пути. Как тогда, много лет назад. Только теперь — не юная, не наивная. Вдова с тремя нерождёнными детьми и с могилой в конце дороги. Но это была дорога. И она вела к нему. Этого было достаточно.

— Может быть, остановимся? — спросила я, чувствуя, как от долгой тряски заныла спина. — Перекусим? Отдохнём?

— Хорошо, — ответил Тейрн. Это было так неожиданно — услышать его голос, — что я на мгновение замерла. Он говорил редко. Очень редко. Но когда говорил, каждое слово имело вес.

— Я знаю место. Лок, сейчас прямо, потом направо и...

— Я знаю, Тейрн, — перебил его Локейрин, и в голосе послышалась тень улыбки. — Я знаю это место так же хорошо, как и ты. Не забывай, кто из нас Архитектор.

Тейрн ничего не ответил. Только едва заметно качнул головой — то ли соглашаясь, то ли отметая его слова.

Я смотрела на них и впервые за долгое время почувствовала что-то, отдалённо похожее на любопытство. Они знали это место. Знали эту дорогу. Знали, куда сворачивать. Как будто проделывали этот путь десятки, если не сотни раз. Может, так и было. Может, они исколесили эти земли вдоль и поперёк, пока я спала ледяным сном. Но сейчас это было неважно. Сейчас я просто хотела есть, пить и хотя бы ненадолго перестать чувствовать, как тряска отдаётся в каждой косточке моего тела.

Повозка свернула направо, и впереди показался постоялый двор.

— «Хромая Бетти», — прочитала я вслух, вглядываясь в покосившуюся вывеску. Имя было таким нелепым и неожиданным среди суровых стен и дозорных башен, что я невольно ухмыльнулась. — А почему «хромая»? Да ещё и «Бетти»?

Локейрин, спрыгивая с козел, хмыкнул.

— Снулый оторвал ей ногу в бою. Ещё лет пятьдесят назад. Она посмотрела на свою ногу, которая уже была в пасти твари, — и просто раздавила того Снулого голыми руками. А потом посмотрела на культю и сказала: «Ну и ладно». Решила уйти на покой. Открыла вот этот трактир. Назвала в честь себя. Готовит так же, как и дерётся — без жалости, но с душой.

Я перевела взгляд с Локейрина на дверь таверны, из-за которой доносился запах жареного мяса и пряностей, и почувствовала, как уголки губ чуть дрогнули. Не улыбка — но что-то, что было на неё похоже.

Тейрн накинул мне на плечи тяжёлый плащ — тёмный, плотный, пахнущий холодом, — и надвинул капюшон мне на голову.

— Пошли, — сказал он.

Я шагнула через порог, и запах ударил в лицо. Жареное мясо, специи, что-то ещё — то, о чём лучше не знать. Здесь не подавали изысканных блюд. Здесь кормили тех, кто привык есть быстро, молча и с оглядкой на дверь.

За грубыми деревянными столами сидели люди. Не крестьяне, не торговцы. Воины. Старые, битые, покрытые шрамами, с глазами, видевшими такое, что мне даже представить было страшно. Но они не были сломлены. Смеялись, хлопали друг друга по плечам, поднимали кружки. Казалось, если сейчас распахнётся дверь и кто-то крикнет: «Снулые прорвались!» — они достанут мечи, даже не перестав жевать, и порубят тварей, доедая свой ужин.

Никто не обернулся на нас. Никто не уставился на мой живот, на капюшон, на двух молчаливых мужчин, шедших по бокам. Мы сели за стол в углу, и я наконец смогла перевести дух.

К столу подошла женщина — тучная, грузная, с добродушным лицом, изрезанным морщинами, и тяжёлой походкой, при которой она заметно припадала на одну ногу. Я сразу поняла: это она. Хромая Бетти собственной персоной.

— Старый волк, приветствую тебя, — прогудела она, и голос её был низким, рокочущим, но тёплым. — И тебя, Белый. Здравствуй, дитя.

Она окинула меня быстрым, цепким взглядом — отметила и капюшон, и живот, и то, как я сидела, — но ничего не сказала. Только кивнула каким-то своим мыслям и перевела взгляд на Локейрина.

— Что будете? Как обычно?

— Да, мы — как обычно, — ответил Локейрин, и в его голосе проскользнула та самая ленивая, почти кошачья интонация, которую я так хорошо знала. — А ей что-то более... помягче, так сказать. У неё иногда от еды бывает несварение. Желудок капризный с детства.

Я чуть не поперхнулась воздухом. Капризный желудок? С детства? Он говорил обо мне так, будто я всю жизнь страдала несварением, а не выжигала Снулых лазурным пламенем и не теряла любимого мужа. Но именно это и было нужно — обычная, бытовая забота, которая не вызывала вопросов.

— Поняла, — кивнула Бетти, ничуть не удивившись. — Всё принесу. Ты, дитя, не переживай. У меня для таких, как ты, особый отвар есть. От него ещё ни один желудок не бунтовал.

Она развернулась и заковыляла к кухне. Я осталась сидеть, глядя ей вслед, и думать о том, сколько же ещё тайн хранят эти двое, если даже старая трактирщица на Перешейке знает их в лицо и зовёт «старым волком» и «Белым».

— Мы сможем где-то прилечь хотя бы на пару часов? — спросила я, чувствуя, как спина деревенеет с каждой минутой. — По ощущениям, спина уже как бревно.

Локейрин отставил кружку.

— Поедим — и проводим тебя наверх. Здесь всегда есть места. Бетти держит пару комнат для... особых гостей.

— Наверху тихо, — добавил Архитектор. — Ты не услышишь даже как кони ржут. Стены там толстые, Бетти строила на совесть. Можешь спать спокойно.

Я кивнула и снова посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж. Комната. Тишина. Кровать, на которую можно лечь, вытянув затёкшие ноги. Всего на пару часов. А потом — снова в путь. К нему.

Меня проводили наверх. Комната оказалась небольшой, но уютной — такой, где сразу хочется сбросить обувь и закутаться в одеяло. У стены стояла кровать, на ней лежало несколько подушек — не две, не три, а целых пять, пухлых, взбитых, словно меня здесь ждали. В углу — умывальник с чистой водой и свежее полотенце. За старой, но чистой ширмой обнаружился нужник. А пахло здесь лавандой и мелиссой — тонко, ненавязчиво, успокаивающе.

Я опустилась на край кровати и закрыла глаза. Где-то внизу, в общем зале, ещё гудели голоса, но здесь, наверху, было тихо. Почти как в доме Андреи. Почти как в Орвуде.

Легла, подтянув подушки под спину и под живот, и позволила себе просто дышать. Всего пара часов — и мы снова тронемся в путь. Но сейчас можно было просто быть.

Провалилась в сон — глубокий, без снов, без видений, без привычного уже кошмара с его падением и клинком в груди. Просто темнота. Просто покой.

Когда открыла глаза, за окном было уже темно. Совсем темно — ни отблеска заката, ни проблеска звёзд. Только тусклый свет масляной лампы, которую кто-то зажёг, пока я спала, мягко очерчивал контуры комнаты.

Села на кровати, чувствуя, как привычно ноет спина и как внутри толкаются три крошечных существа. Они тоже проснулись. Медленно, держась за стену, встала и подошла к умывальнику. Вода в кувшине была ледяной — такой, от которой перехватывает дыхание и проясняется в голове. Плеснула в лицо раз, другой, третий. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна.

Вытерлась полотенцем и посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце. Впалые щёки, бледная, почти прозрачная кожа. Но взгляд изменился. В нём больше не было той пустоты, что пугала даже меня саму. Там, в глубине, теплилось что-то новое. Цель. Мы едем к нему. И эта мысль грела лучше любой лампы.

Выйдя из комнаты, почти сразу наткнулась на Тейрна. Он стоял напротив двери — неподвижный, безмолвный, прислонившись спиной к стене. Ледяные глаза, казалось, даже не моргнули, когда я появилась на пороге.

— Ты всё это время был здесь? — спросила я, чувствуя смесь удивления и чего-то похожего на благодарность.

— Почти, — ответил он. Голос Тейрна был тихим, но в этой тишине прозвучал отчётливо, как удар колокола. — Хочешь что-то? Поесть? Может, ещё поспать?

Покачала головой.

— Нет. Едем.

Он кивнул — коротко, по-военному — и, отлепившись от стены, направился к лестнице. Я пошла за ним. Впереди была дорога.

Мы сели в повозку и поехали дальше. Перешеек жил своей жизнью — шумной, суетной, бесконечно далёкой от войны и Разлома. Смотрела на торговцев, раскладывавших свои товары: ткани, пряности, кожу, украшения. Они смеялись, торговались, хлопали друг друга по плечам. Их жизнь была безмятежна. Им было чуждо взять меч и пойти на границы. Они родились для другого — для весов, для монет, для дорог, которые никогда не приведут их к Снулым.

Смотрела на них и думала: «Вы не знаете, каково это. Каково — терять». И завидовала им. Завидовала их неведению, их простым заботам, их спокойным лицам. Когда-то и я была такой. Когда-то думала, что самое страшное в жизни — это недовольный заказчик или испорченная заготовка. Теперь знала, что такое настоящее горе. И оно делало меня чужой среди этих людей.

Но не злилась. Просто смотрела. И ехала дальше. К нему.

Глава 15. Склеп

Я начала зевать, сначала сдерживаясь, потом уже не пытаясь. Мы ехали несколько часов, и трое в моём животе опять требовали отдыха. Уселась поудобнее, поправила подушки, подоткнула под спину ту, что была помягче, и закрыла глаза. Кажется, хотела просто немного подремать, но тело взяло своё: провалилась в сон. Глубокий. Тёмный. Без сновидений. Без него. Просто покой.

Проснулась от солнечных лучей — едва пробивающихся, робких, словно само солнце не было уверено, стоит ли ему сегодня всходить. Повозка стояла. Внутри было тепло от одеял, но снаружи, судя по холодному воздуху, утро только начиналось. Выглянула из-под полога.

Локейрин стоял у края дороги и лениво подбрасывал в руке яблоко — то самое, наверное, из тех, что Андрея положила нам в дорогу. Крутил его в пальцах, разглядывал со всех сторон, будто видел яблоко впервые в жизни, и на его лице играла та самая, знакомая до боли, саркастичная полуулыбка.

Тейрн стоял чуть поодаль и закатывал глаза — свои и без того белёсые, а сейчас, казалось, у него и вовсе не было зрачков. То ли Локейрин в очередной раз довёл его своими шуточками, то ли просто устал от дороги. Не стала спрашивать.

Мы стояли у какой-то опушки. Вокруг шумели деревья — не те, что в Остерии, не те, что у Разлома. Высокие, старые, с густыми кронами. Не знала этих мест. Но это точно не был Кер-Морант.

— Где мы? — спросила я, и голос прозвучал хрипло со сна.

Локейрин поймал яблоко в ладонь и, не оборачиваясь, ответил:

— Почти на месте. Осталось немного. Отдохни пока. Скоро поедем дальше.

Кивнула и откинулась обратно на подушки, но спать больше не хотелось. В груди нарастало странное, забытое чувство — смесь тревоги и предвкушения. Мы почти на месте. Я почти у него.

Желудок утробно заурчал — так, будто древний дикий зверь проснулся внутри и требовал дани. Вздрогнула от неожиданности, а потом невольно усмехнулась. Кажется, трое внутри тоже проголодались и напоминали о себе всеми доступными способами.

Потянулась к сумке Андреи. От еды осталось совсем немного — пара горшочков, несколько булочек, яблоко, горсть орехов. Но этого вполне хватит на завтрак. Открыла горшочек, вдохнула знакомый запах перетёртых овощей с травами, достала ложку и начала есть. Медленно. С чувством. С благодарностью.

Как только доела, захотелось встать — размять затёкшие ноги, вдохнуть холодный утренний воздух, почувствовать землю под ногами. Откинула одеяло и попыталась подняться сама, но живот перевесил, и я покачнулась.

В тот же миг Тейрн оказался рядом. Даже не заметила, как он подошёл — просто мгновение назад стоял у края опушки, а теперь его рука уже поддерживала меня под локоть. Твёрдая, как сталь. И в то же время — осторожная, бережная. Словно держал не женщину, а хрупкий сосуд, который боялся разбить.

Оперлась на него, выпрямилась и наконец встала на ноги.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Он ничего не ответил. Только едва заметно кивнул. И остался стоять рядом, пока я не убедилась, что могу идти сама.

Вышла из повозки, и утро встретило меня запахом нового дня. Так пахнет только на рассвете, когда мир ещё чист, ещё не тронут ничьими тревогами. Роса блестела на траве, и от неё шёл тот самый свежий, чуть сладковатый аромат, который помнила с детства — с тех пор, как мы с отцом выходили в кузницу затемно, и он говорил: «Чувствуешь, Несси? Это земля дышит».

Птицы пели утренние песни. Не те, что в Остерии, где даже пернатые, кажется, боялись лишний раз подать голос, а настоящие, лесные — звонкие, переливчатые. Щебетали где-то в кронах деревьев, и от этого щебета становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью и подумать: «Я здесь. Я ещё дышу».

Сделала несколько шагов, разминая ноги. Тело ныло, спина гудела, но это была приятная усталость — усталость движения, а не лежания в постели. Подняла голову к небу и прикрыла глаза. Солнце всё ещё было робким, но его лучи уже пробивались сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна.

Медленно прошлась вдоль опушки, разминая затёкшие ноги. Утро было тихим, прозрачным, и всё вокруг дышало покоем. На опушке росли цветы — разных оттенков, от белоснежных до насыщенно-алых. Одни стелились у самой земли, другие тянулись к небу на тонких, изящных стеблях. Аромат исходил благоухающий, сладкий, почти дурманящий.

И среди этого великолепия увидела их — цветы синего цвета с алыми прожилками внутри. Они были невероятно красивы. Такими красивыми, что перехватило дыхание. Протянула руку, сама не зная зачем — просто почувствовать их, коснуться, убедиться, что они настоящие.

— Не трогай их.

Локейрин оказался рядом мгновенно. Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не грубо, но твёрдо, отводя руку от цветка.

— Если не хочешь лечить месяцами руки от ожогов, — добавил он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только холодный, отточенный инструктаж.

Я замерла, глядя на цветок.

— Почему? Что это за цветы?

— Алузии, — ответил он, отпуская мою руку. — Красивы снаружи. Внутри — яд. По незнанию можно отправиться к праотцам.

Я отдёрнула руку и уставилась на синие лепестки с новым, тревожным чувством. Красивые. Манящие. Смертоносные. Как всё в этом мире.

Мы ехали молча. День медленно угасал, уступая место вечеру. Солнце, которое здесь, на подступах к Астерлирии, всегда было ярче, чем в Остерии, теперь скатывалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Смотрела на эту красоту и думала: «Он тоже видел эти закаты. Он тоже дышал этим воздухом. Он был здесь».

А потом на горизонте показался он. Кер-Морант.

Но того блеска, что помнила, больше не было. Ни золотых шпилей, сияющих в лучах заходящего солнца. Ни лазурных витражей, отбрасывающих радужные блики на мостовые. Ни флагов с гербами Империи, что гордо развевались на ветру. Вместо них — чёрные полотнища. На каждой башне. На каждых воротах. На каждом здании. Чёрные ленты, чёрные флаги, чёрные занавеси на окнах. Столица будто вымерла. Улицы, которые всегда гудели от многоголосого шума, теперь были пусты. Редкие прохожие двигались медленно, словно тени, не поднимая головы. Даже ветер стих, будто боялся нарушить эту гробовую тишину.

Мы подъезжали к воротам Кер-Моранта, когда повозка замедлила ход и остановилась. Узнала эти стены — белый камень, который теперь, в сгущающихся сумерках, казался серым, почти таким же, как в Остерии. Локейрин обернулся ко мне, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо:

— Тебе нужно переодеться. Надень то платье. Чёрное. И вуаль.

— Хорошо, — ответила я.

Он кивнул и отвёл взгляд, давая мне уединение. Тейрн, сидевший на козлах, даже не обернулся. Я осталась в повозке одна, среди одеял и дорожных сумок.

Достала из третьей сумки платье. Андрея сложила его так аккуратно, что на ткани не было ни единой складки. Чёрное. Глубокого, почти бездонного оттенка. Провела ладонью по мягкой ткани — простой, без украшений, без пуговиц, без корсета. Такой, чтобы можно было справиться самой.

Начала переодеваться. Стянула с себя тёплую кофту, потом простое дорожное платье, которое носила все эти месяцы. Холодный воздух коснулся обнажённых плеч, и я поёжилась, но не остановилась. Подняла руки и позволила чёрной ткани скользнуть вниз, обнимая моё тело. Оно село идеально — свободное, не сжимающее живот, но при этом не мешковатое. Я была в нём, как в трауре. Как в броне.

А потом взяла в руки вуаль. Чёрную. Плотную. И как только пальцы коснулись этой тонкой, почти невесомой ткани, меня накрыло.

Чёрный цвет. Тот самый, который он любил. Тот самый, в который он одевал меня для наших тайных встреч. Тот самый, который был на нём в день нашей свадьбы. Смотрела на эту вуаль и видела не просто траурный атрибут. Видела его мундир. Его волосы. Его глаза, в которых всегда плясали серебряные молнии, но которые смотрели на меня с такой нежностью, что забывала, как дышать.

Слёзы навернулись прежде, чем успела их остановить. Текли по щекам, горячие, неостановимые, и я прижимала эту проклятую вуаль к лицу, не в силах даже надеть её. Плечи дрожали. Кусала губы, чтобы не зарыдать в голос, но слёзы всё равно лились — по пальцам, по запястьям, по чёрной ткани платья.

Не знаю, сколько так просидела. Минуту? Две? Вечность? А потом сделала глубокий вдох, вытерла слёзы — сначала ладонью, потом краем одеяла, — и надела вуаль. Чёрная ткань опустилась на лицо, скрывая от мира заплаканные глаза. Я стала тенью. Я стала вдовой. Я стала той, кем должна была быть в этот момент.

— Я готова, — произнесла я, и голос прозвучал глухо, но твёрдо.

Повозка тронулась. Мы въехали в Кер-Морант.

Проехали ворота. Никто нас не остановил. Никто не спросил, кто мы, откуда и куда едем. Стража, которая когда-то проверяла каждую повозку, теперь стояла молча, опустив головы. Они даже не подняли глаз. Им было всё равно. Или они просто знали: в город скорби не въезжают чужаки с дурными намерениями. Сюда приходят только те, кто хочет помолчать.

На улицах было тихо, как в склепе. Тот лоск, что помнила — сияющие витрины, начищенные до блеска мостовые, смех из таверн, — всё исчезло. Будто кто-то накрыл город чёрным саваном и приказал замолчать. Редкие прохожие скользили вдоль стен, как тени, не разговаривая, не глядя по сторонам. Даже дети не кричали и не играли. Только тишина. Траурная. Вечная.

Смотрела на это сквозь чёрную вуаль и думала: «Вот что он оставил после себя. Вот как его любили». От этой мысли становилось и горько, и странно тепло одновременно. Он был не только моим. Он был их Генералом. Их защитником. Их легендой. И теперь они оплакивали его вместе со мной.

Остановились в переулке у самой границы Академии. Здесь, в тени высоких стен, нас никто не мог увидеть. Локейрин натянул поводья, повозка замерла. Вышла — точнее, бережно вывели, поддерживая под локоть, — и подняла глаза.

Академия. Этот монолит из серого камня, который когда-то казался тюрьмой, а потом стал домом. Возвышалась надо мной, всё такая же неприступная, всё такая же величественная. Но теперь, в сумерках, с чёрными флагами на башнях, выглядела как склеп. Как надгробие над моим прошлым.

Смотрела на неё, и сердце, казалось, остановилось. В памяти вспыхнуло всё разом. Мой первый день в Академии. Как я, дрожащая от страха, стояла на плацу, а он — Верховный Генерал, грозный и недосягаемый, — смотрел на меня сверху вниз. Как гонял на плацу до седьмого пота, до крови на ладонях, до дрожи в коленях. Как Элис издевался над нами, а мы, Пятерка, держались друг за друга и выживали.

А потом — его кабинет. Полумрак. Запах озона и старого дерева. Его голос, низкий, хрипловатый, когда он прижимал меня к себе и шептал: «Я люблю тебя, ведьмочка». Его руки, которые умели быть такими разными: на плацу — стальными, беспощадными, а в тишине его покоев — нежными, трепетными, словно я была самой хрупкой драгоценностью.

Не смогла устоять на ногах. Просто рухнула, как подкошенная, прямо на холодные камни мостовой. Слёзы снова потекли — горячие, беззвучные, бесконечные. Закрыла лицо руками, но не могла остановиться. Вуаль намокла от слёз и прилипла к щекам. Рыдала, сидя на земле, у подножия Академии, в которой прошла моя юность, моя любовь, моя жизнь.

Локейрин опустился рядом со мной прямо на холодные камни. Ничего не сказал — ни одного из своих обычных саркастичных замечаний, не попытался утешить пустыми словами, не стал уговаривать подняться. Просто сел. Обнял за плечи. И молчал.

Его рука была тёплой и тяжёлой — такой, какая нужна, когда кажется, что сейчас рассыплешься на куски. Он держал меня, как держат тех, кто стоит на краю пропасти. Без лишних движений. Без суеты. Просто был рядом. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых речах. Он не пытался меня остановить. Давал выплакать всё, что ещё оставалось внутри — а оставалось бесконечно много. Рыдала, уткнувшись лицом в его плечо, и он позволял мне это. Архитектор Порядка, Ткач Лжи, тот, кто плёл интриги столетиями, — сейчас он был просто Локейрином, который держал свою Королеву на холодных камнях Кер-Моранта.

Тейрн, молчавший всю дорогу — от самого Орвуда, через Перешеек, через таверну Бетти, через бесконечные мили серых камней, — вдруг заговорил.

— Эти стены не должны слышать твоего плача.

Его голос прозвучал неожиданно мягко. В нём не было льда. Только та самая, знакомая по долгим месяцам в Орвуде, спокойная, непоколебимая уверенность. Он не смотрел на меня — его белёсые глаза были устремлены куда-то вверх, на шпили Академии, на чёрные флаги, на серое небо. Но слова его были обращены только ко мне.

— Пойдём к нему. Он ждёт.

Подняла заплаканные глаза. Локейрин помог встать — молча, бережно, всё ещё поддерживая за плечи. Оперлась на его руку, чувствуя, как дрожат колени. Но внутри что-то изменилось. Эти слова — «он ждёт» — прозвучали как приказ. Как напоминание. Я проделала весь этот путь не для того, чтобы рыдать у стен Академии. Я ехала к мужу.

— Идём, — прошептала я, вытирая мокрые щёки краем вуали. — Идём к нему.

И мы пошли. Втроём. Туда, где он ждал.

Шли через переулки — узкие, тёмные, неприметные для обычного человека. Локейрин знал дорогу так, словно ходил здесь сотни раз. Мы не встретили ни души. Только тени скользили вдоль стен, пряча нас от посторонних глаз. Шла, держась за руку Локейрина, и чувствовала, как с каждым шагом сердце бьётся всё тише. Не от страха. От предвкушения. От того, что скоро — совсем скоро — я увижу его. Вернее, то, что от него осталось.

Вышли на небольшую площадь, скрытую от главных улиц. Здесь, в тишине старого кладбища, покоились великие роды Империи. Увидела знакомые имена на мраморных плитах, гербы, высеченные в камне, статуи воинов, застывших в вечном карауле. Но среди всех этих надгробий возвышался он. Родовой склеп Де Морт Тинебрис. Самый большой. Самый величественный. Чёрный мрамор, украшенный серебряными прожилками, которые в лунном свете казались молниями, застывшими в камне. На фронтоне — герб: меч и роза, переплетённые в вечном союзе. Дань за вклад в Империю. За все поколения Железных Гончих, что служили Короне. За него. За моего мужа.

Остановилась. Ноги будто приросли к земле. Локейрин и Тейрн встали по бокам, как стражи. Никто не торопил. Сделала шаг. Потом ещё один. Медленно, очень медленно подошла к дверям склепа. Они были приоткрыты, словно ждали меня.

Вошла. Тяжёлая дверь склепа подалась с тихим, низким стоном, и меня ударил запах. Запах чёрных лилий. Тех самых. Что росли в его поместье. Что он дарил мне на день рождения. Что мы сажали вместе в нашем саду у океана. Их аромат — горьковато-сладкий, шоколадный, с неизменной ноткой грозы — заполнил всё пространство, проник в лёгкие, в душу, в самую глубину моего существа. И вместе с ним — озон. Тот самый, что всегда окутывал его, как плащ. Тот, что вдыхала каждую ночь, засыпая в его объятиях.

Будто он всё ещё здесь. Будто ждёт меня, стоя у алтаря, как в день нашей свадьбы. Будто сейчас обернётся, улыбнётся той самой редкой улыбкой и скажет: «Ты долго, маленькая ведьмочка. Я уже начал волноваться».

Но он не обернулся. В склепе было тихо. Только цветы. Только озон. Только я.

И тогда увидела его. Вернее, то, что от него осталось. Могилу. Чёрный оникс, отполированный до зеркального блеска. На нём — серебряные буквы, выбитые так глубоко, что их можно было прочитать даже в темноте:

КАСВИАН ДЕ МОРТ ТИНЕБРИС

Никаких эпитафий. Никаких титулов. Только имя. Его имя.

А на полу, у подножия плиты, лежали лепестки чёрных лилий. Они были рассыпаны повсюду — словно кто-то приходил сюда регулярно, оставляя свежие цветы. Но они не увядали. Не темнели. Не скручивались по краям. Они лежали так, будто их только что сорвали — влажные, бархатистые, живые. Будто сама смерть боялась коснуться того, что принадлежало ему.

Опустилась на колени прямо в эти лепестки. Протянула руку и коснулась холодного камня. Того самого, под которым лежал он. Мой муж. Мой Кас.

— Прости меня, Кас, прости, — слова сорвались с губ прежде, чем успела их остановить. А потом разрыдалась. Так, как не рыдала даже в Орвуде. Так, как не плакала даже там, на поле, когда увидела его падающим. Это был плач, который я держала в себе все эти месяцы — всю беременность, всю дорогу, всю жизнь без него.

— Я не смогла тебя спасти, — шептала я, прижимаясь лбом к холодному камню. — Это я виновата. Если бы не я, ты бы был жив. Будь проклят тот меч. Будь проклята моя сила. Если бы мы не встретились, ты бы жил. Ты бы дышал до сих пор. Ты бы стоял на своём балконе, смотрел на плац и думал: «Ну и бездарные же нынче адепты». Ты бы пил свой чай, читал сводки, ворчал на Элиса. Ты бы жил, Кас. Ты бы жил.

Замолчала, захлёбываясь слезами. Руки гладили холодный камень, пальцы скользили по серебряным буквам его имени. Хотела сказать ещё что-то — важное, то, что он должен был услышать. Но слов больше не было. Только боль. Только пустота. Только он.

Я почувствовала тяжёлую ладонь на своём плече. Тяжёлую, как молот. Тёплую, как жар горна. Такую знакомую, что сердце пропустило удар.

Обернулась.

Это был отец.

Стерн стоял позади — огромный, несокрушимый, с глазами, полными слёз, которые он не пытался скрыть. Его рука, та самая, что ковала мечи для богов, сейчас дрожала на моём плече. Он ничего не говорил. Просто смотрел на меня — на свою дочь, стоящую на коленях перед могилой мужа, — и в его взгляде было всё: любовь, боль, гордость, скорбь.

Не знала, как он здесь оказался. Не знала, кто предупредил его. Но сейчас это было неважно. Он был здесь. Мой папа. Мой Генерал-Кузнец. И он держал меня, как держал всегда — крепко, надёжно, не давая упасть в бездну.

— Папа... папа... — только и смогла выдавить я. Слёзы душили, не давали говорить. Слова застревали в горле, как острые камни, и я не могла произнести ничего больше — только это, самое простое, самое детское: «папа».

Он опустился рядом со мной. Тяжело, как опускается скала. И обнял — так, как обнимал когда-то в кузнице, когда я плакала над обожжённым пальцем. Так, как обнимал после моего первого боя, когда я, ещё живая, но дрожащая от страха, вернулась в Кер-Морант. Так, как обнимают тех, кого любят больше жизни.

— Я здесь, дочка, — прогудел он, и его голос, всегда такой твёрдый, сейчас надломился. — Я здесь. Плачь. Всё правильно. Плачь. Он заслужил твои слёзы. И ты заслужила их выплакать.

— Это моя вина, — выдохнула я сквозь рыдания. — Я не прощу себя никогда. Я не хочу жить без него.

Стерн не сказал ни слова в ответ. Просто прижал меня к себе ещё крепче — так, что я почувствовала жар его тела сквозь все слои одежды. Жар горна. Жар кузницы. Жар отцовской любви, которая не гаснет даже перед лицом самой чёрной скорби.

А потом он заговорил. Тихо, низко, уткнувшись подбородком в мои волосы:

— Это не твоя вина, дочка. Слышишь? Не твоя. Он сделал свой выбор. Он пошёл в тот бой, зная, на что идёт. И он пошёл за тобой. Потому что любил тебя больше жизни.

Замолчал. А потом добавил — и в его голосе зазвенела сталь:

— Я знаю, о чём говорю. Я сам отец. И я бы сделал то же самое ради тебя. Не смей винить себя в том, что стала для него смыслом. Это не грех. Это дар. И он умер с этим даром в сердце. С твоим именем на губах. С любовью к тебе. Не отнимай у него эту честь.

— Не могу, — прошептала я, и голос сорвался. — Я не могу дышать без него.

Стерн не стал спорить. Не говорил, что я ошибаюсь, что время лечит, что всё пройдёт. Знал: не пройдёт. Не утихнет. Не заживёт. Потому что такую любовь не лечит время.

Вместо этого он отпустил мои плечи — но лишь для того, чтобы взять моё лицо в свои огромные, мозолистые ладони. Поднял его, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Тогда дыши ради них, — сказал он. И в его голосе не было ни упрёка, ни приказа. Только правда. Только сталь.

Он опустил взгляд — туда, где под чёрным платьем выпирал мой огромный живот.

— Ты не можешь дышать для себя. Хорошо. Я понимаю. Но дыши ради них. Дыши ради его детей. Они не должны умереть только потому, что ты не хочешь жить.

Он замолчал на мгновение, а потом его голос дрогнул:

— Я похоронил твою мать. Думал — не переживу. Но у меня была ты. Ты была моим воздухом. Так пусть они станут твоим. Хотя бы на время. Хотя бы пока не родятся. А там — посмотрим.

Отец замолчал. Его руки всё ещё держали моё лицо, большие пальцы стирали слёзы с моих щёк. А потом он заговорил снова. Тихо. Медленно. Так, как говорят о том, что давно пора было рассказать.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, дочка. О нём. О его роде. О том, что связывало нас задолго до твоего рождения. Ты имеешь право знать, почему он стал тем, кем стал. И почему он выбрал тебя.

Он сделал паузу, глядя на надгробную плиту, на серебряные буквы его имени.

— Когда-то, триста лет назад, у меня был элитный отряд. Я называл их Железными Гончими. Они были моей личной гвардией — те, кто шёл за мной в самое пекло, не задавая вопросов. Их верность была легендарной, их сталь — несокрушимой. А их магия… их магия была стабильной. Она текла ровно, как река в своих берегах. Они были идеальными стражами.

Снова замолчал. Я видела, как тяжело ему даётся каждое слово.

— А потом случился Разлом. Исчезли Аурэль-Лар и Мортум-Кер. И магия Гончих начала рвать их изнутри. То, что раньше было их щитом, стало их проклятием. Каждое поколение умирало не в бою — оно сгорало заживо.

Перевёл взгляд на меня, и в его серых глазах, всегда таких суровых, блеснула влага.

— Касвиан был последним из них. Последним потомком тех, кто когда-то присягал мне на верность. Он не знал этого. Он не знал, что служит дочери того самого Кузнеца, которому его предки клялись в верности. Но его кровь знала. Его сталь знала. И когда он встретил тебя, когда увидел твою силу, твою Тишину — он узнал тебя. Не разумом. Сердцем. Кровью. Он узнал ту, кого его род был создан защищать.

Он положил свою огромную ладонь поверх моей — туда, где я всё ещё гладила холодный камень.

— Он не просто любил тебя, дочка. Он исполнил древнюю клятву, о которой даже не подозревал. Защитил дочь Генерала-Кузнеца ценой своей жизни. Как делали его предки. Как делали все Железные Гончие до него. Он умер не просто твоим мужем. Он умер твоим стражем. И эта честь — не твоя вина. Это его наследие.

Слушала его, и слёзы всё текли, но теперь они были другими — не жгучими, не горькими, а какими-то… очищающими. Он был моим не случайно. Он был моим по праву крови, по древней клятве, по судьбе, вплетённой в наши жизни задолго до того, как мы оба родились.

Подняла глаза на отца.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, что рассказал.

Он ничего не ответил. Только сжал мою ладонь крепче. И мы оба остались сидеть у могилы — Генерал-Кузнец и его дочь, скорбящие о последнем из Железных Гончих. О моём муже. О моём Касе.

Просидели так ещё долго. Не хотела уходить. Не могла. Каждая клеточка тела, каждый вздох — всё кричало: «Останься. Останься здесь. С ним. Навсегда». Потому что там, за дверями этого склепа, не было ничего. Только пустота. Только мир, в котором его больше нет. А здесь — здесь были его цветы. Его запах. Его имя, выбитое в камне. Здесь я чувствовала его так близко, как не чувствовала даже в наших снах.

Отец не торопил. Сидел рядом, положив руку на моё плечо, и молчал. Знал: слова здесь не нужны. Гладила холодный оникс, пальцами обводила серебряные буквы его имени, и думала о том, как несправедливо устроен этот мир. Почему он — там, а я — здесь? Почему я дышу, а он — нет? Почему я должна встать и уйти, когда всё, чего хочу — лечь рядом с ним и закрыть глаза?

Но внутри меня толкались три крошечных сердечка. Напоминали о себе — тихо, но настойчиво. Они ещё не знали, что их отец мёртв. Они просто хотели жить. И я не могла им отказать. Не могла остаться здесь навсегда. Но могла остаться ещё ненадолго. Ещё на чуть-чуть. Ещё на один вдох.

— Нам пора, — тихо произнёс Локейрин, и его голос прозвучал непривычно мягко.

Покачала головой. Уйти сейчас, когда только-только нашла его снова? Когда его запах ещё витал в воздухе, а мои пальцы ещё чувствовали холод камня?

— Я хочу в наше поместье, — сказала я, и голос прозвучал глухо, но твёрдо. — В то, где мы были счастливы. Где сад. Где океан. Где всё ещё, наверное, лежит его халат на кресле.

Локейрин и Тейрн переглянулись. А потом Тейрн — тот, кто всегда молчал, — просто кивнул и сказал:

— Хорошо. Мы отвезём тебя.

Отец сжал мою ладонь в последний раз, помогая подняться с колен. Постояла ещё мгновение, глядя на чёрный оникс, на серебряные буквы, на живые лепестки лилий. Потом развернулась и пошла к выходу. Впереди был океан. И наш дом.

Отец проводил меня до выхода из склепа. У самых дверей остановился и взял мои руки в свои — тёплые, шершавые, покрытые старыми ожогами от горна.

— Мы будем вас ждать на обратном пути, — сказал он, и его голос, всё ещё надтреснутый от слёз, звучал теперь чуть мягче. — Сёстры соскучились по тебе. Очень. Они знают, что ты здесь… Локейрин предупредил нас. И вам нужно будет передохнуть перед обратной дорогой. Ты в своём положении не должна столько времени проводить в повозке без нормального отдыха. Обещай мне, что заедешь к нам. Хотя бы на день. Хотя бы на несколько часов.

Посмотрела на него — на его осунувшееся, но такое родное лицо, на его глаза, в которых всё ещё стояли слёзы, — и кивнула.

— Обещаю, папа. Мы заедем.

Он обнял меня — крепко, по-медвежьи, как делал в детстве. Уткнулась носом в его плечо и вдохнула запах угля, металла и дома.

Мы сели в повозку. Я не говорила, куда ехать — да это и не требовалось. Генералы и без меня знали дорогу. Знали каждую извилину, каждый поворот, каждую тропу, ведущую к океану. Словно охраняли это место не хуже, чем меня саму.

Откинулась на подушки и прикрыла глаза. Под веками всё ещё стоял он — чёрный оникс, серебряные буквы, живые лепестки лилий. Но теперь к этой картине примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что ждало впереди.

Поместье. Наш дом. Там, где мы были счастливы.

Запах солёного моря ударил в нос — резкий, свежий, ни с чем не сравнимый. Знала этот запах. Помнила каждой клеточкой тела. И когда он смешался с ароматом чёрных лилий, которые росли здесь, у самого обрыва, поняла: мы подъезжаем.

Открыла глаза. Всё было как раньше. Белые стены поместья, увитые плющом. Огромные окна, выходящие на океан. Сад, где среди травы покачивались на ветру чёрные лепестки. Даже скамейка у обрыва, где мы сидели когда-то, укутавшись в один плед. Будто ничего и не произошло. Будто он сейчас выйдет на крыльцо, вытирая руки о полотенце, и скажет: «Ты долго, маленькая ведьмочка. Я уже начал волноваться».

Но он не вышел. Дом стоял тихий. Слишком тихий. Словно из него вынули душу. И я знала, чья это душа.

Пошла прямиком к саду из чёрных лилий. Ноги сами несли туда — туда, где мы когда-то лежали на траве, и он шептал: «Ты моя. Сегодня, сейчас, в этом саду — ты моя». Опустилась на колени прямо в траву, не заботясь о том, что платье намокнет от вечерней росы. Протянула руку и коснулась ближайшего цветка.

