Читать книгу: «40 мгновений»

Д.А. КОРШИКОВ

40 МГНОВЕНИЙ

40 МГНОВЕНИЙ

Рассказы

Данила Александрович Коршиков

Из крохотных мгновений соткан дождь.

Течет с небес вода обыкновенная.

И ты, порой, почти полжизни ждешь,

когда оно придет, твое мгновение.

Роберт Рождественский

Мечты

А потом в комнату, без стука, вошла комендантша — невысокая, полная женщина средних лет, с вечно убранной на затылок копной рыжих волос, острым носом и расплывчатым подбородком, который синхронно двигался вместе с ярко накрашенными губами, едва поспевавшими лепить из пронзительного крика слова. Я лежал на кровати спиной к двери, смотрел в окно, и мне казалось, что листья, смутно различимые в вечернем сумраке, колышутся не от ветра.

— Уже который раз, — полыхал сзади пожар, — выселю, — с треском вылетела искра и упала где-то совсем рядом.

Мне стало жарко, хотелось встать и открыть окно настежь; но вместо этого я лишь замер и еще глубже утонул в постели, страшась того обжигающего потока, что проносился мимо и ударял в моего соседа Никиту, лежащего на кровати вдоль окна.

— В последний раз, — огонь крепчал, — бессовестный, — и обжигал мне затылок.

Я чуть приподнял голову и сочувственно посмотрел на его твердый, не выражающий ни единой эмоции профиль, на скрещенные на груди руки, на то, как он равнодушно рассматривал стену, и мое сочувствие сменилось торжеством и радостью; мне показалось, что я нахожусь внутри какой-то смешной и нелепой комедии; я опустил голову и чуть было не рассмеялся. Наконец пожар сзади начал постепенно стихать: языки пламени становились слабее, искры затухали, едва достигнув коврика у двери; листья больше не колыхались, а каждый вдох всё глубже проникал в легкие.

Через минуту последние угли погасли, дверь громко закрылась, и комнату, словно густой дым, наполнила тишина.

Мы лежали молча еще некоторое время. Я смотрел на Никиту, и он казался мне каменной статуей застывшей в момент глубоких раздумий; глаза его не мигали, руки, сцепившись на груди, были неподвижны; в такие моменты мне всегда бывало не по себе, и я молчал. Но вот, наконец, он вздрогнул, как ото сна, не без труда поднялся на ноги и, шатаясь, принялся отряхивать пиджак и мятую рубашку, словно хотел сбросить с себя пепел прошедшего пожара. Его лицо, под взъерошенной шевелюрой, нахмурилось и приняло угрюмое выражение, но вряд ли оно было обусловлено состоянием одежды, потому что его затуманенный взгляд, медленно, спотыкаясь о каждый предмет интерьера, блуждал по комнате. В какой-то момент он так увлекся, что забыл о равновесии и стал накреняться в сторону, будто комната была каютой корабля, попавшего в шторм; я хотел было вскочить и удержать его, но он выставил ногу и громко топнул пыльным ботинком о деревянный пол; и только тогда его блуждающий взгляд остановился. Я сидел на кровати и видел, как он подошел к столу и взял с него несколько листов бумаги, разлинованных нотным станом, по которому были рассыпаны ноты и паузы. Он держал их пару минут, и они дрожали в его руках, как на ветру; пристальным, тяжелым взглядом он впивался в каждую ноту, словно хотел выжать из нее звук. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Не сдал, — сказал он глухо, будто через силу, — опять не сдал, — и снова уставился в ноты.

Я хотел его утешить и сказать то, что обычно говорят в подобных ситуациях: о несправедливости судьбы; об излишней строгости и некомпетентности судей; перечислить всех тех, кто тоже провалился; и даже выдумать историю о том, как я в прошлом году сдал один экзамен лишь с третьего раза.

Но не успел я сказать и слова, потому что Никита бросил ноты на стол, прошел нетвердым, быстрым шагом к своей тумбочке, достал из чехла гитару, рухнул на кровать и обнял ее, словно любимую подругу. Руки его перестали дрожать и напряглись, как перед непосильной работой, на лбу выступил пот, а остекленелые глаза уставились на пальцы левой руки. И он начал играть.

