Читать книгу: «Русская эскадра»

Памяти АЛ. Манштейн-Ширинской и Русской эскадры

Антология «Русская эскадра» подготовлена в рамках работы Фонда сохранения исторического и культурного наследия имени А.А. Манштейн-Ширинской.

Книга выходит в год 100-летия спуска Андреевского флага на на кораблях Русской эскадры в Бизерте и посвящена памяти русских моряков и А.А. Манштейн-Ширинской. Они сохранили в своих сердцах любовь к России и мечтали вернуться на родину под стягом Святого апостола Андрея Первозванного.

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2024

© Т. В. Акулова, составление, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

«Я вернусь…»
Татьяна Акулова, Никита Кузнецов

В сборник «Русская эскадра» вошли стихотворения, посвящённые Исходу из России Русского Флота и Русской Армии в 1920 году и жизни русских беженцев за пределами своего Отечества.

3 (16) ноября 1920 года корабли и суда Черноморского флота вышли из портов Крыма и сосредоточились на Константинопольском рейде. Приказом командующего флотом № 11 от 21 ноября 1920 года Черноморский флот переименовывался в Русскую эскадру. Так начинался трагический Исход русских моряков и членов их семей из России.

Первая остановка – в Константинополе. Французские оккупационные власти, ужаснувшись численности прибывшей русской армии, отправили военных в лагеря – Галлиполи, Лемнос и другие, затем эскадра двинулась в тунисский порт Бизерта, на север Африки…

Корабли русской эскадры прибыли в Тунис и стали на якоря у южного берега Бизертинского канала и в бухте Каруба. В декабре на линкоре «Генерал Алексеев» в Бизерту были доставлены гардемарины и кадеты севастопольского Морского корпуса. Всего на кораблях было перевезено в Тунис около шести тысяч человек (включая гражданские лица).

После признания Францией Советской России в октябре 1924 года дальнейшее существование Русской эскадры стало невозможным.

«Вспоминаю, как спускали Андреевский флаг, в последний раз… Когда мы уже прожили на кораблях больше четырёх лет, – вспоминала свидетельница жизни Русской эскадры в Бизерте А.А. Манштейн-Ширинская, дочь командира миноносца «Жаркий». – Когда были собраны все офицеры, ученики Морского корпуса… И когда в 17 часов 25 минут раздалась последняя команда “На флаг и гюйс!”… И через минуту – “Флаг и гюйс спустить!”… У всех была одна и та же мысль! Непонимания, полного отчаяния! Флаг Петра!

… Потерянные глаза людей, которые в последний раз были русскими офицерами… Все мы плакали – и это я помню…»¹

…До сих пор на горе Кебир, в трёх километрах от центра Бизерты, сохранились постройки старого форта, где до мая 1925 года размещались учебные классы Морского корпуса. Рядом располагался лагерь для персонала и преподавателей – Сфаят.

«Эмиграция всегда несчастье. Ведь изгнанники обречены на тоску по Родине и обычно на нищету. Но эмиграция не всегда неудача. Творчество, творческие удачи возможны и на чужбине». Так писал поэт и переводчик Юрий Иваск, предваряя подготовленную им антологию русской поэзии «На Западе»², увидевшую свет в Нью-Йорке в 1953 году.

Русские люди, вышвырнутые могучей волной беженства за пределы России, которую любили, делали всё, чтобы Родина оставалась с ними. По всему миру создавались русские школы, строились православные церкви, выходили бюллетени, газеты и журналы на русском языке, военные и военно-морские сборники и книги. Изгнанники не только не утратили свои корни, но и сохранили в своих сердцах прежнюю Россию, родной язык. Благодаря им не была утрачена окончательно связь поколений и, когда пришёл час, мы обрели целые духовные пласты, которых были лишены в течение десятилетий. И одним из них стала литература русского военного изгнания.

«Несомненно, тем для творчества в общей поэзии больше, чем в поэзии специфически военной, но зато в последней есть такие образы, понятия, символы и толкования, которые не встречаются в творчестве поэтов не военных, – писал сотрудник «Военной Были» Иван Сагацкий³. – Сущность военной поэзии заключается в том, что она, не задаваясь целями академического усовершенствования, стремится укрепить в своих поклонниках преклонение перед идеологией своей замкнутой среды и этим поддерживает как бы преемственность в военной семье…».

Возвращение на Родину поэтов русского военного зарубежья началось с имён Арсения Несмелова, Николая Туроверова и Ивана Савина – трагических менестрелей русского изгнанничества.

 
Облик рабский, низколобый,
Отрыгнёт поэт, отринет:
Несгибаемые души
Не снижают свой полёт.
Но поэтом быть попробуй
В затонувшей субмарине,
Где ладонь свою удушье
На уста твои кладёт…⁴
 

Несмотря на то, что поэтическое наследие русского зарубежья за последние десятилетия активно изучается и публикуется, «за бортом» антологий и подборок остаётся круг авторов, обладавших не сильным поэтическим дарованием, и творивших лишь для себя или для немногочисленного круга почитателей их таланта, друзей и товарищей. А ведь их стихи – часть «terra incognita» истории русской литературы и флота.

В нашем сборнике представлены стихотворения, которые порою наивны, не являются профессиональными и поэтически выверенными (они публикуются в данной книге с соблюдением особенностей авторской орфографии). Имена авторов некоторых стихотворений неизвестны. Но они для нас ценнее иных стихотворных «жемчужин», потому что написаны участниками и свидетелями Исхода – офицерами, кадетами, матросами. Русское воинство щедро выплёскивало свою неизбывную любовь к Морскому корпусу и Андреевскому Стягу – в Харбине и в Варшаве, в Париже и в Сан-Франциско, в Африке и в Австралии… Во всех стихах есть ощущение пережитого, и это заставляет думать не о их литературном несовершенстве, а о подлинности чувств их авторов.

В нелёгких условиях эмиграции русские офицеры, кадеты, гардемарины не только находили «отдушину» в поэтическом творчестве, но и старались сохранить для потомков огромное и богатое наследие русской военной поэзии, созданное в России до 1917 года. Это особенно ценно, так как на Родине, оставшейся, по образному выражению генерала П.Н. Краснова, «за чертополохом» в течение семидесяти лет память об Исторической России безжалостно выкорчёвывалась и вытравливалась (за исключением отдельных «канонизированных» эпизодов). Очень часто песни и стихи, посвящённые, например, отдельным кораблям Российского Императорского флота или зимовке Русской полярной экспедиции 1900–1902 гг. сохранились лишь на страницах эмигрантских сборников и журналов. Некоторые из них вошли в предлагаемый читателю сборник.