Лепестки были прохладными, бархатистыми, живыми. Гладила их, как гладят лицо любимого — осторожно, трепетно, боясь повредить. Дышала ими. Запоминала их запах — горьковато-сладкий, шоколадный, с неуловимой ноткой озона. Хотела унести этот аромат с собой. Впитать в кожу, в волосы, в память. Чтобы никогда не забыть. Чтобы он всегда был со мной. Как был со мной Кас.

Встала с травы, отряхнула платье от лепестков и пошла в поместье. Прошлась по каждой комнате — медленно, словно совершая паломничество. Вот гостиная, где мы сидели у камина и говорили о будущем. Вот кухня, где он воевал с плитой, а я смеялась, глядя на его сосредоточенное лицо. Всё было на своих местах. Всё хранило его присутствие. Но его самого не было.

Остановилась на пороге нашей спальни. Замерла, не решаясь войти. А потом сделала шаг. Села на край кровати — той самой, где провели столько ночей. Рука легла на покрывало, и начала гладить его — медленно, нежно, словно под тканью всё ещё осталось его тепло. Казалось, что сейчас он проснётся, приподнимется на локте, посмотрит на меня своими серебристыми глазами и скажет: «Я выиграл в битве с плитой. Ужин готов». И я бы засмеялась. И он бы засмеялся. И всё было бы как раньше.

Но он не проснулся. И тишина в комнате была ответом.

Легла на кровать — так, как мы всегда лежали. На том же месте. На той же подушке, которая всё ещё хранила едва уловимый запах его волос. Повернулась на бок, лицом к тому месту, где всегда был он. Где он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на меня своими серебристыми глазами — долго, нежно, так, словно я была единственным, что имело значение во всех мирах.

Но теперь там была только пустая стена. Холодная. Безмолвная. Равнодушная. Протянула руку и коснулась её пальцами. Камень. Просто камень. Не его щека. Не его плечо. Не его грудь, на которой я так любила засыпать, слушая, как бьётся его сердце.

Закрыла глаза и попыталась представить, что он здесь. Что снова слышу его дыхание. Что сейчас он повернётся, притянет меня к себе и прошепчет: «Спи, маленькая ведьмочка. Я здесь. Я всегда здесь».

Сама не понимая того, провалилась в сон — глубокий, мягкий, как объятие, которого так не хватало. И там был он. Касвиан. Мой муж. Мой Шторм.

Мы снова были в нашем поместье, но не в этом — притихшем и осиротевшем, а в том, где кипела жизнь. Смеялись — я слышала его смех, низкий, раскатистый, тот самый, который он позволял себе только наедине со мной. Мы снова переживали наши лучшие моменты: как в ванной, после нашей первой ночи, мои глаза засияли лазурью, и он смотрел на них, затаив дыхание, а потом прошептал: «Ты самая прекрасная ведьмочка, которую когда-либо видел этот мир».

Мы были просто мужем и женой. Без тяжёлой ноши государственных дел, без пророчеств, без Разлома. Только я и он. Я — его якорь. Он — мой Шторм. И в этом сне всё было правильно. Всё было так, как должно было быть. Навсегда.

Проснулась от того, что кто-то осторожно присел на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся под чужим весом, и я, ещё не открывая глаз, на мгновение позволила себе поверить в невозможное: «Это он. Он вернулся. Он жив».

Но запах был не тот. Не озон. Не кедр. Не кожа. А что-то другое — едва уловимое, как старые книги, пергамент и зелёный чай.

Открыла глаза. Это был Локейрин.

Он сидел на краю кровати, глядя на меня с тем самым выражением, которое я уже научилась узнавать за эти месяцы. Не жалость. Не тревога. А что-то среднее между усталой заботой и тихой, почти отеческой нежностью. Он ничего не говорил. Просто сидел и ждал, пока я вернусь из мира снов в мир, где его больше не было.

— Мы скоро поедем обратно? — спросила я, и голос прозвучал хрипло со сна.

— Когда будешь готова, — ответил он. — Но сначала — дом твоего отца. Ты обещала.

— Дайте мне пару минут, — прошептала я, не глядя на него. — Просто... пару минут.

— Мы будем внизу, — тихо ответил Локейрин. Поднялся с кровати — осторожно, стараясь не потревожить меня лишний раз, и направился к двери. У порога задержался, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал и вышел.

Осталась одна. В нашей спальне. На нашей кровати. С пустой стеной напротив.

Провела ладонью по подушке, где когда-то лежала его голова. Закрыла глаза и прошептала в тишину:

— Я вернусь к тебе, Кас. Не сейчас. Но когда-нибудь.

С этими словами, которые были и клятвой, и прощанием, поднялась с кровати и пошла вниз.

Спустилась медленно, держась за перила — живот уже был таким большим, что почти не видела ступеней. Локейрин и Тейрн ждали у выхода, но я не сразу пошла к ним.

— Подождите, — сказала я. — Я сейчас.

Вышла в сад. Опустилась на колени перед кустом чёрных лилий — тем самым, где мы когда-то лежали на траве, и где он впервые сказал: «Ты моя. Сегодня, сейчас, в этом саду — ты моя». Протянула руку и осторожно сорвала несколько цветков. Не много. Пять. По числу нас — он, я и трое, что ещё не родились.

Лепестки были прохладными, бархатистыми, живыми. Знала, что они засохнут. В Остерии нет таких цветов — там слишком холодно, слишком сурово. Но даже засохшие, даже мёртвые, они будут напоминать о нём. О его саде. О его любви. О том, что когда-то, пусть недолго, но мы были счастливы.

Прижала букетик к груди и поднялась. Завтра или через неделю эти лепестки станут хрупкими, как пепел. Но сейчас они были живыми. Как моя память. Как моя любовь. Как он — там, за гранью, где нет ни боли, ни войны.

Покинули поместье, когда солнце уже клонилось к закату. Локейрин помог мне забраться в повозку, Тейрн, как всегда, молча занял своё место, и мы тронулись. Но ехали не обычным путём — не через центральные улицы, не через торговые площади. Генералы знали другой путь. Теневой.

Двигались переулками, где не горели фонари. Проезжали под арками, которые, казалось, были созданы специально для таких, как мы — для тех, кто не хочет быть увиденным. Локейрин управлял повозкой так, что колёса почти не скрипели, а копыта лошадей ступали по камню мягко, словно по траве. Тейрн сидел рядом, и от него исходило то самое ледяное спокойствие, которое само по себе отводило чужие взгляды. Никто не смотрел на нас. Никто не замечал. Мы были тенями среди теней.

Сидела внутри, прижимая к груди букетик чёрных лилий, и смотрела, как проплывают мимо тёмные силуэты домов. В этом городе, где меня когда-то знала каждая собака, теперь я была призраком. И это было правильно. Так нужно.

Подъезжали к дому отца. Тому самому, где на пороге всегда стоял он — огромный, несокрушимый, с руками, скрещёнными на груди, — а из-за его спины, как два солнечных зайчика, выбегали Лана и Лия. Смеялись, махали руками, кричали: «Несси! Несси вернулась!» — и я чувствовала себя дома.

Сегодня порог был пуст.

Никто не вышел встречать. Никто не распахнул дверь с радостным криком. Только холодный ветер гулял по крыльцу, шевеля чёрные ленты, привязанные к перилам. Дом скорбел. Как и я сама. Две пустоты — одна внутри, другая снаружи — смотрели друг на друга через пыльную дорогу. И я не знала, которая из них больше.

Мы вошли в дом. Я и Локейрин. Тейрн ушёл прятать повозку — так, чтобы никто не заметил её у дома мастера Стерна. Он двигался бесшумно, как всегда, и растворился в сумерках прежде, чем я успела обернуться.

Внутри было тепло. Пахло деревом, углём и чем-то ещё — чем-то родным, что помнила с детства. На кухне горел свет. Сделала несколько шагов и остановилась.

За столом сидели они.

Лана и Лия. Мои сёстры.

Они не бросились ко мне с криками, как раньше. Не повисли на шее, не засмеялись сквозь слёзы. Они просто сидели — бледные, осунувшиеся, с глазами, полными такой боли, что у меня перехватило дыхание. Смотрели на меня так, словно перед ними был призрак. Словно я могла исчезнуть в любой момент.

И тогда я поняла: они ждали. Всё это время. Каждый день. Каждую ночь. Ждали, что однажды дверь откроется и я войду. Но теперь, когда это случилось, они не могли поверить.

— Несси, — прошептала Лана, и из её глаз потекли слёзы. Она не смогла больше сидеть — вскочила, опрокинув стул, и бросилась ко мне. За ней, не отставая ни на шаг, поднялась Лия.

Они обняли меня — с двух сторон, как делали всегда, с самого детства. Их руки дрожали, плечи тряслись от рыданий, но они не разжимали объятий. И на миг — всего на один короткий, украденный у вечности миг — стало чуть теплее. Словно крошечный огонёк зажёгся в той пустоте, что поселилась во мне после его смерти. Словно я снова была не просто вдовой, не просто наследницей, а сестрой. Старшей сестрой, которую ждали и любили.

— Я тут, — прошептала я, и голос дрогнул, но я заставила себя говорить. — Я жива. Я здесь.

Лана всхлипнула громче и уткнулась лицом в моё плечо. Лия, всегда более сдержанная, просто прижалась щекой к моему виску и закрыла глаза. Они ничего не говорили — да и не нужны были слова. Просто держали меня. Просто были рядом. И это было лучшее лекарство из всех, что я получала за последние месяцы.

— Девочки, — раздался за спиной голос отца. Глухой, но в нём уже не было той надтреснутой боли, что я слышала в склепе. Теперь в нём была забота. Та самая, отцовская. — Давайте помогите сестре после дороги. Проводите её принять ванну. Ей нужно отдохнуть. И поесть. И просто... побыть дома.

Лана и Лия тут же засуетились. Отстранились от меня — всё ещё всхлипывая, всё ещё вытирая слёзы рукавами, — но в их глазах уже зажёгся тот самый огонёк, который я помнила с детства. Им дали задание. И они собирались выполнить его безупречно.

— Идём, Несси, — Лия взяла меня за руку. — Твоя любимая ванна. И травы, которые Марта оставила. И даже та самая пенка, помнишь?

— И полотенца, — подхватила Лана. — Мы их специально для тебя грели. Каждый день. На всякий случай.

Посмотрела на них — заплаканных, но уже готовых действовать, — и впервые за этот долгий, бесконечно тяжёлый день почувствовала, как уголки губ чуть дрогнули. Не улыбка. Но что-то, что было на неё похоже.

Мы пошли в ту самую комнату, в которой я жила до Академии и куда возвращалась каждый раз, когда нас отпускали из Кер-Моранта. Сёстры распахнули двери, и я замерла на пороге. Всё было как раньше. Та же кровать с изумрудным балдахином. Тот же шкаф, инкрустированный перламутром. Даже баночки на туалетном столике стояли так, словно я вышла отсюда только вчера. Ни пылинки. Ни единого намёка на то, что прошли долгие месяцы.

— Вы знали, что я приеду? — спросила я, оборачиваясь к сёстрам.

Лана, которая и так едва сдерживалась, снова заплакала.

— Нет, — ответила она, и голос её дрожал. — Нам сказали, что... что скорее всего ты больше никогда не вернёшься сюда.

Она замолчала, вытирая слёзы, а потом продолжила — тихо, но с такой силой, что у меня сжалось сердце:

— Но мы каждый день здесь убирались. Каждый день. А вдруг ты вернёшься? И всё должно было быть не зря. Хоть и ненадолго. Хоть на час. Хоть на минуту.

Смотрела на них — на Лану, которая плакала, и на Лию, которая молча стояла рядом, сжимая в руках полотенце, — и чувствовала, как к горлу снова подступает ком. Они ждали. Они верили. Даже когда им сказали, что надежды нет. Они просто продолжали убираться в комнате. Потому что это было единственное, что они могли сделать. Единственный способ сохранить меня в своей жизни.

Они помогли мне снять чёрное платье — то самое, в котором я стояла у могилы мужа. Лия бережно приняла его и отложила в сторону, а на кровати уже лежало другое — простое, домашнее, из мягкой ткани, в котором я провела столько вечеров здесь.

Девочки наполнили ванну, добавили масел и трав — тех самых, что оставила Марта. В воздухе поплыл аромат лаванды, мелиссы и чего-то ещё, успокаивающего. Лия взяла мои руки и начала аккуратно, осторожно оттирать их от дорожной пыли и соли с океана. Её движения были мягкими, почти невесомыми, словно она боялась, что я рассыплюсь от одного неверного касания.

А Лана тем временем промывала мои волосы. Делала это так, как делала когда-то в детстве — тщательно, с любовью, пропуская пряди сквозь пальцы. Вода была тёплой, почти горячей, и я чувствовала, как вместе с грязью и усталостью смывается что-то ещё. Что-то, что я тащила на себе все эти месяцы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лана, и её голос прозвучал буднично, словно мы снова были в Брин-Мире, а не хоронили моего мужа несколько часов назад. — Я про беременность. Хочешь кушать? Или, может, полежать? Хочешь, мы принесём ужин сюда? В столовой холодно, а тут у тебя тепло, уютно. Ты только скажи — мы всё сделаем.

Посмотрела на неё — на Лану, которая всегда была самой звонкой, самой беззаботной, а теперь смотрела с такой заботой, что сердце сжималось. На Лию, которая молча стояла рядом, держа наготове полотенце.

— Я бы поела. Как раньше. Все вместе: папа и мы.

Лана замерла на мгновение, а потом улыбнулась — дрожащей, заплаканной, но такой тёплой улыбкой, какой я не видела у неё с самого детства.

— Папа будет счастлив, — прошептала она. — Он так скучал по тебе. Мы все скучали.

Лия, которая уже стояла у двери, кивнула и вышла, чтобы предупредить отца. А я осталась в ванне.

— Давай я помогу тебе одеться, — сказала Лана.

Она протянула мне руку, и я оперлась на неё, выходя из ванны. Ноги всё ещё были ватными, а живот — огромным, перевешивающим, но Лана держала крепко. Усадила меня на край кровати и начала аккуратно, нежно обтирать моё тело пушистым полотенцем. Её движения были такими бережными, словно я была не её старшей сестрой, а хрупкой драгоценностью.

Потом помогла надеть домашнее платье — то самое, что лежало на кровати. Мягкая ткань скользнула по коже, обнимая тело. Платье было простым, свободным, в нём было тепло и уютно. Так, как бывает только дома.

Она надела мне на ноги тёплые носки — те самые, вязаные, которые, кажется, ещё Марта привозила нам когда-то, — и мягкие домашние тапочки. Потом выпрямилась и протянула руку:

— Пойдём. Там уже всё готово.

Встала с кровати. Ноги уже не дрожали так сильно, как раньше. Может быть, от тёплой воды, может быть, от заботы сестёр, а может быть, от того, что я наконец-то была дома. Мы вышли из комнаты и медленно направились в столовую. Оттуда уже доносился запах горячего ужина и слышался низкий, рокочущий голос отца.

Мы вошли в столовую. Отец, Локейрин, Тейрн уже сидели за столом. При нашем появлении все головы повернулись в мою сторону — и в этих взглядах было столько всего, что я на мгновение замерла. Тепло. Облегчение. Тихое, сдержанное счастье оттого, что я здесь. Что я жива. Что я дома.

Лана отодвинула для меня стул — тот самый, на котором я сидела всегда — и я села за стол. За наш семейный стол. За которым мы собирались когда-то все вместе, смеялись, спорили, обсуждали новости. Тогда нас было больше. Тогда здесь был он. Но сейчас я смотрела на отца, на сестёр, на Локейрина и Тейрна — и чувствовала, что я всё ещё не одна. Что у меня всё ещё есть семья.

Мы ели молча. Тишина за столом нарушалась только стуком приборов и треском дров в камине. Каждый думал о своём. Но в моей голове, сколько я себя помнила с того дня, как открыла глаза в доме Андреи, всегда крутился один и тот же вопрос. Он не исчезал ни на миг. Я не спрашивала — сначала потому, что не было сил. Потом — потому что злилась. Потом — потому что мне казалось: ответ уже не имеет значения. Но он был. Всегда. Где-то там, под слоем боли и пустоты, он ждал своего часа.

Почему? Почему меня отвезли в Остерию? Почему спрятали там, а не оставили здесь? Почему я должна была прятаться, как преступница, когда мой муж только что погиб, спасая этот мир? Почему я не могла быть с семьёй? Почему я не могла быть рядом с его могилой? Почему?

Отложила вилку. Руки дрожали — но не от слабости. От решимости. Подняла глаза и посмотрела на тех, кто сидел за этим столом.

— Почему? — спросила я, и голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Почему вы отвезли меня в Остерию? Почему спрятали там? Почему я не могла остаться здесь, с семьёй, рядом с его могилой? Я имею право знать.

За столом повисла тишина. Лана опустила глаза. Лия сжала край скатерти. Отец посмотрел на Локейрина — долгим, тяжёлым взглядом, — и Архитектор, поняв, что сейчас его очередь говорить, отложил вилку и повернулся ко мне.

— Потому что в Астерлирии ты мертва, — сказал он. — Официально. Торжественно. Навсегда. Король объявил год траура. Твоё имя выбито на мраморной плите. Твоя могила — пустая, но об этом никто не знает. Ты — героиня, погибшая вместе с мужем. И если бы ты вдруг объявилась живой, это была бы катастрофа.

Он сделал паузу, давая осознать его слова.

— Если бы ты воскресла, начались бы вопросы. Много вопросов. Почему ты выжила, а твой муж — нет? Как ты выжила? Что за сила в тебе? Кто помог тебе скрыться? Совет, Инквизиция, старые враги рода де Морт, да и просто любопытные — все они захотели бы узнать правду. А правда такова, что ты — Абсолют. Наследница Аурэль-Лар. Дочь Первородных. Если бы это стало известно, тебя бы не чествовали как героиню. Тебя бы изучали. Допрашивали. Заперли бы в лаборатории или использовали как оружие. А ты была истощена, без магии, с тремя детьми под сердцем. Ты бы не выдержала.

— И это ещё не всё, — продолжил Стерн, и его голос стал ниже, тяжелее. — Твои дети, Адаэлла… они не просто наследники Касвиана. Они — симбиоз Абсолюта и Шторма. Двух сил, которые никогда раньше не соединялись в одном человеке. В них будет течь твоя лазурь и его молния. Такая мощь, какой этот мир не видел со времён падения Куполов. Их будут бояться. До дрожи в коленях. До животного ужаса. И те, кто боится, всегда пытаются уничтожить источник страха. Фанатики, инквизиторы, враги, слуги Малахора — все они захотели бы ликвидировать твоих детей прежде, чем те сделают первый вздох. И тебя вместе с ними.

Молчала. Внутри что-то дрогнуло. Но тут же поднялся новый вопрос — острый, как клинок.

— А вы? — спросила я, переводя взгляд с одного Генерала на другого. — Вы трое, с вашей мощью, с вашим опытом, с вашей магией — неужели вы не смогли бы защитить меня здесь? Неужели не смогли бы защитить моих детей?

Локейрин вздохнул. Он не выглядел оскорблённым — скорее, усталым. Как человек, который уже тысячу раз прокручивал этот разговор в голове.

— Мы можем защитить тебя от меча. От яда. От стрелы. От Снулого, который вдруг вылезет из Разлома. Мы можем стереть память целой армии, если понадобится. Но мы не можем защитить тебя от слухов, которые поползут по Империи быстрее чумы. От страха, который заставит даже друзей смотреть на тебя иначе. От политических игр, в которых ты станешь разменной монетой. Мы сильны, но мы не боги. Нас трое, а врагов — тысячи, и у каждого из них есть глаза и уши. Рано или поздно они нашли бы способ добраться до тебя или до твоих детей. А мы не можем быть рядом каждую секунду. Особенно теперь, когда ты истощена.

Замолчал, давая переварить его слова. А потом заговорил Стерн — мягче, но от этого не менее твёрдо:

— Подумай, дочка. Если бы ты осталась здесь, с такими сыновьями — с их силой, с их наследием, — ты бы стала затворницей. Боялась бы даже из окна выглянуть. Боялась бы отпустить их на улицу, во двор, в сад. Боялась бы каждого стука в дверь. Твоя жизнь превратилась бы в четыре стены и вечный страх. А детям нужны не четыре стены. Им нужен воздух. Солнце. Трава под ногами. Им нужно расти свободными, а не пленниками собственной силы.

Он посмотрел на меня — и в его серых глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Мы не знаем, когда восстановится твой Исток. Год? Два? Десять? Двадцать лет? Всё это время ты была бы уязвима. И всё это время твои дети были бы мишенью. В Остерии — тихо. Там нет Инквизиции. Нет Совета. Нет старых врагов. Там есть только глухая деревня, где никому нет дела до того, кто ты и откуда. Там они смогут быть просто детьми. А ты — просто их матерью. Пока не придёт время.

Молчала. Смотрела на свои руки, сложенные на коленях. На отца, который только что сказал то, о чём я сама себе боялась признаться. На Локейрина, который не пытался утешить, а просто говорил правду. На Тейрна, который, как всегда, молчал, но в этом молчании было столько же участия, сколько в любых словах.

— Значит, — произнесла наконец, и голос прозвучал глухо, — я правильно поняла? Вы спрятали меня не потому, что я опасна. А потому, что опасны они?

— Да, — ответил Стерн. — И потому, что ты — наше будущее. И мы не могли рисковать.

— Мы всегда будем рядом, — вдруг произнёс Тейрн.

Вздрогнула. Его голос — тот самый, что звучал так редко, что каждое слово казалось событием, — сейчас прозвучал мягко, почти нежно. Он смотрел на меня своими ледяными глазами, и в них больше не было пустоты. В них было обещание.

— Где бы ты ни была. Даже если нас нет физически рядом. Мы рядом. Мы поможем тебе вырастить сыновей. Как растили тебя.

Замерла. Он говорил о том, о чём никто из них никогда не говорил вслух. О том, что они делали все эти триста лет. Не просто ждали. Не просто охраняли. Они растили меня. Из тени. Из далека. Иногда — совсем рядом, как Стерн. Иногда — наблюдая со стороны, как Локейрин. Иногда — оберегая от угроз, о которых я даже не подозревала, как Тейрн. И теперь он обещал то же самое для моих детей.

Перевела взгляд на отца и Локейрина. Они смотрели на меня так, как не смотрели никогда. В этих взглядах не было ни расчёта, ни усталости, ни привычной маски сдержанности. Только любовь. Глубокая, древняя, безусловная. Словно они впервые позволили себе показать то, что скрывали все эти годы.

Опустила глаза, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Но в этот раз — не от боли. От благодарности.

— Но вы не вернёте мне его, — прошептала я, и эти слова, тяжёлые, как камень, сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить.

Тейрн не отвёл взгляда. Его ледяные глаза, казалось, на мгновение потеплели — или мне просто хотелось в это верить.

— Не вернём, — сказал он. И в этом коротком, честном признании было больше уважения к моей боли, чем в любых утешениях. Он не лгал. Никто из них не лгал. Они могли защитить. Могли спрятать. Могли вырастить моих сыновей. Но вернуть его не мог никто. Даже боги.

Кивнула, принимая их правду. Но это по-прежнему ничего не меняло. Его нет. И уже не будет. Никогда.

Я — пустая оболочка.

Они могли защитить меня. Могли спрятать. Могли вырастить моих сыновей. Но вернуть его не мог никто. И сколько бы правды они мне ни открывали, сколько бы клятв ни давали, сколько бы любви ни вкладывали в каждое слово — эта истина оставалась неизменной. Он мёртв. А я жива. И между этими двумя фактами зияла пропасть, которую не заполнить ничем.

Смотрела на них — на отца, на Локейрина, на Тейрна, — и чувствовала, как внутри, под слоем только что пролитых слёз и только что услышанных откровений, снова смыкается холод. Тихий. Спокойный. Бесконечный. Тот самый, с которым я проснулась в доме Андреи и с которым, наверное, проживу всю оставшуюся жизнь. Я — пустая оболочка. И это ничего не меняло.

Глава 16. Дом

Я проснулась от того, что солнечный луч пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и лёг на лицо. Несколько мгновений просто лежала, глядя в знакомый до боли деревянный потолок. Здесь ничего не изменилось: тот же запах трав, те же занавески, тот же скрип половиц. Только я была другой.

В доме было тихо — та особенная, утренняя тишина, когда все ещё спят. Прислушалась к себе: внутри толкались трое. Они тоже просыпались, медленно, лениво, словно не хотели покидать тепло материнского тела.

В дверь осторожно постучали. Не так, как стучат слуги или Генералы. Этот стук узнала бы из тысячи — тихий, почти робкий, словно боялись потревожить.

— Войдите, — сказала я, и голос прозвучал хрипло со сна.

Дверь приоткрылась, и на пороге показались Лана и Лия.

Они вошли тихо, словно боялись потревожить даже воздух. Лана — с кувшином тёплой воды и свежим полотенцем, Лия — с охапкой каких-то вещей, которые она прижимала к груди.

— Мы подумали, тебе нужно ещё отдохнуть, — тихо сказала Лана, ставя кувшин на столик у кровати. — Но папа сказал, что вы уезжаете сейчас.

— Не сейчас, — поправила Лия, и в её голосе послышалась лёгкая дрожь. — После обеда. Он дал нам время, чтобы... чтобы побыть с тобой.

Села на кровать и посмотрела на них — на моих сестёр. Они изменились. Повзрослели. Под глазами залегли тени, которых не было раньше. Они пережили мою смерть. Оплакали меня. А теперь я снова здесь, и они не знают, как ко мне прикоснуться, чтобы не сделать больно.

— Идите сюда, — прошептала я, протягивая руки.

Они бросились ко мне — как тогда, когда я возвращалась из Академии. Забрались на кровать, прижались с двух сторон, и мы просто лежали в тишине. Три сестры. Три тени прошлого, которое больше никогда не вернётся, но которое всё ещё живо в этих объятиях.

Лана, лежавшая рядом, вдруг замерла, глядя на мой огромный живот. В её глазах, всё ещё влажных от слёз, мелькнуло что-то похожее на благоговейный трепет.

— Можно… можно потрогать? — прошептала она, и в этом шёпоте было столько осторожности, словно она просила разрешения прикоснуться к святыне.

— Конечно, милая.

Она протянула руку и нежно, одними кончиками пальцев, коснулась моего живота. Её ладонь была тёплой и чуть влажной от волнения. Почувствовала это тепло сквозь тонкую ткань платья. А через мгновение внутри что-то дрогнуло. Один из них — не знаю, кто именно, — словно потянулся навстречу. Толкнулся. Легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы Лана ахнула и прижала ладонь крепче.

— Он… он толкнулся! — выдохнула она, и в её глазах, только что полных слёз, вспыхнул восторг. — Я почувствовала! Лия, ты представляешь?! Он меня услышал!

— Дай я тоже!

Лия, лежавшая с другой стороны, тут же подалась вперёд. Перегнулась через меня, насколько позволяло моё огромное пузо, и положила свою ладонь рядом с Ланиной. И они лежали так, две мои сестры, прижав ладони к моему животу, и ловили каждое движение, каждый крошечный толчок, каждый привет от тех, кто ещё даже не родился. А я смотрела на них и чувствовала, как внутри, под слоем пустоты и боли, что-то медленно, очень медленно начинает оттаивать.

— Как ты их назовёшь? — спросила Лия, и её голос прозвучал тихо, почти робко. — Ты думала об этом?

Покачала головой, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.

— Нет. Мои мысли только о Касе.

Слёзы опять потекли. Молча. Беззвучно. Просто горячая влага на висках и подушке.

Лана тут же прижалась ко мне крепче, а Лия, всегда более сдержанная, просто взяла мою руку в свою и тихо погладила большим пальцем.

— Мы поможем, — прошептала она. — Когда придёт время — мы поможем тебе придумать им имена. Если ты захочешь.

— Они будут носить его фамилию, — сказала я, глядя в потолок. — Де Морт. Это всё, что я знаю точно.

Лана всхлипнула и уткнулась носом в моё плечо.

— Они будут красивыми, — прошептала она. — Как он. И сильными. Как ты.

Не ответила. Просто закрыла глаза и позволила себе ещё немного полежать в этом коконе из сестринского тепла. Скоро надо будет вставать. Скоро надо будет ехать обратно. Но сейчас — сейчас можно было просто быть.

Лана первая услышала этот низкий, утробный звук — мой желудок издал такую руладу, что любой Снулый бы позавидовал.

— Ой! — она приподнялась на локте и уставилась на мой живот с таким выражением, будто там завёлся дракон. — Это что сейчас было?

— Это трое проголодались, — ответила я, и уголки губ чуть дрогнули. — И, кажется, они не намерены ждать.

Лия тихо рассмеялась — впервые за всё это время.

— Тогда надо срочно их кормить. Папа, наверное, уже накрыл завтрак. Он встаёт затемно, ты же знаешь.

— Знаю, — провела ладонью по животу, чувствуя, как внутри снова что-то толкается. — Идёмте.

Мы начали выбираться из кровати — я, неуклюжая, огромная, держась за поясницу; Лана, всё ещё всхлипывающая, но уже улыбающаяся; Лия, которая тут же подхватила меня под локоть. И в этот момент я вдруг поняла: мы снова вместе. И от этого становилось чуть легче.

Девочки помогли мне умыться и переодеться в мягкое домашнее платье. Мы спустились в столовую, и я на мгновение замерла на пороге. За столом уже сидели трое: отец, Локейрин и Тейрн.

— Доброе утро, дочка, — прогудел отец. — Надеюсь, тебе хорошо спалось.

— Доброе утро, папа. Да, уснула быстро.

— Садитесь за стол, будем завтракать.

Лана и Лия усадили меня на привычное место, и я оглядела стол. Каша, булочки, масло, мёд, сыр — всё простое, домашнее, но такое родное. Провела здесь всего несколько дней перед тем, как уйти в Академию, но этот дом успел стать частью моей жизни. Частью нашей семьи.

— Ты ешь давай, — Лана пододвинула ко мне тарелку. — А то твои трое весь дом разнесут, если ты их не покормишь.

— Я слышал, они уже требуют завтрак, — Локейрин поднял глаза от чашки, и в его изумрудном взгляде мелькнула усмешка. — Весьма настойчивые молодые люди. Интересно, в кого бы это?

— В отца, — ответила я, и ложка замерла в моей руке. — Касвиан тоже не любил ждать.

За столом повисла короткая тишина. Но она не была тяжёлой — скорее, задумчивой. А потом отец протянул свою огромную руку и накрыл мою ладонь.

— Значит, они будут сильными, — сказал он. — Ешь, дочка. Им нужно расти.

И ела. Медленно, аккуратно, чувствуя, как внутри толкаются три крошечных сердечка. Они были здесь. Со мной.

Доела, опустила ложку и взяла чашку с чаем. В животе снова заурчало — так громко и требовательно, что я сама невольно округлила глаза.

— Видимо, кому-то не хватило, — ухмыльнулся Тейрн.

Перевела взгляд на него, всё ещё не привыкшая к тому, что этот ледяной Генерал вообще способен шутить.

Отец улыбнулся — широко, по-доброму, и в его серых глазах заплясали тёплые искорки.

— Девочки, ещё добавки принесите. Нужно накормить целый отряд.

Лана и Лия тут же вскочили с мест, едва не столкнувшись лбами, и бросились к плите. А я сидела, прижимая ладонь к животу, и чувствовала, как внутри снова что-то толкается — на этот раз, кажется, в знак полного одобрения.

Уставилась на свою тарелку, на которую Лана уже выкладывала новую порцию каши, и тяжело вздохнула:

— Если я так буду и дальше есть, боюсь, к концу срока я буду похожа на медведицу на сносях.

Локейрин поперхнулся чаем. Тейрн чуть приподнял бровь, а отец просто расхохотался — низко, раскатисто, и от его смеха задрожали чашки на столе.

— Ничего, дочка, — отсмеявшись, сказал он. — Медведица — зверь сильный. И потом, ты не обычная женщина. Исток поможет тебе. И у тебя там трое воинов, а не один. Так что кушай.

Вздохнула и потянулась за булочкой.

— Трое воинов, — пробормотала я. — Которые, кажется, решили, что завтрак — это поле боя, а мой желудок — их личная тренировочная площадка.

Лана прыснула в кулак. Лия улыбнулась, а Локейрин, промокнув губы салфеткой, философски заметил:

— Поверь, Адаэлла, через пару лет этот завтрак покажется тебе самым тихим моментом в твоей жизни. Мальчишки — это хаос, возведённый в абсолют.

— Особенно если они унаследовали твой характер, — добавил Тейрн, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение.

Перевела взгляд с одного Генерала на другого, потом на отца, который всё ещё улыбался, и вдруг поняла: они уже любят их. Моих ещё не рождённых сыновей.

Переместилась в гостиную и села у окна. Лана и Лия хлопотали наверху, собирая мои сумки в обратный путь. Отец ушёл в кузницу на заднем дворе. Тейрн отправился за повозкой. А Локейрин куда-то исчез — не спрашивала. Все были заняты своим делом.

А я просто сидела и смотрела, как течёт жизнь в Кер-Моранте.

За окном было тихо. Люди ходили туда-сюда — редкие прохожие, торговцы, стражники. Двигались медленно, не выражая эмоций, словно и не было на их лицах ни радости, ни печали. Как я. Пустые. Уставшие. Просто выполняющие свой долг.

Наверное, мы все сейчас были такими — тенями, которые ещё дышали, но уже не жили. И где-то там, за горизонтом, был Разлом, который тоже затих — будто насытился. Будто тоже скорбел.

Прижала ладонь к животу и закрыла глаза. Скоро поедем обратно. В Остерию. К Андрее. К тишине, которая стала моим домом. А пока — можно было просто сидеть и смотреть.

Девочки спустились с тремя сумками и поставили их у моих ног. Лана, как всегда, взяла слово первой — она вообще не умела молчать, когда речь шла о том, что для неё важно.

— Здесь в сумке платья. Мы купили их специально — они обычные, удобные, ну... для роста малышей, — улыбнулась она, но в этой улыбке была та самая, прежняя Лана, которую я помнила с детства. — Ты же знаешь, они будут расти быстро. Очень быстро.

— Здесь баночки с мазями, которые тут остались, — подхватила Лия. — Расчёски разные и платки, чтобы волосы не мешали. Ты же любишь, когда удобно.

А потом Лана взяла в руки третью сумку, самую маленькую, и её глаза заблестели в уголках.

— А здесь... — запнулась она, — здесь твои игрушки из Брин-Мира. Те самые, с которыми ты спала в детстве. Помнишь? Мишка с оторванным ухом и тряпичная кукла, которую папа сделал. Пусть мы и будем далеко друг от друга, но мы любим тебя и всегда будем любить. Пусть эти игрушки будут тебе напоминанием о нашем детстве.

Чувствовала, как к горлу снова подступает ком. Только теперь это был другой ком — не боли, а благодарности.

Обняла сестёр — крепко, как только могла с этим огромным животом, который мешал прижаться по-настоящему. Они обхватили меня с двух сторон, и на мгновение я снова стала просто старшей сестрой, а не вдовой, не Абсолютом, не будущей матерью троих воинов.

— Я люблю вас, — прошептала я в их волосы, пахнущие травами и домом. — Больше, чем вы можете себе представить.

— Мы знаем, — всхлипнула Лана. — Мы всегда знали.

Лия ничего не сказала — просто прижалась крепче, и я почувствовала, как её плечи дрожат. Мы стояли так, пока за окном не раздался стук копыт — это Тейрн вернулся с повозкой.

— Сейчас мы ещё еды подготовим в путь, — сказала Лия, отстраняясь и вытирая глаза. — Ты же знаешь: до Перешейка путь неблизкий, а там ещё и через Разлом. Мы не отпустим тебя голодной.

Лана тут же закивала и, всё ещё шмыгая носом, добавила:

— Наши булочки никто не переплюнет. Мы с вечера тесто замесили, пока ты спала. Сейчас быстренько испечём.

Переглянулись и, не сговариваясь, побежали на кухню. Слышала, как зазвенела посуда, как Лана отдавала команды, и на душе стало чуть теплее. Мои сёстры. Мои безумные, родные, незаменимые сёстры.

Отец вошёл в гостиную, и я сразу заметила, что в его руках что-то есть. Два свёртка из плотной тёмной кожи — длинные, узкие, перевязанные крепкой бечёвкой. Он сел напротив меня в кресло, и дерево под его весом жалобно скрипнуло.

— Это тебе, — сказал он, разворачивая свёртки. — Я забрал их с поля. Почистил. Поговорил с ними.

На тёмной ткани лежали два меча. Астрель и Погибель. Мой клинок — лазурный, прозрачный, как горный хрусталь, в котором, казалось, всё ещё пульсировал свет. Его — чёрный, матовый, поглощающий свет, с той самой багровой нитью по центру лезвия. Смотрела на них и не могла отвести взгляд.

— Они помнят, — продолжал отец, и его голос звучал глухо, но в нём была та самая сталь, которую я слышала всю свою жизнь. — Они будут ждать. Когда захочешь, когда сможешь — возьмёшь их в руки. А пока пусть будут с тобой. Всякое может случиться. Нужно быть наготове.

Замолчал, а потом вдруг ухмыльнулся — по-доброму, по-отцовски.

— Половником или вилкой вряд ли Снулого убьёшь.

Невольно фыркнула, и этот звук — полусмех, полувсхлип — вырвался прежде, чем успела его остановить. Протянула руку и коснулась Астреля. Сталь была тёплой. Живой. Она узнала меня.

— Спасибо, папа, — прошептала я, глядя на мечи. — Я возьму их. И когда-нибудь — когда-нибудь я снова смогу держать их в руках. Но не сейчас. Сейчас... даже ложку с трудом удерживаю.

Отец снова ухмыльнулся, и в его серых глазах промелькнула та самая гордость, которую он никогда не выражал словами.

Он замолчал на мгновение, провёл своей огромной ладонью по рукояти «Погибели», словно прощаясь с ней, а потом поднял на меня глаза.

— Мы будем приезжать, когда сможем. Мы все — либо я один. Сама понимаешь, слухи не нужны. Нужно действовать осторожно.