И вдруг с потолка посыпались хрупкие стеклянные шарики; с визгом проносившись вниз, они вдребезги разбивались о деревянный пол, и множество мелких осколков, скрежеща, разлетались во все стороны, в клочья раздирая наши заправленные постели, разбивая нашу чистую посуду и нещадно раня наш музыкальный слух. Чтобы отвлечься, я посмотрел на гитару — на ее плавные изгибы, гладкую деку, блестящие колки, — но когда я взглянул на струны, то мне показалось, что они уходили куда-то вместе с хозяином, и теперь, тоже одурев от пьянства, вернулись и никак не могут настроиться и поладить, а только бегают друг от друга, крича и бранясь, как заклятые враги. Пальцы его левой руки побледнели; пальцы правой спотыкались, падали, суетясь, быстро поднимались и снова, не разбирая дороги, неслись вперед. Вскоре в стену громко постучали, и напряженное лицо Никиты побагровело еще сильнее; он вдруг остановился, расслабил руки и тело и, уставившись в одну точку, снова закачался, словно выпив несколько рюмок водки.

— Чертово бревно, — зачертыхался он, вставая и пошатываясь, — сколько лет тебе отдал — и всё впустую, — он держал гитару перед собой за гриф, как врага за горло. — Никогда, — кричал Никита, — никогда я к тебе больше не притронусь, проклятая, — он приблизил гитару к лицу. — Завтра же... Завтра же уйду отсюда, а тебя выброшу на помойку. Да, так и знай... Туда тебе и дорога, — его ненавистный взгляд бросился на меня. — А ты чего уставился? Смеешься? — я молчал. — Знаю, что смеешься. Ты так же, как я, небось, и в первом классе не играл. Виртуоз ты наш! Смейся, смейся, тебе можно, тебе всё можно, — лицо Никиты сжалось и сделалось лицом маленького ребенка, который потерялся.

Он вдруг поднял гитару над головой, обхватил гриф обеими руками и стоял так, всё еще пошатываясь и закрывая то один глаз, то другой, словно прицеливаясь; потом он глубоко вздохнул, сдавленно хмыкнул и, размахнувшись как заправский дровосек, со всей силы направил гитару к полу; я остолбенел от ужаса и даже, кажется, вскрикнул, но в последний момент, неудобно и нелепо согнувшись, Никита остановился, и только после секундной паузы расслабил пальцы. Гитара упала и тихо застонала. Никита махнул рукой и повалился на кровать.

Листья за окном превратились в бесформенный, черный силуэт, едва колыхавшийся, будто от сонного ветра, но вот затих и он — всё замерло, и из открытой форточки потянуло осенним холодом. Я поднялся, подошел к окну и крепко закрыл его; повернувшись, я посмотрел на своего соседа Никиту, его спокойное умиротворенное лицо снова сделалось детским, но теперь он был ребенком, которого наконец нашли. Я вытащил из-под него одеяло и укрыл его до самого подбородка.

Умывшись и почистив зубы, я выключил свет и улегся в постель. Но мне не спалось. Я лежал на спине и смотрел, как медленно проясняется потолок, как стол, стулья, тумбочки и шкаф выплывают из тьмы, как за окном спит тоскливая осень. И мне вспомнилось вдруг, как еще более тосклива была та осень в день моего приезда: как было сыро и пасмурно; с какой грустью и нехотью падали с деревьев листья; как неприветлив был этот дом и высокие ступени; как тяжелы мои сумки и чехол гитары; и, казалось, что даже последние стрижи, носившись в темном небе, кричали мне: беги, беги, беги.