Мыслями об Отечестве, трагедии гражданской войны, мечтою вернуться к истокам Родины пронизаны все стихи, вошедшие в сборник – и тех, кто был на Эскадре, и тех, кто детьми, вместе с родителями, навсегда с ней покинул Россию, и тех далёких от флота соотечественников, что с восхищением смотрели на русских моряков, даже в изгнание сохранивших историческую память и флотские традиции.

Наша книга – признательность Анастасии Александровне Манштейн-Ширинской, одной из первых рассказавшей правду об Исходе и Русской эскадре.

Выражаем благодарность за помощь в подготовке книги В.В. Леонидову (Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына), А.Ю. Емелину (Российский государственный архив Военно-Морского флота), Д.А. Тимохиной (издательство «Посев»).

I. Белый корабль

Сергей Бехтеев

Конец русской былины

 
То не ветер в поле стонет,
То не вьюга горько плачет:
То народ себя хоронит.
Горе пляшет, горе скачет.
 
 
В грустном гуле перезвонов
Вдаль несутся панихиды
Бесконечных русских стонов,
Полных скорби и обиды.
 
 
Наша старшая Держава!
Пал Орёл мечты славянской!
Пали наша честь и слава,
Вера Церкви Христианской.
 
 
Плещут стаи волн Босфора;
Блещет месяц на Софии;
Но в Стамбуле дверь собора
Вновь закрыта для России.
 
 
В грязь затоптан бархат стягов;
В поле сечи – смолкли тризны;
И… опять мы ждём варягов
Для измученной отчизны.
 

Ноябрь 1917, г. Елец⁵

Молитва офицеров Русской Армии

 
Христос Всеблагий, Всесвятый, Безконечный,
Услыши молитву мою,
Услыши меня, мой Заступник Предвечный:
Пошли мне погибель в бою…
 
 
Смертельную пулю пошли мне навстречу, —
Ведь благость безмерна Твоя,
Скорее пошли мне кровавую сечу,
Чтоб в ней успокоился я.
 
 
На Родину нашу нам нету дороги,
Народ наш на нас же возстал,
Для нас он воздвиг погребальные дроги,
И грязью нас всех закидал.
 
 
Три года мы тяжко, безмерно страдали,
Заветы России храня,
Мы бились с врагами, и мы не считали
Часами рабочего дня.
 
 
В глубоких могилах, без счёта и меры,
В своих и враждебных краях,
Сном вечным уснули бойцы-офицеры,
Погибшие в славных боях.
 
 
Но мало того показалось народу —
И вот, чтоб прибавить могил,
Он, нашей же кровью купивший свободу,
Своих офицеров убил.
 
 
Правительство, юные люди науки,
И много сословий и лиц,
Пожали убийцам кровавые руки,
Прославили наших убийц.
 
 
В Москве лишь тому не нашлося примеров:
Святая Москва наших дней
Не пролила крови своих офицеров
Могучей десницей своей.
 
 
Молись же о нас, о столица святая,
Молись же о нашей судьбе,
Тебя не увидим мы больше, родная, —
Никто не вернётся к тебе.
 
 
Товарищи наши, в бою погибая,
Без меры, числа и конца,
Нам всем завещали одно, умирая:
«Войну довести до конца».
 
 
А ныне толкуют уже в Петрограде
О том, чтобы мир заключить,
Чтоб ради покоя и золота ради
Россию навек погубить.
 
 
А скоро, наверно, придут и идеи
Вильгельма «Великим» назвать,
Пред ним преклонить покорённые выи
И прах его ног целовать.
 
 
Скорей же в окопы, друзья-офицеры,
Не будем мы этого ждать!
Скорей подадим мы солдатам примеры,
Как надо в бою умирать!
 
 
Не надо искать нам далёких примеров:
России надежный оплот,
Лишённый своих боевых офицеров,
Балтийский бездействует флот…
 
 
Наветом враждебным и злобой без меры
Народ с нас погоны сорвал,
И званье святое бойца-офицера
В вонючую грязь затоптал.
 
 
Спешите ж в окопы, товарищи-братья,
Семьёй офицерской своей,
Нам смерть широко открывает объятья, —
И мы успокоимся в ней.
 
 
Пока здесь грохочет гроза боевая, —
Мы все на местах, никуда не уйдем,
И, край наш родимый от немцев спасая,
За Родину нашу умрём.
 
 
Когда же Предвечного волею Бога,
Пройдут дни великой войны,
Тяжёлая ляжет пред нами дорога —
Увидим тяжёлые сны.
 
 
Когда по окопам от края до края
«Отбоя» сигнал прозвучит,
Сойдётся семья офицеров родная
Последнее дело свершить.
 
 
Тогда мы оружье своё боевое,
Награды, что взяли в бою,
Глубоко зароем под хладной землёю,
И славу схороним свою.
 
 
Промчатся столетья, пройдут поколенья,
Минуют тяжёлые дни, —
И станут народы читать без волненья
Историю страшной войны.
 
 
Но в ней сохранится так много примеров
Как русский народ воевал,
И как он своих же бойцов-офицеров,
Жестокой рукой убивал…⁶
 

1917

Николай Туроверов

«В огне всё было и в дыму…»

 
Фонтан любви, фонтан живой!
Принёс я в дар тебе две розы…
 

Пушкин

 
В огне всё было и в дыму —
Мы уходили от погони.
Увы, не в пушкинском Крыму
Тогда скакали наши кони.
В дыму войны был этот край,
Спешил наш полк долиной Качи,
И покидал Бахчисарай
Последний мой разъезд казачий.
На юг, на юг. Всему конец.
В незабываемом волненье,
Я посетил тогда дворец
В его печальном запустенье.
И увидал я ветхий зал —
Мерцала тускло позолота, —
С трудом стихи я вспоминал,
В пустом дворце искал кого-то;
Нетерпеливо вестовой
Водил коней вокруг гарема, —
Когда и где мне голос твой
Опять почудился, Зарема?
Прощай, фонтан холодных слёз, —
Мне сердце жгла слеза иная —
И роз тебе я не принес,
Тебя навеки покидая.
 