Сделал паузу, и в его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, почти болезненное, но он быстро справился с собой.

— Но это не твои проблемы. Мы найдём выходы. Всегда находили.

А потом подался вперёд, взял мои руки в свои — огромные, мозолистые, пахнущие металлом и углём — и сказал тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в моём сердце:

— Я тебя люблю, дочка. Помни это.

Сжала его ладони в ответ, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу.

— Я помню, папа. И я тебя люблю. Всегда.

— Едем, — раздался голос Локейрина прямо у меня над ухом.

Подпрыгнула на месте и чуть не выронила мишку с оторванным ухом, которого всё ещё прижимала к груди.

— Ты когда-нибудь перестанешь так делать?! — выдохнула я, прижимая ладонь к груди.

— Никогда, — ответил он, и в его изумрудных глазах мелькнула искра удовольствия. — Это слишком весело.

— Едем, — сказала я, всё ещё пытаясь успокоить сердце.

Лана и Лия уже стояли у дверей с двумя корзинами, доверху набитыми едой. Булочки, сыр, яблоки, сушёное мясо, баночки с вареньем.

— Мы положили ещё чай, — сказала Лана, и её голос дрогнул. — Травяной. Тот, что ты любишь.

Локейрин и Тейрн молча забрали корзины и вышли за дверь, чтобы разместить всё в повозке. А я осталась стоять в коридоре. Сестры подошли ко мне, и я обняла их — крепко, как только могла. Лана всхлипнула. Лия молчала, но её пальцы вцепились в мою спину с такой силой, что на ткани, наверное, остались следы.

А потом я почувствовала, как на нас опустилась тяжёлая, тёплая тень. Отец накрыл нас собой — просто обнял всех троих разом, как делал это в детстве, когда мы были маленькими и помещались в его руках целиком. Теперь мы выросли, но он всё ещё был больше нас. Всё ещё был нашей скалой.

— Я люблю вас, — прогудел он, и от его голоса задрожали стены. — Всех троих. Возвращайтесь домой, когда сможете. А ты, — он посмотрел на меня, — помни: ты не одна. Никогда не была одна.

Я забралась в повозку, устраиваясь на подушках, и выглянула в последний раз, чтобы запомнить дом и родных. Но тут боковым зрением заметила, как по воздуху вдоль всей улицы прошла странная рябь — изумрудная и белая, едва уловимая, словно кто-то плеснул краской в прозрачную воду, и она пошла волнами, а потом исчезла.

— Что это? — спросила я, всё ещё глядя в ту сторону.

— Иллюзия, — коротко ответил Тейрн.

— Какая?

Он повернулся ко мне, и в его ледяных глазах промелькнуло что-то совершенно несвойственное ему — лукавая искра.

— Ты — мужчина.

Моргнула. Потом ещё раз.

— Я — кто?!

— Мужчина, — повторил он, и теперь в его голосе слышалась откровенная усмешка. — Бородатый. С большим пузом. И очень сердитый. Никто не узнает, что из этого дома только что вышла вдова с тремя наследниками. Все увидят только пьяного купца, который перебрал на ярмарке.

Открыла рот, чтобы возмутиться, но вместо этого издала какой-то странный звук — не то смех, не то всхлип. Смеяться было всё ещё трудно, но этот абсурдный образ — я, с пивным животом и бородой, — был настолько нелепым, что уголки губ дрогнули.

— Тейрн, ты... — покачала головой, — ты умеешь утешать. Очень по-своему.

Он ничего не ответил, но мне показалось, что в глубине его ледяных глаз мелькнуло что-то тёплое.

Локейрин засмеялся. Впервые услышала его смех — это была словно песня, а не смех в человеческом понимании. Мелодичный, искрящийся, как горный ручей, он заполнил собой всю повозку.

А потом перевела взгляд на Тейрна. Тот, как всегда, молчал, но его плечи сотрясались от беззвучного смеха. Генерал Белое Безумие, стирающий память целым легионам, сидел и безмолвно хохотал над собственной иллюзией.

Вот так. Древние Генералы, пережившие падение королевств, смеются над своими же иллюзиями. И от этого почему-то становится чуточку теплее.

— Ко мне возвращается Исток? — спросила я, всё ещё глядя на то место, где только что мерцала изумрудная рябь.

— Это не ты, — ответил Локейрин, и его голос снова стал серьёзным.

— А кто?

Он переглянулся с Тейрном — тот едва заметно кивнул, — и Архитектор повернулся ко мне.

— Кто-то из твоих сыновей. Дети Аурэль-Лар видят мир ещё в утробе матери. Они чувствуют магию. Узнают её. И, возможно, уже сейчас один из них пытается разглядеть то, что мы прячем.

Прижала ладонь к животу и замерла. Внутри было тихо — только мерное, спокойное биение трёх сердец. Но теперь я знала: они не просто спят. Они видят. Чувствуют. Живут. И это было самым прекрасным и самым пугающим открытием за последние месяцы.

По дороге запоминала Кер-Морант. Эти улицы, по которым когда-то ходила юной адепткой, дрожащей от страха и предвкушения. Эти дома с высокими окнами и коваными решётками. Витрины и лавки торговцев, где когда-то Марта покупала мне моё первое столичное платье. Стражников и гвардейцев в чёрных мундирах, стоящих на постах с каменными лицами. Высокие шпили Академии, пронзающие серое небо. Чёрные флаги, что висели на каждой башне — год траура ещё не закончился. Ароматы — хлеба, пряностей, кожи, озона, — которые складывались в неповторимый запах города, бывшего мне домом.

Уезжала отсюда физически. Но сердце и душа были там — в склепе, под чёрной плитой, рядом с серебряными буквами его имени. Уезжала, но он оставался. И часть меня — самая живая, самая настоящая — оставалась с ним. Навсегда.

Вспоминала время в Академии. Агни, Эйра, Кайден, Эреб. Мои друзья. Мои братья и сёстры по оружию. Те, с кем делила кровь, хлеб и магию. Как они сейчас? Чем занимаются? Чем дышат?

Оставила их. Мы оставили их. Они думают, что я мертва. Плакали на моих похоронах. Агни, наверное, выжгла себя дотла у моего гроба — знаю её, она не умеет горевать тихо. Кайден, наверное, стоит на плацу и смотрит в небо, пытаясь понять, почему его щит не спас меня. Эйра слушает тишину и не может найти в ней мою частоту. Эреб прячется в тенях и ненавидит себя за то, что не успел.

Если они узнают, что я жива, — что будет с ними? Не знаю. Может, возненавидят за то, что заставила их страдать. Может, просто не поверят. А может, им уже всё равно — потому что они тоже умерли в тот день, только по-другому.

Смотрела на проплывающие мимо улицы и не чувствовала ничего. Ни надежды. Ни предвкушения. Только усталость. Только пустоту.

Глава 17. Тишина, которая не молчит

Агни.

Всё началось с запаха.

Сидела на кухне в Слепом квартале, сжимая кружку с остывшим чаем, когда вдруг почувствовала его. Озон. Тот самый — горьковатый, колючий, от которого щипало в носу и хотелось чихнуть.

В Академии он всегда означал одно: Касвиан рядом. Его Шторм.

Но Касвиан мёртв.

Замерла, не дыша. Кружка выпала из рук, разбилась, и по полу растеклась тёмная лужица, но я не смотрела на неё. Смотрела в пустоту, и в этой пустоте почудилось — на мгновение, на одно безумное, невозможное мгновение — что она здесь. Нессира. Что её Тишина смешалась с его озоном, и они вместе, и они живы.

А потом запах исчез.

Сидела, не шевелясь, не в силах пошевелиться, не в силах выдохнуть. И когда Кайден нашёл меня через час — всё ещё сидела на том же месте, глядя в одну точку, и не могла вспомнить, как зовут меня саму.

Эйра.

Мой резонанс сошёл с ума.

Сидела в комнате, пытаясь восстановить камертон, который треснул в день битвы. Закрывала глаза, слушала тишину, пыталась уловить хоть одну знакомую частоту — его, её, любую. Но мир молчал.

А потом, на несколько секунд, мир запел.

Это была не музыка. Это была вибрация — чистая, высокая, как звон хрусталя, который держат слишком близко к уху. Она шла откуда-то издалека, из-за горизонта, из-за границы восприятия. Узнала её. Это была её частота. Нессиры. Ады. Адаэллы.

Длилась всего мгновение. А потом оборвалась, оставив после себя такую пустоту, что у меня пошла кровь из носа. Упала на пол, прижимая ладони к вискам, и шептала в темноту: «Ты жива? Ты жива?»

Но ответа не было. И никогда не будет.

Эреб.

Мои тени взбесились.

Стоял у окна в пустой комнате и смотрел на улицы Кер-Моранта, которые давно перестали быть для меня реальными. Мир был серым. И я был серым.

А потом мои тени — те, что всегда подчинялись мне безоговорочно, — вдруг замерли. Перестали двигаться. Перестали дышать. А потом все разом потянулись в одну сторону. Туда. На запад. Где-то там, за горизонтом, за горами, за Разломом, было что-то, что заставляло их вибрировать, тосковать, надеяться.

Не понял этого сразу. Только через минуту, когда тени уже успокоились, осознал: они никогда не реагировали на мёртвых. Только на живых.

Не сказал никому. Не мог. Потому что если ошибся — если это была просто галлюцинация, просто последствие горя, — я бы не пережил этого.

Но тени знали. Тени никогда не ошибались.

Кайден.

Проснулся от того, что не мог дышать.

Не было ни крика, ни кошмара. Просто — воздух исчез. Будто кто-то огромный и невидимый наступил на грудную клетку и замер.

Приподнялся на локте, хватая ртом воздух, и в темноте своей комнаты вдруг почувствовал это. Её.

Нессира была рядом. Не физически — нет. Но её присутствие, её суть, её Тишина — она была здесь, в этих стенах, в этом воздухе, в этом городе.

Не знаю, сколько просидел так — минуту, час, вечность. Просто сидел и дышал. Слушал, как бьётся сердце, и верил — вопреки всему, вопреки её могиле, вопреки глазам, которые видели её мёртвой, — что она жива.

А потом она ушла. Почувствовал, как её присутствие начало таять, удаляться, уходить на запад. Вскочил с кровати, подбежал к окну, распахнул его и вгляделся в темноту.

Ничего.

Только ветер. Только ночь. Только пустота.

Но знал. Знал так же точно, как знал, что моя магия — это щит. Она жива.

И когда спустился утром в гостиную и увидел их — Агни с разбитой кружкой, Эйру с запёкшейся кровью на лице, Эреба, чьи тени всё ещё тянулись к западу, — понял: они тоже чувствовали. Они тоже знали.

Мы не говорили об этом. Мы никогда не говорили. Но в тот день мы впервые за долгие месяцы сели завтракать вместе. Молча. Не глядя друг на друга. Но вместе.

Потому что надежда — даже самая крошечная, даже самая безумная — всё ещё жила в нас. И мы боялись спугнуть её.

Глава 18. Улитка обогнала

Мы ехали обратно тем же путём, что и в Кер-Морант, но меня не морило сном. Наоборот — была как изголодавшийся зверь. Практически всю дорогу то и дело доставала из сумок и ела.

Локейрин, правящий лошадьми, иногда оборачивался и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Тейрн молчал — он всегда молчал. Но чувствовала на себе его взгляд — ледяной, внимательный. Они следили за мной. Не потому, что боялись — потому что привыкли. Потому что их работа — защищать. А защищать того, кто не спит по ночам и жрёт как не в себя, — тоже работа.

Съела почти все булочки, которые испекли Лана и Лия. Уничтожила половину сыра и почти всё сушёное мясо. Яблоки хрустели на зубах, и я давилась соком, потому что не успевала прожёвывать. Мои трое внутри бушевали. Требовали еды, как легионеры требуют подкрепления перед боем. И давала им всё, что хотели. Потому что это было единственное, что я могла для них сделать.

— Ты съела уже больше, чем солдат за неделю, — заметил Локейрин, когда я добралась до банки с вареньем.

— Их трое, — ответила я, не отрываясь от еды. — И они голодны.

— Они всегда голодны, — усмехнулся он.

— Значит, я кормлю их.

Локейрин ничего не сказал. Только покачал головой и отвернулся. А я продолжала есть. Потому что внутри меня бились три сердца, и каждое из них требовало жизни.

Проехали Перешеек. Почти не смотрела по сторонам — только на дорогу, только на сумки с едой, которые пустели с каждым часом. Торговцы, караваны, таверны — всё мелькало за окном повозки, как чужой, не имеющий ко мне отношения мир. Я была внутри. А снаружи — только дорога, ведущая обратно. В тишину. В Остерию. К Андрее.

— Скоро будем, — сказал Локейрин, когда солнце начало клониться к закату.

Кивнула, дожёвывая последнее яблоко.

Внутри снова заворочались. Скоро. Скоро будем дома.

Когда показались знакомые очертания Орвуда, почему-то вздохнула с облегчением. Эти серые дома, эта пыльная дорога, эти горы на горизонте — они стали почти родными. Или просто привыкла. Привыкаешь ко всему — даже к боли, даже к пустоте, даже к этой глухой деревне на краю Остерии.

Повозка свернула к дому Андреи.

Увидела её издалека — маленькую фигурку на крыльце, сгорбленную, но какую-то... непоколебимую. Стояла, сложив руки на груди, и смотрела на дорогу так, будто ждала нас всё это время. Может, так и было.

Когда подъехали ближе, заметила странное.

Локейрин и Тейрн переглянулись. Коротко, едва уловимо, но я не могла не заметить — они делали так много раз за эту поездку. Словно говорили на языке, который был им одним понятен.

Потом Локейрин перевёл взгляд на Андрею. И она ответила — не словом, не жестом, а просто взглядом. Тёмным, глубоким, в котором промелькнуло что-то, чего я раньше не замечала.

Мелькнуло — и исчезло.

Андрея снова стала просто старой женщиной в тёплой шали, с добрыми, выцветшими глазами и руками, пахнущими травами и хлебом. Моргнула, прогоняя наваждение.

Наверное, показалось. Усталость. Перепады настроения. Всё, что угодно, только не то, что эти трое — столпы моей новой жизни — обмениваются тайными знаками у меня за спиной.

Повозка остановилась. Локейрин спрыгнул первым, подал мне руку. Оперлась на неё, чувствуя, как затекли ноги и ныла поясница. Живот, огромный и тяжёлый, мешал даже просто дышать.

Андрея спустилась с крыльца. Её лицо, изрезанное морщинами, осветилось улыбкой — той самой, добродушной, от которой становилось чуть теплее.

— Ты приехала, деточка, — сказала она, и в голосе не было ни вопроса, ни удивления. Только тёплая, простая констатация. — Устала небось.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как внутри снова просыпается голод. — Я опять хочу есть.

Андрея усмехнулась — уголками губ, чуть-чуть, но в этой усмешке было столько всего, что я не смогла бы выразить словами. Понимание. Принятие. Какая-то древняя, невысказанная мудрость, которая не нуждается в объяснениях.

— Конечно, — сказала она, беря меня под руку. — Я уже всё приготовила.

Пошли к дому. Медленно, потому что я больше не могла быстро. Локейрин и Тейрн остались разгружать повозку — слышала их шаги за спиной, но не оборачивалась. Андрея вела меня вперёд, и её рука была тёплой и надёжной, как печь в зимний вечер.

Когда переступили порог, из кухни потянуло запахом пирогов.

И внутри заворочались.

Сразу трое.

Как будто они уже знали: они дома.

Андрея проводила меня в комнату.

На кровати уже лежало домашнее платье — мягкое, свободное, из той самой ткани, что не давит на живот и не мешает дышать. Рядом — тапочки и тёплые шерстяные носки. Она всё продумала. Как всегда.

— Садись, милая, — сказала она, пододвигая табурет к умывальнику.

Опустилась на него тяжело, чувствуя, как спина благодарно выдыхает. Андрея намочила полотенце — не холодное, не горячее, а такое, от которого кожа не вздрагивает, а просто… принимает тепло. Протёрла моё лицо — медленно, осторожно, словно я была не женщиной с тройней в животе, а маленькой девочкой, уставшей после долгой прогулки.

Потом помогла снять дорожное платье — то самое, чёрное, в котором я ездила к его могиле. Смотрела, как оно падает на пол, и не чувствовала ничего. Только усталость.

Андрея натянула на меня домашнее. Мягкая ткань скользнула по телу, обняла, спрятала от всего мира. Носки — тёплые, шерстяные, чуть колючие — она надела мне сама, нагнувшись и кряхтя. Тапочки зашуршали по полу, когда я встала.

— Так, — сказала Андрея, выпрямляясь и окидывая меня довольным взглядом. — Готово, милая.

Она улыбнулась — уголками губ, чуть-чуть, но в этой улыбке было столько тепла, что я на мгновение забыла, где нахожусь.

— Ну что, идём кормить нашу роту?

— Идём, — ответила я, прижимая ладонь к животу. Они снова ворочались — чувствовали, что мама вернулась. — А потом посижу у печки.

— Конечно, конечно, милая, — Андрея взяла меня под руку и повела к двери. — Посидишь. Отдохнёшь. У нас ещё вся ночь впереди.

Мы вышли в коридор. Из кухни тянуло пирогами — мясными, с луком, с тем самым запахом, от которого внутри начинался бунт.

Сделала глубокий вдох.

Я была дома.

Сидели на кухне. Я — за столом, перед тарелкой с дымящимися пирогами, которые Андрея успела подогреть, пока я переодевалась. Она — напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с той тихой, выжидательной заботой, которая не давила, не требовала, а просто — была.

Ела. Медленно, как учила Андрея. Пироги были горячими, начинка — сочной, и каждый кусок отдавался в груди чем-то тёплым, почти живым. Внутри трое успокоились — сытые, довольные, готовые спать.

Андрея молчала. Не задавала вопросов о поездке, не спрашивала, что я видела, с кем говорила, что чувствовала. Просто сидела и ждала. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах.

— Ты хочешь поговорить? — спросила она наконец. Голос её был мягким, как тот самый свет, что пробивается сквозь шторы ранним утром.

Покачала головой.

— Нет.

Слишком много слов. Слишком много боли. Всё, что могла сказать, уже сказала там — у его могилы. Всему, что не могла, не было места в этом доме, в этой тишине, в этом уютном, пахнущем травами пространстве.

— Можешь, пожалуйста, принести мишку из сумки? — попросила я. — Сёстры собрали мне мои детские игрушки.

Андрея кивнула, поднялась из-за стола, вышла. Вернулась через минуту, держа в руках того самого мишку — с оторванным ухом, с выцветшей ленточкой на шее, тусклыми глазами-пуговицами. Протянула его мне, и я взяла игрушку в руки — осторожно, словно она могла рассыпаться в прах от одного прикосновения.

— Ой, — сказала Андрея, наклоняясь и вглядываясь в оторванный край. — У него ушко оторвалось. Я могу подшить. У меня есть нитки подходящего цвета, и иголка тонкая, почти не видно будет.

— Нет, — ответила я, и голос дрогнул. — Не нужно.

Андрея замерла, вопросительно глядя на меня.

— Не нужно, — повторила я, гладя пальцами лохматую голову мишки. — Это я его оторвала. В детстве. Когда первый раз услышала грозу.

Слова пришли сами собой. Не планировала их говорить. Но они вырвались — тихие, почти шёпотные, и повисли в воздухе, как осенние листья перед тем, как упасть на землю.

— В Брин-Мире грозы были страшными. Такими, от которых дрожали стены, а молнии разрывали небо пополам. Отец всегда говорил: «Не бойся, дочка. Это просто старые боги спорят». Но я боялась. Пряталась под одеяло, зажимала уши подушкой и шептала: «Мишка, не бойся. Я тебя не дам в обиду».

Замолчала. По щекам текли слёзы — горячие, беззвучные, неостановимые. Не вытирала их.

— А потом я выросла, — продолжила я. — И поняла, что грозы — это не боги. Это был он. Касвиан. Его Шторм. Его магия, которая разрывала небо за сотни миль от меня. Я тогда ещё не знала его. Не знала, что однажды он станет моим мужем. Что умрёт у меня на руках.

Прижала мишку к груди — туда, где билось сердце, и туда, где под рёбрами толкались трое.

— И теперь каждый раз, когда гремит гром, я вспоминаю его. И плачу. Но не от страх. От того, что его больше нет.

Андрея молчала. Не пыталась утешить. Не говорила, что всё будет хорошо. Просто сидела напротив и смотрела на меня — своими выцветшими, мудрыми глазами, в которых отражались все грозы, которые она когда-либо видела.

А потом протянула руку и накрыла мою ладонь — ту, что гладила мишку с оторванным ухом. Её пальцы были тёплыми, сухими, чуть шершавыми.

— Значит, ухо останется таким, — сказала она. — На память.

Кивнула. Слёзы всё ещё текли, но теперь я их не стыдилась.

— Спасибо, — прошептала я. — Что не спрашиваешь. Что просто... рядом.

— Глупости, милая, — Андрея убрала руку и поднялась из-за стола. — Пироги остынут. Рота будет недовольна.

И, как ни странно, уголки моих губ дрогнули.

— Не дай боги, — сказала я, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Рота не прощает холодной еды.

Андрея усмехнулась — по-своему, по-матерински, и пододвинула ко мне тарелку.

Взяла пирог и откусила. Внутри заворочались — на этот раз не от голода. От тепла.

Андрея усадила меня в кресло у печи.

Оно было старым, продавленным, с подлокотниками, которые помнили не одно поколение. Откинулась на спинку, вытянула ноги к огню, и тёплый, сухой жар пополз по телу, вытягивая усталость из каждой косточки.

Трое внутри затихли — убаюканные мерным потрескиванием дров и тем особенным покоем, который бывает только в домах, где живут женщины, умеющие ждать.

Андрея усадила меня в кресло у печи.

Оно было старым, продавленным, с подлокотниками, которые помнили не одно поколение. Откинулась на спинку, вытянула ноги к огню, и тёплый, сухой жар пополз по телу, вытягивая усталость из каждой косточки.

Трое внутри затихли — убаюканные мерным потрескиванием дров и тем особенным покоем, который бывает только в домах, где живут женщины, умеющие ждать.

Андрея хлопотала у печи. Убирала посуду — негромко, почти беззвучно, но каждое её движение было каким-то... домашним. Знакомым. Словно этот ритуал — мыть тарелки, вытирать стол, ставить чашки на полку — был главным в её жизни. Или, по крайней мере, самым нужным.

Смотрела на неё сквозь полусон. На сгорбленную спину, на руки, которые ни минуты не знали покоя, на седые волосы, выбившиеся из пучка. Она что-то напевала. Тихо, едва слышно, так, что слова различались с трудом.

Мелодия была странной. Не похожей на те, что слышала в Кер-Моранте. Не похожей на деревенские песни Остерии. Она была... древней. Тягучей, как смола, и в то же время — невесомой, как первый снег.

— О чём эта песня? — спросила я, не открывая глаз.

Андрея замерла на мгновение. Потом продолжила вытирать тарелку.

— Ох, милая, — ответила она, и в голосе послышалась та же древняя, усталая мудрость, что и в мелодии. — Это детская колыбель. Всего навсего.

— У неё нет слов?

— Есть, — Андрея поставила тарелку на полку и повернулась ко мне. В свете камина её лицо казалось высеченным из старого, тёплого камня. — Но я их не пою. Только напеваю.

— Почему?

Она усмехнулась — уголками губ, чуть-чуть, но в этой усмешке было столько всего, что я не смогла бы выразить словами.

— Потому что слова — для тех, кто слушает. А мелодия — для тех, кто спит.

Замолчала. Подошла к креслу, поправила шаль на моих плечах.

— Так меня научили, — сказала просто. — Напевать. Без слов. Когда-нибудь, если захочешь, я научу и тебя.

— Чему? Напевать?

— Не только, — Андрея посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. — Слышать то, что не сказано. Передавать то, что нельзя произнести вслух.

Хотела спросить, что она имеет в виду, но слова застряли в горле. Внутри заворочались — тихо, едва заметно, словно они тоже слушали.

— Иди спать, милая, — сказала Андрея, отворачиваясь к печи. — Завтра будет новый день.

— А ты?

— А я ещё немного посижу. Угли догляжу. И напою. Всё равно не спится.

Не стала спорить. Поднялась с кресла, опираясь на подлокотник, и медленно пошла в комнату. У двери обернулась.

Андрея сидела у печи. Огонь догорал, бросая тени на её лицо, и она напевала — ту же мелодию, тихую, древнюю, без слов.

Слушала её, и почему-то на душе становилось спокойно. Будто этот напев оберегал дом. Оберегал нас. Оберегал тех, кто ещё не родился, но уже был.

Закрыла дверь.

И долго не могла уснуть — слушая, как за стеной звучит колыбельная, у которой нет слов. Которая, наверное, была старше всех нас.

Дни сменяли недели.

Перестала их считать. Текли — как вода в ручье за домом, как дым из печной трубы, как облака над острыми пиками гор. Ела. Спала. Вставала. Снова ела. Живот рос — с каждым днём, с каждым часом, с каждой съеденной тарелкой каши.

Андрея не давала залёживаться.

— Вставай, милая, — говорила с утра, откидывая одеяло. — Пошли гулять.

— Не хочу, — отвечала, кутаясь в шаль.

— Надо.

Она брала меня под руку, и мы выходили во двор. Медленно. Очень медленно. Опиралась на её сухую, твёрдую руку, а она терпеливо ждала, пока переставлю ноги — тяжёлые, непослушные, с отёкшими лодыжками.

— Тяжело, — выдыхала я, останавливаясь у старой скамьи.

— Знаю, — отвечала Андрея. — Но надо.

Ходить было тяжело. Живот выпирал вперёд, тянул вниз, мешал дышать. Казалось, он растёт по минутам — только что был одним размером, а через час уже вырос на пару сантиметров. Мои трое внутри не знали покоя. Ворочались, толкались, бились в стенки, устраивали войны, о которых я не могла рассказать даже Андрее.

— Буянят? — спрашивала она, видя, как я хватаюсь за поясницу и морщусь.

— Буянят, — отвечала сквозь зубы.

— Значит, здоровые будут. Сильные.

Кивала. Садилась на скамью, прижимала ладони к животу и чувствовала, как внутри бьются три сердца. Быстро. Сильно. Жадно. Словно торопились родиться. Словно им не терпелось увидеть этот мир.

В такие моменты думала о Касе.

Как бы обрадовался. Как бы положил свои огромные ладони на мой живот и замер, слушая их. Как бы его серебристые глаза засияли тем самым светом, который я видела только в поместье, когда мы оставались вдвоём.

Но его не было. И никогда уже не будет.

Вытирала слёзы — незаметно, краем шали, — и поднималась со скамьи.

— Идём, Андрея. Ещё круг.

Она кивала. Брала меня под руку. И мы шли. Медленно. Очень медленно.

Ради них. Ради трёх сердец, которые бились внутри меня и не знали, что их отец мёртв. Не знали, что мир, в который они собираются войти, уже никогда не будет прежним.

Но они были здесь. Росли. Требовали жизни. И я не могла отказать им даже в этом.

Иногда сидела у окна. Или на кухне. Или в своей комнате — там, где стена была ближе.

Считала трещинки.

Теперь знала их все. Каждую извилину, каждую развилку, каждую тонкую, едва заметную линию, которая терялась в углу. Пересчитывала их десятки раз. Сотни. Наверное, тысячи.

На другой стороне комнаты — той, куда Андрея переставила кровать в прошлый раз, — трещин было две тысячи сто сорок три.

На уровне глаз сидя.

Знала это число так же точно, как знала дату его смерти. Как знала цвет его глаз. Как знала звук его голоса, когда он шептал: «Моя Ада».

Две тысячи сто сорок три.

Иногда закрывала глаза и пыталась представить их по памяти. Первая — короткая, резкая, как удар меча. Вторая — длинная, извилистая, похожая на молнию. Третья — тонкая, едва заметная, но если приглядеться — она тянулась почти до самого угла.

Сбивалась. Начинала заново.

Андрея не мешала. Приносила чай, ставила на подоконник, поправляла шаль на моих плечах и уходила. Знала: иногда надо просто сидеть и считать трещинки. Это не лечит. Не помогает. Но заполняет пустоту.

— Две тысячи сто сорок три, — сказала я однажды вслух.

Андрея, возившаяся у печи, обернулась.

— Что, милая?

— Трещинки. На той стене. На уровне глаз сидя.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Много, — сказала она.

— Да, — ответила я. — Очень много.

Смотрела на них, и казалось, что каждая трещинка — это день без него. Один день. Одна трещинка. И их было две тысячи сто сорок три.

Но внутри, под рёбрами, бились три сердца. Они не считали дни. Росли. И ждали.

Вставала с кресла. Подходила к стене. Проводила пальцем по самой длинной трещине — той, что напоминала молнию.

— Скоро, — прошептала я. И не знала, кому это адресовано. Ему. Им. Себе.

Андрея смотрела на меня. Молча.

И я уходила к себе — считать трещинки на другой стене. Их было тысяча девятьсот двадцать восемь.

Не знала, когда наступит тот самый день. Но чувствовала — уже скоро.

Живот стал огромным. Я больше не видела собственных ног, не могла нагнуться, чтобы завязать шнурки на тапочках. Андрея делала это за меня — молча, без лишних слов, поправляла подол домашнего платья и выпрямлялась, опираясь на поясницу.

Ходить уже не могла. Совсем. Ноги отказывались держать тяжесть этого огромного, тугого шара, в котором росли трое.

— Вставай, милая, — говорила Андрея каждое утро.

— Не могу, — отвечала я, глядя в потолок.

— Надо.

Она выходила. Возвращалась с ними. Локейрин и Тейрн входили в комнату, и я чувствовала, как меняется воздух — становится плотнее, спокойнее, словно сама их древняя сила помогала дышать.

Они поднимали меня. Вдвоём. Аккуратно, бережно, словно я была не женщиной с тройней, а хрупкой вазой, которую боялись разбить.

Локейрин — справа. Тейрн — слева. Их руки — тёплые, уверенные — поддерживали под локти, и я переставляла ноги. Шаг. Ещё шаг. Вдох. Выдох.

— Не торопись, — говорил Локейрин. — Мы никуда не спешим. Улитка и то быстрее нас ползёт.

Тейрн молчал. Но его рука — сухая, крепкая — была надёжной опорой. Чувствовала, как он подстраивается под мой ритм, как замедляется, когда я останавливаюсь, чтобы перевести дух.

— Улитка обогнала? — спросила я, когда мы вышли во двор.

Локейрин усмехнулся — той самой, ленивой, почти кошачьей усмешкой, которую знала с первых дней знакомства.

— Обогнала, — сказал он. — И уже, наверное, в лесу. Но мы её догоним. Если будем хорошо стараться.

Фыркнула. Не засмеялась — фыркнула. Но от этого звука что-то внутри чуть дрогнуло. Не сердце — нет. Что-то другое. То, что не умирало даже когда я лежала на полу в доме Андреи и считала трещинки.

Мы пошли. Медленно. Очень медленно. Улитка и вправду обогнала бы нас, если бы решила прогуляться вдоль забора. Но мне было всё равно. Я двигалась. Шаг за шагом. Вдох за выдохом.

Локейрин и Тейрн шли по бокам. Их тени тянулись по земле — длинные, чёрные, почти живые. А я смотрела на свои ноги — огромные, отёкшие — и думала: «Господи, когда это уже закончится?»

Но внутри ворочались трое. Они не спрашивали «когда». Просто росли. И ждали. Как и я.

— Ещё круг? — спросил Локейрин, когда мы дошли до старой яблони.

Перевела дух. Посмотрела на небо. Серое. Холодное. Обычное остерийское небо.

— Нет, — сказала я. — Хватит на сегодня. Улитка и так победила.

Локейрин хмыкнул. Тейрн, кажется, чуть приподнял бровь — или показалось. Они помогли добраться до крыльца, усадили в старое продавленное кресло, и Андрея уже бежала с кружкой травяного чая.

— Надо было больше, — проворчала она, укутывая мои ноги пледом. — Но хоть так.

Взяла кружку. Сделала глоток. Чай был тёплым, терпким, с той самой добавкой, от которой не тошнило.

— Завтра догоним улитку, — сказала я.

Андрея посмотрела на меня. Покачала головой.

— Ох, милая... — вздохнула она.

Но я уже закрыла глаза. Внутри ворочались трое. И казалось — они тоже смеются.

Глава 19. Трое

Они сидели в кухне, когда Адаэлла наконец уснула. Дом затих, только печь потрескивала да ветер гулял за окном, принося запах снега с гор. Локейрин отодвинул кружку с остывшим чаем и посмотрел на Тейрна. Тот стоял у окна, заложив руки за спину. Его лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас было напряжённым — будто прислушивался к чему-то, что никто, кроме него, не слышал.

— Ну? — спросил Локейрин.

— Скоро, — ответил Тейрн, не оборачиваясь.

Андрея, до этого молча перебиравшая травы у печи, подняла голову. Её руки замерли.

— Чувствуешь?

Тейрн медленно кивнул.

— Они торопятся. Все трое. Словно знают — время пришло.

Локейрин откинулся на спинку стула. В его изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на усталость — древнюю, вековую, которую не высказать словами.

— Она слаба, — сказала Андрея. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Слаба как лист. Не уверена, что она выдержит.

— Выдержит, — отрезал Локейрин.

— Ты не знаешь, — покачала головой Андрея. — Ты видел её в бою, видел, как она выжигала Снулых. Но роды — это другая война. Не та, где можно ударить мечом или поставить щит.

Замолчала, перевела взгляд на дверь, за которой спала Адаэлла, и добавила тихо:

— Её Исток молчит. Он выгорел. Она не сможет помочь себе магией. Только мы. Только нашими силами. Иначе я этого не переживу.

Локейрин и Тейрн переглянулись. Тот, что стоял у окна, наконец повернулся.

— Я войду в её разум, — произнёс Тейрн. — Буду держать сознание, чтобы она не провалилась туда, откуда не возвращаются.

Локейрин выдержал паузу. Провёл пальцем по краю кружки. А потом заговорил — и в его голосе не было ни привычного сарказма, ни ленивой усмешки.

— А я буду удерживать её связь с реальностью. Не дам сознанию покинуть тело. И позабочусь, чтобы никакая чужая сила не воспользовалась её слабостью.

Андрея посмотрела на них — на двух древних Генералов, которые видели рождение и гибель миров. В её выцветших глазах не было сомнений. Только суровая, материнская решимость.

— Тогда готовьтесь, — сказала она. — Это будет тяжелее, чем любая битва, что мы пережили.

Локейрин усмехнулся — без обычного сарказма, скорее, с какой-то грустной, почти прощальной иронией.

— Триста лет ждали её рождения, — сказал он. — Теперь будем ждать рождения её детей.

Тейрн ничего не сказал. Снова отвернулся к окну и замер, глядя на горы. Но Локейрин знал: он уже там, в её голове, в её снах, в её тишине. Готовый.

Андрея поднялась с лавки, поправила шаль на плечах.

— Я пойду проверю, всё ли готово, — сказала она. — Воды. Тряпок. Трав. Если что-то пойдёт не так — у нас не будет времени на поиски.

Она вышла, оставив их вдвоём. Локейрин сидел, глядя на огонь в печи. Тейрн стоял у окна. Никто не нарушал тишину.

За дверью спала Адаэлла — с огромным животом, с тремя сердцами внутри, с пустотой в глазах и с упрямством, которое не сломила даже смерть. А скоро начнётся новая битва. Та, где не будет мечей. Только крик. Только кровь. Только надежда, что она выдержит.

— Выдержит, — сказал Тейрн, словно прочитав мысли Локейрина.

Локейрин кивнул.

— Должна.

Глава 20. Роды

Я открыла глаза.

Воздуха не хватало. Лёгкие горели, будто снова стояла в эпицентре лазурного пламени. А внизу — резкая, острая боль, которой я не знала никогда. Не удар меча, не перелом — что-то другое. Живое. Требовательное. Неотвратимое.

— Андрея, — пропищала я.

Голос не слушался. Вышел тонким, испуганным — детским. Позвала её так, как звала когда-то в детстве отца, когда падала с дерева или обжигала пальцы о раскалённый металл. Словно она могла прийти и сделать так, чтобы всё прошло.

Она влетела в комнату. Не вошла — влетела. Словно ждала за дверью. Словно знала.

— Началось, — сказала она, и в её голосе не было ни паники, ни испуга. Только холодная, выверенная готовность. Как у командира перед боем.

Она подхватила таз с водой, тряпки, склянки. Поставила всё на стул у кровати.

— Терпи, милая, — сказала она, откидывая одеяло. — Теперь только терпеть. Я рядом. Всё будет хорошо.

Не ответила. Потому что новая волна боли накрыла с головой, и я забыла, как дышать, как думать, как быть.

Андрея работала молча.

Слышала её шаги — быстрые, уверенные, ни одного лишнего движения. Поливала руки из кувшина, что-то шептала — не заклинания, нет, скорее — себе под нос, проверяя, всё ли на месте.

— Дыши, дитя, — сказала она, садясь на край кровати. — Глубоко. Не кричи — силы береги. Криком делу не поможешь.

Закусила губу. Схватка отступала, и в этом коротком затишье смогла вдохнуть — жадно, глубоко, как ныряльщик, который на секунду вынырнул на поверхность.

— Сколько? — спросила я.

— Долго ещё, — ответила Андрея. — Первые всегда долго. А у тебя трое.

Она не врала. Знала. Но от этих слов стало не легче.

За окном уже светало. Или темнело — не понимала. Время растянулось, потеряло смысл, превратилось в череду схваток, коротких передышек и снова схваток. Андрея была рядом. Моя рука сжимала её сухую, твёрдую ладонь, и я чувствовала, как под её пальцами пульсирует что-то — не кровь, не магия, а что-то древнее, материнское, что не передаётся ни через слова, ни через жесты.

— Она слаба, — донёсся чей-то голос. Локейрин? Тейрн? Не знала. Не могла понять, откуда он.