И мне вспомнились мои школьные друзья, и представилось, как сейчас, далеко-далеко отсюда, они учатся в местном училище, сидят теми же парами, что и в школе, шутят те же шутки, смеются над ними тем же смехом; а потом, после занятий, идут гулять по до боли знакомым улицам и дворам, а если они наскучат, то сидят всё в том же парке, всё на тех же лавочках и кормят всё тех же голодных голубей и воробьев; а после, когда сгустятся сумерки, они медленно бредут в родительский дом, где плотно поужинав и напившись на ночь чаю, укладываются в свои удобные, мягкие постели с мыслями о том, что в конце завтрашнего дня снова сюда вернутся. Я повернул голову, посмотрел на свою дорогую гитару и, вспомнив, с каким упоением смотрели и слушали меня сегодня преподаватели и как громко хлопали пришедшие зрители, невольно поморщился, словно раскусив горькую таблетку. Я снова уставился в потолок и дал себе слово, что в пятницу пропущу все уроки и ранним утром уеду домой.

Кто-то произнес мое имя в темноте.

— Что, Никита? — ответил я.

— А ты знаешь, — голос его теперь был мягким, певучим и абсолютно трезвым, словно в его постель улегся кто-то другой, — ты знаешь, — повторил он, — что зал в нашем дворце культуры имеет восемьсот пятьдесят сидячих мест.

— Да, — сказал я, — где-то восемьсот пятьдесят.

— И мне кажется, — продолжил Никита, — что если выйти на эту сцену, сесть на стул где-то в ее середине и, щурясь от ярких софитов и взглядов восьмисот пятидесяти пар глаз, начать играть, играть и играть, то дух может захватить настолько, что начнешь задыхаться, как на высокой-высокой горе, потеряешь сознание и упадешь замертво под залп аплодисментов.

— Да, — сказал я, — замертво.

Он говорил что-то еще и еще, и голос его был певуч и нежен. Но слов я уже не разбирал: я погрузился в глубокий сон. И мне снился мой тихий двор после дождя, и как соседская кошка, нежась в вернувшихся лучах солнца, лениво умывалась, снова и снова облизывая свою лапу; потом вдруг где-то громко заиграла музыка, кошка испуганно убежала и снова пошел дождь.

Июль 2025г.

Подмога

На усыпанном мокрыми кольцами деревянном столе одиноко стояли два полных стакана с пивом, будто два человека-невидимки неведомо как встретились и решили отметить данное событие. Тем временем, из-под стола доносились приглушенные голоса.

— Да это, наверное, не тот стол.

— Да как же не тот? Тот самый и есть; ты получше, получше смотри!

— А может, его кругом развернули?

— Да как же его развернут, если он уже в пол врос?

— Слушай, а кто это такой Данила К.? Что-то я такого не помню.

— Ну-ка, подвинься, ты мне всю ногу отдавил.

— Нашел! Кажется, нашел!

Еле заметная волна потревожила спокойную пивную гладь; она заволновалась и уже собралась набросить на себя пенную шапку, но, то ли от нежелания, то ли попросту из лени, только слабо пошипела, да снова успокоилась.

Двое мужчин вылезли из-под стола и уселись друг напротив друга на деревянные скамьи.

— На месте, — сказал один из них, — и всё-таки она на месте.

— Конечно, на месте, — ответил другой, — куда же ей деться? Здесь всё на своих местах, вон, даже хозяин тот же, — он обернулся и взглянул на опершегося о косяк прохода в складное помещение за барной стойкой мужчину. Его друг посмотрел туда же.

— Эх, сколько же мы за этим столом выпили? — глаза, залитые не только пивом, но и ностальгической пеленой, осматривали убранство бара, — отмечали и поступление, и сдачу каждого экзамена, неважно удачную или нет.

— Да, если собрать всё это пиво воедино, то можно заполнить всё это помещение, и еще даже на утро останется.

Двое друзей с минуту помолчали, будто смакуя в памяти старые воспоминания.

— Ну, а как там дела у наших? — мужчина отхлебнул маленький глоток из стакана. — Сто лет уже никого не видал.

— Еще бы! Я вообще удивляюсь, как ты из своей столицы выбрался; как твоя мать отсюда уехала, я вообще и не надеялся тебя больше увидеть.