Отплытие

1

 
Уходит дымный контур Аю-Дага.
Остались позади осенние поля.
На юг идёт за пеной корабля
Стальных дельфинов резвая ватага.
Вчерашних дней кровавая отвага
Теперь для нас неповторимый сон.
Даль придавил свинцовый небосклон,
Всё больше верст на циферблате лага.
 

2

 
Помню горечь солёного ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Исчезала в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, —
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук;
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Чёрной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода,
И, прощаясь с Россией навеки,
Я постиг, я запомнил навек
Неподвижность толпы на спардеке,
Эти слёзы у дрогнувших век.
 

1926

Крым

 
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня,
Я с кормы всё время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо,
Покраснела чуть вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
 

1940

Владимир Смоленский

«Над Чёрным морем, над белым Крымом…»

 
Над Чёрным морем, над белым Крымом
Летела слава России дымом.
 
 
Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель с Севера.
 
 
Летели русские пули градом,
Убили друга со мною рядом,
 
 
И Ангел плакал над мёртвым ангелом…
– Мы уходили за море с Врангелем⁷.
 

1957

«Не надо о России говорить…»

 
   Не надо о России говорить —
Не время, слишком поздно или рано…
У каждого из нас есть в сердце рана,
И кровь из раны не остановить.
 
 
   Не жалуйся, не плачь, прижми к груди
Ладонь, чтоб рана медленней сочилась,
Любви не предавай, терпи и жди,
Покамест сердце не остановилось.
 
 
   Мы можем только донести любовь…
И слаб герой, который в муке стонет.
И так чиста сочащаяся кровь
На медленно хладеющей ладони.
 

Нестор Монастырёв⁸

Прощание

 
Последний раз передо мной
Ай-Петри острая вершина,
Своею строгой красотой
Напомнить сказку паладина.
 
 
Последний раз передо мной
Твоя зелёная морщина,
Густой, туманной полосой
Сокроет водная равнина.
 
 
Прощай, мой друг, прощай,
Вдали от Родины своей
Тоску невольного изгнанья,
Всегда разсеет о тебе,
Былых времён воспоминанья.
 

4 апреля 1921

Николай Кудашев

Белый корабль

 
С берега, ради Отчизны спасения
В море чужое ушли
Белые воины, против течения,
С парусом Русской земли.
 
 
Шторм разрастается, парус наш клонится,
Мало нас стало числом.
Вал за валами вздымается, гонится,
Но рулевой за рулём.
 
 
Не отдыхает команда бессменная,
Глаз не сомкнёт капитан!
Выше валы своевольные, пенные,
Стелется гуще туман.
 
 
В поисках долгих, за гладью лазурною,
Море изъездили мы…
Рифы скалистые, отмели бурные,
Грань добровольной тюрьмы.
 
 
Трюм перегружен, богатства несметные
Собраны нами в пути,
Но для кого? Раз сигнала ответного
Нам никогда не найти…
 
 
Рвётся вода в бортовые пробоины,
Не опознать маяков…
Тщетно мы боремся с силой удвоенной,
Жалкая горсть смельчаков.
 
 
Верность Отчизне, наш вымпел в изгнании,
Наш маяка огонёк…
Родина-мать! в красоте умирания
Белый корабль одинок.
 
 
Вороны хищные носятся стаями —
Сокол летает один.
Гордо несётся корабль, направляемый
В бездны зыбучих пучин.
 
 
Белою лестницей, белым движением,
Белой легендой земли,
Белые рыцари светлым видением
В сумерках Мира прошли.
 

1977

Антонин Ладинский

Отплытие

 
Мы собираемся в дорогу,
С приготовленьями спеша,
Смотрите – отлетает к Богу
Нетерпеливая душа.
 
 
Увы, последние лобзанья
На задымившем корабле,
Надгробные напоминанья
О бренной голубой земле,
 
 
И мы, качнувшись утлым краем,
Как на руках несомый гроб, —
Отчаливаем, отплываем.
Высокий холодеет лоб.
 
 
Мы пред эпохою другою
Ещё не открываем глаз,
А чайка долго за кормою
Летит, сопровождает нас.
 
 
Зачем ты сердце разрываешь
У бедных путников земных,
Иль мореходов утешаешь,
И с твердью разлучённый стих?
 
 
Нам утешения не надо —
Мы зачерпнули, сберегли
От этой голубой громады
Сухую горсточку земли.
 

Николай Келин

«Нахмурилось синее море…»

 
Нахмурилось синее море,
Насупилась страшная высь,
С мятежными бурями споря,
Валы набегают на мыс.
 
 
Качают тяжёлые волны
В изгнанье бегущую Русь…
На Север, тревогою полный
Едва ли когда я вернусь.
 
 
Вдали ни любви, ни привета —
Навстречу лихая судьба.
Пойдёт по широкому свету,
Как встарь, бедовать голытьба.
 
 
Раскинет шатры на задворках
Холодных, чужих городов,
И будет упорно и зорко
Следить за врагом из углов.
 
 
В смердящих потёмках подвалов
Прольёт свою терпкую грусть,
И вспомнит, как скупо и мало
Она берегла свою Русь.
 

«Хоть бы горстку Российской землицы…»

 
Хоть бы горстку Российской землицы
К раскалённому сердцу прижать,
В аромате её раствориться,
Аромат её пьяный вдыхать…
 
 
Отцвели парчовые одежды,
Впалых глаз отцвела синева.
Русь забытая, дальняя, – где ж ты
Разроняла святые слова?..
 
 
Опущусь пред тобой на колени…
На просторы твои помолюсь…
С каждым днём для меня ты нетленней,
С каждым днём всё больней, моя Русь…
 

31 марта 1927, Прага

Родина

 
Пока я жив, я буду мучить память
Воспоминанием о дальних хуторах,
Не уроню моё святое знамя,
Не опущу трёхцветный русский флаг.
 
 
Всю боль души в стихи мои влагая,
Я ими Родине покинутой молюсь…
Ведь, Боже мой, светлее радуг мая
Во мне живёт святое слово – Русь.
 
 
Я за неё согласен унижаться,
Прощать врагов и проклинать друзей —
Не побоюсь в Европе русским зваться
И не продам простор родных полей.
 