— Не мешай, — ответила Андрея. — Всё идёт как надо.

Но видела её лицо. Мельком — сквозь пелену боли, сквозь слёзы, застилавшие глаза. Она была спокойна. Но чувствовала — что-то не так.

А потом ушла.

Не потеряла сознание — нет. Просто провалилась. Туда, где не было боли, где не было криков, где не было Андреи. Где было светло.

Стояла на траве. Мягкой, зелёной, пахнущей летом. Надо мной было синее небо — яркое, чистое, такое, которого я не видела никогда. Ни в Остерии, ни в Астерлирии. Солнце грело лицо, и ветер играл с волосами.

Он стоял в нескольких шагах.

В том же мундире — чёрном, строгом, с золотым шитьём на воротнике. Волосы чуть длиннее, чем помнила. Глаза — серебряные, как грозовое небо, но без привычной бури. Спокойные. Тёплые.

— Здравствуй, Ада, — сказал он. И голос его был тем самым — низким, вибрирующим, от которого когда-то подкашивались колени.

Хотела крикнуть: «Ты жив?» — но знала ответ. Знала ещё до того, как он открыл рот.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И наших сыновей люблю. Навсегда.

— Откуда ты... — начала я, но он покачал головой.

— Возвращайся, Ада. Они ждут. Ты нужна им.

— А ты?

Он не ответил. Только улыбнулся — той самой мягкой, бесконечно родной улыбкой, которую видела только в нашем поместье, у океана.

— Возвращайся, — повторил он.

И я вернулась.

В комнате было темно. Или светло — не понимала. В ушах стоял крик. Мой? Чужой?

— Давай, милая, давай! — голос Андреи пробился сквозь пелену. — Я вижу головку! Давай, ещё немного!

Собрала остатки сил. Тех, которых не было. Которые взялись непонятно откуда. Может, он дал их мне. Может, сама нашла. Может, Андрея. Не знала. И не хотела знать.

Закричала. Не от боли — от отчаяния, от надежды, от любви, которая никак не хотела умирать. И в этом крике родился первый крик.

Тонкий. Пронзительный. Живой.

Не успела даже рассмотреть его как следует.

Андрея уже обтёрла его — быстро, привычно, словно делала это тысячи раз, — и положила мне на грудь. Тёплый, мокрый, крошечный. Затих сразу — будто узнал стук моего сердца, к которому привык за девять месяцев.

— Крепкий, — сказала Андрея. — Громкий. Сразу видно — будет буйным.

Провела пальцем по его лбу. Среди тёмных, почти чёрных волос — странные, белые пряди у самой кожи. Словно молния ударила и оставила след. Словно кто-то там, на небе, уже успел его отметить.

— Ты на кого это похож? — прошептала я.

Но ответа не было.

Второй родился тише.

Не плакал — просто всхлипнул один раз и замер, прижимаясь к брату. Андрея усмехнулась:

— Этот будет спокойным. С таким и войну не страшно начать — сам всё придумает и всех построит.

Не могла оторвать взгляд. Такие же тёмные волосы, но без светлых прядей. Такое же маленькое лицо, но другое — серьёзное, будто он уже всё понял про этот мир и решил, что справится.

Третий... третий не кричал вовсе.

Замерла, когда Андрея подхватила его. Тишина длилась секунду. Две. Три.

— Дышит, — сказала Андрея, и я выдохнула.

Не могла оторвать взгляд.

Третий лежал на моей груди — тихий, почти невесомый. Первый всхлипывал рядом, второй уже уснул, прижавшись к брату. А этот... этот просто смотрел.

Заметила не сразу. Усталость застилала глаза, руки дрожали. Но когда склонилась ближе, чтобы рассмотреть его лицо, сердце пропустило удар.

Один глазик — чистый, ясный, тёмно-синий, как ночное небо. А другой... другой был скрыт белой пеленой. Будто кто-то невидимый накрыл его ладонью. Будто он смотрел не на нас — сквозь нас.

— Андрея, — голос дрогнул. — Он болен? Что с его глазиком?

Прижала его крепче, чувствуя, как паника поднимается откуда-то из глубины, туда, где кончаются силы и начинается страх.

Андрея подошла ближе. Наклонилась. Посмотрела долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни жалости, ни испуга.

— Хм, — сказала она. — Давай лучше спросим у твоих друзей. Как приведём тебя и их в порядок.

Выпрямилась, поправила полотенце, укрывая малышей.

— А пока — отдыхай. Им нужна твоя сила. А тебе — их покой.

Закрыла глаза.

За окном светало. Или темнело. Не знала.

Знала только, что они здесь.

Трое. С белыми прядями, с белой пеленой, со сталью в сердцах, которую им передал отец.

Ещё не знала, как их назову. Но знала, что они — это всё, что у меня осталось. И этого достаточно.

Я проснулась в тишине.

Будто роды мне приснились. Будто не было ни криков, ни крови, ни той минуты, когда провалилась в свет и увидела его. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как стучит сердце — ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

А потом посмотрела на свой живот.

Он не торчал.

Плоский. Опустевший. Там, где девять месяцев бились три сердца, теперь только тишина. И эта тишина пугала больше, чем любая боль — холодная, звенящая, как обрывок струны, которая больше никогда не зазвучит.

Привстала на локтях. Голова закружилась, в глазах потемнело, но заставила себя смотреть.

Локейрин сидел в кресле у окна. На руках у него — свёрток. Маленький, тёплый, живой. Тот, кто родился вторым. Спал, прижимаясь к груди Архитектора, и его лицо — серьёзное, даже во сне — было таким безмятежным, что перехватило дыхание.

Тейрн стоял у печи. Не сидел — стоял. В его руках — другой свёрток. Тот, кто родился третьим. Тейрн держал его так бережно, словно боялся разбить. Его ледяные глаза, обычно пустые, сейчас смотрели на младенца с чем-то, чего я никогда в них не видела. Нежностью? Благоговением? Или просто — тихой, древней радостью, которую он не умел выражать иначе.

Андрея сидела на кровати рядом со мной. На руках у неё — первый. Тот, кто закричал громче всех.

Они сидели втроём — Генералы и Андрея — с моими сыновьями на руках. И от этой картины защемило сердце. Двое древних, переживших падение миров, держали моих детей так, будто это были их собственные наследники. Их будущее. Их надежда.

— Сколько я пролежала? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, будто не говорила несколько дней.

— Три дня, — ответила Андрея, не поднимая головы. Смотрела на малыша, поправляла край пелёнки. — Как себя чувствуешь?

Замолчала. Посмотрела на руки — пустые, лежащие поверх одеяла. На живот — плоский, чужой, будто часть меня вырезали и унесли.

— Не знаю, — ответила я. Голос дрогнул. — Пусто. И страшно. Будто я больше не знаю, кто я.

Локейрин поднял голову. Его изумрудные глаза встретились с моими.

— Они здоровы, — сказал он. — Все трое. Крепкие. Сильные.

— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Ты молодец, — добавил он. И это было так не похоже на него — без сарказма, без лёгкости, просто — правда. — Ты выдержала. Ты привела их в этот мир. Одна. Без магии. Без Истока. Только на своей воле.

Не ответила. Смотрела на них — на Локейрина, на Тейрна, на Андрею. Они были не просто стражниками. Не просто Генералами. Не просто старой женщиной с травами.

Они были семьёй. Моей семьёй. Той, которую я не выбирала, но которая выбрала меня.

— Давайте их сюда, — сказала я, протягивая руки. Пальцы дрожали — от слабости, от волнения, от того, что я боялась даже прикоснуться к ним, будто они могли исчезнуть, как сон.

Андрея первой подошла. Положила первого мне на грудь. Он всхлипнул, пошевелился, но не проснулся. Тёплый. Живой. Настоящий. Потом Локейрин — осторожно, будто передавал сокровище — переложил второго рядом с братом. И Тейрн. Самый бережный из всех. Третий открыл свой чистый глаз — тёмно-синий, ясный — и посмотрел на меня. Второй, белый, был скрыт пеленой, но я знала: он тоже видел.

Прижала их к себе — троих. Вдохнула их запах — молочный, тёплый, живой. Такой, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Здравствуйте, — прошептала я, и слёзы потекли по щекам — тихие, тёплые, не горькие. — Я ваша мама.

Они не ответили. Только дышали. Тихо, ровно, спокойно. И в этой тишине не было страха. Было только тепло — такое огромное, что казалось, оно заполнит всю комнату, весь дом, весь этот серый, холодный мир.

Закрыла глаза.

За окном светало. Или темнело. Я не знала. Знала только, что они здесь. И что теперь я не одна. Никогда.

— Что с его глазиком? — спросила я, и голос дрогнул. — Он болен чем-то?

Смотрела на третьего — на того, кто родился тихим. На его чистый, ясный глаз, который смотрел на меня оттуда, из пелёнок. И на другой — скрытый белой пеленой, будто кто-то невидимый накрыл его ладонью. Сердце сжалось — не от страха, от нежности, от желания защитить его от всего мира.

Тейрн усмехнулся.

Второй раз, что видела. Первый — когда они с Локейрином смеялись в повозке. А теперь — здесь, у моей кровати, с моим сыном на руках.

— Нет, — сказал он. — Он не болен. Он видящий.

Замерла.

— Как ты?

— Нет, — Тейрн покачал головой. — Я не видящий. Я могу стереть память. Могу убить мысль о жизни, стереть саму волю к существованию. Но видеть... видеть — это другое.

Он посмотрел на младенца — долго, внимательно, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не замечала. Благоговение. И тихая, почти отцовская гордость.

— Он видит саму материю жизни. До и после. Нити, которые связывают всё сущее. Судьбы, которые ещё не случились. Людей, которых уже нет. Он видит даже то, что скрыто от глаз мёртвых.

Прижала сына крепче, чувствуя, как его маленькое тельце прижимается к моей груди. Тёплое. Живое. Доверчивое.

— Это дар твоей матери, — добавил Тейрн. — Она была видящей.

Смотрела на маленькое лицо. На чистый глаз, который смотрел на меня снизу вверх. На белый, скрытый пеленой, из-под которой, казалось, вот-вот появится свет. И вдруг поняла: он не слепой. Он видит больше, чем мы. Он видит то, что мы не можем.

— Значит, он видит его? — прошептала я. — Отца?

Тейрн не ответил. Но я и так знала. По тому, как замерло сердце. По тому, как внутри разлилось что-то тёплое, почти болезненное. По тому, как Миар, мой третий, мой тихий, моргнул своим чистым глазом — будто подтверждая.

— Он будет молчаливым, — сказал Тейрн. — Такие, как он, редко говорят. Им не нужно. Они и так знают всё.

Поцеловала сына в лоб — туда, где не было ни белых прядей, ни особых примет. Где просто была тёплая, живая кожа. И почувствовала, как он чуть шевельнулся в ответ — будто услышал.

— Спасибо, — прошептала я.

Не ему. Не Тейрну. Ей. Мириэль. Королеве. Моей матери.

За то, что оставила в этом мире частицу себя. И в моих сыновьях — тоже.

Тейрн отошёл к окну. Локейрин сидел в кресле, Андрея хлопотала у печи. А я лежала, прижимая к себе троих, и смотрела на того, кто видел то, что не дано видеть нам.

Он был жив. Он был здоров. Он был видящим.

И этого было достаточно.

Смотрела на них и думала, какие имена дать.

Они лежали рядом — три маленьких, три тёплых, три живых. Первый — тот, кто закричал громче всех, будто хотел заявить миру о своём приходе. Второй — спокойный, будто всё понял ещё до того, как родился, и просто ждал, когда можно будет начать. Третий — молчаливый, с белым глазом, который видел то, что не дано видеть нам, и уже знал больше, чем мы все вместе.

В голове было только одно.

Касвиан Де Морт.

Отец. Муж. Шторм. Имя, которое гремело, как гром. Которое я шептала в подушку ночами, когда не могла уснуть. Которое выбито на чёрном ониксе. Которое теперь должны были носить они.

Но как разделить одно имя на троих?

— Киан, — сказала я вслух, и имя прозвучало твёрдо, как сталь. — Первый, кто родился. Пусть будет Киан.

Андрея, возившаяся у печи, обернулась. Посмотрела на меня — долго, внимательно, но ничего не сказала. Только кивнула, будто одобряя.

— Диар, — продолжила я, глядя на второго. — Спокойный. Крепкий. Как сталь.

Замолчала. Третий смотрел на меня — своим чистым глазом, тёмно-синим, как ночное небо. Второй, белый, был скрыт пеленой, но я знала — он тоже видел. Он видел меня. Он видел его. Он видел всё.

— Миар, — прошептала я, и имя прозвучало мягко, как шёпот ветра. — Ты будешь Миар.

Три имени. Одна фамилия. Одна кровь.

— Киан, Диар, Миар, — повторила я, пробуя на вкус. — Де Морт-Валориан.

Замолчала. Внутри что-то дрогнуло — не боль, не тоска, а что-то новое. Что-то, что росло и крепло, заполняя пустоту, которая была там так долго.

— Ваша мама — Валориан, — сказала я тихо. — А отец... отец был Де Морт.

Провела пальцем по щеке первого — Киана. Он всхлипнул во сне, прижимаясь ко мне. Коснулась лба второго — Диара. Он дышал ровно, спокойно, будто знал, что всё будет хорошо. И остановилась у третьего — Миара. Он открыл свой чистый глаз и посмотрел на меня. В этом взгляде была целая вечность.

— Вы — наследники всего, что было, — прошептала я. — И всего, что будет. Теперь это ваше имя. Носите его с честью.

Прижала их к себе — троих. Вдохнула запах молока и сна — такой родной, такой долгожданный. И впервые за долгое время мне показалось, что Кас где-то рядом. Смотрит. Улыбается.

— У тебя получилось, — сказал он. — Ты справилась.

Не знала, был ли это его голос или просто ветер за окном. Но мне стало чуть теплее. Будто он обнял меня — невесомо, но ощутимо.

Андрея подошла, поправила одеяло.

— Хорошие имена, — сказала она. — Сильные.

— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. — Как их отец.

Она отошла. А я осталась сидеть, глядя на троих, которые теперь носили две фамилии. Его и мою.

И в этом была своя, горькая, но — справедливость.

Шли недели.

Перестала их считать — как когда-то перестала считать трещинки на стене. Только теперь вместо пустоты в комнате была жизнь. Громкая, требовательная, с криками по ночам и тёплыми тельцами, которые прижимались ко мне в поисках молока и защиты.

Андрея научила меня пеленать.

— Не туго, милая, — говорила она, поправляя мои неуклюжие руки. — Им нужно свободно дышать. Но и не слишком слабо — распеленаются, спать не будут, а ты не выспишься. А тебе спать надо. Ты теперь — кормилица.

Училась. Пальцы, когда-то сжимавшие меч и молот, теперь складывали ткань, заворачивали ножки, поправляли край, чтобы не давил на животик. Получалось не сразу. Руки дрожали, дети плакали, Андрея вздыхала, но не сдавалась.

— Медленнее, — говорила она. — Не надо как на плацу. Это не враг. Это твой сын.

Останавливалась. Смотрела на маленькое лицо. На белые пряди у лба. На спокойный, серьёзный взгляд. На белый, скрытый пеленой глаз. И продолжала. Медленнее. Осторожнее. Вкладывая в каждое движение ту самую нежность, которую когда-то прятала за сталью.

Она научила меня кормить грудью.

— Сначала больно, — сказала она, когда я поморщилась. — Потом привыкнешь. Это нормально. Главное — чтобы они ели. Им нужна твоя сила. А тебе — их тепло.

Смотрела, как они прижимаются ко мне, как открывают рты, как ищут — инстинктивно, слепо, жадно. И в этом было что-то древнее, то, что не объяснить словами. То, что не требовало ни магии, ни силы. Просто — жизнь. Просто — связь. Просто — мы.

А потом Андрея начала учить меня варить каши.

— Не для них, — сказала она, когда я удивилась. — Они пока молоко пьют. Для себя. Тебе надо есть. Ты теперь не одна.

Стояла у печи, помешивая деревянной ложкой в маленьком котелке, и слушала её голос. Спокойный. Ровный. Такой, под который хотелось закрыть глаза и просто быть.

— Меньше огня, — говорила она. — Каша любит терпение. Как и дети.

Убавляла огонь. Мешала медленнее. Смотрела, как крупа набухает, как вода становится мутной, потом густой, потом — почти прозрачной, когда каша готова. И в этом простом действии было что-то успокаивающее — будто я тоже училась чему-то новому, чему-то, что не требовало силы, только внимания и времени.

— Хорошо, — сказала Андрея, заглядывая через плечо. — Получается.

— Впервые в жизни варю кашу, — ответила я, чувствуя, как уголки губ дрогнули. — А не чиню арбалеты.

Андрея усмехнулась.

— Всему своё время, милая. Всему своё время.

Смотрела на свои руки. На пальцы, которые когда-то держали Астрель. Теперь они держали ложку. И почему-то в этом не было ни стыда, ни горечи. Просто — новый этап. Другая жизнь. В которой не было битв. Не было магии. Не было его.

Но были они. Трое. Которые спали сейчас в кроватке, переплетясь ручками и ножками. И Андрея, которая учила меня быть матерью. И каша, которая варилась на медленном огне.

Помешивала и думала о том, что когда-нибудь, может быть, смогу рассказать им это. Как училась пеленать. Как училась кормить. Как училась варить кашу — самую простую, самую обычную, без магии и волшебства. И как в этой простоте, оказывается, тоже была своя сила — та, что не требовала Истока, та, что держалась на терпении, любви и медленном огне.

Киан иногда очень болезненно сосал грудь. Так, что сводило зубы. Казалось, он пьёт молоко за всех — жадно, нетерпеливо, словно боялся, что в следующий раз его не накормят. Его маленькие пальцы впивались в грудь, а глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели с такой требовательной серьёзностью, что я невольно задерживала дыхание.

Диар ел спокойно, размеренно, прикрыв веки. Он будто знал — молоко никуда не денется. И время есть. И спешить некуда. Его дыхание было ровным, как у того, кто уже всё понял про этот мир и решил, что торопиться не стоит.

Миар... Миар сосал медленно, иногда останавливался, поворачивал голову в сторону, будто прислушивался к чему-то, что слышал только он. Его чистый глаз смотрел куда-то мимо меня, а второй, белый, будто видел то, что не должны видеть младенцы. И в эти мгновения я чувствовала — он где-то там, в другом мире, откуда приносит тишину.

Но Киан — Киан был бурей в пелёнках. Отец узнал бы в нём себя. Та же нетерпеливость. Та же жажда. Та же сила, которая не умела ждать.

— Потерпи, милая, — говорила Андрея, когда я шипела от боли, а из глаз непрошеные слёзы катились. Она давала какую-то мазь или делала примочки — от них кожа холодела, а потом медленно согревалась, и боль уходила.

— Скоро тоже начнут супы и каши есть, — успокаивала она, забирая у меня Киана и прижимая к себе. — Тогда грудь отдохнёт. А пока — терпи. Им нужно твоё молоко. Сильное. С Истоком.

— Какой Исток, Андрея? — усмехнулась я горько, чувствуя, как внутри снова сжимается что-то холодное. — Он выгорел.

— Ничего не выгорело, — ответила она, качая Киана на руках. — Он просто спит. Как и ты спала. Как они спят сейчас. Придёт время — проснётся.

Смотрела на свои руки. На потрескавшуюся кожу, на сбитые костяшки, которые не видели меча уже много месяцев. И не знала, верить ли ей. Но в голосе Андреи была такая уверенность, что хотелось верить. Хотя бы ради них. Ради трёх маленьких сердец, которые бились в такт моему.

Но она была права в одном: Киан успокаивался, когда я брала его на руки. Переставал плакать, прижимался, затихал. И в этом молчании, в этом тепле, в этом «мама, я здесь» было что-то такое, от чего трещинки в груди — не на стене, а внутри — становились чуть меньше.

— Терпи, — повторила Андрея, укладывая Киана в кроватку. — Им нужно твоё терпение. Им нужна ты. Живая. Рядом.

Кивнула.

Киан уже спал, раскинув ручки. Диар дышал ровно. Миар смотрел в потолок — своим чистым глазом и тем, другим, белым. И в его взгляде было что-то такое, от чего по спине пробегали мурашки — будто он видел то, что мы не могли, и это знание делало его старше нас всех.

Легла рядом с ними. Не в кровать — на пол, на старый, вытертый ковёр, который Андрея постелила у кроватки. Тёплый. Мягкий. Пахнущий травами. Смотрела, как поднимаются их маленькие грудки, как вздрагивают ресницы во сне, как сжимаются кулачки, будто даже во сне они готовы держать меч.

— Я здесь, — прошептала я. — Я рядом.

Они не ответили. Только дышали. И этого было достаточно.

В Остерии пошёл первый снег.

Стояла у окна и смотрела, как он падает. Не редкими, робкими хлопьями, как в Астерлирии — там он выпадал, таял, и никто не успевал заметить. Здесь он падал стеной. Плотной, белой, почти непроглядной. Снежинки кружились за стеклом, ложились на подоконник, таяли от тепла печи, но за окном всё равно оставался белый, пушистый, живой мир.

Детям сегодня три месяца.

Не верила. Казалось, прошла вечность. Или, наоборот, одно мгновение. Помнила их первый крик, первое прикосновение, первый раз, когда они открыли глаза — Киан требовательно, Диар спокойно, Миар — тем самым ясным взглядом, который видел больше, чем должен.

Андрея хлопотала у печи, что-то варила, помешивала, поправляла поленья. Киан уже проснулся и требовал внимания — кряхтел, дрыгал ножками, готовился заорать на весь дом. Диар лежал смирно, рассматривал свои пальцы. Миар спал — или делал вид.

— Андрея, — сказала я. — Я хочу поймать первый снег.

Она обернулась. Посмотрела на меня — долго, внимательно, как смотрела всегда, когда я говорила что-то, что требовало паузы.

— На улице холодно, милая.

— Я надену твою шаль. И сапоги. И варежки.

— Детей не выноси.

— Нет. Только я.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Иди. Но не долго. Ветер северный, продует.

Накинула шаль — ту самую, тёплую, шерстяную, пахнущую травами и дымом. Натянула сапоги. Нашла варежки — связанные, грубые, но мягкие внутри. Андрея смотрела, как одеваюсь, и не мешала. Только поправила край шали, чтобы уши были закрыты.

— Ты кашляла вчера, — напомнила она.

— Пройдёт.

— Не пройдёт, будешь детей кашлем заражать.

— Не буду.

Она вздохнула. Отвернулась к печи.

— Иди уже. Только быстро.

Вышла на крыльцо.

Снег падал на лицо — холодный, мокрый, живой. Подняла голову, зажмурилась, открыла рот — поймала несколько снежинок языком. Таяли, оставляя привкус неба и ветра.

Протянула руку в варежке. Снег ложился на шерсть, не таял, держался — крупными, пушистыми хлопьями. Стряхнула их, снова протянула. Ловила. Смотрела, как кружатся в воздухе, падают на перила крыльца, на забор, на голые ветки старой яблони.

В Астерлирии снег был редким гостем. Падал, таял, и никто не успевал его поймать. А здесь — он был хозяином. Царил над горами, над домами, над этой серой, суровой землёй, делая её на мгновение мягкой, белой, почти нереальной.

— Мама, — сказал Киан внутри, за дверью. Не голосом — ощущением. Знала, что он снова орёт. Что Андрея уже взяла его на руки, качает, успокаивает. Что Диар, наверное, смотрит на брата с философским спокойствием. Что Миар приоткрыл глаза и, может быть, видит меня здесь, на крыльце, в снегу.

Поймала ещё одну снежинку. Прямо в ладонь, без варежки.

Растаяла.

Но я запомнила.

Вернулась в дом. Снег таял на волосах, на щеках, на плечах. Андрея подала полотенце, молча, не ругаясь. Киан уже успокоился, лежал у неё на руках, насупившись.

— Поймала? — спросила она.

— Да, — сказала я. — Поймала.

— И как он?

— Холодный. Но красивый.

Она кивнула. Уложила Киана в кроватку, поправила одеяло.

— Первый снег в Остерии, — сказала она. — Хорошая примета.

— Какая?

— Дети будут сильными.

Посмотрела на них. На Киана, который уже снова требовал внимания. На Диара, который терпеливо ждал. На Миара, который спал, но будто знал что-то, чего не знали мы.

— Они уже сильные, — сказала я.

Андрея усмехнулась.

— Значит, будут ещё сильнее.

Подошла к окну. Снег всё падал. Белый. Плотный. Не тающий.

— Я хочу запомнить этот день, — сказала я. — Когда им исполнилось три месяца. Когда пошёл первый снег. Когда я вышла на крыльцо и поймала его.

— Запомни, — сказала Андрея. — Это твоё право.

Андрея качалась в кресле, перебирая вязанье. Её спицы мерно постукивали, печь потрескивала, и в этой тишине, в этом уюте, в этом первом снеге Остерии я вдруг поймала себя на мысли.

А что бы сделал он?

Кас. Касвиан. Верховный Генерал. Гроза Разлома. Он никогда не видел такого снега — стеной, крупными хлопьями, настоящей зимой.

Что бы он сделал?

Встал бы у окна рядом со мной? Положил бы руку на плечо, притянул к себе, уткнулся носом в мои волосы? Или, наоборот, схватил бы за руку, вытащил на крыльцо, закружил в снегу, как мальчишку?

Я не знала. Я никогда не узнаю.

И от этого стало так больно, что пришлось закусить губу, чтобы не закричать.

— Ты чего, милая? — спросила Андрея, не поднимая головы.

— Ничего, — ответила я. — Просто... задумалась.

Она не поверила. Но не стала спрашивать. Только покачала головой и продолжила вязать.

А я осталась у окна. Снег падал. Дети спали. Каса не было. И никогда уже не будет.

Но где-то там, за этим снегом, за этими горами, за той гранью, которую я не могла переступить, он, может быть, смотрел на меня. И думал: «Какая же она у меня красивая. Стоит у окна, в шали, с тремя сыновьями за спиной».

Я улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь невозможность.

— Я люблю тебя, Кас, — прошептала я.

Снег падал. Дети спали. А я стояла у окна и верила — вопреки всему — что он меня слышит. Там. Где-то там. За первым снегом Остерии.

Сидела на полу у их кроватки, поджав ноги, и смотрела, как они спят. Киан раскинулся звёздочкой, заняв больше места, чем полагалось. Диар поджал колени к животу — спокойный, даже во сне. Миар лежал на спинке, головой повернувшись в мою сторону. Он не спал — просто смотрел. Тем самым своим взглядом, от которого становилось и тепло, и тревожно одновременно.

Сегодня ровно год, как его нет.

Не заметила эту дату, когда она прошла. Слишком много было боли, бессонницы, слёз, молока, пелёнок. А может, просто не хотела замечать. Но сегодня — снегопад, три месяца детям, тишина в доме — всё сложилось.

— Сегодня ровно год, как его нет, — сказала я вслух. Голос дрогнул, но я не стала сдерживаться. — Вашего папы.

Закрыла лицо руками. Слёзы потекли сквозь пальцы — горячие, беззвучные. Не рыдания. Просто вода, которая всё ещё оставалась во мне.

— Я не знаю, как без него, — прошептала я. — Как растить вас. Как смотреть, как вы растёте, и не иметь возможности сказать ему: «Смотри, Киан сегодня первый раз улыбнулся. Диар уже держит голову. А Миар… Миар смотрит на меня так, будто знает всё, что я хочу сказать, но не могу».

Подняла голову. Вытерла щёки тыльной стороной ладони.

— Я так хочу, чтобы он был здесь. Чтобы увидел вас. Чтобы обнял. Чтобы…

Не договорила. Потому что Миар моргнул.

Тем самым своим глазом — белым, скрытым пеленой. Пелена дрогнула, и я увидела — на мгновение, на одно короткое, невозможное мгновение — как его веко опустилось и поднялось снова.

Замерла.

— Миар? — прошептала я.

Он смотрел на меня. Спокойно. Так, как смотрел всегда — будто знал. Будто понимал каждое моё слово.

— Ты… ты понимаешь меня? — спросила я.

Он не кивнул. Просто продолжал смотреть. Но в его взгляде я прочитала ответ.

Я прижала ладонь к груди. Сердце болело — так, как не болело уже несколько месяцев.

— Ты видишь его? — спросила я. — Там? Где он?

Миар моргнул снова. Будто подтверждал.

Я не знала, что это было. Может, случайность. Может, игра воображения. Может, дар, который только начинал просыпаться. Но в тот миг мне стало чуть легче. Не потому что он ответил. А потому что он услышал. И понял.

— Спасибо, — прошептала я.

Он закрыл глаза и заснул.

А я осталась сидеть на полу, глядя на троих, которые спали, не зная, что сегодня — особенный день. Что сегодня — год, как их отца нет. И что один из них, самый молчаливый, самый странный, может быть, знает больше, чем я.

За окном всё падал снег. Первый снег Остерии.

Смотрела на него и думала: «Может быть, это он. Послал. Чтобы я знала — он помнит. Он любит. Он рядом».

Даже если это была не правда. Я в это верила.

Глава 21. Год

Детям исполнился год.

Андрея готовила праздничный обед с самого утра. Пироги, запечённое мясо, овощи, какой-то особенный кисель, который она варила только по большим дням.

— Давай помогу, — сказала я, подходя к печи.

— Помоги, — кивнула Андрея, не оборачиваясь. — Тесто готово, разделывай. Ты уже умеешь.

Умела. Она учила меня. И сейчас, когда пальцы месили мягкое, податливое тесто, а в ушах стоял размеренный стук ножа, которым Андрея нарезала овощи, я вдруг почувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно. Покой. Не счастье — нет. Счастье было где-то там, за гранью, куда я ещё не добралась. Но покой — тихий, тёплый, как эта печь, как этот дом, как эти руки, которые учили меня держать ложку, пеленать детей, варить кашу — он был здесь.

— Хорошо, — сказала Андрея, заглядывая через плечо. — Ровно лепишь. Не как в первый раз.

— В первый раз у меня всё развалилось, — усмехнулась я.

— Ничего, научилась.

Из комнаты послышался шорох. Потом кряхтение. Потом требовательный, уже знакомый до дрожи в коленях, возглас.

— Киан проснулся, — сказала я.

— Иди, — кивнула Андрея. — Я сама.

Вытерла руки о передник и пошла. Не спеша. Потому что знала: если потороплюсь — он решит, что победил. А победить Киана было невозможно. Он просто брал своё — громко, требовательно, с той самой бурей в крови, которую узнавала с первого вздоха.

Комната встретила тишиной. Диар и Миар лежали в кроватке, прижавшись друг к другу. Диар — спокойный, как скала, даже во сне сохраняющий ту невозмутимость, которая делала его похожим на отца в самые тихие моменты. Миар лежал с открытым глазом, смотрел в потолок, и, казалось, видел там что-то, чего мы не замечали.

Киан сидел в углу кроватки. Растрёпанный, с раскинутыми в стороны ручками, с белыми прядями у лба — теми самыми, что напоминали о молнии, отметившей его ещё до рождения. Смотрел на меня с таким видом, будто я опоздала на важную встречу.

— Доброе утро, — сказала я.

Он ответил требовательным «А!» и протянул ко мне руки. Взяла его на руки, и он тут же вцепился мне в волосы — крепко, по-своему, будто хотел убедиться, что я настоящая.

— Буря ты моя, — вздохнула я, высвобождая прядь. — Вся в отца.

Диар и Миар проснулись сами. Диар — спокойно, сел, потёр глаза, посмотрел на братьев. Миар открыл глаза — тот самый, чистый — и сразу нашёл меня взглядом. Второй, белый, был скрыт пеленой, но я знала — он тоже видел. Всегда.

Обед удался. Пироги — румяными, мясо — мягким, кисель — густым и сладким. Андрея сидела во главе стола, смотрела на нас и улыбалась — той тихой, довольной улыбкой, которая появлялась у неё только в самые хорошие дни.

— Ну что, — сказала она. — С первым годом, мать.

— С первым годом, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.

Киан сидел в своём высоком стульчике и молотил ложкой по тарелке — с упорством, которое могло бы позавидовать любой осадный таран. Диар аккуратно жевал кусочек пирога, сосредоточенно и серьёзно, будто решал задачу вселенского масштаба. Миар смотрел в окно, на горы, и казалось, что он видит там что-то, чего мы не замечаем.

Дверь тихо открылась.

Обернулась от печи — Андрея как раз передавала мне горшок с кашей, и мои руки были заняты. На пороге стояли Тейрн и Локейрин. Без обычных дорожных плащей, без пыли на сапогах — будто ждали за дверью, а не проделали долгий путь через пол-Остерии.

— Вы... — начала я, но не договорила.

За их спинами надвигалась тень. Высокая, широкая, такая знакомая, что у меня перехватило дыхание.

Поставила горшок на стол, вытерла руки о передник и шагнула вперёд, не зная, верить ли глазам. Сердце забилось быстрее — не от страха, от предвкушения.

Тень приближалась. Из полумрака коридора выступил он.

Отец.

Стерн. Генерал-Кузнец. Моя скала.

Он заполнил собой весь дверной проём — огромный, седой, с лицом, изрезанным новыми морщинами. Его глаза, серые, как небо над Кер-Морантом, смотрели на меня с порога, и в них было столько всего, что я не смогла бы назвать и половины. Любовь, боль, гордость, усталость — и счастье, которое он не умел выражать словами.

— Папа... — прошептала я, и голос дрогнул.

А за его спиной, выглядывая из-за его плеча, как в детстве, когда они прятались от грозы, стояли они.

Лана и Лия. Мои сёстры.

— Несси! — Лана не выдержала первой. Бросилась ко мне, обхватила руками, прижалась, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Мы так скучали... Мы так боялись...

— Тише, — гладила её по волосам, а сама смотрела на отца, который всё ещё стоял на пороге, не решаясь войти. — Тише, Лана. Я здесь. Я жива.

Лия подошла медленнее. Остановилась рядом, коснулась моей руки, провела пальцами по запястью — там, где когда-то был браслет Касвиана. Ничего не сказала. Просто смотрела. Её глаза были сухими, но в них плескалась такая боль, что я отвела взгляд. Она всегда умела молчать громче, чем другие — кричать.

— Идите уже, — раздался голос Андреи из глубины кухни. — Чего на пороге стоять? Дверь закрывайте, холод напустите.

Рассмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь ком в горле. Сквозь всё, что накопилось за этот год.

Отец наконец шагнул вперёд. Подошёл ко мне, положил свои огромные ладони мне на плечи, посмотрел в глаза — долго, внимательно, будто проверял, вся ли я здесь.

— Дочь, — сказал он. — Ты изменилась.

А потом просто обнял меня. Крепко, по-медвежьи, так, что затрещали кости. Уткнулась носом в его плечо, вдохнула запах угля, металла и дома — тот самый, который помнила с детства. И не выдержала.

Слёзы потекли сами. Не те, тихие, что вытирала украдкой, когда никто не видел. А настоящие — громкие, мокрые, с рыданиями, которые вырывались из груди, не спрашивая разрешения.

— Папа... — прошептала я, задыхаясь. — Папа, я так скучала...

— Знаю, дочка, — прогудел он, гладя меня по спине. — Знаю.

Его рубашка намокла от моих слёз, но он не отпускал. Держал, как держал в детстве. Только теперь я не была маленькой. Я была матерью троих сыновей, вдовой, женщиной, которая потеряла всё, но почему-то всё ещё стояла на ногах.

— Ты изменилась, — повторил он, отстраняясь, заглядывая в лицо. — Взрослее стала. Тяжелее.

— Жизнь, папа, — ответила я, вытирая щёки тыльной стороной ладони.

— Жизнь, — согласился он. И в этом коротком слове было столько понимания, что я снова чуть не расплакалась.

— Руки мыть, — сказала Андрея, появляясь из-за спины отца с полотенцем в руках. — Всем, кто пришёл с улицы. Дети маленькие, нечего им ваши столичные микробы.

Лана, которая уже тянулась к кроватке, замерла на полпути.

— Но мы... мы только обнять...

— Руки, — непреклонно повторила Андрея, протягивая полотенце. — Вымойте. И лица тоже. И шею. И вообще, идите в сени, там умывальник. Я пока чай поставлю.

Отец усмехнулся — по-доброму, без обиды.

— Слушаемся, — сказал он и первым направился к выходу. Лана вздохнула, но послушно потопала за ним. Лия, бросив на меня быстрый взгляд, улыбнулась уголками губ — той самой тихой, понимающей улыбкой, которую я знала с детства — и тоже вышла.

Локейрин и Тейрн, уже успевшие протиснуться в комнату, смотрели на эту сцену с философским спокойствием. Андрея окинула их цепким взглядом, но ничего не сказала — только покачала головой и вернулась к печи.

А я осталась стоять посреди кухни, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Моя семья была здесь. Они пришли. Они не забыли. Они любили меня.

И этого было достаточно, чтобы на мгновение забыть, как болит сердце.

— Вы уже мыли?

— Мы не при чём, — сказал Локейрин, поднимая руки. — Мы просто сопровождающие.

— Вот и сопровождайте дальше, — отрезала Андрея. — Чай на столе, пироги в печи. Не мешайте.

Тейрн молча кивнул и направился к столу. Локейрин, бросив на меня короткий, почти неуловимый взгляд, в котором читалось что-то вроде «ну как ты?», последовал за ним.

Андрея подошла ко мне, поправила воротник.

— Держись, милая, — сказала тихо. — Они пришли не судить. Они пришли обнять. Дай им эту возможность.

И отошла к печи.

Через несколько минут все сидели за столом. Отец — во главе, Лана и Лия — рядом с ним, Локейрин и Тейрн — на своём обычном месте в углу. Андрея разливала чай. Я стояла у кроватки, держа на руках Киана, который уже успел растрепать мне волосы и теперь с интересом рассматривал незнакомых людей.

— Это ваш дедушка, — сказала я, подходя к отцу. — Мой папа. Ваш... — запнулась.