— Да, мама уехала, — стакан кружился в объятиях цепких пальцев. — Ну, а как там Санька? Исполнил таки свою мечту?

— Санька-то? А с Санькой вот чего вышло.

Но не успел новоприбывший друг услышать историю про своего старого товарища, потому что входная дверь резко открылась, и то, что появилось после ее закрытия, оборвало нить повествования рассказчика и перетянуло всё его внимание на себя.

— Ну, а дальше-то что? — спросил старый приятель рассказчика. — И куда ты там уставился? — он повернулся к выходу и совершенно забыл, чем начинался рассказ про Саньку.

Неопределенных лет мужчина, сидя в инвалидной коляске, еле передвигая колеса, медленно продвигался от двери к барной стойке. Одет он был в некогда черную, но теперь выцветшую на солнце до почти серого цвета куртку; на голове сидела слишком большая для такой маленькой головы шляпа, что постоянно сползала на глаза, из-за чего ее хозяин вынужден был постоянно сдвигать ее на затылок. Невозможность определить возраст вошедшего мужчины заключалась в его лице, которое после каждого поправления шляпы на несколько секунд освещалось тусклым светом ламп на потолке; и будто за эти несколько секунд оно проживало целую жизнь, претерпевая возрастные изменения. Поначалу, в самый первый миг касания искусственных световых лучей, лицо, казалось, принадлежало молодому человеку никак не старше двадцати пяти лет: и приятная округлость, и чисто выбритый подбородок, и даже легкий румянец на щеках говорили об этом; но уже в следующую секунду, особенно, если шляпа немного запаздывала, все черты лица заострялись, словно кто-то тянул его за кожу на затылке: до этого прямой нос становился орлиным; губы сужались в тонкую единую линию; яснее выступали острые скулы и изгибы черепа; а глаза увеличивались в размере и наливались цветом непроглядной ночи. Перед тем, как шляпа скрывала его лик в своем укрытии, можно было подумать, что перед вами старик разменявший не меньше шести десятка лет; но вот шляпа снова поднималась и всё начиналось сначала.

— А это еще кто? — спросил обернувшийся мужчина.

— А ты его разве не помнишь?

— Помню? — глаза сощурились, наводя фокус. — Я его даже не знаю.

— Знаешь, знаешь. Это же Димка, Димка Петров.

— Димка? — глаза сощурились еще сильнее. — Это тот, который...

— Да-да, он самый.

— Насколько я помню, он даже младше нас на год.

— Верно.

Тем временем мужчина, именуемый Димкой Петровым, добрался таки до барной стойки, взобрался, не без помощи соседних посетителей, на высокий барный табурет и еле слышно что-то заговорил бармену.

Двое старых приятелей молчали. Тот, что сидел спиной к выходу, уже обернулся обратно, но голова его была повернута так, чтобы самым краем глаза видеть нового гостя; наконец он прямо взглянул на своего друга и сказал:

— Что всё-таки произошло?

Друг его отпил большой глоток пива, откинулся на спинку и заулыбался. Казалось, он ждал этого вопроса еще до того, как закрылась входная дверь; по блеску в глазах, что появился не только от выпитого пива, можно было заметить, как внутри него собирается по кусочкам увлекательная история, как она зажигается от маленькой искорки воодушевления и, распаляясь всё сильнее, поднимается от груди всё выше и выше, неистово желая вырваться на свободу через уста.

— Да, — сказал он, — видать, ты и вправду давно не был в родных краях. В свое время эта история наделала много шума, даже местная газета выделила ей целую страницу, а из столицы собирались приезжать киноделы и снимать об этом кино, да как-то не вышло, и всё успокоилось. Теперь же история эта превратилась в байку, что рассказывают в разных частях города под стаканчик-другой пива, а на Димку смотрят так, будто он таким и уродился. А случилось вот что.