 
Но память слабая уже теряет силы,
Тускнеет зеркало души моей сильней,
Бегут года, а край Отчизны милой
Несётся в темь, как стая лебедей…
 

Борис Поплавский

Уход из Ялты

 
Всю ночь шёл дождь. У входа в мокрый лес
На сорванных петлях калитка билась.
Темнея и кружась, река небес
Неслась на юг. Уж месяц буря длилась.
 
 
Был на реку похож шоссейный путь.
Шумел плакат над мокрым павильоном.
Прохожий низко голову на грудь
Склонял в аллее, всё ещё зелёной.
 
 
Там над высоким молом белый пар
Взлетал, клубясь, и падал в океане,
Где над скалой на башне чёрный шар
Предупреждал суда об урагане.
 
 
Над падалью, крича, носились галки,
Борясь с погодой, предвещали зиму.
Волна с разбега от прибрежной гальки
Влетала пылью в окна магазинов.
 
 
Всё было заперто, скамейки пустовали,
Пронзительно газетчик возглашал.
На холоде высоко трубы врали,
И дальний выстрел горы оглашал.
 
 
Всё было сном. Рассвет недалеко.
Пей, милый друг, и разобьём бокалы.
Мы заведем прекрасный граммофон
И будем вместе вторить, как попало.
 
 
Мы поняли, мы победили зло,
Мы всё исполнили, что в холоде сверкало,
Мы всё отринули, нас снегом замело,
Пей, верный друг, и разобьём бокалы.
 
 
России нет! Не плачь, не плачь, мой друг,
Когда на ёлке потухают свечи,
Приходит сон, погасли свечи вдруг,
Над ёлкой мрак, над ёлкой звёзды, вечность.
 
 
Всю ночь солдаты пели до рассвета.
Им стало холодно, они молчат понуро.
Всё выпито, они дождались света,
День в вечном ветре возникает хмуро.
 
 
Не тратить сил! Там глубоко во сне,
Таинственная родина светает.
Без нас зима. Года, как белый снег.
Растут, растут сугробы, чтоб растаять.
 
 
И только ты один расскажешь младшим
О том, как пели, плача, до рассвета,
И только ты споёшь про жалость к падшим,
Про вечную любовь и без ответа.
 
 
В последний раз священник на горе
Служил обедню. Утро восходило.
В соседнем небольшом монастыре
Душа больная в вечность уходила.
 
 
Борт парохода был высок, суров.
Кто там смотрел, в шинель засунув руки?
Как медленно краснел ночной восток!
Кто думать мог, что столько лет разлуки…
 
 
Кто знал тогда… Не то ли умереть?
Старик спокойно возносил причастье…
Что ж, будем верить, плакать и гореть,
Но никогда не говорить о счастье.
 

Владимир Петрушевский

Владивосток пал

 
Корабли, корабли, корабли…
Сколько вас в безграничном просторе!
Это дети несчастной земли
Уплывают в открытое море…
 
 
Пал последний родимый клочок,
Где трёхцветное реяло знамя,
И надежду России – Восток —
Революции обняло пламя.
 
 
Пал последний российский этап,
Где ещё охранялась святыня,
Белых нет на Руси уж солдат,
И в руках коммунистов твердыня.
 
 
Над волнами спустился туман,
И окутал он русские души…
«Курс держать на Корею! В Гензан!»
Но дадут ли дойти им до суши?
 
 
Корабли, корабли, корабли…
Много вышло вас в синее море —
Это беженцы Русской земли
На чужбину везут своё горе.
 

1922

Борис Волков

Уходящие корабли

 
Скоро полосу света
Отбросит прожектора глаз,
И с башни отдалённой где-то
За часом – пробьёт час.
 
 
Вечер никнет молчаливо,
Рождая грусть уходом своим, —
Так корабли за чертой залива
Исчезают, оставляя дым.
 
 
Чувство непонятной тревоги
Одно и то же, сейчас и встарь,
Когда с утёса наблюдал пироги,
Вынимая стрелу, дикарь.
 
 
Это чувство – всех чувств сильнее.
Не дано его превозмочь…
Закатом дня пламенея,
Непоколебимо приходит ночь.
 

Игорь Автамонов

Я – вернусь
(Белым воинам)

 
Мы погружались днём, а уплывали ночью…
Из труб упорно шёл тяжёлый чёрный дым…
А утром, с палубы, мы видели воочию,
Как медленно тонул за горизонтом Крым…
 
 
Вокруг крестили даль… Стоял и плач и шёпот.
Но с Родиной тогда я не прощался, нет!
А позже – лишь во мне вставал обиды ропот,
Я верил, что вернусь, хоть через много лет!
 
 
И верю я теперь: быть может, лишь душою
Вернусь на Родину – в Россию, в нашу Русь!
Молитвой, книгами – я мост туда построю!
Любовью к Родине!.. В Россию я вернусь!!!
 

Июль 1980, Лос-Анджелес

Арсений Несмелов

Морелюбы

 
Всадник устало к гриве ник,
Птицы летели за море.
Рифма звенит, как гривенник,
Прыгающий на мраморе.
Всадник от счастья не далеч.
(Строку, как глину, тискаю.)
Тень не успеет следом лечь —
Он поцелует близкую.
Мы же, слепцы и Лазари
Тысячелетних плаваний,
Ищем путей из глаз зари
И – моряки без гаваней.
 

О России

 
Россия отошла, как пароход
От берега, от пристани отходит.
Печаль, как расстояние, растёт.
Уж лиц не различить на пароходе.
 
 
Лишь взмах платка и лишь ответный взмах.
Басовое взывание сирены.
И вот корма. И за кормой – тесьма
Клубящейся, всё уносящей пены.
 
 
Сегодня мили и десятки миль,
А завтра сотни, тысячи – завеса.
И я печаль свою переломил,
Как лезвие. У самого эфеса.
 
 
Пойдёмте же! Не возвратится вспять
Тяжёлая ревущая громада.
Зачем рыдать и руки простирать,
Ни призывать, ни проклинать – не надо.
 
 
Но по ночам – заветную строфу
Боюсь начать, изгнанием подрублен, —
Упорно прорезающий тайфун,
Ты близок мне, гигант четырёхтрубный!
 