— Дедушка, — закончил за меня Стерн. — Я их дедушка. По матери. Этого достаточно.

Киар наклонил голову, сдвинул брови — точь-в-точь как Кас, когда что-то его не устраивало.

— Не нравлюсь? — спросил отец, глядя на него снизу вверх.

Киар протянул руку и дёрнул его за ус.

— Нравится, — усмехнулся Стерн.

Лана уже не могла сидеть на месте. Подскочила к кроватке, заглянула внутрь, всплеснула руками:

— Несси, они... они такие маленькие! А этот, — она указала на Диара, который лежал с совершенно серьёзным лицом, глядя в потолок, — он как будто всё понимает!

— Понимает, — сказала я. — Он вообще у нас молчун. Но умный.

Диар повернул голову на голос — медленно, важно, как старый генерал на совещании. Увидел Лану, нахмурился. Отвернулся.

— Он меня проигнорировал! — возмутилась Лана.

— Он всех игнорирует, — успокоила я. — Это не личное.

Лия подошла к кроватке с другой стороны. Осторожно, боясь спугнуть, протянула руку и коснулась щеки Миара. Тот не отвернулся. Смотрел на неё. В этом взгляде было столько спокойствия, что даже у меня, привыкшей к его странностям, на миг перехватило дыхание.

— Здравствуй, Миар, — тихо сказала Лия.

Миар моргнул. И мне показалось, что он улыбнулся. Беззвучно. Одними глазами. Будто узнал её. Будто знал, что она придёт.

— Он... он улыбнулся? — спросила Лия, не веря себе.

— Он умный, — повторила я. — И чувствует людей. Всегда. С самого рождения.

Отец поднялся из-за стола, подошёл к кроватке. Посмотрел на троих — на Киана, который уже требовал, чтобы его поставили на пол, на Диара, который невозмутимо изучал потолок, на Миара, который смотрел на деда.

— Сильные, — сказал он. — Как отец. Как мать. Как весь их род.

Он взял Киана на руки — того, кто был бурей, как Кас. И тот, на удивление, затих. Уставился на дедушку своими глазами — теми самыми, что светились лазурью, когда он злился или требовал чего-то, — и замер. Будто узнал. Будто почувствовал родную кровь.

Киан дёрнул его за бороду.

Отец рассмеялся — низко, раскатисто, так, что задребезжали чашки на столе.

— Да, такой же буйный, как твоя мать. И как твой отец. Молния и гроза в одном флаконе.

Лана и Лия уже вовсю тискали Диара и Миара. Лана пыталась уговорить Диара улыбнуться, предлагая ему погремушку за погремушкой. Диар брал каждую, внимательно осматривал и откладывал в сторону — с таким видом, будто проверял их на боевую пригодность.

— Он тестирует игрушки, — сказала я. — На прочность.

— Как отец? — спросила Лия.

— Как дед, — ответила я, кивнув на Стерна, который уже усадил Киара к себе на колени и что-то рассказывал ему про молот и наковальню. Киан слушал с таким серьёзным лицом, будто понимал каждое слово.

Андрея поставила на стол пироги.

— Забирайте детей, — сказала она. — Еда стынет.

Лана взяла Диара на руки. Он не сопротивлялся — позволил, но смотрел на неё с таким видом, будто оценивал, достойна ли она такой чести. Его маленькие пальцы сжались в кулачок, и он нахмурился, разглядывая её лицо.

— Он строгий, — прошептала Лана.

— Он серьёзный, — поправила я. — С ним нужно на равных. Он не терпит сюсюканья.

Лия взяла Миара. Тот прижался к ней щекой — туда, где белый глаз — и затих. Положил голову ей на плечо и закрыл глаза, будто знал, что это безопасное место.

— Тётя, — прошептала Лия. — Я ваша тётя.

Миар моргнул. Белой пеленой. Я видела, как Лия вздрогнула — но не от страха. От того, что поняла: он слышит. Он понимает.

Посмотрела на отца, который уже успел подружиться с Кианом, на сестёр, которые осторожно, боясь спугнуть, знакомились с двумя другими, на Локейрина и Тейрна, которые тихо пили чай в углу, наблюдая за этой картиной с невыразимым спокойствием. В их взглядах не было ни тревоги, ни привычной настороженности — только тихое удовлетворение.

— Спасибо, — сказала я Андрее.

— За что, милая?

— Что пустила их. Что дала им войти.

— Это их дом тоже, — ответила Андрея. — На время. Пока они здесь.

Отец отдал Киана Лане, и тот, оказавшись на руках у тёти, тут же забыл про дедушкину бороду. Его маленькие пальцы потянулись к её светлым, длинным волосам. Лана засмеялась, когда он ухватился за прядь и подтянул к себе, рассматривая, как диковинку.

— Ой, он меня за волосы!

Лия сидела рядом, и Киан, заметив её, переключился на новую цель. Протянул руку, схватил локон, повертел, нахмурился — будто сравнивал. Потом перевёл взгляд с Ланы на Лию, снова нахмурился, а затем вдруг улыбнулся во весь беззубый рот и провозгласил:

— Ааа!

— Ему нравятся ваши волосы, — сказала я. — Обеих.

— У него вкус, — усмехнулась Лия, аккуратно высвобождая прядь. — Настоящий мужчина.

Стерн в это время взял на руки Миара.

— И этот будет сильным, — сказал Стерн. — По-своему. Тихо. Но сильно.

Миар моргнул. Белым глазом. Будто подтверждал.

Отец держал его бережно, как когда-то держал меня. Их глаза встретились — серые и тёмно-синие, чистые и белые, скрытые пеленой. Миар смотрел долго, пристально, будто видел не просто лицо, не просто морщины, а всю жизнь, всю боль, всю любовь, которые это лицо хранило.

Маленькая ручка потянулась вверх. Миар коснулся дедушкиной бороды — провёл пальцами по седой щетине, изучая, запоминая. А потом дотронулся до его щеки. Осторожно, почти невесомо. Будто здоровался с той частью деда, которую никто не видел.

— Видящий, — констатировал Стерн. Не спросил. Утвердил.

— Тейрн сказал, это дар моей матери, — ответила я.

— Да, — кивнул он. — Её дар.

Миар моргнул — белым, скрытым глазом, будто подтверждая. И прижался к деду. Затих. Безмятежно, как будто всегда знал, что здесь — безопасно.

Мы сидели разговаривали, пили чай. Андрея подкладывала пироги, подливала кипяток, и стол, кажется, уже третий час оставался полным.

— Как в Астерлирии? — спросила я. — Год уже прошёл.

Отец отпил из кружки, поставил её на стол, покатал в ладонях.

— Всё так же, — сказал он. — Флаги висят, никто не снимает. Снулые атакуют, но это так — один отряд справляется без потерь.

— Значит, затишье?

— Затишье перед бурей, — ответил он. — Мреть затаилась. Но надолго ли — никто не знает.

Помолчала. Потом спросила то, что боялась спрашивать с того самого момента, как они переступили порог.

— Как ребята? Вы виделись с ними?

Отец тяжело вздохнул. Его огромные руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки, потом разжались.

— Пару раз они приходили. Мы разговаривали о вас, но не более. Больше пока ребята не приходили.

— Они знают, что я жива? — спросила я, чувствуя, как сердце сжимается.

— Нет, — ответил отец. — И не должны. Пока нет.

Кивнула. Понимала. Но сердце всё равно сжалось — предательски, больно, напоминая о тех, кого я оставила.

В этот момент из кроватки послышалось сначала кряхтение, потом требовательный, уже знакомый до дрожи в коленях, возглас.

— Киан, — сказала я, оборачиваясь.

Он стоял на четвереньках, растрёпанный, с раскинутыми в стороны ручками, и тряс прутья кроватки так, будто они были виноваты в том, что он ещё не на полу. Белые пряди у лба торчали во все стороны, глаза — лазурные, как небо перед грозой — горели нетерпением.

— А! — потребовал он. — А-а-а!

Диар тоже проснулся. Не так шумно — просто сел, потёр глаза и посмотрел на брата. Его лицо было невозмутимым, как у старого генерала, который уже всё понял, но не видит смысла в панике. Он просто ждал.

— Диар, ты тоже хочешь? — спросила Лана, подаваясь вперёд.

Диар не ответил. Он просто подвинулся к краю кроватки и посмотрел на меня. Взрослым, серьёзным взглядом. В котором читалось: «Мама, я готов. Ты только скажи».

— Он хочет, — перевела я. — Просто не кричит.

Миар лежал на спинке, головой повернувшись в нашу сторону. Он не вставал, не кряхтел, не требовал. Только крутил головой — медленно, будто сканировал пространство.Я знала — он видел нас всех. Даже тем, невидящим, он чувствовал каждого.

— И ты хочешь, — сказала я. — Ты просто ждёшь, пока мы сами догадаемся.

Миар моргнул. Только тот глаз, что под пеленой.

— Они хотят выйти, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — На пол. Исследовать мир.

— Так выпускай, — сказал отец. — Мы посмотрим.

Подошла к кроватке, взяла Киана на руки. Он заёрзал, забил ножками, замахал руками — выпустите, я сам, я уже большой!

— Пусти, — сказала я, опуская его на пол. — Пусти, буря моя.

Киан не упал. Он стоял, держась за ножку кроватки, и его ножки — кривые, неуверенные, но упрямые — переступали, искали опору. Вся его маленькая фигурка дрожала от напряжения, но он не сдавался.

Диара поставила рядом с братом. Он не стал хвататься за кроватку. Просто стоял. Ноги чуть шире плеч, руки опущены, взгляд — вдаль. Будто уже знал, куда пойдёт.

— Он как будто на совещании, — хихикнула Лия.

— Он на совещании, — подтвердила я. — Решает, куда пойти.

Миара взяла на руки сама. Он не требовал пола, не рвался, не капризничал. Просто смотрел. Всем своим существом — на нас, на комнату, на мир, который только начинал открываться ему.

— Ты пока посмотри, — сказала я. — Привыкни.

Миар моргнул.

Киан уже отпустил кроватку. Сделал шаг. Покачнулся. Сделал ещё один. И рухнул на пятую точку.

— Ой! — воскликнула Лана, бросаясь к нему.

— Не надо, — остановила я. — Пусть сам.

Он не плакал. Сидел на полу, смотрел на свои ноги, на руки, на кроватку, от которой оторвался. А потом поднял голову и засмеялся. Заливисто, звонко, так, что у меня заложило уши.

— Он смеётся, — удивился отец.

— Он не умеет плакать, когда что-то не получается, — сказала я. — Он просто пробует снова.

— Как его отец, — тихо сказал отец.

Кивнула. В горле застрял ком.

Диар не падал. Он медленно, очень медленно, переставлял ноги, держась за стену. Осторожно. Основательно. Каждый шаг — как кирпичик в фундаменте. Он не торопился, не суетился, просто шёл.

— Он строит свой путь, — сказала я. — Камень за камнем.

— Как дед, — усмехнулся Локейрин из своего угла.

Отец не ответил. Но я заметила, как дрогнули уголки его губ.

Миар сидел на моих руках и смотрел. На братьев, на деда, на тёток, на Локейрина с Тейрном. Крутил головой — медленно, внимательно, впитывая каждую деталь. И когда его чистый глаз встретился с белым, скрытым пеленой, мне показалось, что он сказал: «Я всё вижу. Я всё знаю. Я пока не пойду. Мне и так хорошо».

— Он наблюдает, — сказала Лия.

— Он всегда наблюдает, — ответила я. — С самого рождения.

Киан снова встал. Снова сделал шаг. Снова упал. И снова засмеялся. Так, будто падение — это часть игры.

— Он будет падать много раз, — сказал отец. — Но будет вставать. Всегда.

— Знаю, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

За окном всё так же падал снег. Первый снег Остерии. А на полу, среди пирогов, чая и разговоров, мои сыновья учились ходить.

— Я подготовлю вам комнаты, — сказала Андрея, поднимаясь из-за стола.

— Вы нам покажите, — ответила Лана, тоже вставая. — Мы сами приготовим. И себе, и отцу.

— Ох, какие, — Андрея посмотрела на отца и улыбнулась. — Ну хорошо.

— Мы быстро, — добавила Лия, подхватывая с лавки дорожную сумку.

Они вышли втроём — Андрея впереди, Лана и Лия за ней. Слышала их голоса в коридоре: Лана что-то спрашивала про полотенца, Андрея отвечала, что всё есть, не беспокойтесь. Лия молчала, но её шаги были лёгкими, почти неслышными.

Отец сидел во главе стола, смотрел в окно. Локейрин и Тейрн тихо переговаривались в своём углу.

— Пап, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Спасибо, что приехали.

— Спасибо, что ты здесь, — ответил он. И в этих словах было всё — и боль, и гордость, и любовь, которую он не умел выражать иначе.

Киан, уставший от попыток покорить мир, забрался ко мне на колени и затих. Диар сидел на полу, прислонившись к моей ноге, и рассматривал свои пальцы — сосредоточенно, будто пытался разгадать их тайну. Миар по-прежнему был на руках, смотрел на деда, и в этом взгляде было столько спокойствия, что я на мгновение забыла, как дышать.

— Как думаешь, они запомнят этот день? — спросила я.

— Не знаю, — ответил отец. — Но мы запомним.

Все разошлись по комнатам. Андрея ушла последней, поправила фитиль в лампе, пожелала спокойной ночи. Помогла ей убрать со стола — перемыла кружки, сложила пироги в хлебницу, вытерла крошки. Локейрин и Тейрн куда-то ушли, даже не попрощавшись — так, по-своему, растворяясь в темноте, из которой всегда появлялись.

Дети спали. Уложила их, поправила одеяла, постояла минутку, слушая дыхание. Три маленьких жизни. Три сердца, которые бьются в такт моему.

Легла.

В доме было тихо. Только печь потрескивала да ветер гулял за окном, принося снег с гор. Смотрела в потолок — тот самый, с трещинками, которые когда-то считала часами, днями, вечностью. Теперь почти не замечала их. Они стали частью дома, как и я.

Вспоминала нашу жизнь с Касвианом. Три года. Три года, полных шторма и тишины. Три года, когда мир был другим — ярким, живым, с ним. Мы столько раз занимались любовью. В поместье у океана. В его кабинете. В шатре перед битвой. Столько раз, что потеряла счёт. И ни разу — ни разу! — я не забеременела.

— Почему? — прошептала в темноту. — Что это? Магия? Случайность?

Перебирала в памяти дни, недели, месяцы. Мы не предохранялись. Мы не думали о детях — мы думали о войне, о Разломе, о том, как выжить. Но тело молчало. Не подавало знаков. Не давало ростков.

А потом — один раз. Одна ночь. Та самая, перед битвой. И всё сложилось.

— Почему тогда? — спросила снова.

Ответа не было. Только печь потрескивала да ветер гулял за окном.

Закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло его лицо — Касвиана. Тогда, в шатре, когда я прижала его руку к животу и сказала: «Послушай». Он замер. Его серебристые глаза расширились. А потом он опустился на колени и прижался лбом к моему животу.

— Спасибо, Ада, — прошептал он.

Он знал? Он чувствовал, что это — в последний раз? Что он не увидит их, не подержит на руках, не научит держать меч?

Может быть, знал. Может быть, чувствовал. Может быть, боги — те, что давно умерли, — сжалились и подарили нам эту ночь, этот миг, это чудо.

— Спасибо, — прошептала я в темноту.

Не ему. Не богам. Просто — спасибо. За то, что они есть. Трое. Которые спят сейчас в соседней комнате, переплетясь ручками и ножками. Которые пахнут молоком и сном. Которые никогда не узнают его, но будут носить его имя. Его кровь. Его шторм.

Повернулась на бок и закрыла глаза.

За окном всё так же падал снег. Первый снег Остерии. И в этой тишине, в этом холоде, в этом белом, пушистом чуде, мне показалось, что я слышу его голос — далёкий, едва уловимый:

— Ты справилась, Ада. Я горжусь тобой.

И, может быть, это был просто ветер. Но я в это верила.

Следующие дни были наполнены звонким смехом Ланы, Лии, отца и детей. Дом Андреи, привыкший к тишине, вдруг ожил. Голоса звучали с утра до вечера — то на кухне, то в комнате, то на крыльце, если погода позволяла. Лана носилась за Кианом, который уже освоил опасное искусство быстрого ползанья и пытался исследовать всё, до чего мог дотянуться. Она ловила его, щекотала, тискала, и он заливался своим звонким, требовательным смехом, в котором уже угадывался будущий буря.

— Он везде! — жаловалась Лана, выуживая Киана из-под стола. — Как он туда залез?

— Он Касвиана сын, — усмехался отец, сидя в кресле и наблюдая за этой беготнёй с философским спокойствием. — Будет везде.

— И когда вырастет, будет так же трудно? — спросила Лия, укачивая на руках Диара.

— Труднее, — ответила я. — Кас был ещё тем упрямцем.

Диар смотрел на тётю снизу вверх — серьёзно, внимательно, будто оценивал, достойна ли она такой чести — держать его на руках. Лия, казалось, выдержала экзамен: Диар не просился обратно, не плакал, не ёрзал. Просто смотрел. И иногда — очень редко, словно по особому разрешению — уголки его губ чуть приподнимались.

— Он улыбнулся! — воскликнула Лия.

— Он не улыбается, — поправила я. — Он констатирует.

Лия рассмеялась.

Миар был с отцом. Старый Генерал-Кузнец, переживший падение королевств, держал на руках самого тихого из внуков и смотрел на него с выражением, которого я не видела ни у кого. Миар тоже смотрел.

— Ты на неё похож, — тихо сказал отец. — На Мириэль. Твою бабушку.

Миар моргнул.

— Ты, наверное, уже всё знаешь, — продолжал отец. — Кто ты. Кто мы. Зачем мы здесь.

Миар не ответил. Он просто смотрел.

— Хорошо, — кивнул отец. — Молчи. Мудрые молчат.

Даже Диар иногда улыбался. Нечасто, только когда рядом никого не было — или когда думал, что никто не видит. Пару раз ловила его за этим занятием. Сидел в кроватке, смотрел на братьев, и вдруг уголки его губ поднимались — чуть-чуть, едва заметно. Будто знал какой-то секрет, о котором другие могли только догадываться.

— Ты улыбаешься, — сказала я однажды.

Диар посмотрел на меня. Нахмурился.

— Тебе нравится, когда мы все вместе, — сказала я. — Когда шумно. Когда Лана смеётся, а Киан орёт. Тебе это нравится.

Диар не ответил. Но и не отвернулся.

Погладила его по голове.

— Мне тоже.

Миар смотрел на всё это — на Лану, которая гонялась за Кианом, на Лию, которая разговаривала с Диаром, на отца, который что-то шептал ему на ухо.

— Ты тоже рад, — сказала я. — Ты просто не показываешь.

Миар моргнул. Белой пеленой.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели у печи. Андрея вязала, отец пил чай, Лана и Лия перешёптывались, Локейрин и Тейрн, как всегда, держались в тени.

— Хороший был день, — сказала я.

— Да, — ответил отец. — Хороший.

Лана зевнула, прижалась к плечу Лии.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — прошептала она.

И, может быть, впервые за долгое время я в это поверила.

За окном всё так же падал снег. Но теперь — он был не просто снегом. Он был началом. Чего-то нового. Тихого. Медленного. Но — настоящего.

На следующий день они уезжали.

Утро было хмурым, снег прекратился, но ветер всё ещё гулял по двору, поднимая с земли мелкие, сухие хлопья. Андрея собрала сумки с едой в дорогу — пироги, вяленое мясо, травяной чай, всё, что могло пригодиться в пути. Она не суетилась, не вздыхала, не роняла слёз. Просто делала своё дело — как всегда.

— Возьмите ещё это, — сказала она, протягивая отцу небольшой узел. — Тёплые носки. Дорога дальняя.

— Спасибо, — ответил он, принимая узел.

Мы вышли на крыльцо. Локейрин и Тейрн уже ждали у повозки, молчаливые, как всегда. Лана и Лия стояли рядом с отцом, теребили края платков, прятали глаза.

— Несси... — начала Лана и замолчала. Слёзы уже текли по её щекам, и она не вытирала их.

— Тише, — сказала я, подходя ближе. — Тише, Лана.

Обняла её первой. Крепко, как тогда, в день их приезда. Она прижалась ко мне, всхлипнула, уткнулась носом в плечо.

— Мы приедем ещё, — прошептала она. — Обязательно.

— Я знаю, — ответила я. — Я буду ждать.

Лия стояла рядом, не решаясь подойти. Протянула к ней руку.

— Иди сюда, — сказала я.

Она шагнула, и мы обнялись втроём — три сестры, как в детстве, когда прятались от грозы в одной постели. Только теперь гроза была другой. И прятаться было не от кого.

— Береги себя, — сказала Лия. — И их. Трёх.

— Я берегу, — ответила я. — И себя тоже. Потихоньку.

Отец ждал в стороне. Отпустила сестёр, вытерла щёки и подошла к нему.

— Папа...

Он обнял меня. Молча. Крепко. Так, что затрещали кости.

— Дочь, — сказал он. — Ты справишься. Ты всегда справлялась.

— Знаю, — прошептала я.

Он отстранился, заглянул в глаза, кивнул. И направился к дому, где в кроватке лежали внуки.

Диар смотрел на деда настороженно — серьёзно, внимательно, будто ждал чего-то важного. Стерн протянул руку, и маленькая ладошка осторожно, почти по-взрослому, пожала её. Отец усмехнулся — уголками губ, едва заметно.

— Крепкая рука, — сказал он. — Хорошо.

Диар не ответил. Только сжал пальцы чуть сильнее.

Миар лежал на спинке, смотрел в потолок своим чистым глазом. Отец наклонился, поцеловал его в лоб — туда, где начинались тёмные, почти чёрные волосы.

— Будь счастлив, мальчик, — прошептал он. — И помни: ты не один.

Миар моргнул.

Киан не ждал. Он уже карабкался по стенке кроватки, растрёпанный, с белыми прядями у лба, и требовал внимания громким, нетерпеливым «А!».

— Ну, — сказал Стерн. — Иди сюда, буря.

Он взял его на руки, поднял над головой, закружил по комнате. Киан засмеялся — звонко, заливисто, так, что у всех заложило уши. А потом отец опустил его, аккуратно потрепал по белым прядям и сказал:

— Расти большой. И не шали слишком сильно.

— Не обещаю, — тихо сказала я из-за его спины.

Отец усмехнулся.

— Я и не просил.

Повозка была готова, лошади фыркали, копытами месили снег. Лана всхлипывала, уткнувшись в плечо Лии. Лия держалась, но я видела, как дрожат её губы. Локейрин уже сидел на козлах, Тейрн — рядом с ним.

Отец обернулся в последний раз.

— Мы ещё приедем, — сказал он.

— Я буду ждать, — ответила я.

Он кивнул. И полез в повозку.

Лана и Лия подошли ко мне, ещё раз обняли.

— Береги себя, — прошептала Лия.

— И ты, — ответила я.

Повозка тронулась. Стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела, как она удаляется по пыльной, заснеженной дороге. Лана махала из окошка, Лия смотрела не отрываясь. Отец сидел в глубине, и я знала — он смотрит тоже.

— Иди в дом, милая, — сказала Андрея, появляясь за спиной. — Простудишься.

— Сейчас, — ответила я. — Ещё минуту.

Повозка скрылась за поворотом. Лана больше не махала. Лия отвернулась. А я стояла на крыльце, смотрела на пустую дорогу и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не горькие — нет. Тёплые. Как этот снег, как этот дом, как эта жизнь, которая, оказывается, всё ещё могла меня удивить.

— Идём, — сказала Андрея, беря меня под руку.

Кивнула. И мы пошли в дом. Где спали трое. Где ждала печь. Где пахло пирогами, травами и тишиной.

Первый снег Остерии таял за окном. Но что-то подсказывало мне — это не конец. Это только начало.

Глава 22. Три года

Детям уже три года.

Солнца в Остерии не было — оно здесь вообще редкий гость, — но было тепло. По-весеннему, по-обещающему. Снег сошёл ещё неделю назад, обнажив серую, прошлогоднюю траву, и теперь земля медленно, нехотя оттаивала, выпуская из себя первые, робкие ростки.

Мы сидели во дворе на старом покрывале, которое Андрея постелила прямо на землю. Она же принесла чай в термосе, пироги в корзинке и вязанье, которое теперь не выпускала из рук.

— Весна, — сказала она, садясь в своё продавленное кресло, вытащенное на крыльцо. — Хорошо.

— Хорошо, — согласилась я, вдыхая влажный, ещё холодный воздух, в котором уже чувствовалось что-то новое, обещающее.

Киан сидел на траве — или, точнее, восседал, как царь на троне. Рвал траву руками, яростно, увлечённо, будто это были не стебли, а вражеские полчища. Белые пряди у лба уже отросли, вились, падали на глаза, но он не обращал на них внимания. Он кромсал, резал, вырывал с корнем.

— Киан, не надо так, — сказала я. — Траве больно.

Он поднял голову. Посмотрел на меня своими лазурными глазами — точь-в-точь как Кас, когда я говорила что-то, с чем он был не согласен.

— Она не чувствует, — заявил он. — Она трава.

— А ты откуда знаешь?

— Она не кричит.

Не нашлась, что ответить. Андрея усмехнулась в своё вязанье.

— Логика, — сказала она. — В отца.

Киан, удовлетворённый тем, что его довод принят, вернулся к уничтожению растительности.

Диар стоял в трёх шагах от покрывала. Руки за спиной. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Стоял с выправкой генерала, обозревающего поле боя перед решающей атакой. Никто не учил его этому. Но почему-то это была его любимая поза — стоять так, смотреть вдаль, молчать.

— Диар, — позвала я. — Иди сюда. Пирог будешь?

Он повернул голову — медленно, важно, как старый военачальник, которого оторвали от важных мыслей.

— Буду, — сказал он. — Но после.

— После чего?

— После того, как проверю периметр.

Посмотрела на Андрею. Пожала плечами.

— Он у нас стратег, — сказала она. — С детства.

Диар продолжил обход. Дошёл до забора, постоял, осмотрел окрестности. Вернулся, сел на покрывало, взял пирог. Куснул. Прожевал. Кивнул.

— Порядок, — сказал он с той серьёзностью, от которой у меня сжималось сердце.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мой маленький генерал.

Миар сидел рядом со мной, поджав ноги. Не рвал траву, не ходил вдоль забора, не требовал пирогов. Смотрел в небо — в серую, низкую остерийскую бесконечность. Я знала: он видит то, что скрыто от нас.

— Миар, — позвала я. — Что ты там видишь?

Он не ответил. Смотрел. Моргнул.

— Кого-то, — сказал наконец.

— Кого?

Помолчал. Повернул голову ко мне. Его взгляд встретился с моим — тёмно-синий, ясный, в котором плескалась целая вечность.

— Папу, — сказал он. — Он там. Смотрит.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось быстрее, и я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Что он делает? — спросила я, боясь услышать ответ.

Миар снова посмотрел в небо. Долго. Внимательно.

— Улыбается, — сказал он.

Киан, услышав про папу, оторвался от травы. Подполз ко мне, заглянул в лицо своими требовательными, лазурными глазами.

— Папа сильный? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Очень.

— А я сильнее?

— Вырастешь — узнаешь.

Киан кивнул, довольный, и вернулся к уничтожению растительности. Но я видела — он запомнил. Он будет стараться. Он всегда старался.

Диар подошёл ко мне с другой стороны. Взял за руку, посмотрел серьёзно, и в его взгляде была такая взрослая сосредоточенность, что я на мгновение забыла, как дышать.

— Он защищал нас? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Всегда. До самого конца.

Диар кивнул. Отпустил руку. Отошёл к забору — продолжать обход. Но я знала: он тоже запомнил. Каждое слово.

Миар сидел, смотрел в небо. Молчал. Но его маленькая рука нашла мою и сжала — крепко, по-своему, будто он хотел сказать: «Я здесь. Я с тобой. Мы все с тобой».

Смотрела на них — на трёх, которые были продолжением его шторма, его крови, его любви. И думала о том, что три года назад не знала, как жить дальше. А сегодня — сегодня я сидела на покрывале во дворе, пила чай, смотрела, как сыновья познают мир, и слушала, как один из них говорит, что папа там, наверху, улыбается.

— Он правда улыбается? — спросила я тихо, почти шёпотом.

Миар повернулся ко мне. Его глаз блеснул — тем самым, чистым, который видел больше, чем я могла представить.

— Правда, — сказал он. — Он всегда улыбается, когда смотрит на нас.

Не знала, правда ли это. Может, Миар видел. Может, придумывал. Может, просто хотел, чтобы я верила. Но я верила. За высоким забором, за горами, за той гранью, которую не могла переступить, он был. Смотрел. Улыбался.

— Спасибо, — прошептала я.

Андрея подала мне кружку с чаем.

— Пей, милая, — сказала она. — Остынет.

Взяла кружку. Сделала глоток. Чай был тёплым, терпким, с той самой добавкой, от которой не тошнило.

Весна в Остерии была серой, холодной, без солнца. Но сегодня, в этом дворе, на старом покрывале, среди разорванной травы и детского смеха, мне казалось, что оно всё-таки светит. Где-то там, высоко. За тучами. За гранью. За его улыбкой.

Был тёплый вечер. Солнце — редкий гость в Остерии — всё же выглянуло перед закатом, окрасив небо в бледно-розовые и золотистые тона. Дети играли в саду — том самом, где когда-то Андрея сушила травы, а я считала дни до родов.

Киан нашёл палку. Точнее, палка сама нашла его — лежала у забора, дожидалась, пока её поднимут и превратят в меч. Он схватил её, замахал, закричал:

— Я воин! Я сильный!

— Ты грязный, — сказал Диар, стоявший в своей любимой позе — руки за спиной, спина прямая.

— Плевать! — Киан рубанул воздух с такой силой, что я невольно улыбнулась.

Диар помолчал. Потом медленно, важно, подошёл к поленнице, выбрал палку. Длинную, ровную, без сучков. Взял её, осмотрел со всех сторон, кивнул.

— Тоже возьму, — сказал он.

— И ты воин? — спросил Киан.

— Нет, — ответил Диар. — Я стратег.

— А это кто?

— Тот, кто знает, куда ударить, прежде чем ударить.

Киан нахмурился. Потом пожал плечами и снова принялся рубить воображаемых врагов, но теперь — чуть осторожнее, будто обдумывая слова брата.

Сидела на крыльце, пила чай, смотрела на них. Андрея, как всегда, вязала в своём кресле.

— Растут, — сказала она.

— Растут, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается тихая, тёплая благодарность.

Из тени дома бесшумно вышел Тейрн. Даже не заметила, откуда он взялся — просто вдруг оказался рядом, опустился на корточки перед мальчишками.

Киан замер с палкой на замахе.

— Что ты делаешь? — спросил Тейрн.

— Воюю! — гордо ответил Киан.

— Неверно.

Киан нахмурился, опустил палку.

— Почему?

— Ноги на ширине плеч, — сказал Тейрн. — Не горбись.

Киан, подумав, расставил ноги. Выпрямился. Глянул на Тейрна вопросительно.

— Так?

— Лучше.

Он подошёл к Диару, который стоял чуть поодаль, всё ещё сжимая свою ровную палку.

— Ты, — сказал Тейрн. — Смотри туда, куда не видит обычный человек.

Диар поднял голову. В его тёмно-синих глазах не было вопроса — только ожидание.

— На движение мышц, — продолжал Тейрн. — На подрагивающие жилки. Человек много думает, прежде чем что-то сделать. Вы должны предугадать его действия заранее.

Диар кивнул. Серьёзно. Без улыбки.

— Понял, — сказал он.

— Покажи.

Диар перевёл взгляд на Киара. Тот стоял, широко расставив ноги, сжимая палку.

— Он ударит справа, — сказал Диар.

— Почему?

— Потому что он правша. И он хочет показать, что сильный.

Киан обиженно надул губы.

— Я сильный!

— Я знаю, — ответил Диар. — Но я тоже.

Тейрн усмехнулся — уголками губ, едва заметно. Но я видела: в его ледяных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.

Он выпрямился, отошёл в тень. Киан снова принялся рубить воздух, но теперь — осторожнее, следя за ногами. Диар стоял с палкой, смотрел на брата, на забор, на небо. И, кажется, видел то, что не видели мы.

— Ты их балуешь, — сказал Локейрин, выходя вслед за Тейрном.

— Нет, — ответил Тейрн. — Учу.

— Рано.

— Не рано. Им скоро понадобится.

Не спросила, что он имел в виду. Не хотела знать. Пока — не хотела. Но внутри что-то дрогнуло — не страх, нет. Предчувствие. Тихое, далёкое, как отзвук колокола за горами.

Киан устал махать палкой, подбежал ко мне, бросил своё оружие на траву, забрался на колени.

— Мам, а папа был сильным?

— Да, — сказала я. — Очень.

— Сильнее меня?

— Пока — да. Но ты вырастешь.

— Я буду сильнее всех! — заявил Киан и спрыгнул с колен, чтобы продолжить тренировку. Белые пряди мелькнули на солнце, и я снова увидела в этом отражение его отца — такую же яростную, неукротимую энергию.

Диар подошёл к Тейрну, поднял голову. Его поза была всё той же — руки за спиной, плечи развёрнуты, будто он уже сейчас стоял на военном совете.

— А вы сильный? — спросил он.

— Достаточно, — ответил Тейрн.

— Научите меня?

— Уже учу.

Диар кивнул, развернулся и пошёл к забору — продолжать смотреть туда, куда не видят обычные люди. Но я заметила: его шаги стали чуть увереннее. Словно он получил подтверждение тому, что уже знал.

Миар сидел в стороне, на траве. Он не брал палку, не бегал, не спрашивал. Он смотрел на Тейрна своим тёмно-синим глазом — тем самым, что видел больше, чем мы могли представить.

— Ты тоже хочешь учиться? — спросил Тейрн.

Миар покачал головой.

— Я уже знаю, — сказал он.

Тейрн помолчал.

— Что ты знаешь?

Миар посмотрел на небо. Закат уже догорал, золото сменялось сиренью, и в этом свете лицо моего младшего казалось почти прозрачным.

— Что ты уйдёшь, — сказал он. — Но вернёшься.

Тейрн не ответил. Только кивнул. Коротко, по-своему.

Смотрела на эту картину — на сыновей, на Генералов, на закат над горами. И думала о том, что три года назад боялась, что они никогда не узнают, что такое защита, что такое сила, что такое — быть воином. А сегодня они стояли на траве с палками в руках, и Тейрн, Ледяной Генерал, стирающий память, учил их не убивать — предугадывать.

— Пойдёмте ужинать, — сказала я.

Киан бросил палку. Диар положил свою аккуратно у забора, даже не глядя — будто знал, где её место. Миар встал, отряхнул штаны.

— Я голодный! — заявил Киан.

— Ты всегда голодный, — ответил Диар.

— А ты всегда важный.

— Я не важный. Я стратег.

— Одно и то же.

— Нет. Стратег умный, а важный просто важный.

— А я сильный!

— Сила без ума — глупость.

— Ты сам глупость!

Взяла Киана за руку, чтобы он не бросился на брата с кулаками. Его маленькие пальцы дрожали от возбуждения — как у отца перед битвой.

— Всё, — сказала я. — Хватит. Ужинать.

Диар взял меня за другую руку. Миар шёл рядом, молча. Но его ладонь нашла мою и сжала — крепко, по-своему, будто он хотел сказать: «Я здесь. Я с тобой».

Андрея уже ждала у двери, с полотенцем в руках.

— Руки мыть, — сказала она. — Все.

Киан вздохнул. Диар кивнул. Миар моргнул.

Закат догорал. В доме пахло пирогами.

Весна в Остерии была короткой, холодной, без солнца. Но здесь, внутри, было тепло.

Когда все поели, Диар и Киан сидели на полу в комнате, собирали игрушки. Те самые, которые сделал для них отец — в те короткие дни, когда знал, что они будут, но не знал, что не увидит.

Отец. Стерн. Генерал-Кузнец.

Он вырезал кубики, точил шары, строил деревянный замок с башнями и мостом — такой, что ребята собирали его уже почти неделю. Киан брался за стены, ставил криво, ломал, начинал заново. Диар поправлял, укреплял, советовал. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое когда-то казалось невозможным.

— Не туда, — говорил Диар.

— А куда?

— Сюда. Видишь паз? Это для опоры.

— А-а-а, — говорил Киан и ставил снова.

Если у него не получалось, он сносил всё к чёртовой матери и начинал заново. Не плакал, не злился. Просто — не получалось, значит, не так делаю. Переделаю. Упрямство, которое я узнавала в каждом его жесте.

Диар смотрел на это с невозмутимостью генерала, наблюдающего за рекрутом. Иногда поправлял. Иногда просто ждал.

— Ты бы помогал, — сказала я ему однажды.

— Я помогаю, — ответил он. — Я даю ему возможность ошибаться.

Андрея, сидевшая в кресле, усмехнулась в своё вязанье.

— Семи лет нет, а уже стратег.

— В кого бы? — спросила я.

Она посмотрела на меня. Ничего не сказала. Но в её взгляде было столько понимания, что я отвела глаза.

Миар сидел в стороне, на старой, продавленной подушке. Он не собирал замок, не спорил с братьями, не требовал внимания. Он просто смотрел в угол комнаты — туда, где не было ничего, только тени. Но я знала: он видит больше.

Подошла к нему. Опустилась на колени, заглянула в лицо. Его чистый глаз встретился с моим — тёмно-синий, ясный, в котором плескалась целая вечность.

— Милый, — сказала я. — Ты правда его видел?

Слёзы опять потекли по щекам. Не вытирала их. Не хотела.

Миар поднял голову, посмотрел на меня.

— Да, мам.

— Он там один?

— Иногда бывает один, — ответил Миар спокойно, будто говорил о погоде. — Иногда его мама и отец рядом. И весь его род. Иногда бабушка с дедушкой с ним. Мириэль и Ираэль.

Замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой силой — не от страха, от благоговения.

— Ты... ты их тоже видишь? — голос дрогнул.

Миар моргнул — тем глазом, что под белой пеленой.

— Мамочка, я вижу всех, — сказал он. — Не плачь, пожалуйста. Они там все вместе. И смотрят на нас.

Закрыла лицо руками. Не рыдала — нет. Просто слёзы текли, и я не могла их остановить. Миар не испугался, не заплакал. Он просто протянул руку и погладил меня по голове — так, как гладила меня когда-то Андрея, когда я лежала на полу и считала трещинки. Его маленькие пальцы были тёплыми, живыми, и в этом прикосновении было столько любви, что я задохнулась.

— Они рады, — сказал он. — Что мы есть. Что ты держишься. Что мы растём.

— Ты это видишь? — спросила я сквозь слёзы.

— Я это чувствую, — ответил Миар.

Киан и Диар, услышав, что мама плачет, оставили замок. Подошли, сели рядом, прижались с двух сторон. Их маленькие тела были тёплыми, надёжными, и в этом тепле я чувствовала его — Каса, его любовь, его силу.

— Мам, ты чего? — спросил Киан, и в его голосе впервые за долгое время не было требовательности — только беспокойство.

— Ничего, — я вытерла щёки. — Всё хорошо.

— Ты плачешь, — констатировал Диар.

— Иногда полезно, — ответила я.

— Папа тоже плакал? — спросил Киан.

— Не знаю, — сказала я. — Я никогда не видела его слёз. Но он был сильным. Очень.

— А я сильнее, — заявил Киан.

— Знаю, — я поцеловала его в макушку, вдыхая запах его волос. — Ты у нас буря.

Киан улыбнулся, довольный. Его глаза засияли, и в этом сиянии я снова увидела его отца.

Диар посмотрел на Миара.

— Ты правда видел папу? — спросил он. В его голосе не было сомнения — только желание знать.

Миар кивнул.

— Как он выглядит? — спросил Диар.

— Он красивый, — сказал Миар. — И большой. Волосы чёрные, глаза серебряные, как молнии.

— У меня такие же? — спросил Киан, хлопая ресницами.

— Нет, — ответил Миар. — У всех нас мамины. Небесные. Как чистое небо, когда солнце только встало.

Диар опустил голову, посмотрел на свои руки. Помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Значит, он смотрит на нас мамиными глазами.

Киан нахмурился, осмысливая.

— А я хочу как у папы...

— Твои тоже красивые, — сказала я, погладив его по белым прядям. — Все ваши глаза красивые. Потому что они — мои. А вы — его.

Киан подумал. Потом пожал плечами и вернулся к замку. Диар пошёл за ним. А Миар остался сидеть на подушке, смотреть в тот угол, где, наверное, было что-то, чего мы не видели. Но его рука всё ещё лежала в моей.

— Они счастливы? — спросила я.

— Да, — ответил Миар. — Они ждали. Теперь ждут нас.

— Долго?

— Не знаю. Время там другое. Но они никуда не спешат.

Взяла его за руку. Маленькую, тёплую, живую.

— Спасибо, — сказала я. — Что сказал мне.

— Ты должна была знать, — ответил Миар. — Чтобы не бояться.

— Я не боюсь.

— Знаю. Но иногда ты плачешь. А плакать не страшно. Страшно, когда некому сказать.

Обняла его. Крепко, как умела. Он прижался щекой к моему плечу.

— Теперь есть, — сказала я. — У меня есть вы.

— И у нас есть ты, — сказал он.

Сидела на полу, среди разбросанных кубиков и полуразобранного замка, с тремя сыновьями, которые были его продолжением. И думала о том, что три года назад не знала, как жить дальше. А сегодня — сегодня знала. Ради них. Ради него. Ради тех, кто там, наверху, смотрит и ждёт.

За окном темнело. Весна в Остерии была короткой, холодной. Но в доме было тепло. Потому что они были здесь. Трое. Его. Мои. Наши.

Глава 23. Четыре года

Детям исполнилось четыре года.

Утро началось с суеты — Андрея хлопотала у печи, я накрывала на стол, а мальчишки носились по дому, как ураган. Киан гонял по коридору, изображая то ли коня, то ли дракона. Диар шёл за ним размеренным шагом, с палкой-мечом наперевес, исполняя роль «стратега, который прикрывает тылы». Миар сидел на подоконнике, смотрел на дорогу.

— Едут, — сказал он.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Дедушка. И тёти.

Выглянула в окно. Вдалеке, по пыльной, уже подсохшей после весенней распутицы дороге, медленно катилась повозка.

— Дедушка! — заорал Киан, бросая свою палку и пулей вылетая на крыльцо.

— Тёти! — подхватил Диар, забыв про стратегию и прикрытие.

Оба ринулись к калитке, обгоняя друг друга. Киан споткнулся, кубарем пролетел пару метров, вскочил и побежал дальше. Диар, всегда более осторожный, на секунду притормозил, убедился, что брат не разбил нос, и припустил следом.

Миар остался на крыльце. Не побежал — спокойно, размеренно шёл, но я видела, как засветился его глаз, а второй, будто вспыхнул изнутри.

— Дедушка! — закричали мальчишки хором. — Дедушка! Тёти!

Повозка остановилась. Первым из неё, кряхтя и отряхиваясь, вылез Стерн. Киан повис на его ноге, Диар — на руке.

— Дедушка, ты приехал! — заорал Киан.

— Я вижу, — прогудел отец, подхватывая внуков. — Тяжёлые стали, волки.

— Мы растем! — гордо заявил Киан.

— Растёте, — согласился Стерн, подбрасывая его в воздух. — Аж спина болит.

Лана и Лия выпрыгнули следом, не дожидаясь, пока кто-то поможет.

— Тёти! — Диар отпустил деда и кинулся к ним. Лана схватила его на руки, закружила, расцеловала в обе щёки.

— Ты стал такой большой!

— Я стратег, — важно сказал Диар. — Мне нужно быть большим.

— А я воин! — подскочил Киан, вырываясь из объятий деда. — Я сильнее всех!

— Ну-ка покажи, — усмехнулась Лия, протягивая ему руку для рукопожатия.

Киан сжал её ладонь с такой силой, что Лия охнула.

— Ого!

— Я тренируюсь, — гордо заявил Киан.

Миар стоял на крыльце, чуть в стороне. Не бежал, не кричал, не требовал внимания. Просто смотрел — своим чистым, небесно-лазурным глазом, а вторым, белым, скрытым пеленой, будто видел что-то, чего не видели мы.

— Здравствуй, внук, — сказал Стерн, подходя к нему. — Ты вырос.

Миар кивнул.

— Ты тоже, — сказал он.

Отец усмехнулся — уголками губ, едва заметно. Потом наклонился, поцеловал Миара в лоб — туда, где пелена скрывала глаз.

— Рад тебя видеть.

— Я знаю, — ответил Миар.

Лана и Лия подошли к крыльцу. Лана хотела обнять его, но Миар мягко уклонился.

— Я сам, — сказал он.

Лия замерла на секунду, потом улыбнулась:

— Ты такой... взрослый. Как будто всё понимаешь.

Миар посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Да, — сказал он. — Наверное.

Андрея вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.

— Ну что, гости дорогие, за стол! — скомандовала она. — Всё готово.

— Пироги? — спросила Лана, втягивая носом воздух.

— Пироги, — подтвердила Андрея.

— Ура! — заорал Киан и ринулся в дом.

— Руки мыть! — крикнула вдогонку Андрея.

— Уже бегу!

— Не беги, упадёшь.

Киан, конечно же, упал. Но тут же вскочил и, забыв о ссадине, помчался к умывальнику.

Диар подошёл к столу степенно, поздоровался с Андреей за руку и только потом сел.

— Вы вовремя, — сказал он.

— Почему? — спросила Лия.

— Замок достроим. Тот, что дедушка в прошлый раз привёз. Киан его опять разобрал.

— Я не разобрал! — возмутился Киан. — Я пытаюсь найти стратегически важные углы обзора, как учил дядя Тейрн. Крыши и шпили мешают.

Стерн усмехнулся, почесывая бороду.

— Вот как.

— Да! — Киан гордо выпрямился. — Дядя Тейрн сказал: главное — видеть врага раньше, чем он увидит тебя. А крыша закрывает обзор.

— Логично, — сказал отец. — Только враг теперь тоже видит, что у тебя вместо замка — стройплощадка.

Киан нахмурился, обдумывая.

— Значит, нужно строить выше.

— А крыша? — спросил Диар.

— Крыша будет потом. Сначала — обзор.

Диар вздохнул.

— Ты в прошлый раз тоже так говорил. Крыши нет до сих пор.

— Зато мы знаем, откуда нападут, — парировал Киан.

— Откуда?

— Оттуда, — Киан махнул рукой в сторону окна.

Диар посмотрел на окно. Потом на Киара. Потом на дедушку.

— Он гениальный стратег, — сказал он. — Жаль, что непонятно, в чём именно.

Стерн рассмеялся — низко, раскатисто.

— В отца, — сказал он. — В Касвиана. Тот тоже всегда знал, откуда нападут. Но обороняться предпочитал в лоб.

Киан засиял.

— Значит, я как папа!

— Очень как, — подтвердил дед.

Лана и Лия уже не могли сидеть на месте. Они подхватили Диара и Миара, закружили, расцеловали.

— А ты, Диар, всё такой же серьёзный! — воскликнула Лана.

— Работа стратега требует концентрации, — ответил Диар, но щёки его предательски порозовели.

Миар, оказавшись на руках у Лии, не сопротивлялся, не улыбался, не просился обратно. Просто смотрел, переходя с одного лица на другое.

— Ты чего такой серьёзный, Миар? — спросила Лия.

— Я смотрю, — ответил он.

— На что?

— На всех.

Лия хотела спросить ещё, но Миар мягко высвободился из её рук и опустился на пол. Подошёл к Стерну. Поднял голову.

— Дедушка смеётся как папин папа, — сказал Миар.

Стерн замер. Лана и Лия переглянулись. Я прижала ладонь к груди.

— Он и есть твой дедушка, Миар, — сказала я. — Мой папа.

— Я знаю, — ответил Миар. — Но я не об этом.

— А о чём? — спросил отец.

Миар посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

— Папин папа тоже был такой. Большой. Сильный. Со смехом, как гром. Он смотрит на тебя иногда. И улыбается. Говорит: «Хороший у тебя дед, внук».

В комнате стало тихо. Даже Киан перестал думать про обзор.

Смотрела на Миара и думала о том, что четыре года назад боялась, что они никогда не узнают, откуда пришли, кто были их предки, чья кровь течёт в их жилах. А сегодня он стоял перед нами и говорил о прадеде, которого никогда не видел.

— Спасибо, — прошептал отец.

Миар кивнул.

— Он слышит, — сказал он.

Стерн подошёл к нему, поднял на руки — не спрашивая, не ожидая разрешения.

— Расти большой, внук, — сказал он. — И не бойся того, что видишь. Это дар. Не проклятие.

Миар прижался щекой к дедушкиной бороде — той, где седина мешалась с угольной пылью.

— Я знаю, — сказал он. — Мама тоже так говорит.

Я не плакала. Улыбалась.

Киан подскочил к Стерну, дёрнул за рукав.

— Дедушка, а ты покажешь, как мечом махать? По-настоящему?

— Покажу, — ответил отец. — Если Андрея разрешит.

Андрея, стоявшая в дверях с полотенцем, вздохнула.

— Только не в доме.

— А где?

— Во дворе. И чтобы без крови.

— Обещаю, — сказал Стерн.

Киан радостно заорал и помчался на улицу, волоча за собой Диара, который, кажется, всё же решил, что стратегия иногда может подождать.

Лана и Лия пошли за ними.

Миар остался со мной.

— Он правда там? — спросила я.

— Правда, — ответил Миар. — И дедушка его знает. Просто не говорит.

— Почему?

— Потому что боится, что ты заплачешь.

— А я не плачу, — сказала я.

— Знаю. Ты сильная.

Поцеловала его в лоб — туда, где начинались тёмные, почти чёрные волосы.

— И ты сильный, — сказала я. — Мы все сильные.

Миар кивнул.

За окном светило солнце. Весна в Остерии была короткой, холодной. Но сегодня — в день, когда исполнилось четыре года, когда приехал отец, когда Лана и Лия смеялись вместе с детьми, когда Киан спорил о стратегии, а Миар видел прадеда, — сегодня было тепло.

Потому что они были здесь. Все вместе. Не только живые. Но и те, кто ушёл. Их помнили. Их любили. Их ждали.

Локейрин и Тейрн появились из теней — как обычно, бесшумно, будто и не уходили никуда. Просто вдруг оказались в комнате, и всё.

— У нас для вас подарки, — сказал Локейрин, и его изумрудные глаза блеснули в свете лампы.

Киан, который только что носился по коридору, замер на месте. Диар, уже успевший вернуться к оборонительной стратегии, поднял голову от замка. Миар, сидевший на подоконнике, повернулся.

— Нам? — переспросил Киан.

— Вам, — подтвердил Тейрн.

Локейрин протянул руку, и из воздуха — или из тени, или из складок своего плаща — материализовались две книги. Толстые, в тёмных переплётах, с золотым тиснением.

— Диар, Киан — это вам, — сказал он. — Наши труды. Здесь тактика, разум, манёвры и всё, что нужно знать тем, кто собирается побеждать, не только махать мечом.

Киан подскочил первым. Схватил книгу, повертел, открыл наугад. Там были схемы — стрелки, построения, какие-то фигуры.

— Это что, война на бумаге? — спросил он.

— Это то, без чего война на поле превращается в бойню, — ответил Локейрин. — Учись.

Киан нахмурился, но книгу не бросил. Прижал к груди, будто она была ценной.

Диар подошёл степенно. Взял свою книгу, осмотрел со всех сторон, открыл первую страницу.

— «От правильного построения зависит исход сражения», — прочитал он вслух. — Это про оборону?

— И про нападение тоже, — сказал Тейрн. — Если знаешь, куда ударит враг, можешь ударить первым.

Диар кивнул. Книгу взял бережно, как самую ценную вещь.

Миар не двигался. Сидел на подоконнике, смотрел.

Локейрин подошёл к нему, и в его руках появилась третья книга — старше, тоньше, с переплётом из белой, выцветшей кожи.

— Миар, — сказал он. — Это трактат твоей бабушки Мириэль. Как смотреть в этот мир. Ты сам всё поймёшь, когда начнёшь читать.

Миар протянул руку. Взял книгу, провёл пальцами по обложке.

— Она это писала? — спросил он.

— Она, — ответил Локейрин. — Давно. Для тебя.

Миар открыл книгу. Страницы были тонкими, пожелтевшими, но буквы — чёткими, ровными, будто их написали только вчера. Не читал — просто смотрел. Его чистый глаз скользил по строкам, второй, белый, прикрытый пеленой, будто видел саму Мириэль, стоящую за спиной Локейрина.

— Она здесь, — сказал Миар.

Локейрин не удивился.

— Знаю, — сказал он. — Она всегда там, где её книга.

Миар кивнул. Закрыл книгу, прижал к груди.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Тейрн.

Киан уже уселся на пол, листал свою книгу, тыкал пальцем в схемы.

— А здесь написано, как победить любого?

— Написано, как не проиграть, — ответил Локейрин. — Победа — это уже твоё.

— Я выиграю всех! — заявил Киан.

— Посмотрим, — усмехнулся Локейрин.

Диар сел рядом с братом, положил свою книгу перед собой.

— Мы будем учиться вместе, — сказал он.

— Вместе, — согласился Киан.

Миар остался на подоконнике. Смотрел в окно, за которым темнело небо.

Я подошла к нему, села рядом.

— Ты рад?

— Да, — сказал Миар. — Она хотела, чтобы я это прочитал.

— Кто?

— Бабушка Мириэль.

Обняла его.

— Тогда читай, — сказала я. — А мы будем рядом.

Миар кивнул.

Андрея, стоявшая в дверях, смотрела на эту картину и улыбалась.

— Вот так, — сказала она. — Растут внуки.

— Растут, — ответил Стерн.

Отец, Локейрин, Тейрн и сыновья сели собирать замок. Книги тактик и манёвров остались лежать рядом — открытые, заложенные пальцами, готовые к спору.

Киан разложил детали на полу — стены, башни, донжон, мост. Диар расположил фигурки — деревянных рыцарей, вырезанных Стерном, коней без колёс, осадные башни из щепок.

Миар сидел в стороне, на подушке, с книгой Мириэль на коленях. Не читал — слушал.

— Первое, — сказал Локейрин, указывая на макет, — расположение. Замок стоит на возвышенности. Это даёт преимущество обороняющимся. Но осаждающие могут перекрыть пути снабжения. Где у вас колодец?

— Здесь, — Диар ткнул пальцем во внутренний двор.

— Зачем колодец внутри? — спросил Киан. — Вода же под землёй везде.

— Если источник за пределами стен, враг отравит воду, — ответил Тейрн. — Или перекроет доступ. Колодец внутри — это автономия. Ты можешь держать осаду месяцами.

— А еда? — спросил Киан.

— Запасы в подвалах, — сказал Стерн. — Если нет подвалов — строй амбары у внутренних стен. Иначе сожгут.

Киан кивнул, пододвинул амбар поближе к стене.

— Теперь ворота, — продолжил Локейрин. — Они всегда уязвимы. Что вы сделаете, чтобы защитить их?

— Подъёмный мост, — сказал Диар.

— Ров, — добавил Киан.

— Ров можно засыпать, — возразил Тейрн.

— А если в нём вода? — спросил Диар.

— Воду можно отвести, — ответил Локейрин. — Или замёрзнуть зимой.

— Тогда два рва, — сказал Киан. — Один с водой, один сухой. И между ними — подъёмный мост.

— А если враг перекинет доски через первый ров? — спросил Стерн.

— Тогда второй ров — с кольями, — ответил Киан.

Локейрин усмехнулся.

— Уже лучше.

Диар поправил фигурки у ворот.

— Стража должна быть на стенах круглосуточно, — сказал он. — Смены каждые четыре часа, чтобы не засыпались.

— И сигнальные огни, — добавил Тейрн. — Если нападут ночью.

— А если туман? — спросил Киан.

— Тогда звук, — ответил Тейрн. — Колокол. Или рог.

— У нас есть рог? — Киан повернулся к деду.

— Будет, — сказал Стерн.

Локейрин поднял одну из осадных башен.

— Теперь поговорим об атаке. Если ты осаждаешь такой замок, куда направишь основной удар?

— На ворота, — сказал Киан.

— Слишком очевидно, — возразил Диар. — Я бы ударил по стене, где меньше башен.

— А если стена двойная? — спросил Тейрн.

— Тогда найду трещину, — ответил Диар.

— Трещин нет, — сказал Локейрин. — Стерн строил.

— Тогда подкоп, — сказал Киан.

— Под стены?

— Под стены. Или под башню. Чтобы рухнула.

— А если под стенами скала? — спросил Тейрн.

— Тогда жди, пока голод сделает своё дело, — ответил Локейрин. — Или ищи предателя внутри.

Киан нахмурился.

— А честно?

— Честно — это для турниров, — сказал Стерн. — На войне побеждает тот, кто быстрее находит слабое место. Даже если это в голове у врага.

Диар задумался.

— Значит, нужно не только стены крепить, но и людей.

— Именно, — подтвердил Локейрин. — Один предатель у ворот стоит целой армии.

Киан поднял фигурку рыцаря.

— А если я поставлю самого верного у ворот?

— Тогда враг найдёт другого, — сказал Тейрн. — Или убьёт твоего и подставит своего.

— Так нельзя никому верить? — спросил Киан.

— Можно, — ответил Стерн. — Но проверять. Постоянно.

Миар, до этого молчавший, поднял голову.

— А если враг — не человек?

Локейрин посмотрел на него.

— Тогда ты смотришь не на стены. Ты смотришь на небо.

— На небо? — переспросил Киан.

— Твари из Разлома не берут замки осадой, — сказал Тейрн. — Они лезут оттуда, откуда не ждёшь. Сверху. Снизу. Изнутри, если смогут.

— А от них как защититься? — спросил Диар.

— Магией, — ответил Локейрин. — И сталью.

— И теми, кто видит, — добавил Миар.

Локейрин кивнул.

— И теми, кто видит.

Киан вздохнул, отодвинул фигурку рыцаря.

— Сложно быть королём замка.

— Потому ты пока не король, — сказал Стерн. — Ты строитель. Строй крепко, чтобы потом было что защищать.

Киан кивнул. Пододвинул ещё один амбар к стене.

Диар взял новую фигурку — лучника.

— Их лучше ставить на башни?

— На башнях они выше, — сказал Тейрн. — Дальность больше.

— Но и цель заметнее, — добавил Локейрин.

— Тогда часть на стенах, часть на башнях, — решил Диар. — И пусть стреляют не все сразу. Очередями.

— Хорошо, — кивнул Локейрин. — Думаешь как стратег.

Диар чуть порозовел, но промолчал.

Миар закрыл книгу. Посмотрел в окно. Его чистый глаз стал серьёзным, а белый, под пеленой, будто прислушивался к чему-то.

— Что ты там видишь? — спросила я.

— Пока ничего, — ответил он. — Но когда-нибудь они придут. Те, о ком мы говорили.

— Когда?

— Не скоро, — сказал Миар. — Детство кончится — тогда.

Глава 24. Пять лет

Я проснулась от тишины.

Это было странно — обычно Киан уже грохотал по коридору, требуя завтрак, а Диар размеренно шагал за ним, поправляя стратегические планы на ходу. Но сегодня было тихо.

Села на кровать, прислушалась. За стеной — в детской, которую Андрея оборудовала три года назад из бывшей кладовки, — слышалось только мерное дыхание.

Встала, накинула халат, вышла в коридор.

Дверь в их комнату была приоткрыта. Заглянула.

Киан спал, раскинувшись звездой, одеяло сползло на пол, одна нога свешивалась с кровати — точь-в-точь как отец, когда не мог угомониться даже во сне. Белые пряди у лба разметались по подушке.

Диар лежал ровно, поджав колени к животу, руки сложены под щекой — спокойный, даже во сне собранный. На тумбочке у его кровати стопка книг — те самые, что привезли Локейрин и Тейрн. Он прочитал их от корки до корки. Все. За год.

Миар... Миар не спал. Сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел в окно. Его чистый глаз был устремлён на горы, второй, будто видел что-то за ними.

— Ты чего не спишь? — спросила я тихо.

— Проснулся, — ответил он. — Они говорили.

— Кто?

— Те, кого я вижу.

Не стала спрашивать, кто именно. Иногда он говорил о дедушке Ираэле, иногда — о бабушке Мириэль, иногда — о тех, кого не знала. Научилась не задавать лишних вопросов. Миар сам рассказывал, когда считал нужным.

— Они сказали что-то важное?

— Нет, — ответил он. — Просто говорили. Как будто я рядом.

Подошла, села рядом на подоконник.

— Это хорошо?

— Не знаю, — Миар покачал головой. — Иногда мне кажется, что они хотят, чтобы я их услышал. Но не всегда понимаю.

— Понимаешь, — сказала я. — Когда нужно.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Ты веришь мне?

— Всегда.

Он кивнул и снова уставился в окно.

Через час дом проснулся. Киан ворвался на кухню, как ураган — босиком, в перекошенной рубашке, с растрёпанными белыми прядями.

— Мам, я голодный!

— Я знаю, — сказала я, помешивая кашу. — Садись.

— А что на завтрак?

— Каша. И пироги с мясом.

— Ура!

Он плюхнулся на лавку, и та жалобно скрипнула. Диар вошёл степенно — умытый, причёсанный, с книгой под мышкой.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила я. — Опять читал ночью?

— Не читал. Думал.

— О чём?

— О стратегии обороны при осаде замка, у которого нет естественных преград.

— И что придумал?

— Искусственные, — ответил Диар, садясь за стол. — Рвы, валы, частоколы.

— А если у врага есть осадные башни?

— Тогда ямы перед стенами, — сказал Диар. — И горящая смола.

— Жестоко, — заметила я, ставя перед ним тарелку.

— Эффективно, — ответил Диар, берясь за ложку.

Миар появился последним. Тихо сел, положил перед собой свою книгу.

— Ты её читаешь? — спросила я.

— Иногда, — ответил он. — Она сама открывается.

Андрея, возившаяся у печи, покосилась на него, но ничего не сказала.

За завтраком Киан умудрился пролить молоко, опрокинуть солонку и чуть не сжевать пирог вместе с тарелкой.

— Ты ел бы потише, — заметил Диар.

— Я воин, — ответил Киан с набитым ртом. — Воины едят быстро.

— Воины едят аккуратно, чтобы не подавиться на поле боя, — возразил Диар.

— А я не на поле боя.

— Скоро будешь.

Киан задумался. Потом кивнул и начал есть медленнее — ненамного, но Диар одобрительно промолчал.

Миар не притронулся к еде. Смотрел в окно.

— Ешь, — сказала я.

— Не хочется, — ответил он.

— Надо.

— Зачем?

— Чтобы расти.

— Я и так расту.

— Тогда чтобы я не волновалась.

Он помолчал, потом взял ложку. Сделал глоток каши. Поставил.

— Спасибо, — сказал он.

Не стала настаивать.

Мы завтракали втроём — я, Киан, Диар. Андрея пила чай в своём кресле, слушая, о чём говорят дети.

Миар сидел рядом, с книгой на коленях, и смотрел в окно на горы. Такие же серые, как всегда. Но сегодня, казалось, они были ближе.

— Ты чего, Миар? — спросил Киан.

— Ничего, — ответил он. — Просто жду.

— Чего?

— Весны.

На улице было тепло. Уже несколько дней. Но в словах Миара было что-то такое, от чего невольно посмотрела в окно.

Небо было чистым.

Весна в Остерии была короткой. Но, кажется, в этом году она собиралась задержаться.

Его нет уже пять лет.

Пять лет не слышу его голос. Не могу дотронуться до него. Поговорить. Обнять. Полежать в саду из чёрных лилий, где ветер пахнет озоном и морем, а он смеётся — тихо, по-своему, так, что забываю, как дышать.

Пустота так и не ушла никуда.

Притихла — да. Научилась не кричать по ночам, не выть, когда дети рядом, не просыпаться с мыслью, что вот сейчас открою глаза, а он рядом. Но она здесь. Всегда. Под кожей, под рёбрами, там, где когда-то билось его сердце в такт моему.

Сегодня — годовщина.

Я встала затемно. Дети спали. Постояла в дверях, посмотрела на них. Трое. Его. Мои. Наши.

Потом прошла в свою комнату, достала с верхней полки шкафа старую, потрёпанную шкатулку. Андрея принесла её — говорила, нашла на рынке, просто так, для мелочей.

Открыла крышку.

Внутри лежали они. Чёрные лилии. Те самые, из его сада. Сорвала их пять лет назад, когда приезжала в поместье в последний раз. Они засохли — давно, почти сразу. Лепестки стали тонкими, как папиросная бумага, хрупкими, будто тронь — рассыплются. Цвет потускнел, но не исчез. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный, как память, которую не вытравить.

Не выбросила их. Никогда.

Каждый год в этот день достаю шкатулку, перебираю лепестки, вдыхаю запах — его больше нет, только пыль и время, — но мне кажется, что если сжать их в ладони, то услышу его голос.

— Здравствуй, Кас.

Лилии не отвечали.

— У нас всё хорошо. Дети растут. Киан — как ты, буря, не успокоится ни на минуту. Диар — стратег, прочитал все книги, которые привезли Локейрин и Тейрн. Учу его тому, чему учил меня ты. И отец. И наши генералы. А Миар... Миар видит то, чего не видим мы. Иногда боюсь его дара. Иногда — благодарна. Потому что он говорит, что ты там. Смотришь. Улыбаешься.

Замолчала. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно, как всегда в этот день. Не вытирала их.

— Мне тебя не хватает, Кас. Сильно. По-прежнему. Каждый день. Думала, что пять лет — это много. Что боль утихнет. Но она просто стала другой. Тихой. Не кричит, не мешает жить, не душит по ночам. Но она здесь. Всегда.

Гладила лепестки пальцами. Один осыпался, упал на дно шкатулки.

— Я люблю тебя, — шептала я. — Всё ещё. Всегда. Навсегда.

В дверь тихо постучали. Подняла голову.

— Мам? — голос Киана. — Ты почему не спишь?

Закрыла шкатулку, вытерла щёки, встала. Открыла дверь.

Киан стоял в коридоре, растрёпанный, глаза смотрели с тревогой.

— Ничего, — говорю я. — Просто не спалось.

— Ты плакала.

— Немного.

— Из-за папы?

Я молчала. Он обнял меня — порывисто, по-своему, как умел только он.

— Я тоже по нему скучаю, — сказал он. — Хотя не знаю его.

Погладила его по голове.

— Он бы тобой гордился.

— Правда?

— Правда.

Из комнаты вышел Диар — тихий, серьёзный.

— Я слышал, — сказал он. — Ты плакала.

— Уже нет, — ответила я.

Он подошёл, взял меня за руку. Молчал.

Миар не выходил. Стоял в дверях своей комнаты, смотрел на меня.

— Он тебя слышит, — сказал он.

— Знаю.

— Он сказал, что ты сильная.

— Я знаю.

— И что он гордится.

Улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Миар.

Он кивнул. Повернулся и ушел в комнату — к своей книге, к своему окну, к тем, кого видит только он.

Я стояла в коридоре, прижимая к груди шкатулку с засохшими лилиями. Киан и Диар рядом. Трое. Его. Мои. Наши.

За окном светало.

Пять лет.

Пустота не ушла.

Но я всё ещё здесь.

И они здесь.

И это — тоже победа.

Сегодня Андрея сказала, что прогуляется с детьми до речки.

— Ты отдохни, милая, — сказала она, собирая корзинку. — Мы ненадолго. Киан пообещал не лезть в воду, Диар присмотрит, а Миар... Миар просто посидит на берегу.

Знала, что всё будет хорошо. Не потому что перестала волноваться — нет, это чувство, наверное, никогда не уйдёт. Но потому что за эти пять лет научилась доверять. Андрее. Себе. И даже этому миру, который когда-то отнял у меня всё.

Они ушли. Киан выбежал первым, громко топая и требуя, чтобы Андрея взяла удочку. Диар шёл следом, с книгой под мышкой — читать на берегу. Миар молчал, но я видела, как блеснул его чистый глаз, когда он шагнул за порог.

Дверь закрылась. В доме стало тихо.

Я осталась одна.

За эти пять лет почти не смотрела на себя. Не потому что боялась — просто некогда было. Дети, хозяйство, бесконечные дела, которые Андрея доверяла всё смелее. Вставала затемно, ложилась за полночь, и между этими двумя точками была только жизнь. Кормление, стирка, уборка, чтение на ночь, походы в сад, уроки стратегии с Диаром, беготня с Кианом, тихие вечера с Миаром, который иногда говорил такие вещи, что у меня замирало сердце.

Забыла, как выгляжу.

Сегодня, когда за ними закрылась дверь, подошла к зеркалу. Оно висело в спальне — старое, в потёртой деревянной раме, с мутноватым стеклом, которое Андрея когда-то привезла. Смотрела в него редко. Очень редко. Но сегодня...

Сняла сорочку.

Сначала увидела плечи — уже не те, узкие, девичьи. Стали шире, увереннее. Ключицы — те же, но теперь под ними угадывалась сила, которой не было раньше. Руки — не налитые мышцами, нет, но в них чувствовалась крепость. Поднимала детей, носила вёдра, месила тесто, обнимала. Они стали сильными. Моими.

Потом перевела взгляд ниже.

Грудь изменилась. После родов стала больше, полнее — не тяжело, не грубо, а аккуратно, будто сама природа знала, что мне нужно. Мягкая, живая, и вдруг подумала о том, как Кас касался меня в первые разы. Как его ладони, грубые от меча и поводьев, скользили по моей коже, и я задыхалась от его близости.

— Не думай об этом, — прошептала я себе. — Не сейчас.

Но мысли не слушались.

Талия. Тонкая, но не хрупкая. Та, что держала троих детей девять месяцев. Та, что выдерживала их вес, когда спали у меня на руках. Та, что не сломалась, когда мир рухнул.

Бёдра. Округлые, женские. Не полные — нет. Красивые. Такие, о которых говорят «вкусные». Провела ладонями по бокам, чувствуя тепло собственной кожи.

Ноги. Длинные, стройные, сильные. Много ходила — по дому, по двору, по тропинкам, которые вела Андрея. Они не знали усталости.

Смотрела на себя и не узнавала.

Это была не та девочка из Академии, что дрожала на плацу под взглядом Касвиана. Не та девчонка, что краснела, когда он подходил ближе. Не та невеста, что стояла перед алтарём в белом платье, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

Была женщиной.

И роды — долгие, страшные, выматывающие девять месяцев, крик, кровь, мгновение, когда провалилась в свет и увидела его, — только подчеркнули это. Сделали не слабее — сильнее. Не старше — взрослее. Не сломленной — цельной.

Смотрела на своё отражение и впервые за долгое время не отворачивалась.

— Ты красивая, — сказала я себе. — Он бы сказал, что ты красивая.

Почти услышала его голос.

— Моя Ада, — прошептал бы он, проводя ладонью по моей щеке. — Ты становишься только прекраснее.

Улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь годы. Сквозь всё, что было и чего уже не вернуть.

— Я скучаю по тебе, — сказала я зеркалу.

Оно промолчало.

Но знала — он слышит.

Оделась. Простое домашнее платье, лёгкое, свободное, которое Андрея сшила мне года два назад. Сидело идеально — не мешковато, не тесно. Подчёркивало то, что нужно, и скрывало то, что не нужно.

Заплела волосы — они стали длиннее, гуще, с лёгкой сединой у висков, которую заметила ещё в прошлом году. Не от старости — от жизни. От бессонных ночей. От той боли, которая никогда не уйдёт, но перестала быть острой.

Вышла на крыльцо. Солнце село, воздух был тёплым — почти летним. Весна в Остерии была короткой, но сегодня казалось, что она решила задержаться.

Вдалеке, у реки, увидела их. Киан бегал по берегу, размахивая палкой. Диар сидел на камне с книгой. Миар стоял у воды, смотрел на отражение облаков.

Андрея махала мне рукой.

— Всё хорошо? — крикнула она.

— Всё хорошо, — ответила я.

Стояла на крыльце, смотрела на закат, на горы, на детей, на женщину, которая стала мне матерью, и думала о том, что пять лет назад не знала, как жить дальше.

А сегодня — знала.

Жила.

Не так, как мечтала. Не с ним. Но — с ними. И это было не меньше, чем любовь. Это было больше.

Это была жизнь. Которая продолжалась.

— Мне нужно уехать, милая, — сказала Андрея за завтраком.

Я подняла голову от кружки с чаем. Дети тоже замерли — Киан с ложкой на полпути ко рту, Диар с книгой, которую читал за столом, Миар с открытым чистым глазом, устремлённым на неё.

— Мой брат приболел немного, — продолжала Андрея, вытирая руки о передник. — Я должна его проведать. Помочь. Вы сами знаете, как это — в деревне без лекаря.

Не знала, что у неё есть брат. Она никогда о нём не говорила.

— Ты справишься уже сама, — добавила она, глядя мне прямо в глаза. — Я тебя всему обучила. Пеленать, кормить, каши варить, травы заваривать. И детей растить — тоже. Ты сильная, милая. Ты справишься.

Хотела сказать, что не справлюсь. Что без неё — как без стен. Что она была здесь все эти пять лет, как скала, как печь, которая греет, даже когда внутри пусто. Но промолчала. Потому что знала — она права. Я справлюсь.

Мы провожали её всем домом.

Дети высыпались на крыльцо — Киан впереди, Диар с книгой под мышкой, Миар чуть поодаль. Андрея, одетая в дорожное платье, с котомкой через плечо, выглядела чужой — не той, которую привыкла видеть у печи, в вязаном платке и с вечно мокрыми руками.

— Бабушка, ты надолго? — спросил Киан.

— Не знаю, милый. Как выйдет.

— А ты вернёшься? — спросил Диар.

— Куда ж я денусь, — усмехнулась Андрея. — Вы тут без меня всё не разнесите.

Миар подошёл к ней, взял за руку. Посмотрел своим чистым, небесно-лазурным глазом.

— Ты поедешь не к брату, — сказал он.

Андрея замерла на секунду. Потом покачала головой.

— Не всё, что я вижу, я говорю, внук. И не всё, что я говорю — правда. Но ты знаешь.

Миар кивнул. Отпустил её руку. Отошёл.

Я подошла к ней последней. Обняла. Крепко, как обнимала только маму — ту, которой у меня никогда не было. А может, была всё это время.

— Спасибо тебе, — сказала я. — За всё.

Андрея помолчала. Потом ответила — тихо, почти строго:

— Не благодари там, где я бы сделала то же самое. Это мой долг. И моя радость.

Она отстранилась, поправила котомку, кивнула детям, мне — и пошла к дороге.

Не оглянулась.

Мы стояли на крыльце, пока её фигура не растаяла в серой остерийской дали. Киан шмыгал носом, Диар сжимал книгу, Миар смотрел туда, куда не видели мы.

— Она вернётся? — спросил Киан.

— Вернётся, — ответила я.

Не знала, правда ли это. Но дети не должны бояться.

Андрея ушла. Дом стал тише. И как будто больше.

Я осталась одна. С ними. Всё, чему она научила меня, теперь было только моим.

Я справлюсь. Я должна.

Первое время было тяжело.

Вставала затемно, чтобы успеть приготовить завтрак, пока дети спят. Стирала, когда они играли во дворе. Убирала, когда они садились читать. И всё равно не успевала.

Киан носился по дому, оставляя за собой след из разбросанных игрушек, мокрых полотенец и немытой посуды. Диар требовал, чтобы я объяснила ему ту или иную стратегию — прямо сейчас, не отходя от печи. Миар молчал, но его молчание было тяжелее любых слов. Он смотрел на меня и я знала — он видит, как я устала.