Как-то в один летний день, на городской площади в обеденное время, когда жизнь в нашем захолустье, если и не кипит, то, как минимум, испускает горячие пары, Димка, который, как ты помнишь из маминого дома и носа не высовывал, вдруг появился в самом центре людской толчеи. И если бы он просто появился, то, может быть, только и обратил бы на себя внимание пары человек, которые поинтересовались бы здоровьем его матушки, да и пошли дальше; но вот людской поток неожиданно остановился, и несколько десятков пар глаз, возможно впервые, устремились на Димку Петрова.

Ты же его помнишь в то время: высокий, худощавый блондин с голубыми глазами; мог бы вполне сделаться первостепенным парнем и мишенью всех девичьих взглядов, если бы не это глупое выражение лица, что, казалось, прилипло к его физиономии еще до рождения — целый половник дегтя в его бочонке с медом. Вот такой он и стоял на площади, растянув до ушей свою залихватскую улыбку и смотря на всех и в то же время будто ни на кого. Но застывшим на месте людям, что позабыли о своих делах и даже, кажется, утратили чувство голода, в этот момент было не до его улыбки.

Дело заключалось в его ногах, точнее в том, во что они были одеты; и нет, я не про одежду, тогда на нем были, возможно, те же штаны, что и сегодня; я говорю о том, что было поверх самих ног и штанов. Это было что-то вроде двух костылей из легкого металла: две параллельные балки, проходящие вдоль внешней стороны обеих ног; сверху они крепились к пояснице специальным ремнем, а снизу, тем же способом, крепко обхватывали щиколотки. В районе коленей был виден небольшой стык, сделанный, видимо, для сгиба; а пояс был усеян множеством маленьких и больших кнопок. Никто так и не знает, откуда у него взялось это чудо техники; кто-то уповает на божественный промысел, кто-то шепотом бормочет о тайных заморских изобретениях военных; но никто, абсолютно никто, не выдвигал и не выдвигает предположений, что это детище — дело рук самого Димки; впрочем, я тоже отношусь к их числу.

— Это что у тебя такое? — спросила женщина, что стояла к нему ближе всех.

— Это — подмога, — ответил Димка.

— Чего-чего? — спросил кто-то из толпы.

Вместо ответа Димка нажал на поясе несколько кнопок, и в тишине зазвучал мерный механический звук. В такт с ним Димка зашагал, высоко поднимая колени и выделывая небольшие круги перед публикой. По площади прошла волна удивленных возгласов; компания детворы тихо захихикала, тыча в Димку пальцами. Какой-то слишком любопытный мужчина решил осмотреть дивный механизм поближе и сделал широкий шаг вперед, наклоняя свою любопытную голову. Завершая очередной круг, Димка, не заметив, наступил мужчине на ногу. «А-а-а-ай, — крикнул мужчина и принялся извергать из себя весь запас нецензурных слов».

— Что у вас тут происходит? — сказал внезапно откуда-то появившийся полицейский. — Мужчина, кто на вас напал?

— Да вот, подмога его, — держась за одну ногу и прыгая на другой, процедил мужчина сквозь боль.

— Какая подмога, мужчина, что вы несете, вы что, пьяны?

Полицейский нагнулся и словно собака обнюхал потерпевшего.

— Да говорят же вам, — сказала женщина, показывая на Димку, — подмога!

И только в этот момент полицейский заметил виновника сего торжества. Недовольно глядя на предмет всеобщего внимания, подойдя к Димке, он сказал:

— Чем это ты тут занимаешься?

— Хожу, господин полицейский.

— Это я вижу, — полицейский подошел ближе, — а это у тебя что?

— Понимаете, господин полицейский, это подмога — специальный механизм для облегчения ходьбы. Нажимаешь пару кнопок, и ноги сами идут туда, куда пожелаешь.

— А тебе до этого разве трудно ходить было?

— Да нет, совсем не трудно.

— Зачем тогда тебе эта подмога?

— Но ведь легче же!

Полицейский нахмурился, как грозовая туча.

— Шел бы ты лучше работать, — сказал он.

Потом оглядел собравшуюся публику и громко добавил:

— Это всех касается! Чего встали, дел больше никаких нет?