 
Скрипят борта. Ни искры впереди,
С горы и в пропасть!.. Но, обувший уши
В наушники, не думает радист
Бросать сигнал: «Спасите наши души!»
 
 
Я, как спортсмен, любуюсь на тебя
(Что проиграю – дуться не причина)
И думаю, по-новому любя:
«Петровская закваска… Молодчина!»
 

Михаил Щербаков

Неизвестность

Арсению Несмелову

 
Упрямо винт сверлит пучины,
В каюте сухо и тепло,
А рядом пенные вершины
Бьют в борт и в толстое стекло.
 
 
Ещё этап, ещё потери,
А думал – нечего терять!
О, сердце бедное, в безверьи
Ты вновь обречено стучать…
 
 
Улисса дом манил во мраке,
И Пенелопа за станком, —
Мы, Одиссеи без Итаки,
Каким прельстимся маяком?
 
 
Не всё равно ли, где оставить
След мимолётный корабля:
В коралловых морях истаять,
Иль резать льдистые поля?
 
 
Нам каждый берег будет чуждым,
Ненужной каждая земля,
Пока под облаком жемчужным
Не заблестят кресты Кремля!
 

Жёлтое море, 1922

II. В Бизерте

Юрий Галич

Африка

 
Далёких стран таинственные зовы
Влекут меня к себе тревожной красотой —
И этот блеск воды, молочно-бирюзовый,
И неба яркий плащ, горячий и густой.
 
 
Не сказкой ли сейчас мне кажется чудесной
Высоких строгих пальм чеканный силуэт,
Песок немых пустынь и дали неизвестной,
И на песке немом забытый кем-то след?
 
 
О, да!.. В душе растёт и ширится сознанье,
Что это лишь обман и призрачный мираж,
Что это только сон, мечта, воспоминанье —
Гляжу в немую даль и прячу карандаш.
 

Когда рассеется туман

 
Мы шли океаном, таинственной бездной,
И сбились в тумане с пути.
Что делать во мраке пустыни беззвёздной,
Дороги прямой не найти?
 
 
Мы отдали якорь тяжёлый и стали,
Полз медленно сумрак ночной,
И тихие волны, и смутные дали
Сливались с немой пеленой.
 
 
Рыдала сирена и колокол медный,
На мачте горели огни —
И грустью далёкой, и сказкою бледной
Мне сердце щемили они.
 
 
И ждал я ответа, как странник усталый:
– Где путь мой?.. Всё ложь и обман
Когда же, в потоках зари бледноалой,
Рассеется мёртвый туман?
 

Ирина Кнорринг

На чужбине
(Отрывок)

Посвящается Тане

 
…..………………………………..
Брожу по палубе пустынной,
Гляжу в неведомую даль,
Где небо серое, как сталь,
И вьются чайки цепью длинной.
Как серый призрак, как обман,
Видны строенья Цареграда,
Над бездной вод, в кругу холмов,
Мечетей, башен и дворцов
Теснятся мрачные громады…
А там, за бледной синей далью,
Чуть отуманенной печалью,
За цепью облаков седых,
Где чайка серая кружится,
В глухом тумане волн морских
Моё грядущее таится…
 

17 ноября 1920. Константинополь,

«Генерал Алексеев». 20-й кубрик.

Теснота. Духота.

Сырость. Крысы пищат.

Корабль

Посвящается русскому флоту

 
Плавно качаясь на гребне бесцветных валов,
Старый корабль отходил от родных берегов.
Ярко сверкала на солнце холодная сталь,
Медленно, важно он шел в бесконечную даль,
Но не для битвы, для славных, могучих побед,
В дикое море бесшумно пускался он, – нет!
Сила иная, не слава, – позор и печаль
Гнали его в неизвестную, чуждую даль.
 
 
Вслед раздавались проклятья и крики врагов,
Спереди – небо, да серые гребни валов…
Слёзы, рыданье и стоны звучали на нём,
Правил им ужас и вёл его горьким путём.
В омут чужих, неприветливых, сумрачных волн
Робко вошёл он, унынья гнетущего полн.
Встал, опустел, в молчаливой тоске одичал,
Флаг опустил, почернел и навек замолчал.
 
 
Страшной могильной окутался он тишиной.
Спит непробудно над мутной морскою волной.
Только порой, когда шумно ликует земля,
Волны лениво ласкают борта корабля…
Много и битв, и лишений он гордо терпел,
Лишь роковой неудачи снести не сумел.
Знать, его старое сердце страданьем полно,
В мёртвой печали навеки разбито оно.
 

22 июня 1921, Бизерта

[Матрос]

«У берегов Бизерты приютились…»

 
У берегов Бизерты приютились…
Что ждёт ещё нас впереди?
На много миль уж удалились
От дорогой всем нам Руси.
  Верные дети Отчизны далёкой
  От красного ига ушли:
  И в тяжкое время разлуки жестокой
  Приют у французов нашли.
Сплотимся же, братья, теснее:
Много лишений придётся нести
И с грозной нуждою сразимся дружнее,
Чтоб с верой вернуться Россию спасти.
 

1921

Николай Ищенко

Стихи
(Отрывки)

Эвакуация

 
Ветры буйные завыли,
Всё свернув в бараний рог,
Мы из Ялточки уплыли
Навсегда, судил так рок.
 

Турция

 
Целу ночку ковыляли,
Наконец, в Царьград пристали,
Побывали в Ай-Софии,
Есть хотели, все просили.
 

Деньги

 
«Колокольчики» не шли,
Золота – лишь крест на шее.
Голод, слюнки лишь текли,
Да и от холода синели.
 

Греция

 
Но вот и к Греции пристали
«Одиссеи» после брани.
Были голодны, устали
И на ходу почти что спали.
 

Средиземное море

 
Берега Пелопоннеса
Далеко теперь за нами,
К скалам древним Геркулеса
Идём водными путями.
 
 
Берега все неприглядны
И скалисты, и в песках,
Где же пальмы, даты сладки,
Где кокосы на ветвях?
 
 
Это первый был толчок,
Чтоб иллюзии исчезли,
На надежду, рай – молчок,
Думы тяжкие полезли.
 
 
В Ферревиле-городке,
В Сиди-Абдаллах-бараках⁹,
Разместились мы там все
После стрижки, бани в баках.
 