Спотыкалась. Забывала купить хлеб. Пересаливала суп. Один раз чуть не сожгла пироги — пришлось отскребать пригоревшие корки ножом и подавать их с мёдом, чтобы дети не заметили.

— Мам, — сказал Киан, жуя подгоревший пирог. — Ты вчера варила лучше.

— Вчера была Андрея, — ответила я.

— А ты научишься?

— Научусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он кивнул, довольный, и съел всё до крошки.

Диар подошёл ко мне вечером, когда я сидела у печи, вытирая усталые глаза.

— Мам, я могу помогать, — сказал он.

— Ты и так помогаешь. С братом.

— Это не то. Я могу готовить. И убирать. И за Миаром смотреть.

Посмотрела на него — на его серьёзное лицо, в его глаза, которые видели больше, чем следовало.

— Ты ребёнок, — сказала я.

— Я стратег, — ответил он. — Стратег должен думать не только о войне. Но и о том, как выжить в мирное время.

Не нашлась, что ответить. Только обняла его.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари, — ответил он, как Андрея. — Я же твой сын.

Время шло. Я училась. Училась готовить так, чтобы пироги не подгорали. Училась стирать так, чтобы вещи не линяли. Училась находить время и на детей, и на дом, и на себя — хотя на себя получалось редко.

Киан помогал таскать дрова. Диар мыл посуду. Миар сидел на подоконнике и следил, чтобы никто не упал, не ушибся, не забыл, что пора есть.

По вечерам, когда они засыпали, сидела у их кроватей, смотрела на них и думала. Андрея не могла быть со мной вечно. Рано или поздно я бы осталась одна. С ними. С собой. С этим домом, который стал моим.

И это было правильно. Она дала мне всё, что могла. Научила главному — не выживать, а жить. И теперь настало моё время.

Быть матерью. Женщиной. Хозяйкой этого дома, который пах травами, дымом и детством.

Справлялась. Не сразу. Не всегда хорошо. Но справлялась. Потому что у меня не было выбора. Потому что они были у меня. А я была у них. И этого было достаточно.

Мы сидели во дворе. День был тёплым, почти летним, хотя весна в Остерии только начинала робко вступать в свои права. Киан, как обычно, играл с травой — рвал, бросал, примеривался, будто это были вражеские полчища. Миар сидел рядом со мной, смотрел в небо — своим чистым, небесно-лазурным глазом, и вторым, белым, скрытым пеленой. Диар... Диар стоял у забора.

Он часто так делал — подходил к ограде, закладывал руки за спину и смотрел вдаль, будто высматривал неприятеля. Привыкла. Но сегодня он нагнулся.

Не придала значения. Подумала, поднял камешек, чтобы бросить в кусты. Киан бросал. Миар иногда поднимал гладкие речные камни и подолгу их рассматривал. Диар — никогда. Диар не бросал камни.

А потом увидела.

Он не поднял камешек. Он поднял валун. Тот самый, что лежал у забора с прошлого года — огромный, бурый, вросший в землю так глубоко, что несколько раз спотыкалась о него, когда копала грядки. Андрея говорила: «Не выкорчуешь, милая, он тут сроднился с землёй».

Диар нагнулся. Обхватил валун пальцами. И поднял. Как пушинку.

— Мам, — сказал он, и голос его был спокоен, даже будничен, — я не знаю, как это получилось.

Глаза расширились. Не могла вымолвить ни слова. Киан замер с травой в кулаке. Миар повернул голову — медленно, будто всё это время ждал этого момента.

— Диар, — выдохнула я. — Опусти.

Он опустил. Валун мягко, почти невесомо лёг на землю. Без грохота, без пыли. Просто — как будто сам захотел лечь.

— Это... это... — начал Киан, но не закончил.

— Сила, — сказал Миар. — Как у дедушки. Только другая.

— Какая? — спросил Диар. Не выглядел испуганным. Скорее — задумчивым. Как будто решал задачку, у которой пока нет ответа.

— Твоя, — ответил Миар. — Только твоя.

Подошла к Диару, опустилась перед ним на корточки, заглянула в глаза.

— Ты чувствуешь что-то? — спросила я. — Когда поднимал?

— Нет, — ответил он. — Просто захотел. И поднял.

— Больше не пробуй, — сказала я. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, как это работает. И что будет, если ты устанешь.

Диар кивнул. Он всегда понимал с полуслова.

Киан подошёл, потрогал валун, попробовал сдвинуть — не вышло.

— Я тоже хочу так!

— У тебя будет своя сила, — сказал Миар. — Другая.

— Какая?

— Скоро узнаешь.

Киан нахмурился, но спорить не стал.

Сидела на траве, смотрела на Диара, на валун, на руки сына — такие же, как у Каса, сильные, уверенные. И думала о том, что пять лет назад боялась, что их сила никогда не проснётся. Что они будут просто детьми.

А сегодня Диар поднял камень, который не мог поднять взрослый мужчина. И Миар знал. И Киан ждал. И я — я была готова. Не ко всему. Но к этому.

— Идёмте ужинать, — сказала я.

Киан побежал первым. Диар пошёл следом, но на пороге обернулся.

— Мам, — сказал он. — Я не буду прятать. Если она просыпается — значит, пришло время.

— Время для чего? — спросила я.

— Для того, для чего мы рождены, — ответил Диар.

И вошёл в дом.

Осталась во дворе. Смотрела на валун, который лежал теперь чуть левее, чем раньше. На траву, которую Киан так и не выпустил из кулака. На небо, в которое смотрел Миар.

Весна в Остерии была короткой. Но сегодня казалось — она задержалась. Чтобы увидеть, как просыпается сила тех, кто был рождён, чтобы изменить этот мир.

Поднялась. Отряхнула платье. И пошла в дом.

Ужинать. Жить. Дальше.

Лето в Остерии начиналось всегда с дождей. Не тех, коротких и злых, как весенние ливни, а долгих, тягучих, когда вода льёт стеной, не переставая, и кажется, что так будет вечно. Сегодня шёл дождь. Проснулась от того, что капли барабанили по крыше — глухо, ровно, убаюкивающе. Грозы не было. Просто вода. Просто серое небо. Просто очередное утро.

Села на кровать, потянулась. Тело было тяжёлым — вчерашняя стирка давала о себе знать. За окном всё те же горы, те же облака, та же тишина, которую не нарушал даже ветер. Встала, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в детскую была приоткрыта — заглянула. Киан спал, раскинувшись звездой. Диар лежал ровно. Миар... Миар не спал. Он сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно.

— Ты чего не спишь? — спросила я шёпотом.

Он не ответил. Только посмотрел на меня — долго, пристально, как смотрел всегда, когда видел то, чего не видим мы. Не стала спрашивать.

— Спи ещё, — сказала я. — Завтрак будет через час.

Он кивнул. Но глаза не закрыл.

На кухне зажгла печь, поставила кашу, нарезала хлеб. Дождь за окном всё шёл — ровно, бесконечно, как время, которое тянулось здесь иначе, чем в Астерлирии. Смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о том, что пять лет назад не знала, как топить печь. Андрея учила всему — терпеливо, без суеты, без упрёков.

— Каша любит терпение, милая, — говорила она. — Как и дети.

Помешивала, смотрела, как крупа набухает, как вода становится мутной, потом густой, потом — почти прозрачной. Готово. Выключила огонь, накрыла кастрюлю полотенцем, чтобы настоялось. Поставила на стол тарелки, кружки, хлеб, масло. Всё как всегда.

— Мальчики, завтракать! — позвала я, вытирая руки о передник.

Обычно Киан врывался первым — растрёпанный, с криком «Я голодный!». Диар шёл следом — умытый, причёсанный, с книгой под мышкой. Миар появлялся последним — тихо, почти неслышно, садился на своё место и смотрел в окно. Сегодня было тихо. Слишком тихо.

— Мальчики? — позвала я громче.

— Мам, — раздался голос Диара из коридора. — Миару плохо.

Всё оборвалось внутри.

Выронила полотенце. Оно упало на пол — мягко, почти беззвучно, но показалось, что грохот разнёсся по всему дому. Сердце забилось где-то в горле, тяжело, рвано. Побежала.

Коридор показался бесконечным. Дверь в детскую распахнута — Диар и Киан стояли у кровати Миара. Киан — бледный, испуганный, его глаза были полны слёз. Диар — сжав челюсти, с книгой под мышкой, которую так и не выпустил.

Миар лежал на спине. Его чистый глаз был открыт, но не смотрел. Второй, белый, скрытый пеленой, будто прикрылся ещё плотнее. Кожа — бледная, почти прозрачная, как пергамент старой книги. Губы — белые.

— Миар, — позвала я, опускаясь на колени у кровати. — Что с тобой?

Он повернул голову. Медленно. Тяжело.

— Мам, — сказал он. — Темно.

— Что темно?

— Всё. Что я вижу. Стало темно.

— Он проснулся и не мог открыть глаза, — сказал Диар. — Я помог ему сесть. Но он сказал, что не видит.

— Только тот? — спросила я. — Которым... которым ты видишь?

— Оба, — ответил Миар.

Подкосились колени. Села на пол — прямо у его кровати, не чувствуя, как доски впиваются в ноги. Взяла его за руку. Она была горячей. Слишком горячей. И сухой.

— У тебя температура? — спросила я.

— Я не знаю, — он закрыл глаза.

— Миар, сынок, как тебе помочь?

Он не ответил.

Паника поднималась по горлу — липкая, горячая, как его рука в моей. Не знала, что делать. Мысли метались, как звери в клетке: Андрея далеко, Локейрина и Тейрна нет, отец в Астерлирии. Я одна. С ним. С ними.

Травы. Андрея говорила о травах. Тысячу раз говорила, показывала, учила: ромашка — от жара, мелисса — от тревоги, зверобой — для заживления, душица — от боли. Смотрела на её руки, слушала голос, кивала, запоминала. Но сейчас — не помнила ничего.

— Я сейчас, — сказала я, сжимая его пальцы. — Я сейчас, Миар. Только не уходи. Не закрывай глаза. Слышишь?

Он не ответил. Но веки его дрогнули.

Вскочила. Побежала на кухню.

Где травы? Где они, Андрея? В шкафу. В старом, потемневшем шкафу, где пахнет деревом и сушёными стеблями. Распахнула дверцу — баночки, мешочки, коробочки. Ромашка — вот, жёлтые корзинки, почти чёрные от времени. Мелисса — листья, сморщенные, но всё ещё пахнущие лимоном. Ещё что-то, чего не знала. Не помнила.

Зверобой? Нет, зверобой для ран. Душица? Тоже не то. Андрея говорила: «Если жар, милая, дай ромашку. Если не спится — мелиссу. Если и то и другое — смешай».

Смешала.

Руки дрожали. Трава сыпалась мимо чашки, падала на стол, на пол. Не убирала. Залила кипятком, накрыла блюдцем, замерла.

Три минуты. Андрея говорила — три минуты.

Считала удары сердца. Свои. Его — там, за стеной.

Две минуты.

Открыла чашку. Настой был тёмным, горьким на вид. Процедила, как учила Андрея, взяла кружку, пошла обратно.

Миар лежал с закрытыми глазами.

— Миар, — позвала я. — Открой рот.

Он открыл. Влила настой — медленно, капля за каплей, как поила когда-то его братьев, когда они кашляли по ночам. Он глотнул. Поморщился. Отвернулся.

— Ещё, — сказала я.

Он не ответил. Но рот открыл снова.

Пили молча. Я — поила, он — глотал. Дождь за окном всё шёл. Киан и Диар стояли в дверях — не видела, но чувствовала их взгляды.

— Ложись, — сказала я, когда кружка опустела. — Поспи.

— А если я не проснусь? — спросил Миар.

— Проснёшься, — сказала я. — Я здесь.

Он закрыл глаза.

Сидела на полу, прислонившись к его кровати, и слушала, как дождь моет стёкла.

Травы. Андрея. Пять лет.

Всё запомнила.

Просто руки дрожали.

Каждый час трогала его лоб. Он был горячим — как жар горна, как раскалённый металл перед тем, как отец опускал его в воду. Прикладывала тряпку, пропитанную настоем ромашки и мелиссы, выжимала, чтобы не капало, прикладывала снова. Кожа краснела под влажной тканью, но жар не уходил.

Диар и Киан сидели рядом. Киан — на корточках у кровати, непривычно тихий, с белыми прядями у лба, которые вечно лезли в глаза. Он гладил Миара по голове — осторожно, будто боялся сделать больно. Диар стоял у изголовья, сжимал его руку. Пальцы Миара были горячими, сухими, но он не отнимал ладонь.

— Он поправится? — спросил Киан в который раз.

— Поправится, — ответила я, хотя сама не знала.

— Ты обещала.

— Я помню.

Диар молчал. Смотрел на Миара, и в его глазах было что-то, чего раньше не видела. Страх? Нет. Решимость. Будто он уже прикидывал, что делать, если жар не спадет, если Миар не откроет глаза.

— Не думай о плохом, — сказала я.

— Я не думаю, — ответил Диар. — Я просчитываю.

— И что у тебя получается?

— Что мы должны ждать.

Кивнула. Мы ждали.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Время тянулось — медленно, вязко, как смола, которая течёт по стволу сосны. Дождь за окном не кончался. Капли барабанили по крыше, по подоконнику, по листьям старой яблони, и этот ровный, бесконечный звук въедался в голову, мешал думать, мешал дышать.

— Мам, — сказал Киан. — Он дышит?

Наклонилась к лицу Миара, прислушалась.

— Дышит.

— Ровно?

— Ровно.

Киан выдохнул.

Диар не отпускал его руку.

Снова смочила тряпку, отжала, приложила к горячему лбу.

Ждала. Мы все ждали. Дождь не кончался. Но казалось — за стенами дома, за горами, за этой бесконечной серой пеленой, уже занимался рассвет. Он просто не мог пробиться.

Прошёл день. Миар так и не открыл глаза. Дышал — ровно, тяжело, будто каждому вздоху предшествовала долгая, мучительная борьба. Но был горячим. Всё так же горячим. Снова и снова прикладывала ко лбу влажную тряпицу, поила отварами, вливала в него настои, которые помнила, которые угадывала, которые находила среди Андреиных баночек и мешочков.

Ромашка. Мелисса. Липа. Шалфей. Зверобой. Всё, что могло сбить жар, успокоить, заставить его тело перестать гореть.

Ничего не помогало.

Плакала. Сначала украдкой, в углу, чтобы не видели Киан и Диар. Потом — не скрываясь, сидя у его кровати, сжимая его горячую, сухую ладонь. Киан обнимал за плечи, не говоря ни слова. Диар смотрел в окно и молчал. Не плакал.

Ругалась. Не на детей — на себя, на Генералов, на этот проклятый дар, который проснулся слишком рано.

— Где же вы? — шептала в пустоту. — Генералы? Когда вы нужны — вас нет. Локейрин, Тейрн, вы же чувствуете? Вы же знаете? Почему не приходите?

Тишина была ответом. Только дождь. Только тяжёлое дыхание Миара. Только слёзы, падающие на его одеяло и не оставляющие следов.

Не знала, что делать.

Андрея далеко. Отец в Астерлирии. Каса нет.

А я — здесь. С ним. С ними. С этим жаром, который не спадал.

— Я не могу его потерять, — прошептала Диару, когда Киан уснул в углу, обессиленный ожиданием.

— Не потеряешь, — ответил Диар. — Он сильный.

— Я знаю. Но я не знаю, что делать.

— Ждать, — сказал Диар. — Как учил нас дядя Тейрн. Иногда победа — это не атака. Это умение выдержать.

Кивнула. Пятилетний стратег. Мой сын.

Сидела у кровати Миара, гладила по голове, шептала что-то — не помню, что. Может, сказки из Брин-Мира. Может, имена — его, братьев, отца. Может, просто звала.

— Вернись, — шептала я. — Вернись, Миар. Мы здесь. Я здесь. Не уходи.

Он не отвечал. Но дышал. Значит, надежда была.

Глава 25. Генерал Остерии

Я родился с мечом в руках. В прямом смысле — отец положил клинок в мою колыбель на второй день, чтобы я знал: другого пути нет. Остерия — империя воинов. Здесь ты либо дерёшься, либо чистишь конюшни. Либо защищаешь границы, либо всю жизнь кланяешься тем, кто их защищает. Третьего не дано.

Я не кланялся. Никогда.

В пятнадцать лет впервые взял в руки боевой меч — не учебный, настоящий, с чёрной рукоятью, которая помнила кровь. В двадцать командовал отрядом, в двадцать пять — полком. В тридцать доверили Северный Форт. Ключ к Остерии, последний рубеж перед Разломом.

Не жесток. Я военный. Военные не задают лишних вопросов, не верят в сказки, не поддаются панике. Смотрят на карту, считают потери, отдают приказы.

У меня есть жена. Элина. Поженились пять лет назад, и она до сих пор не привыкла к запаху пороха и крови, пропитавшему мою одежду насквозь. Не жалуется. Она из Остерии, знает, куда выходила замуж. Иногда, когда возвращаюсь поздно, оставляет ужин на столе и не спрашивает, где был. Не потому что ей всё равно. Потому что знает: не расскажу.

Детей пока нет. Может, потом. Когда тишина на границе станет не обманчивой, а настоящей.

Сегодня сидел в кабинете, как обычно. Передо мной лежали сводки, отчёты, карты приграничных территорий. Ничего нового. Снулые нападали — вяло, хаотично, мелкими группами, словно пробовали границу на зуб. Обычный отряд справлялся с ними, даже не вспотев. Но тишина была обманчива. Знал это слишком хорошо.

В дверь постучали.

— Входите.

На пороге появился Стайер — моя правая рука, исполнительный, дотошный, иногда чересчур. Выглядел взволнованным, хотя пытался это скрыть.

— Генерал, тут доложили... — запнулся, явно подбирая слова. — В Орвуде. Там ведьма. И у неё три сына. Тоже, видимо, такие же. Говорят, один ребёнок может поднять глыбу, которую даже взрослый мужчина не осилит.

Поднял голову от бумаг. Взгляд — тяжёлый, усталый — впился в Стайера.

— Стайер, ты что, гвоздей объелся? Какую чушь ты несёшь? И ещё мне это докладываешь. Иди займись чем-нибудь другим. Оставь эти сплетни за деревней. Ведьмы. Дети, поднимающие глыбы. Что дальше? Драконы на горизонте?

Стайер вытянулся по стойке смирно, пробормотал извинения и вышел.

Снова уткнулся в сводки. Но мысль засела — тихая, противная, как заноза под кожей.

«Орвуд. Ведьма. Три сына».

Тряхнул головой и отбросил её. Мало ли что болтают в деревнях.

Рука, тянувшаяся к кружке с остывшим чаем, дрогнула. Не от страха. От того, что прожил достаточно, чтобы знать: в каждой сказке есть доля правды. А в каждой правде — опасность.

Прошла неделя. В очередной раз отбили наступление Снулых. Они были как труха — лезли, но не жали, будто не всерьёз. Моя задача — держать границы форта. Мы это делали. Всегда. Да, иногда с потерями, но сейчас уже весь отряд возвращался целым. Так, едва заметные царапины на броне.

Сидел в кабинете, считал, сколько нужно ещё запасов, сколько мечей починить. Обычные подсчёты. Цифры, списки, столбцы. В этом была своя правда, своя тишина, свой порядок. Любил порядок.

Стайер. Он опять пришёл.

— Генерал, — начал он, и я уже по голосу понял, куда клонит. — Снова Орвуд. Люди там волнуются. Говорят, та... кхм... женщина уже несколько дней не выходит из дома. Дети тоже не появляются. Люди шепчутся. Кто-то видел, она что-то варит на кухне.

— Стайер, — стукнул по столу. — Опять эти байки?

— Генерал, прошу прощения, — вытянулся, но не ушёл. — Может, кто-то из офицеров съездит в деревню? Успокоить народ?

Откинулся на спинку стула. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Стайер был хорошим офицером. Преданным. Иногда — чересчур. Но сейчас он смотрел с таким упрямством, что я понял: не отстанет.

— Да к чёрту, — поднялся. — Собирайся и бери парней. Я что, не Генерал, чтобы не знать, что творится в деревнях?

Стайер замер.

— Вы сами? Генерал?

— А что? Думаешь, я разучился из кабинета выходить?

— Нет, просто...

— Просто собирайся. Через час выезжаем.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. Посмотрел на карту, на сводки, на столбцы цифр, которые считал полдня. Орвуд. Маленькая точка на краю карты, почти за границей моего внимания. Ведьма с тремя сыновьями. Кто-то варит на кухне. Дети не выходят из дома.

— Бред, — сказал я вслух.

Потом надел мундир и вышел.

Глава 26. Северный Форт

Пять дней Миар лежал.

Пять дней поили его настойками — теми, что помнила, теми, что угадывала, теми, что находила наугад среди Андреиных баночек. Пять дней протирала его лоб влажной тряпицей, меняла, снова прикладывала, снова меняла. Его кожа всё так же горела, дыхание было тяжёлым, ровным — но он не открывал глаза.

Ни тот, чистый, небесно-лазурный. Ни тот, белый, скрытый пеленой.

Не знала, что и думать. Руки опускались. Паника поглотила всю — липкая, чёрная, как те дни, когда лежала на полу и считала трещинки. Только теперь трещинки были не на стене. Они были внутри. Каждый день — новая.

Забыла вкус еды. Каша была безвкусной, хлеб — сухим, чай — горьким. Ела, потому что надо. Потому что рядом были Киан и Диар, которые смотрели на меня и ждали, что мама знает, что делать. Я не знала. Но ела.

Киан и Диар тоже ели неохотно. Киан ковырял кашу ложкой, оставлял половину, отодвигал тарелку. Диар жевал медленно, будто каждым куском расплачивался за что-то. Они не жаловались. Не просили сладкого. Не спорили.

Просто сидели рядом с Миаром и ждали.

Сидела с ними.

Тишина в доме стала другой. Не той, спокойной, уютной, когда Андрея вязала в кресле, а дети играли в саду. Она стала тяжёлой, давящей, как перед грозой. Только гроза не начиналась. Дождь кончился ещё вчера, но солнце не выходило. Небо было серым, низким, будто придавило горы к земле.

Смотрела на Миара, гладила по голове, шептала его имя, имена братьев, имя отца. Может, слышал. Может, нет.

— Мам, — сказал Киан вечером пятого дня. — Он поправится?

— Поправится, — ответила я.

Он кивнул и уткнулся носом в моё плечо.

Обняла его. Диар сидел рядом, сжимая книгу, которую не открывал уже несколько дней.

Мы ждали.

Пятый день подходил к концу.

За эти пять дней забыла, что такое сон.

Не спала. Просто закрывала глаза и слушала дыхание Миара. Ровное, тяжёлое, иногда — с хрипом, от которого сердце пропускало удар. Боялась. Если усну — не увижу, как он откроет глаза. Или того хуже. Боялась, что когда проснусь, он перестанет дышать.

В голове крутилось одно и то же: «Только не это. Только не опять. Только не он».

Уже теряла. Теряла родителей, которых не знала. Теряла Каса — на руках, в лазурном свете, который выжег меня изнутри. Теряла себя — там, на полу дома, когда считала трещинки и не хотела вставать.

Не выдержу ещё одну потерю. Не его. Не сейчас. Не после всего.

Сидела у его кровати, прижимая его руку к своей щеке. Киан и Диар спали рядом — на полу, на подушках, которые принесла из своей комнаты.

Ночью, когда дом затихал, слышала, как ветер гуляет за окном. И казалось — это он. Кас. Стучится. Просит открыть. Но не открывала. Не могла.

Если открою — он спросит: «Почему ты не уберегла его, Ада?»

А я не знала, что ответить.

Слёзы высохли. Не плакала уже, наверное, день. Не потому что стало легче. Просто не осталось воды. Только сухая, выжженная пустота там, где раньше билось сердце.

— Не умирай, — шептала в темноту. — Пожалуйста. Не умирай. Я не переживу.

Миар дышал.

Я сидела.

Ночь тянулась.

На утро шестого дня в дверь постучались. Громко. Настойчиво. Так, что на секунду показалось — от стука дверь разлетится в щепки.

Знала этот стук. Так стучатся офицеры. Или старший военный состав. Коротко, сухо, без лишних пауз — удар, пауза, удар. Словно отбивают сигнал к атаке.

Но кто это мог быть? Отец в Астерлирии, Андрея никогда не стучалась — она просто входила, как входила всегда, будто дом был её продолжением. Генералы и подавно появлялись из теней, не утруждая себя стуком.

Замерла. Рука, лежавшая на лбу Миара, дрогнула. Киан и Диар, спавшие на полу, проснулись одновременно — синхронно, как на тренировке.

— Кто там? — спросил Киан, протирая глаза.

— Не знаю, — ответила я.

Поднялась. Ноги затекли, спина ныла — пять дней в одном кресле давали о себе знать. Не чувствовала боли. Только пустоту и глухую, тёмную тревогу.

— Сидите здесь, — сказала я. — И не выходите.

— Мам, — начал Диар.

— Сидите, — повторила я.

Вышла в коридор. Дверь во двор была закрыта на засов. Отодвинула его, потянула ручку.

На пороге стоял он. Высокий, в красном мундире с золотыми нашивками — такие видела только на офицерах Остерии. Молодой, лет тридцати, с лицом, привыкшим отдавать приказы. За его спиной — двое солдат с суровыми, замкнутыми лицами.

— Госпожа, — сказал он. — Я генерал Рейн Арвед. Комендант Северного Форта. Мне доложили о неспокойной обстановке в этой деревне. Вы позволите войти?

Смотрела на него. На мундир, на золотые нашивки, на руки, которые, вероятно, сжимали не одну рукоять меча. На глаза — серые, холодные, цепкие.

— У меня больной ребёнок, — сказала я. — И я не ждала гостей.

— Я не гость, госпожа. Я генерал. И моя обязанность — проверять такие сообщения.

— Какие сообщения?

Он помолчал. Потом ответил — спокойно, ровно:

— О ведьме с тремя сыновьями. О детях, которые поднимают камни, не под силу взрослому мужчине.

Сердце ухнуло вниз.

— Уходите, — сказала я. — Мои дети никого не трогают. И я тоже.

Он не двинулся с места.

— Я не собираюсь причинять вам вред, госпожа. Хочу убедиться, что в деревне нет угрозы. И, возможно, предложить помощь.

— Помощь?

— Ваш сын болен. Я слышал. Люди говорят, он уже несколько дней не выходит из дома.

Сжала край двери так, что побелели костяшки.

— Откуда вы знаете?

— У меня длинные руки, госпожа. И хорошие уши.

Мы смотрели друг на друга. Он — спокойно, с той уверенностью, которая бывает у тех, кто привык, что ему подчиняются. Я — с затаённым страхом, который пять дней выжигал изнутри.

— Я хочу увидеть вашего сына, — сказал он.

— Нет.

— Тогда я войду сам.

Он шагнул вперёд. Я не отступила.

Он взял дверь и раскрыл её, будто это была не дверь, а лист бумаги. Даже не скрипнула. Просто поддалась — и всё. Вошёл в дом, чеканя шаг, как на плацу. Остановился. Огляделся. И пошёл в сторону комнаты, где спал Миар.

Рванула за ним.

— Госпожа, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не причиню вам вреда.

На секунду осеклась. Его голос был ровным, спокойным, без той стальной нотки, которую ожидала услышать. Но всё равно пошла следом.

Он прошёл в комнату.

Киан и Диар уже стояли так, как их учили генералы и отец. Подбородки вскинуты, плечи расправлены, руки по швам. Прикрывали собой Миара — заслоняли его, будто могли стать щитом. Киан — сжав кулаки, белые пряди у лба встали дыбом. Диар — с каменным лицом, но я видела, как дрожат его пальцы.

Генерал хмыкнул.

— Бравые малые, — улыбнулся. Уголками губ, едва заметно. — Ну что, расскажете, что с вашим братом?

Киан открыл рот, но Диар опередил:

— Мы с посторонними не ведём разговоров.

Генерал посмотрел на него — долго, внимательно. Потом кивнул.

— Вот как. Уважаю.

Повернулся ко мне. Осмотрел комнату — кровать, на которой лежал Миар, столик с баночками трав, кружки с недопитым настоем, тряпки, которые так и не убрала. Потом снова посмотрел на меня.

— Собирайтесь, — сказал он. — Я забираю вас в Северный Форт. Поставим там мальчика на ноги. Там есть лекари. Кровати. Еда. Одежда. Там сухо и тепло.

Замерла.

— Вы не можете...

— Могу, — перебил он. — Я генерал. Отвечаю за безопасность этой территории. Если в моём секторе есть больной ребёнок, который не получает помощи — это моя проблема. А если этот ребёнок — ещё и необычный, — бросил короткий взгляд на Киана и Диара, — тем более моя.

— Вы хотите нас запереть? — спросил Диар.

Генерал посмотрел на него.

— Я хочу, чтобы ваш брат выжил, мальчик. А остальное — детали.

Снова повернулся ко мне.

— У вас час. Собирайте вещи. Еду брать не нужно, у нас всё есть. Возьмите только самое необходимое. И документы, если есть.

— У нас нет документов.

— Тогда просто вещи.

Он вышел из комнаты. Слышала, как прошёл на кухню, как сел на лавку, как скрипнули доски под его весом.

Остались втроём. Я, Киан, Диар. И Миар, который всё ещё не открывал глаза.

— Мам, — сказал Киан. — Мы поедем?

— Поедем, — ответила я.

— А если он нас обманывает?

— Тогда будем думать на месте.

Диар подошёл к Миару, взял его за руку.

— Он сказал, что там лекари, — тихо произнёс он. — Может, они помогут.

Кивнула.

Не знала, кому верить. Но выбора не было.

Собирались молча. Быстро. Без лишних слов — каждый понимал, что время не ждёт.

Вытащила из-под кровати старый, но крепкий мешок — тот самый, с которым когда-то ездила в Кер-Морант. Развернула, положила на пол. Астрель и Погибель легли первыми — закутала их в плотную ткань, потом обернула старым плащом, который Андрея так и не успела перешить. Сверху — детские вещи: рубашки, штаны, тёплые носки, те самые, вязаные, которые она вязала каждую зиму. Никто не догадается, что под грубым сукном спрятаны два клинка. Никто не спросит, зачем женщине с тремя детьми столько тряпок.

Шкатулка. Моя. С засохшими лилиями. Взяла её в руки — лёгкая, почти невесомая, но знала, сколько в ней веса. Пять лет. Пять лепестков, которые осыпались, когда я их перебирала. Не могла оставить её здесь. Не могла представить, что кто-то чужой откроет крышку и увидит то, что было только моим. Завернула шкатулку в свою старую шаль и уложила на дно второй сумки.

Книги. Те самые — в тёмных переплётах, с золотым тиснением, подаренные Локейрином и Тейрном. И трактат Мириэль — белая, пергаментная, пахнущая древностью и бабушкиной магией. Спрятала их между вещами — не потому что стыдилась, а потому что не хотела вопросов. Генерал Остерии не должен знать, что мои дети изучают тактику и манёвры в пять лет. Пока не должен.

Мальчики работали молча, без споров. Киан таскал сумки к двери — тяжело дыша, но не жалуясь, он вообще не умел жаловаться, когда дело касалось важного. Диар укладывал вещи — аккуратно, методично, проверяя каждый свёрток, каждую завязку. Я не просила их. Они просто делали. Как учили. Как чувствовали.

— Мам, а игрушки? — спросил Киан, задержавшись у порога.

— Возьми только самое нужное, — ответила я.

Он посмотрел на свои сокровища: деревянных рыцарей, которых вырезал дедушка Стерн, замок с башнями и мостом, фигурки коней без колёс. Взял двух — самого большого, с мечом, и самого маленького, без оружия.

— Этот будет меня охранять, — сказал он, прижимая рыцаря к груди. — А этот — Миара. Когда он проснётся.

Диар взял только книгу — ту, что читал последней. Остальные уже лежали в сумке, спрятанные между рубашками.

Травы. Подошла к старому шкафу, который всё ещё пах Андреей — сушёной ромашкой, мелиссой, шалфеем. Взяла несколько пучков, завернула в чистую тряпицу. Местные целители, может, и хороши — но я не знала их. Не знала, будут ли заняты, когда Миару понадобится помощь. А эти травы — уже помогали. Держали его на плаву пять дней.

Завязала узелок и сунула в карман плаща.

Когда всё было готово, подошла к кровати. Миар лежал так же, как все эти дни: на спине, с закрытыми глазами, с горячей, сухой кожей. Наклонилась, подхватила его на руки — осторожно, как младенца, хотя он уже не был младенцем. Пятилетний мальчик, ставший слишком лёгким за эти дни. Завернула в плед — тот самый, шерстяной, с бахромой, который Андрея принесла ещё до родов — и прижала к груди.

— Мы едем, — прошептала я. — Потерпи ещё немного.

Он не ответил. Но дыхание было ровным.

Киан и Диар уже стояли у двери. Сумки лежали у порога — три штуки, не больше. Кивнула им, и мы вышли.

Открыла дверь.

Генерал стоял практически у входа — видно, ждал. Не внутри, не в коридоре, а здесь, на крыльце, откуда просматривалась вся округа. Его глаза — серые, цепкие, как у ястреба — сканировали местность. Деревья, тропинки, окрестные дома. Не просто ждал. Охранял.

Услышав скрип двери, обернулся. Окинул взглядом сумки, мальчиков, меня с Миаром на руках.

— Готовы?

— Готовы, — ответила я.

Он кивнул.

И мы пошли.

Генерал коротко кивнул своим людям, и те исчезли за углом дома — быстро, слаженно, без лишних вопросов. Через несколько минут вернулись. С повозкой. Старой, но крепкой, с натянутым тентом и грубо сколоченными бортами — видно, забрали у кого-то из местных. Может, у мельника, может, у деревенского старосты. В Орвуде не водилось богатых экипажей, но эта повозка была добротной, на широких колёсах, и машинально отметила про себя: не растрясёт. Миару нужен покой. Дорога до Форта неблизкая — несколько часов, а может, и больше.

— Мама, я поеду с вами, — сказал Киан и шагнул ближе к повозке.

Уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Диар прокашлялся.

— Простите, — сказал он. И обращался не ко мне.

К Генералу.

Глаза округлились. Диар никогда не просил ничего ни у кого. Тем более у посторонних. Он вообще редко говорил с теми, кого не знал. А сейчас стоял, выпрямив спину, и смотрел на Генерала Остерии так, будто они были одного роста.

— А можно мне с вами?

Генерал медленно повернулся к нему. Приподнял бровь.

— Милый, не нужно, — сказала я торопливо. — Генералу будет неудобно с тобой.

— Я должен убедиться лично, что дорога безопасна, мама, — ответил Диар, не отводя взгляда от Генерала. — А в повозке я этого не увижу.

Повисла пауза. Ветер шевелил белые пряди Киана, трепал край пледа, в который был укутан Миар. Генерал смотрел на Диара сверху вниз — долго, изучающе. А потом ухмыльнулся. Не зло. Не насмешливо. По-доброму.

— А ты молодец, — сказал он наконец. — Ни один офицер не смел такого спрашивать у меня никогда. — Чуть склонил голову набок. — Защита превыше всего?

Диар не колебался ни секунды.

— Семья превыше всего, Генерал.

Ухмылка Генерала стала чуть шире. Переглянулся со своими людьми — те молчали, но в их глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Потом снова посмотрел на Диара.

— Тогда садись, — сказал он. — Впереди места хватит. Покажешь, на что способен.

Диар коротко кивнул и, не оглядываясь на меня, пошёл к лошади. Спина прямая, плечи развёрнуты. Не боялся. Не сомневался. Просто делал то, что считал правильным. Защищал семью. Своим способом.

Мы сели в повозку. Устроилась на старом, но мягком сиденье, обитом вытертой тканью, и бережно уложила Миара к себе на колени. Он был всё таким же горячим, всё таким же тихим — только дыхание, ровное и тяжёлое, напоминало, что он ещё здесь. С нами. Поправила край пледа, укутала его ноги, провела ладонью по волосам — чёрным, как у отца.

Киан сел рядом. Не ёрзал, не выглядывал в окошко, не хватал за рукав, как обычно. Просто сидел. А потом протянул руку и поправил плед на Миаре — осторожно, почти невесомо, словно прикасался не к брату, а к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от одного неверного движения. Его пальцы на мгновение задержались на моей руке. Почувствовала их тепло — такое знакомое, такое родное.

Повернулась к нему. Киан смотрел на меня своими яркими глазами — теми самыми, что достались ему от меня, а мне от матери, которую никогда не знала. В них больше не было страха. Не было того детского испуга, что плескался там все эти пять дней. Только надежда. Чистая, светлая, упрямая. Надежда, что мама знает, что делает. Что Генерал не обманет. Что брат поправится.

Приобняла его за плечи, притянула к себе и поцеловала в макушку — туда, где белые пряди, отросшие за эти годы, вились, падали на лоб. От него пахло домом. Травами. Детством.

— Я люблю тебя, малыш, — прошептала я.

— И я тебя, мам, — ответил он, утыкаясь носом в моё плечо. — И Диара, и Миара тоже люблю.

Закрыла глаза. За окном повозки серое небо Остерии наконец начало светлеть. Где-то впереди, на козлах, Диар сидел рядом с Генералом — маленький мальчик с прямой спиной, который попросился в разведку, потому что семья превыше всего. Здесь, в повозке, Киан гладил брата по руке и молча обещал ему, что всё будет хорошо. А Миар — горячий, тихий, но живой — дышал у меня на коленях.

Мы ехали в Северный Форт.

И впервые за эти пять дней мне показалось, что надежда — не просто слово. Что она существует. Что она пахнет пледом, травами и детскими волосами. И что она едет вместе с нами.

Ехали несколько часов. Дорога была долгой, но не тяжёлой — повозка катилась ровно, без тряски, и старые рессоры, видно, ещё не отслужили своё.