Толпа людей всколыхнулась, как вода от брошенного камня. И все, будто проснувшись, снова отправились по своим делам.

С этого дня каждый вечер, примерно по два часа, а в особо хорошую погоду и по три, все жители города могли наблюдать Димку, который наворачивал бесчисленные круги по площади. Кто-то останавливался в удивлении; кто-то крутил пальцем у виска; а кто-то только хихикал и шел дальше.

И вот, где-то через неделю, стою я в огромной очереди в магазине, а передо мной его матушка с какой-то женщиной ведет оживленный диалог, хотя точнее, монолог. И нет, не подумай, друг мой, у меня и в мыслях не было подслушивать; ты же помнишь голос его матери: тут хоть уши затыкай, всё равно что-нибудь да услышишь.

«Он меня со своей подмогой, — говорила она, — скоро с ума сведет, ей богу! Как наденет вечером их, так и крутится битый час перед зеркалом, и так и этак повернется, чуть ли уж шею себе не сворачивает. А тут однажды захожу я к нему в комнату с утра, а он уже свои подмоги напяливает. Куда, говорю, собрался, не обедал даже еще. А он мне говорит: никуда, я в них по дому ходить буду. А на кой они тебе дома нужны, спрашиваю. А он: в них легче. Я прям не знаю, то ли плакать, то ли смеяться, и говорю: а до этого тебе что ли по дому тяжело передвигаться было? Он смотрит на свои подмоги, на меня ноль внимания и говорит: нет, вовсе не тяжело, но так легче. Легче, легче, говорю, а сама уже на кухню иду обед этому обормоту готовить. Через минут десять вновь захожу, а он, представляешь себе, прямо в своих подмогах на кровать улегся. Я прямо чуть там же и не упала, в глазах даже потемнело. Ты что это, совсем ошалел, что ли, говорю ему, куда в своих подмогах на постель чистую. А он свои ноги в подмогах этих на спинку кровати закинул и говорит: мама, ты ничего не понимаешь, так легче. Тут я не выдержала, ты уж меня пойми, и как начала клясть его, слов не разбирая, что аж стекла задрожали. Потом полотенце с плеча сняла и как хляснула по его подмоге. Он с кровати как ужаленный вскочил, и давай ногу свою со всех сторон осматривать. Потом голову на меня поднимает и чуть ли не кричит: ну чего тебе от меня нужно? Я прямо опешила как-то, растерялась было даже; никогда у него такого голоса не слыхивала. Потом уж в руки себя взяла и говорю: пошел бы ты лучше работать. А он мне: куда же я пойду? А я в его подмоги уставилась и отвечаю: видимо, очень далеко».

Уж не знаю, как мать его уговорила, тут ее очередь подошла, но через несколько дней, Димка и впрямь устроился на наш завод.