 
А бараки были чисты
И кровати хороши,
Накормили, были сыты
И уснули… не буди!
 
 
Лагерь наш большой, просторный,
Огорожен весь кругом,
Мы за проволкой тюремной,
Стража строга и с ружьём.
 
 
В город нас не отпускают,
Книг, бумаги не дают.
Точно деток рассажали,
Будто детский здесь приют.
 
 
От тоски «Сатирикон»
Живо стали издавать,
Оживлял он, давал тон,
Веселее и болтать.
 
 
«Утром чай, вечером чай,
Сиди в Абдаллах не скучай».
Сатирикон так назывался:
Хоть сквозь слёзы, люд смеялся…
 
 
Скоро всех нас разбросали
На старинных здесь фортах,
В Аин-Руми врачей услали,
«Инфермери-Рюсс» – у всех на устах.
 
 
Жили здесь мы на свободе,
В гости по фортам ходили,
А от пищи малой дозы
В главном камбузе вопили.
 

1920¹⁰

[Неизвестный автор]

«Бизерта в Африке…»

 
Бизерта в Африке;
Песок, пустыня, над ними пальмы и цепи гор.
В горах тех крепость и в ней
Ты церковь там морякам опять создал.
Её украсил Ты образами, лампады светлые возжёг;
Иконостас обвил цветами,
И словом оживил чертог.
И каземат угрюмый ожил,
И в нём запел прекрасный хор;
Ты с нами там так долго прожил
И нам открыл души простор.
Ароматом белых лилий
Была речь Твоя полна,
Шелест крыльев херувимов
Проносился иногда.
В душу льётся без усилий
Веры пламенной волна.
Помнишь ночи,
Где под небом чудных звёзд-очей
Продвигались батальоны
Зажжённых свечей.
Ты их вёл и крестным ходом
Путь в Сфаят свершал,
Мимо крепости и вала,
Всех благословлял.
Окружённый паствой верной,
Шёл Ты по шоссе, по дороге камни, скалы,
Кактус, алоэ…
 

[Неизвестный автор]

Бизерта, 1922

Поэма № 1

 
Под напором вечным ветра
Городок стоит Бизерта.
Там арабы и французы,
Змеи, кактусы, медузы…
 
 
Пальмы там растут высоко,
Дует мерзкое Сирокко,
Всех вгоняет в жар и пот
Ничего там не растет.
Скучно, голо, безотрадно,
Лишь на морском прохладно.
 
 
Так жила Бизерта тихо,
Все копили франки лихо,
Не заботясь ни о чём…
Как нежданно грянул гром.
 
 
Флот российский славный, тихо
Пробираясь по волнам,
Вдруг приехал в гости к нам.
Броненосцы, миноносцы,
Даже просто «бабоносцы»
Появились на волнах,
Всех вгоняя в дрожь и страх.
 
 
Русских долго мыли, брили,
Все болезни им привили
И, над ними суд творя,
Ничего не говоря,
Отделили справедливо
Командиров и их дам
От нижайших по чинам.
 
 
Первым всем почёт и честь,
Вдоволь дали пить и есть.
А других без разговора
Засадили очень скоро
В лагеря средь голых стен,
Где сквозняк, клопы и тлен.
 
 
Мы о них не говорим,
Лучше в «сферы» поглядим.
 
 
Старый русский броненосец
Славный «Жорж Победоносец».
А теперь! Увы и ах!
Дам призрел в своих бортах!
 
 
Там красавиц целый рой.
Их без злобы, чередой,
Мы опишем справедливо,
Всем другим на страх и диво.
 
 
Все мужья на славу флота
Служат честно и охотно,
Но с эскадры каждый день
Мчат на «Жорж», в родную сень.
 
 
Во главе как некий сфинкс
Славный Беренс¹¹, гордость флота,
Всё читает, водку пьет
И на всех на нас плюет,
Видя очень справедливо,
Что ни день, то всё сильней
Ржавят кили кораблей.
 
 
Рядом с ним Тихменёв Саша¹²,
Наша общая мамаша,
Раздает блага всем нам —
Яйца, молоко для дам.
Помогает и жениться,
И на божий свет родиться.
 
 
Тихий, скромный, молчаливый
(Злые говорят – ленивый),
Юный «каперанг»¹³ с женой,
Мамою, бабушкой, сестрой
Заполняет своим родом,
Пол-«Георгия» народом.
 
 
Рядом ржавая «Добыча»,
Где российское добро
Было вместе собрано.
И над ним, как воевода,
Восседает туша Брода¹⁴.
Там все режут, платья шьют,
Любят карты, водку пьют.
Во главе же неизменно
Костя¹⁵ – спящая царевна.
Командир он хоть куда.
Спать лишь любит, вот беда!
Богом данная супруга¹⁶
И прекрасная подруга
Держит в страхе и струне,
Им командует вполне.
 
 
Трухачёв¹⁷, гроза морей
И всех русских кораблей,
Самым славным и красивым
Он назначен командиром.
 
 
Под командой же его —
Дамы, больше никого!
И красотки, и уроды,
Разной масти и породы,
По каютам все живут,
Примуса всё время жгут.
 
 
Три красавицы морей
И в Бизерте и во всей
Тунизии, славясь лихо,
Живут скромно, но не тихо.
 
 
Номер первый, лучше всех,
Всех вгоняет в скорый грех;
Катя¹⁸ – русская Венера —
Ножки, ручки, вся манера
На погибель всех людей
Богом даны с детства ей.
Но напрасно сохнут в муке
Деды, юноши и внуки;
Даже некие мужья,
Позабыв, что их семья
С укоризной смотрит оком,
Бродят вкруг с глубоким вздохом.
 
 
Номер два – другого тона —
Белотелая Юнона¹⁹
На «Георгии» живёт;
Раскрасавицей слывет,
И мальчишек целый рой
У дверей её гурьбой
Все толпятся ночью, днём,
Кто с букетом, кто с вином.
Порученья исполняют
И в награду получают
Слово ласки, нежный взгляд.
 
 
Люди злые говорят,
Что теперь уж не они,
А французы лишь одни
Их успешно заменяют
И улыбки получают.
 
 
Третьим номером – Полина²⁰,
В рифму просится ей «Фрина»,
Но, увы, судьба не та
Для Полины суждена;
 
 
Будем ждать, что за терпенье
Бог пошлет ей награжденье,
И под сению «орла»²¹
Успокоится она.
 