Снаружи было тихо. Изредка проезжали деревни — чувствовала это по тому, как менялся звук копыт: с мягкого, приглушённого на утоптанную землю, потом снова на камень. Где-то лаяли собаки. Где-то скрипел колодезный ворот. Но не выглядывала. Смотрела на Миара — на бледное лицо, на закрытые глаза, на ресницы, которые даже не вздрагивали. И на Киана — он сидел рядом, привалившись к моему плечу, и молчал, но в этом молчании не было тревоги. Только ожидание. Только надежда.

Пару раз до меня долетали обрывки разговора. Генерал говорил — негромко, размеренно, словно читал лекцию в военной академии. Рассказывал об Остерии — о том, как устроены форты, как держат границу, почему Северный Форт стоит именно там, где стоит. Не вслушивалась, но голос его звучал ровно, спокойно, и от этого становилось чуть легче.

А Диар слушал. Знала это, даже не видя его лица. Он слушал так, как умел только он: внимательно, не перебивая, впитывая каждое слово. А потом задавал вопросы — точные, выверенные, не по годам взрослые. Про дальность сигнальных огней. Про толщину стен. Про то, как часто меняют дозорных, чтобы не засыпали на посту.

Генерал отвечал. И в его голосе больше не было ни снисхождения, ни удивления. Только уважение. Будто разговаривал не с пятилетним мальчиком, а с младшим офицером на полевом совете.

Услышала этот звук прежде, чем поняла, что он значит. Цокот копыт изменился — с мягкого, приглушённого, каким он был на просёлочной дороге, на звонкий, отрывистый, отражающийся эхом. Камень. Мы въехали на мостовую.

А следом пришли другие звуки. Лязг затворов — короткий, металлический, который не спутаешь ни с чем. Так звякает только оружие, которое проверяют перед караулом. И броня — тяжёлая, окованная сталью, она лязгала где-то над нами, на стенах, на бастионах, на переходах, где дозорные сменяли друг друга.

Не выглядывала. Но слышала. Запахи тоже изменились — исчез сырой, прелый дух леса, которым тянуло всю дорогу, и вместо него в повозку просочился запах оружейного масла, дыма и разогретого на солнце камня. И ещё — едва уловимый, но знакомый — запах дисциплины. Так пахли казармы в Кер-Моранте. Так пахла Академия.

Киан встрепенулся, поднял голову. Прислушался.

— Мам, мы приехали?

— Кажется, да, — ответила я, поправляя плед на Миаре.

Снаружи раздался голос Генерала — спокойный, но зычный, привыкший перекрывать шум ветра и лязг оружия:

— Открыть ворота! Свои.

Где-то наверху скрипнули блоки, заскрежетали цепи. Прижала Миара крепче, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Мы въезжали в Северный Форт.

Повозка остановилась. Почувствовала это всем телом — перестали дрожать рессоры, замерли колёса, и тишина, которая наступила, была оглушительной после нескольких часов дорожного гула.

— Приехали, — скомандовал Генерал. И тут же, без паузы, не снижая голоса: — Целителей! СРОЧНО!

Вздрогнула. Не от громкости — от того, как быстро это произошло. Не стал медлить. Не стал разбирать вещи, не стал объяснять, кто мы и откуда. Просто отдал приказ. И Форту этого хватило.

Тяжёлые сапоги загрохотали по камню — топот, который не спутаешь ни с чем. Солдаты бежали. Не шли, не прогуливались — бежали, и броня их лязгала в такт шагам. Этот звук был повсюду: спереди, сзади, где-то сбоку, где, видимо, находился лазарет или казармы целителей. Кто-то выкрикнул приказ — не разобрала слов, но тон был чётким, военным, без паники.

Прижала Миара к себе. По-прежнему не открывал глаза, но дыхание оставалось ровным.

Киан сжал мою руку.

— Мам, они помогут?

— Должны, — ответила я.

Снаружи, за тентом повозки, мир гудел, как улей. Но в этом гуле не было хаоса. Только порядок. Только дисциплина. Только надежда.

— Выходите, — сказал Генерал.

Начала выбираться из повозки. Он подал мне руку — крепкую, в кожаной перчатке, — и помог спуститься. Держала Миара обеими руками, прижимая к груди, как зеницу ока. Боялась отпустить. Боялась, что если разожму пальцы хоть на миг, то потеряю его навсегда. Киан спрыгнул следом, встал рядом, плечом к моему бедру.

На площадке перед входом в форт уже стояли люди. Несколько мужчин и женщин — кто-то в расцвете сил, с подтянутыми, военными лицами, кто-то старше, пустивший бороду и седину. Но в их глазах не было угрозы. Не было того холодного, оценивающего прищура, с которым солдаты смотрят на чужаков. Наоборот. Они чем-то напоминали Андрею. Той самой, спокойной, уверенной добротой, которая не кричит о себе, но чувствуется сразу. В их руках были сумки с инструментами, у кого-то — чистая ткань, у кого-то — склянки с настойками. Целители. Они уже ждали.

И тут откуда-то сбоку, из-за спин солдат, выбежала она. Девушка. Нет — женщина? Присмотревшись, поняла: наверное, моя ровесница. Тёмные каштановые волосы, гладкая кожа, лёгкий румянец на щеках — не искусственный, не лихорадочный, а здоровый, живой. Она была в простом синем платье, без нашивок, без знаков отличия, но двигалась так, будто имела право здесь находиться. Глаза — ореховые, тёплые — остановились на мне, и в них плеснулась тревога.

— Рейн, что случилось? — спросила она, глядя то на Генерала, то на меня.

Генерал — Рейн, так его звали, — повернулся к ней. В его голосе не было официального тона, которым он разговаривал с солдатами. Только ровная, спокойная констатация.

— Приехал в Орвуд по докладу Стайера о ведьме и её сыновьях. А увидел женщину с больным ребёнком. Принял решение забрать сюда.

Она перевела взгляд на меня. И в этом взгляде не было ни страха, ни подозрения, ни того липкого любопытства, с которым деревенские выглядывали из-за заборов. Только сочувствие. Чистое. Простое. Женское.

— Элина, поможешь им? — спросил Генерал.

— Конечно, — ответила она.

И шагнула ко мне.

Перевела взгляд на Диара — тот уже спустился с козел и встал рядом с генералом, прямой, как струна, с серьёзным лицом стратега, оценивающего новую территорию. Потом посмотрела на Киана, который жался к моему боку, но не прятался — просто был рядом.

— Привет, мальчики, — сказала она мягко, и её голос прозвучал тепло, почти по-домашнему. — Меня зовут Элина.

Киан кивнул. Диар молча склонил голову — вежливо, сдержанно, как учили.

А потом она посмотрела на меня. На Миара, укутанного в плед, с бледным лицом и закрытыми глазами. Её ореховые глаза задержались на нём дольше, чем на всех нас вместе взятых, — она уже видела больных, уже знала этот особенный, тяжёлый жар, который не спутаешь ни с чем.

Обернулась к целителям, стоявшим наготове.

— Пойдёмте сейчас же в лазарет.

И пошла вперёд, не дожидаясь ответа.

Мы шли по площадке, потом — вглубь форта. Коридоры здесь были сложены из толстого, серого камня, грубо отёсанного, но подогнанного на совесть. Никаких украшений, никаких гобеленов. Только стены, помнившие осады, и дневной свет, проникавший сквозь узкие бойницы, расчерчивая камень косыми полосами. Шли, поворот за поворотом, и не пыталась запомнить дорогу. Всё внимание было сосредоточено на Миаре — на его горячем лбу, на тихом дыхании.

Наконец вошли в лазарет. Большой холл с высоким сводчатым потолком — не мрачное подземелье, не пропахшая кровью комната, а обычный, светлый зал. Кровати стояли ровными рядами, разделённые ширмами. Кое-кто из пациентов лежал на койках, но никто не кричал, не стонал. Никаких кусков мяса, оторванных конечностей, луж крови на полу. Просто обычный лазарет — будто здесь лечили простуду, а не боевые ранения. От этого становилось чуть спокойнее.

Кто-то из целителей — высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой — вышел вперёд.

— Пойдёмте сюда, — сказал он и указал рукой на свободную койку.

Она была огорожена ширмами со всех сторон. Чистое, накрахмаленное бельё, свежая подушка, аккуратно сложенное одеяло в ногах. Всё это выглядело так, будто нас ждали — хотя никто не мог знать, что Генерал привезёт нас именно сегодня.

Подошла, бережно опустила Миара на постель. Его голова коснулась подушки, и он даже не шевельнулся — только ресницы едва заметно дрогнули, но не открылись. Поправила плед, убрала влажную прядь с его лба и на мгновение замерла, чувствуя, как внутри снова поднимается страх, душивший пять дней. Но теперь была не одна. Рядом стояли целители. И Элина. И Генерал. И мои сыновья.

— Так, теперь опишите, что случилось с мальчиком, — спросил кто-то из мужчин. Голос спокойный, деловой. Кажется, тот самый, с седой бородой.

Ком встал в горле. Не могла сказать правду. Не могла объяснить, что мой сын видит то, чего не видят другие. Что его белый глаз, скрытый пеленой, открыт в иной мир. Что он говорит с мёртвыми. Что его дар — наследие Первородных. Не знала, кто эти люди. Не знала, кому можно доверять.

Я заплакала.

— Я была на кухне, — начала я, и голос дрогнул, сорвался. — Готовила завтрак. Позвала мальчиков — они не вышли. Потом Диар сказал, что Миару плохо. Прибежала, а он... он весь горячий, горит, как печь. Сказал, что перед глазами всё чёрное. И закрыл глаза. Больше ничего не сказал. Я не знаю, что с ним. Как могла, пыталась поставить на ноги — отвары, примочки, травы, всё, что помнила, всё, что умела. Но я не целитель. Я просто... просто мать.

Слёзы текли по щекам, и не вытирала их. Сил не было держаться скалой. Сил не было притворяться, что знаю, что делаю. Стояла перед ними — женщина с тремя детьми, один из которых умирал непонятно от чего, — и плакала.

Почувствовала нежное прикосновение к плечу. Лёгкое, почти невесомое — так касаются те, кто боится спугнуть. Это была Элина. Она стояла рядом, и в её ореховых глазах, ещё минуту назад таких тёплых, я увидела влагу. Уголки заблестели, и она не отводила взгляда — не из любопытства, не из жалости, а из того самого, глубокого, женского понимания, которое не требует слов.

От этого разрыдалась ещё больше. Незнакомый человек. Женщина, которую видела впервые. Она смотрела на меня — на чужую, на «ведьму из Орвуда», на мать, которая не спала пять дней, — и сочувствовала. Не оценивала. Не допрашивала. Просто была рядом.

Плечи затряслись. Прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип, но не смогла. Все эти дни держалась — ради Миара, ради Киана, ради Диара. Но сейчас, под этим тёплым, почти материнским прикосновением, стена рухнула. Плакала, не скрываясь, не стыдясь, и слёзы катились по щекам, падали на край пледа, на каменный пол лазарета, на руки, которые всё ещё дрожали.

— Так, давайте сюда магические амулеты, сейчас проверим, — сказала полная женщина с добрым, но деловитым лицом. Она была из целителей — та, что стояла чуть поодаль и до сих пор молчала. Голос звучал уверенно, привычно, словно она отдавала такие распоряжения каждый день.

На секунду осеклась. Слёзы ещё текли по щекам, но внутри всё похолодело. Амулеты. Магические. Они увидят. Поймут, кто он. Что он — не просто мальчик с жаром. Что его сила — не болезнь, а дар. Древний. Опасный. Такой, за который нас могли запереть, изучить, отобрать. Уже открыла рот, чтобы что-то сказать — не знаю, что, может, остановить их, может, соврать ещё раз, — но не успела.

Трое целителей, вооружившись амулетами, уже встали вокруг койки. Один — тот самый, с седой бородой. Второй — молодая женщина с коротко стриженными волосами и сосредоточенным лицом. Третья — полная, та, что отдала приказ. Их руки двигались синхронно, без суеты, и амулеты засветились мягким, золотистым светом. Они водили ими над Миаром — медленно, вдоль тела, от головы к ногам и обратно, не касаясь кожи, но так близко, что чувствовала тепло, исходящее от камней.

Я замерла. Дышать перестала. Только смотрела, как свет амулетов скользит по его лицу, по закрытым глазам, по тому глазу, что был скрыт пеленой, — и молилась. Не богам — их больше не было. Просто молилась, чтобы они не увидели. Чтобы приняли за обычную болезнь.

Целители работали молча. Свет скользил по закрытым векам — чистому и тому, что был скрыт пеленой. Ни вспышки. Ни тьмы. Ничего. Уже начала выдыхать, когда амулеты одновременно поравнялись с его теменем — и свет их на мгновение померк. Не погас. Не взорвался. Просто ослаб, будто там, внутри, была пустота, в которую проваливалась магия.

Вздрогнула. Целители переглянулись. Тот, что с седой бородой, повёл амулетом ещё раз — медленнее, тщательнее. Та же картина.

— Магическое истощение, — произнёс он наконец. Голос звучал спокойно, будто он ставил диагноз «простуда». — Такое бывает у одарённых детей. Иногда они тянутся к тому, что выше их сил, и выгорают.

— К счастью, дотла не выгорел, — добавила полная женщина, убирая амулет в карман. — Резерв иссяк, но восстанавливается. Ему нужен покой, питьё и время. И хорошее питание, когда придёт в себя.

Выдохнула. Колени ослабли так, что пришлось опереться о спинку кровати. Истощение. Обычное. Не проклятие. Не одержимость.

В этот момент Генерал, стоявший у входа в лазарет, сложил руки на груди и посмотрел на меня. Взгляд всё таким же цепким, оценивающим. Не ушёл. Ждал.

— Ваши дети — маги? — спросил он ровно, без угрозы, но с той интонацией, которая не предполагала уклончивых ответов. — Что они умеют?

Сглотнула. Сердце снова забилось где-то в горле, но заставила себя говорить спокойно. Полуправда. Только полуправда.

— У них есть способности, — сказала я, глядя ему в глаза. — От моего отца. Он был кузнецом — не простым. Чувствовал металл, как живой. Кому-то это кажется магией, но мы никогда не учились в Академии. Просто... семейное. Иногда кто-то из мальчиков чувствует сталь. Иногда — слышит её. Как их дед.

Генерал чуть приподнял бровь. Перевёл взгляд на Диара, который стоял у двери, прямой и серьёзный. Потом на Киана, который насупился, но не отводил глаз.

— Это правда? — спросил он. — Вы чувствуете металл?

Киан пожал плечами.

— Иногда он тёплый, — сказал он. — Если хороший.

Диар помолчал, потом добавил:

— У вашего меча есть трещина. Внутри, у гарды. Он ещё не сломался, но если им ударить о твёрдое — пойдёт.

Генерал моргнул. Медленно, очень медленно вытянул клинок из ножен, осмотрел гарду. Трещины видно не было, но он провёл пальцем по стали и чуть нахмурился. Убрал меч обратно. Посмотрел на Диара долгим, странным взглядом, в котором смешались уважение и что-то ещё. Кивнул. Не стал спорить.

— А младший? — спросил он, переводя взгляд на Миара. — С ним что?

Присела на край койки, поправила плед, коснулась горячей щеки сына.

— Он всегда был самым чувствительным, — сказала я. — Иногда ему снятся сны. Иногда говорит странные вещи. Думаю, это просто детское воображение.

Целитель с седой бородой, который всё ещё стоял рядом, кашлянул.

— Истощение такого рода часто бьёт по нервной системе, — пояснил он. — Галлюцинации, видения, бред — обычное дело при таком жаре. Когда резерв восстановится, это пройдёт.

Не стала поправлять. Пусть думают так. Пусть считают, что видения Миара — просто жар. Знала правду. Но правда была слишком опасна. Особенно здесь. Особенно сейчас.

— Вы поможете ему? — спросила я, и голос дрогнул, хотя изо всех сил старалась держаться.

Мужчина с чёрными, тронутыми сединой волосами, повернулся ко мне. Его лицо, изрезанное морщинами, но всё ещё крепкое, осветилось лёгкой, ободряющей усмешкой.

— Дадим ему настоек, — сказал он. — Укрепляющих, восстанавливающих. Организм молодой, справится. Через неделю уже будет бегать, птиц во дворе гонять.

Он говорил так просто, так буднично, словно речь шла не о моём сыне, который пять дней лежал без сознания, а об обычном мальчишке, простудившемся под дождём. И от этой простоты, от уверенности в его голосе вдруг почувствовала, как отпускает. Не полностью — страх всё ещё сидел где-то глубоко, под рёбрами, — но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть.

— Птиц, значит, — тихо повторила я, и губы сами собой дрогнули. — Он никогда не гонял птиц. Он на них смотрел.

— Значит, теперь будет гонять, — усмехнулся целитель. — После такого жара дети часто меняются. Становятся активнее. Шумнее.

Киан, услышав это, подошёл ближе и заглянул в лицо спящего брата.

— Слышишь, Миар? — сказал он. — Ты будешь бегать и шуметь. Как я.

Диар ничего не сказал. Только уголки его губ чуть дрогнули.

Почувствовала лёгкое прикосновение к локтю. Элина. Она подошла неслышно, пока я смотрела на Миара, и теперь стояла рядом — та самая женщина с ореховыми глазами и простым синим платьем, встретившая нас у повозки.

— Давайте мы вас разместим, — сказала она мягко, но в голосе не было вопросительной интонации. Только забота. Только уверенность человека, который знает, что сейчас нужно. — Вам нужно помыться, переодеться, поесть после дороги и бессонных ночей.

Открыла рот, чтобы возразить — не могла оставить Миара, не могла отойти ни на шаг, — но она уже продолжила, будто прочитала мысли:

— Не переживайте. Целители за ним присмотрят. Он поправится.

И было столько спокойной, тёплой убеждённости было в её словах, что не нашла сил спорить. Только оглянулась на койку — на бледное лицо сына, на закрытые глаза, на амулеты, которые целители уже убирали в сумки.

Киан взял меня за руку. Диар, стоявший у изголовья, коротко кивнул брату — молчаливый знак, что останется здесь.

Элина чуть улыбнулась и сделала шаг к выходу, приглашая следовать за собой.

Мы вышли из лечебницы. Дверь закрылась с тихим, мягким стуком, отрезав запахи трав и амулетов. В коридоре было прохладнее — каменные стены хранили сырость даже летом. Элина сделала несколько шагов, а потом обернулась. Просто. Без церемоний. Так, как оборачиваются к старой знакомой.

— Как тебя зовут?

— Ада, — ответила я. Имя сорвалось с губ раньше, чем успела подумать. Не Нессира. Не Адаэлла. Просто Ада. Так звал меня Кас. Так звали когда-то.

— Красивое имя, — сказала Элина, и её улыбка стала чуть шире. — Приятно познакомиться.

Смотрела на неё — на эту чужую женщину в простом синем платье, на ореховые глаза, на лёгкий румянец, на то, как она улыбалась, — и сердце вдруг сжалось. Её улыбка была такой же, как у Ланы и Лии. Доброй. Душевной. Той самой, от которой хочется плакать не от боли, а от тепла.

Не ожидала встретить такое здесь. В суровом Северном Форте, среди серого камня, оружейного масла и лязга брони. Но эта женщина улыбалась — и я невольно улыбнулась в ответ.

Мы шли вереницей коридоров — серый камень, косые полосы света из бойниц, редкие факелы на стенах. Не пыталась запомнить дорогу. Ноги гудели, руки всё ещё помнили тяжесть Миара, и единственное, чего хотелось, — сесть. Просто сесть и закрыть глаза.

Элина вела нас в самый конец коридора, туда, где было тише. Остановилась у массивной деревянной дверцы, достала ключ, повернула. Дверь открылась без скрипа.

— Вот, — сказала она, пропуская нас вперёд. — Располагайтесь.

Переступила порог и замерла. Комната была просторной — больше, чем вся наша кухня в Орвуде. Большая кровать, застеленная серым, но чистым покрывалом. Тумбочки по бокам, на каждой — масляный светильник. У стены — крепкий дубовый стол с двумя стульями. Небольшая кухня в углу: очаг, полка с посудой, крючки для полотенец. А за широкой ширмой — умывальник и ванная. Обычная, без изысков, но здесь было всё, что нужно.

— В этой комнате раньше жил старший офицер, — пояснила Элина, проходя внутрь и поправляя край покрывала. — Потом она стала ему слишком большой, и он вернулся в казармы к солдатам. Так что пустовала. Если нужно, я попрошу принести кровати для мальчиков.

Обвела взглядом комнату. Представила, как здесь будут спать Киан и Диар. Как Миар, когда очнётся, сядет на подоконник и будет смотреть на горы. Как мы будем завтракать за этим столом.

— Я не знаю, — ответила я. — Наверное, да. Ведь они будут расти.

Элина кивнула.

— Хорошо. Тогда я распоряжусь. Ваши вещи скоро принесут. А ты пока... — она сделала паузу, посмотрела на меня, на Киана, который уже забрался на кровать и болтал ногами, — пока отдыхай. Как только будете готовы, я в другом конце коридора. Третья дверь слева. Постучи три раза. Я пойму, что это ты.

Улыбнулась напоследок и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Опустилась на край кровати. Пружины скрипнули подо мной. Киан тут же привалился к моему плечу.

— Мам, — сказал он. — А здесь хорошо. Тепло.

— Да, — ответила я, гладя его по белым прядям. — Здесь хорошо.

Смотрела на серые стены, на светильники, на окно, за которым уже сгущались сумерки, и думала о том, что этот день начался с отчаяния, а закончился здесь. В безопасности. В тепле. В комнате, которая пахнет чистым бельём и чужим, но не враждебным прошлым.

Только успела сесть на кровать и выдохнуть, как в дверь постучали. Два громких, уверенных удара — не тихие, не просящие, а такие, какими стучат те, кто привык докладывать.

Поднялась, поправила платье, открыла дверь. На пороге стояли двое солдат — те самые, что сопровождали нас от повозки. В руках у них были наши сумки.

— Мы принесли ваши вещи, — сказал один. — Занесём?

— Да, спасибо, — ответила я, отступая в сторону.

Они вошли, поставили сумки у стены — аккуратно, не бросая, не задевая углы. И тут поймала себя на мысли, которая, видимо, зрела весь день.

— Подождите, — сказала я. — Вы постучали два раза. Элина говорила про три. У вас тут какие-то свои знаки?

Тот, что стоял ближе, кивнул. Молодой, с выгоревшими на солнце бровями и спокойным, даже приветливым лицом.

— Да, госпожа. Три быстрых — свои. Друзья, родственники, кто приходит без доклада. Два коротких — солдаты, офицерский состав. Три размашистых — генерал. Всё просто.

Чуть не улыбнулась. Ну конечно. Форт. Здесь всё регламентировано. Даже стук в дверь.

— Поняла, — сказала я. — Два коротких — ждать приказа. Три быстрых — можно расслабиться. Три размашистых — вытянуться по стойке смирно.

Солдат хмыкнул, но тут же осёкся, видимо, вспомнив про субординацию. Только глаза его смеялись.

— Так точно, госпожа.

Они вышли, прикрыв за собой дверь, а я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как уголки губ против воли ползут вверх. Даже здесь, в сердце военной крепости, люди оставались людьми. Со своими правилами. Со своими знаками. Со своим, пусть и суровым, но порядком.

Мы начали раскладывать вещи. Первым делом вытащила мечи — Астрель и Погибель, всё ещё завёрнутые в старый плащ. Никто не должен их увидеть. Даже здесь. Особенно здесь. Задвинула их под кровать, подальше к стене, накрыла сверху пустым мешком — так, чтобы даже случайный взгляд не зацепился.

Мальчишки тем временем разбирали свои сумки. Киан вытряхнул на кровать всё разом и теперь рылся в куче, выискивая своих деревянных рыцарей. Диар, как всегда, складывал вещи аккуратно: рубашки — стопкой, книги — на тумбочку, носки — в ящик. Смотрела на них и чувствовала, как напряжение этого бесконечного дня понемногу отпускает.

Когда с сумками было покончено, выпрямилась, упёрла руки в поясницу и оглядела комнату.

— Идите мойтесь, — сказала я. — Сейчас я вам сделаю ванную. А потом уже я помоюсь. Переоденемся, зайдём за Элиной и пойдём есть.

— Хорошо, мам, — отозвался Киан, уже стаскивая рубашку через голову. — А потом к Миару?

На мгновение замерла. Потом подошла к нему, пригладила его растрёпанные белые пряди.

— Потом к Миару, — подтвердила я. — Обязательно.

Налила им ванну — тёплой, почти горячей воды, как они любили. Проверила локтем, не слишком ли крутой кипяток, добавила холодной из кувшина. Мыться они уже умели сами. Андрея научила.

— Мама и я не будем вечно вам мыть ваши задницы, — говорила она, вручая им мочалки. — Учитесь сами.

И они научились. Сначала неуклюже, разбрызгивая воду на пол и забывая смывать мыло за ушами. Потом — ловко, по-мужски: быстро, без капризов, без лишних слов. Андрея хвалила скупо, но я видела, как теплели её выцветшие глаза, когда мальчишки выходили из ванной чистые, румяные, с мокрыми волосами.

Сейчас плескались за ширмой, переговариваясь вполголоса. Слышала, как Киан что-то рассказывает про солдатскую броню, как Диар поправляет его, уточняя детали. Обычный вечер. Обычные звуки. И от этой обычности щемило сердце.

Села на край кровати и стала ждать своей очереди.

Как только дети вышли из-за ширмы — румяные, с мокрыми волосами, пахнущие мылом и чистотой, — пришла моя очередь. Задвинула ширму, сбросила пропотевшее за эти дни платье и шагнула в воду. Горячая, почти обжигающая — то, что нужно. Она обняла, забралась в каждую пору, в каждую уставшую мышцу, и на мгновение просто закрыла глаза. Пять дней. Пять дней не мылась. Не думала о себе. Не существовала отдельно от Миара. А теперь — просто вода. Просто тепло.

Достала из дорожной сумки небольшие припасы. Баночки. Масла. Всё, что успела захватить с собой в последний момент. Андрея, конечно, снабдила меня всем задолго до отъезда. У неё было всё. Против мигрени. Против зубной боли. Против ломоты в суставах и бессонницы. Кажется, даже если сломать ногу, в том доме можно было что-то найти — либо настойку, либо мазь, которая сращивает кости.

Откуда у этой женщины было всё — понятия не имела. Может, знала кого-то в Остерии. Может, собирала травы сама. А может, это было наследие той жизни, о которой она никогда не рассказывала. Не спрашивала. Просто брала. Пользовалась. Благодарила.

Втёрла каплю масла в виски — мята и что-то ещё, едва уловимое, горьковатое. Запахло домом. Орвудом. Той жизнью, которая осталась за серыми стенами Форта. Вздохнула и начала мыться.

Закончив, переоделась в чистое платье — простое, серое, из мягкой ткани, которую Андрея купила ещё прошлой весной. Поверх волос накинула небольшой платок — так удобнее, пряди не лезут в глаза, не мешают. Всё. Я была готова.

Мы вышли из комнаты. Коридоры встретили тишиной — только где-то далеко, за поворотом, слышались шаги дозорных. Элина говорила: третья дверь слева. Отсчитала. Подняла руку. Три стука — быстрых, как учили. Свои.

Дверь открылась почти сразу, и в нос ударил густой, тёплый, невероятный запах. Жареное мясо. Специи. Что-то ещё — кажется, тушёные овощи. Закружилась голова — вдруг поняла, что ела в последний раз, наверное, сутки назад. А может, и больше.

— Проходите, — Элина улыбнулась, отступая в сторону и пропуская нас внутрь. Её щёки раскраснелись от жара плиты, а в ореховых глаза плясали тёплые искорки. — Я приготовила вам поесть.

Замерла на пороге.

— Я думала, мы пойдём в столовую, — проговорила я растерянно.

Элина фыркнула и махнула рукой.

— Ой, брось. Там каша как камень, а мясо как подошва от сапог. Быстрее зубы сломаешь, чем доешь.

Развернулась и пошла к плите, бросив через плечо:

— Садитесь, не стесняйтесь. У меня сегодня как раз свежая оленина. И бульон. И пироги. Мальчики, руки мыли?

Киан уже усаживался за стол, принюхиваясь к воздуху, как гончая. Диар вежливо кивнул и направился к умывальнику.

— Мылись в ванной, — ответил Киан. — С мылом.

— Тогда заслужили, — усмехнулась Элина и поставила на стол первое блюдо.

— А что это за компот такой? Он слишком густой, — спросил Киан, подозрительно заглядывая в кружку.

Элина обернулась от плиты, вытирая руки о передник, и улыбнулась.

— Это кисель. На ягодах. Тут растёт красная ягода, называется спира. Немного кислая, но с мёдом — вкусно. Я делаю из неё и компот, и кисель. Полезно для желудка.

Киан ещё раз с сомнением заглянул в кружку, потом сделал глоток. Помолчал. Сделал ещё один, уже больше.

— Вкусно, — сказал Диар, аккуратно промокнув губы салфеткой. Он пил медленно, как и всё, что делал. — А что ещё здесь растёт?

Элина поставила на стол блюдо с пирогами, поправила выбившуюся прядь и задумалась.

— Ой, много всего, малыш. Можем как-нибудь сходить в лес днём. Тут есть рядом опушка, там растут и цветы, и ягоды. Спира, морошка, голубика, если повезёт — грибы. А из цветов — дикий вереск, ромашка, зверобой. Я часто туда хожу, когда нужно пополнить запасы.

Диар слушал внимательно, чуть склонив голову набок. Уже знала этот взгляд — он запоминал. Раскладывал информацию по полочкам.

— А спира только здесь растёт? — спросил он. — Или её можно найти в других местах?

— В Остерии — почти везде, — ответила Элина. — Она любит каменистую почву и холод. Чем севернее, тем слаще ягода. На перевалах, говорят, она совсем сахарная, но там ветер такой, что не каждый решится собирать.

Диар кивнул и отпил ещё киселя. Киан к этому времени уже допил свой и теперь задумчиво разглядывал пустую кружку.

— А можно ещё? — спросил он.

Элина рассмеялась.

— Можно. У меня полный кувшин.

Мы сидели за столом, и в комнате Элины было тепло — не от печи, а от неё самой. От её смеха, от её простых слов, от того, как она смотрела на моих сыновей, как подкладывала им добавки, как не спрашивала лишнего.

— Спасибо, — прошептала я, поймав её взгляд.

Элина отмахнулась, вытирая руки о передник.

— Брось. Тут кроме вояк и старых дедов никого. Хоть четыре светлые души будут, а то я иногда со скуки вою как собака.

Засмеялась — легко, открыто, и от этого смеха стало чуть теплее. Поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

Киан, доедавший уже не то третий, не то четвёртый пирог, поднял голову и с набитым ртом спросил:

— А вы правда воете? Как собака?

— Правда, — Элина подмигнула ему. — Особенно когда генерал приносит очередную сводку про Снулых и говорит, что ужина не будет.

— А он часто так делает? — уточнил Диар, откладывая салфетку.

— Часто, — вздохнула Элина. — Но я его прощаю. Он хороший.

И в том, как она это сказала — просто, без пафоса, без смущения, — было что-то очень домашнее. Что-то, напоминавшее о том, как Андрея говорила о Локейрине и Тейрне. О тех, кто воюет. О тех, кто ждёт.

— Мы хотели сходить к Миару, — сказала я, поднимаясь из-за стола.

Элина тут же отставила полотенце, которым протирала тарелки, и кивнула.

— Ой, да, конечно. Я вас провожу, а то тут можно потеряться и уйти в другую часть Форта.

Киан уже спрыгнул со стула, готовый бежать. Диар, как всегда, поднялся степенно, но я видела, как он торопится — просто не показывает. Элина накинула на плечи шаль и открыла дверь.

— Тут коридоры как лабиринт, — пояснила она, пока мы шли. — Старые строили на совесть, но с планировкой явно не дружили. Первый месяц я тут бродила, как слепой крот. Однажды ушла в оружейную, думала, что это кухня. Чуть не сварила суп из наконечников для стрел.

Киан захихикал. Диар смотрел по сторонам, запоминая повороты. Я молчала. Внутри снова нарастало то самое, что отступило на время ужина, — тревога за Миара. Как он там? Не стало ли хуже? Целители говорили, что поправится, но должна была увидеть сама.

Мы вошли в лазарет. За окнами уже сгустились сумерки, и внутри горели масляные лампы — мягкий, золотистый свет ложился на ряды коек, на ширмы, на склонённые головы целителей. Шла быстро, почти бежала, но у самой койки Миара замерла.

Около него сидела женщина. Добротная, крепкая, в простом сером платье и белом переднике — из тех, про кого говорят «на таких земля держится». Она поправляла ему одеяло — бережно, уголок к уголку, — а потом провела ладонью по его волосам. И что-то говорила. Тихо, едва слышно. Не разбирала слов, но тон — мягкий, убаюкивающий — был важнее всяких слов.

Защемило сердце. Простые люди. Они меня не знают. Не знают моих детей. Не знают, откуда мы, кто мы, что за сила течёт в нашей крови. И всё равно — столько заботы. Столько тепла.

Женщина заметила нас, подняла голову и улыбнулась — просто, открыто, как улыбаются тем, кого ждали.

— Вы, наверное, мама? — спросила она. — Я тут посидела с ним. Он дышит ровно, жар спадает. Хороший мальчик. Очень красивый.

Хотела ответить, но ком в горле снова вырос. Просто кивнула, прижимая ладонь к груди.

Подошла к койке и опустилась на колени рядом. Миар лежал всё так же тихо, но щёки его уже не пылали тем страшным, сухим жаром, что держал в ужасе пять дней. Прижалась губами к его лбу — кожа была тёплой, но не обжигающей. Обычной. Живой.

— Мама здесь, малыш, — прошептала я, гладя его по волосам. — Мама рядом.

Взяла его руку — маленькую, с длинными пальцами, как у отца, — и сжала в своей ладони. Жар спадал. Правда спадал. Чувствовала это кожей, сердцем, каждым вздохом. И выдохнула — впервые за пять дней по-настоящему.

Мальчики окружили койку. Киан встал слева, положил ладошку на плечо брата. Диар — справа, молча, но его пальцы легли на запястье Миара, туда, где бился пульс.

— Миар, — сказал Киан негромко, но твёрдо. — Мы тут. Мы с тобой.

Диар ничего не добавил. Просто стоял и держал руку брата, и этого было достаточно. Трое. Вместе. Как всегда.

— Я бы хотела ему что-нибудь почитать, но у меня нет детских книжек, — сказала Элина. — Я знаю детскую сказку. Расскажу, а вы послушаете.

Она села рядом с койкой, поправила юбку и, глядя на Миара, начала негромко, напевно — так, как рассказывают не в первый раз. Мальчики затихли. Даже Киан, вечно ёрзающий, замер.

— Давным-давно, когда Остерия ещё не была Остерией, а горы были моложе и выше, жил в наших краях один мальчик. Звали его Орвин. Это сейчас его именем деревню назвали — Орвуд. А тогда это было просто место у реки, где паслись дикие лошади. Орвин был сыном кузнеца. Ну, как кузнеца... Его отец ковал не мечи — он ковал подковы. И говорил так: «Меч убивает, а подкова защищает. Конь без подковы споткнётся, всадник упадёт, и битва проиграна. Так что я не просто кузнец. Я тот, на ком держится войско». Орвин слушал и запоминал.

— Однажды случилась беда. Из Разлома полезли твари. Не такие, как нынешние Снулые, а другие — древние, слепые, но с таким нюхом, что чуяли человека за несколько миль. И вот одно такое чудище пришло в их деревню. Все, кто мог драться, схватили оружие. Но Орвин был мал — ему не дали даже нож. Тогда он взял отцовскую подкову — самую большую, самую крепкую — и пошёл в лес. Не драться. Он был мал, чтобы драться. Но он знал лес. Знал каждую тропинку, каждый овраг, каждое дерево. И он пошёл не к чудищу, а в обход.

— Три дня Орвин водил тварь кругами. Кидал подкову в кусты — она звенела, чудище бежало на звук, а он уже был в другом месте. Он не давал ему вернуться к деревне. Не давал найти наших. А когда на третий день тварь выбилась из сил и рухнула у реки, Орвин подошёл к ней. Она лежала, тяжело дыша, слепая, голодная. И он вдруг понял: «Она просто хочет есть. Она не злая. Она просто... другая». Тогда он взял хлеб, который мать сунула ему в карман, и бросил чудищу. Та сожрала. А потом встала и ушла обратно в Разлом. Сама.

Элина сделала паузу, посмотрела на Миара — тот всё так же лежал с закрытыми глазами, но дыхание было ровным. Улыбнулась и закончила:

— С тех пор в наших краях говорят: «Не всякая тьма — зло, а не всякий меч — сила». Орвин спас деревню. Не силой. Не магией. А хитростью. И добротой. И когда он вырос, то стал первым кузнецом, который ковал подковы для всей Остерии. Мой дед говорил, что если постучать по старой подкове в Орвуде, можно услышать, как звенит та самая, первая. Та, что спасла целую деревню.

Смотрела на Элину. Свет масляной лампы падал на её лицо, и в ореховых глаза плясали золотые искорки. Не знала, настоящая ли это легенда или она придумала её прямо сейчас. Но какая разница? Мальчики слушали не дыша. Миар — я была уверена — тоже.

Сидела у койки Миара, гладила его по голове, а перед глазами вдруг встал отец. Стерн. Сама не знаю, почему именно сейчас — то ли потому, что в сказке Элины мальчик стал кузнецом, то ли потому, что подкова в этой истории звенела так же, как молот в нашей старой кузнице в Брин-Мире. Но одно поняла ясно, как поняла ещё в детстве, глядя на отцовские руки, покрытые ожогами и шрамами: сталь куётся в каждой истории. Словом и делом. В бою и в кузнице. В сказке, которую рассказывают у постели больного ребёнка — тоже.