И вот, сижу я значит через пару дней после этого здесь же, прямо за этим же столом, отдыхаю, потягиваю пиво, наслаждаюсь тишиной, как смотрю — дверь открывается и заходят заводские, а вместе с ними и Димка, всё в подмогах своих. Ну, думаю, наконец хоть товарищей себе нашел. Да только товарищи-то его за соседний стол сели, а он за стойку, да и еще спиной к ним. Ну, думаю, видимо, не заладилось товарищество, и попиваю себе спокойно дальше. Заводские за столом тоже не отстают: пьют потихоньку, о чем-то общаются, иногда даже смеются. А Димка-то, смотрю, насупился весь за стойкой и глотка даже не сделал. Вдруг он поворачивается кругом на табурете и соскакивает с него, только подмоги скрипят. Подходит к своим коллегам и говорит: «Ну что, устали?» Те ноль внимания, будто его и нет вовсе, дальше общаются, пьют, смеются. А Димка навернул пару кругов перед столом, видимо, чтобы уверенность нашагать, потом подошел почти вплотную к столу и повторил: «Ну что, устали?» А сам улыбку свою на лицо нацепил; да только смотрю, а улыбка не та как будто, словно он ее с другого человека снял и себе приклеил; с человека надменного, заносчивого, может даже и злого. И вот стоит он, значит, возле них, и только снова рот открыл, как один из мужиков, Вася его звали, не глядя даже на него говорит: «Конечно не устали! У нас же не работа, а курорт, только девочек с коктейлями не хватает». Все засмеялись. А Димка улыбку еще больше растянул и говорит: «А я вот, нисколько не устал, еще бы сутки за станком простоял, всё потому что мои под...» — «А на кой нам твои подмоги, — говорит будто за всех Васька, — нам Бог ноги дал, мы их и используем, а на твои подмоги нам начхать». Чувствую я: жарко становится. Ну, думаю, что-то будет. Все сидят молчком, не шелохнутся. «Нет, вы всё-таки не понимаете, господа, — не унимался Димка, — как подмога облегчает жизнь. Ну вот, к примеру, нужно вам дойти до магазина, а до него добрых двести метров, а это — примерно двести пятьдесят шагов. Вы представляете, какая это нагрузка на коленные суставы, мышцы и сухожилия ног? А ведь еще нужно вернуться обратно, и при том с целым пакетом продуктов. И вы еще забыли про спуск и подъем на этаж и, конечно же, неисчислимое количество шагов между магазинными полками. Ну а если вы, допустим, спортсмен, бегун на длинные дистанции, как бы вы хорошо не тренировались — через десяток километров у вас будут уже не ноги, а две тяжеленные каменные глыбы. А с подмогами вы сможете пробежать хоть всю страну. Так к чему же, господа, к чему же насиловать свой организм, когда можно положиться на что-то надежное и вечное, на то, что мне, может быть, тоже ваш Бог и послал?» Закончив свою тираду, Димка смотрел на мужиков, как профессор на первокурсников; потом развернулся и снова принялся наворачивать круги. Мужики пить продолжили, да только что-то уже никто не говорит, не смеется. Думаю: ладно, наверное, успокоится всё и тоже к стакану прикладываюсь; да не успел я и второго глотка сделать, как слышу — звон страшный, будто люстра хрустальная с потолка упала. Смотрю — Димка остановился и на Васькин стакан разбитый смотрит, а тот вскочил, размахнулся кулачищем своим и как врезал Димке по физиономии. Всё так быстро случилось, что я сначала всё это увидел, а только потом уразумел, что произошло. А как уж до конца додумал, так Димка уже вопить принялся и полицию звать, слава Богу, хоть не маму. «Убивают, — кричит, — помогите!» Тут дверь открывается, и впрямь полицейский вбегает, будто всё время за дверью и караулил. «Что тут у вас происходит? — кричит он». А потом смотрит на лежащего на полу Димку, и по глазам видно — всё понял. «А ну вставай, — кричит». А сам Димку тягает, да никак поднять не может: подмоги-то не сто грамм весят. Тут уж я вскочил и ему на помощь побежал. Кое-как мы его вдвоем подняли; а я на Димку как следует только в этот момент и взглянул, да чуть опять не уронил. У Васьки-то не кулак, а кувалда самая настоящая. И вот он этой кувалдой своей Димке бровь и рассек, а кровь так по лицу и струится, уж всю рубаху залило, страшно смотреть. Тут у меня в глазах потемнело, слышу только вокруг возня началась, видимо, тоже Димкину физиономию заприметили, да и еще под самым ухом Димка кричит: «Скорую мне, скорую. Умираю». А после: брань полицейского, скрежет стекла и сирена скорой помощи. Когда опомнился — никого уже и не было. Только мелкие осколки стекла под столом и плохо отмытая кровь напоминали о случившемся.

А Димка, тем временем, в больницу поехал, рану свою боевую латать. И вот в больнице этой… Нет, друг мой, ты не подумай, что я в нашем городе играю роль соглядатая, и что я сорвался тогда с бара и тоже в больницу полетел, чтобы не упустить ничего. Нет, о том, что было в больнице, я достоверно узнал от своего товарища-медика Мити, который Димке бровь в тот день и зашивал. И, прежде чем я продолжу рассказ, я бы не хотел, чтобы ты думал, что я любитель собирать сплетни, потому что всё это уже никакие и не сплетни, а историческое достояние нашего города, о котором тебе поведает любой его житель. Так вот.