 
Рядом – новое явленье —
Всем кругам на удивленье.
Гор кавказских славна дочь,
Кудри чёрные, как ночь.
Всех растрёпанней Марго²²,
Но ей это ничего,
И французики по ней
Сохнут, думая, что в ней
Всех страстей вулкан таится
И не прочь воспламениться!
Муж²³ её – славнейший врач —
Чёрен, как весенний грач.
Видно, что он с давних пор
Порешил, что мыло – вздор!
 
 
Тут же сонм девиц живёт,
Во все стороны их прёт,
Замуж им пора давно,
Но, увы, не суждено,
Женихов хороших нет
И грозит им много бед.
 
 
Знаменит «en medicine»
Доктор Pierre de Gagarine²⁴.
Убеждён, конечно, он,
Что сложен как Аполлон.
Все болезни лечит смело,
Позабыв Россию-мать,
Иностранцем хочет стать.
Всем на зависть, удивленье.
А иным на разоренье,
Бравый ротмистр²⁵ от флота
Дом построил на песке
И торгует на лотке.
У него одна забота:
Пирожки вкуснее спечь,
Покупателей привлечь.
 
 
Описать мне всех не трудно,
Но боюсь, что выйдет нудно,
И, пожалуй, на сей раз
Я окончу свой рассказ.
 

Поэма № 2

Вот поэма номер два,

Не обидьтесь, господа!

Успех первой опьянил,

Снова рифмы настрочил.

Вы больны? О, да, увы!

Докторесса из Москвы²⁶

Вам поможет в тот же час

И лекарство вспрыснет в вас.

«Недда»²⁷ вместе с ней живёт,

«Морской сборник» издает.

Он – стариннейшего рода

И почти что воевода,

Только жаль, Grand Duc Кирилл

Уж его опередил!

Очень скромный и счастливый,

Только чуточку ревнивый,

Соловьёв²⁸ на пользу всем

В «Бейронте» погиб совсем.

Мужу в помощь и подруга,

Его нежная супруга²⁹.

Очень жалко нашу Нину,

Рекламируя машину,

К огорчению друзей

Всё становится худей.

Дядя есть у них – Трухач³⁰

(Ну, ей-ей, совсем пугач).

Он всё знает, понимает,

Даже лекции читает!

Спортом службу заменяя,

Мирно Соллогуб³¹ живёт,

Всех умней себя ведёт…

По какой такой причине

Сорок лет всё в том же чине?

Лучшей участи не зная,

Днём и ночью всё играет.

Дети, бабушка и внуки,

А кругом всё звуки, звуки…

Мама Плотто³² всё бледнеет —

Всех быстрей играть умеет.

Муж³³ смычком всё водит, водит…

И на всех тоску наводит.

Постирать, полы помыть,

Снова дыры зачинить,

Дочку³⁴ вовремя собрать,

Внуку³⁵ сказку рассказать —

Так живёт судьбы раба

Адмиральская вдова³⁶.

Затемняя солнца свет,

Надев яркий туалет,

Словно модная картина

Появляется Надина³⁷.

Покупателей сзывает,

Наши тряпки им сбывает.

Муж³⁸ в тени её живёт,

Бородой своей трясет.

Вот старушек целый рой,

Все одетые «сестрой»,

Их бы лучше избегать,

Но приходится встречать.

Отнесём к тому же кругу

Позднякова и супругу.

Злые языки плетут

(Может быть, они и врут),

Что характер у него

Дрянь, и больше ничего!

Но, не смея утверждать,

Предпочту пока смолчать.

Вот и все. Пока прощайте!

Но того не забывайте,

Что лишь только что найду,

Тотчас всем и расскажу!

1922³⁹

Георгий Трещенков

«Вблизи от безбрежного моря…»

 
Вблизи от безбрежного моря,
средь гор, чуть покрытых травой,
не зная печали и горя,
живёт Русский корпус Морской.
В далёком и долгом изгнании
сумели свой дух удержать,
имеют одно лишь желанье —
Флот Русский бы вновь воссоздать.
И там же вдали того края,
в одном из портов африканской земли
недвижно, на месте ветшая,
эскадры стоят корабли.
От Царского Русского флота
одни лишь остались тела.
Промчатся года за годами,
очнётся наш Русский народ,
и вспомнит тогда со слезами
про мощный и славный наш Флот.
И сбросив тогда всю дремоту,
построят суда для Эскадры лихой,
а душу даст Русскому Флоту
старинный наш Корпус Морской.
 

Джебель-Кериб

Из песни гардемарин III роты Морского корпуса

 
Хорошо они умели
Песни русские спевать;
Ночью, «лунными нарядами»
Под оливами гулять,
Милых девушек Сфаята
Сердцем воина пленять.
 

Сфаят

Песня кадет Морского корпуса

 
Со славного Петрова
Мы века поведём, —
Впервые флот здоровый
Построен был при нём.
И в башне Сухарёвой
Он школу учредил
Для плаванья морского
Наукам там учил…
Сидели там годами,
Учася ремеслам,
А выйдя штурманами,
Блуждали по морям…
…………………………………
Прислала нам Царица
На Праздник сто гусей,
С тех пор в ряду традиций
Храним обычай сей!
 

[Неизвестный автор]

Сон гардемарина
(После экзамена в Морском корпусе в Петербурге)

 
Господи Боже мой, что за видения,
Ночью мне спать не дают!
Куда не посмотришь, везде уравнения
Стройно, рядами идут!
 
 
Вот показалися корни квадратные,
Множитель тихо бредёт,
Знак положительный, знаки обратные,
Масса всё больше растёт.
 
 
Синусы, секансы шумной ватагою
Лихо в окружность вошли.
Сам многочлен с треугольною шляпою
Там показался вдали.
 
 
Франт-радикал, с величавой осанкою,
Речи с мантиссой ведёт;
Угол двугранный, стоя изнанкою,
Песни про грани поёт.
 
 
Снова картины… Снова видения…
Бал открывает квадрат,
Пляшут планеты, углы, наклонения,
Пляшет котангенсов ряд.
 
 
Вот алидада с буссолью весёлою
В карты садится играть,
Вот и масштабы походкой тяжёлою
Вместе пошли выпивать.
 