Приволокли, значит, полицейский с Васькой Димку в больницу. Мите его оставили, а сами вышли — поговорить. Митя на него взглянул и обомлел. Волосы взъерошены, половина лица в крови, рубаха вся в красную крапинку. И такой у него вид несчастный и побитый был, словно он только вернулся с проигранного по его вине сражения, что впоследствии повлекло к полной победе врага. «Ну что тут у нас, — сказал Митя скорее для того, чтобы тишину нарушить». А Димка сидит, молчит, только всхлипывает изредка. «Не бойся, — говорит Митя, — до свадьбы заживет». А Митя-то доктор первоклассный, свое дело знает. Так Димку заштопал, что теперь даже и шрама почти не видно. Да так увлекся своей работой, что подмоги заметил только когда нитку уже обрезал. «А это у тебя что? — спрашивает Митя». Димка уже успокоился, в себя почти пришел, брови свои подбитые нахмурил и говорит: «Подмоги это». Митя не расслышал, а переспросить постеснялся. Спросил только можно ли посмотреть. Димка ответил: «Можно». И вот Митя мне и рассказывает: «Смотрю я, значит, на приблуду эту его и понять ничего не могу. Вижу, что что-то не так, а что именно — не знаю. И даже не в самой приблуде дело; я, как человек больше тяготеющий к человеческой физиологии, чем к новшествам современных технологий, сразу заприметил, что дело тут в самой ноге, а не в приблуде ее окружавшей. Дай-ка, думаю, отойду для лучшего обзора; делаю пару шагов назад и снова смотрю. Поначалу думал, что с очками что-то; снял, протер, снова надел — то же самое. Димка-то парень здоровый, хоть и худой, но высокий, а ноги его будто с мальчишки какого сняли и ему прикрепили; брюки подвернуты несколько раз; ступни утопают в непомерно больших ботинках. Подхожу я к нему и говорю: «А вы, молодой человек, спортом каким-нибудь занимаетесь?» Он на меня такими глазами посмотрел, что я подумал: не обидел ли я его чем? Уже и извиняться надумал, а он как выпалит: «Я не приемлю насилие над своим телом». И давай мне что-то рассказывать, то про магазин, то про спортсменов. Я, честно говоря, мало что из этого понял; меня больше занимали его ноги. И вот, в эмоциональный пик его монолога, я взял иголку (право не знаю даже, что на меня нашло) и легонько ткнул через штанину ногу. Потом на него глядь — ноль внимания, только еще больше распаляться стал. Я еще раз, чуть посильнее, — тык. А он посмотрел на свои ноги в приблудах этих, схмурился весь и говорит: «Эх вы! А еще доктором зоветесь. Чего же вы с моими ногами забавляетесь?» — «Разве вы, — говорю, — ничего не…» — «С моими ногами полный порядок, доктор, — он постучал по своим подмогам так, как похлопывают по бокам любимую лошадь, — и порядок будет и впредь, вы уж не переживайте». Потом он с каким-то надменным злорадством впился взглядом в мои ноги и сказал: «Вам бы тоже, доктор, стоило бы призадуматься; пока вы по кабинету расхаживали, я заметил, что вы припадаете на левую ногу». Тут по человеческой логике мне следовало бы возмутиться, или оскорбиться даже, но я, друг мой, испугался, сильно испугался. Положил я иголку на стол, сказал Димке, чтобы подождал пару минут, а сам за глав.врачом побежал. Ну, думаю, случай небывалый, авось и премию какую выпишут. Да только как вернулся я с глав.врачом, который всё отнекивался, ссылаясь на занятость, а от Димки уже и след простыл. «И чего ради, — сказал тогда недовольно глав.врач, — вы меня со своими фантазиями и шуточками от работы отвлекаете? Доиграетесь, Дмитрий Иванович, до выговора дошутитесь». И ушел».