 
Бешено мечутся пары влюблённыя
Зала огнями полна…
Функции пляшут совсем упоённыя,
Радость повсюду видна.
 
 
Только поэзия робко скрывается.
Все здесь чужие, нет здесь друзей.
Прозе суровой здесь всё покоряется,
Страшно становится ей.
 
 
Вот почему, притаясь в отдалении,
С грустно поникшей главой,
Шепчется тихо поэзия скромная
С милой своею семьёй.
 
 
С нея все дети ея огорчённыя:
Ода, баллада, романс,
Рифмы, поэмы, элегии томныя,
Тихой идилии станс…
 
 
Господи Боже мой, что за видения,
Позднею ночью встают.
Вот посмотрите!.. Опять уравнения
Грозно навстречу идут.
 

Николай Кнорринг

Рапорт Инспектору Классов Морского Корпуса от преподавателя Морского Корпуса Н.Н. Кнорринга

 
Среди тропической зимы
И северного лета
В одном и том же ходим мы, —
И плоть весьма согрета.
 
 
Чтобы последствий избежать,
Предупредивши драмы
(Нельзя же нагишом гулять:
И в Африке есть дамы!),
 
 
Прошу в цейхгауз приказать,
Сей избежав картины,
Мне на штаны и блузу дать
Побольше парусины.
 

(Подпись)

«Видение офицера»
Музыкальная картина

Берег Бизерты в Африке. На рейде видны силуэты судов эвакуировавшегося Черноморского флота. Вдали слышится вой шакалов. Выходит на сцену русский офицер. Его терзают сомнения. Он говорит:

 
– Как пусто, холодно и мрачно всё вокруг.
Измучены походом небывалым,
Изгнанники заснули мёртвым сном
Под злобный и унывный вой шакала.
Ужели здесь могила русской славы,
Последнее прибежище знамён?
Ужели здесь, Российская Держава,
Последний флот навеки погребён?
Не может быть! Неправда! Это бред?
Ужасный сон! Игра воображенья!
Нельзя забыть восторг былых побед
И гордой радости Гангутского сраженья!
Ладья рыбачья гибнет без следа,
И с корнем ураган уносит прочь деревья,
Для каждаго из нас приходит череда
Исчезнуть навсегда… Меняются кочевья.
Но армия и флот исчезнуть не должны.
На знаменах начертаны заветы
Великаго Петра, орлов Елизаветы,
Екатерининских орлов…
Защитников Москвы, Малахова кургана,
Героев Карса, Плевны, Туркестана,
Всех наших прадедов, и дедов и отцов…
Но кончено. Под мрачный вой шакала
Погибнут все здесь корабли
И сабли отстегнут безславно адмиралы,
И ржавчиной навек покроются штыки…
Позор, позор! Те счастливы, что пали
В безчисленных боях, в последние года
Могилы армии и флота не видали
И не увидят никогда!
А мы, свидетели безславного конца?
Развеет нас судьба по разных странам света
Без роду, племени, без русского лица,
Без чести воинской, без шпаг и эполета…
 

Офицер садится на камень и засыпает. Раздаются звуки «Коль славен». На обломке каменной скалы вырисовывается фигура России. Офицер обращается к ней:

 
– Виденье чудное! Тебя я узнаю.
Такой я знал тебя в дни юности счастливой
В блестящем шлеме и с мечом в руках,
С поднятой головой, с улыбкой горделивой
И с царственной улыбкой на устах.
Россия, наша Мать! Спаси своих детей!
Была в Крыму жестока оборона…
Враг победил, и вот на брег чужой земли
Нас вынесли родные корабли
И мы должны навек свернуть твои знамёна…
 
 
– Встань, офицер! В годину испытаний
Ты Матери своей один не изменил.
Ты всем пожертвовал. Мучений и страданий
Ты чашу полную и страшную испил.
 
 
Детей моих спасти одна лишь может вера,
Дух бодрый пробудит в сердцах.
Так знай же – славный путь героя-офицера
Не будет кончен здесь, на этих берегах.
 
 
Года пройдут… Я разобью оковы,
Враг поразит предателей врагов,
Вернёт мне меч. Под сень знамён я снова
Всех созову своих сынов.
 
 
С заводов Франции, с плантаций Аргентины,
Из Югославии, с болгарских рудников,
Из знойной Сирии и из далёкаго Китая,
Из Марокканских доблестных полков…
 
 
Прославится навек всей эмиграции долина.
Здесь чудо совершит великий дух Петра,
Воспрянет снова рать и в память исполина
Вновь грянет русское победное «ура».
 

Хор поёт «Преображенский марш».

 
Знают турки нас и шведы,
И про нас известен свет
На сраженья, на победы
Нас всегда сам Царь ведёт.
 
 
C нами труд Он разделяет,
Перед нами Он в боях,
Счастьем всяк из нас считает
Умереть в Его глазах.
 
 
Славны были наши деды,
Помнит их и швед, и лях
И парил орёл победы
На Полтавских на полях.
 
 
Знамя он полка пленяет,
Русский штык наш боевой,
Он и нам напоминает,
Как ходили деды в бой.
 
 
Гордо штык четырёхгранный,
Голос чести не замолк,
Так пойдем вперёд мы славно
Грудью первый русский полк.
 
 
Государям по присяге,
Верным полк наш был всегда,
В поле брани не робея
Грудью служит он всегда.
 
 
Преображенцы удалые,
Рады тешить мы царя
И потешные былые
Славны будут век! Ура!
 

Во время марша появляются по очереди тени Петра Великаго, Суворова, Кутузова и адмирала Нахимова. Нахимов обращается к Петру Великому:

 
– Великий Пётр! Шквал страшный Русь развеял,
Разбил созданное в ней гением веков,
И вместо знамени апостола Андрея —
Лишь тряпка красная от крови моряков.
 
 
А в водах Африки, по воле злого рока,
Стоит наш флот… без флага… столько лет…
Стальные рыцари задумались глубоко,
Исполнив дедовский пред Родиной завет.
 

Видение исчезает. Офицер остаётся один. Бьют 8 склянок. Офицер пробуждается, осматривается и говорит:

 
– Нет, всё пройдёт! На гранях океанов
Вновь оживёт Российский славный флот,
От бурь и гроз, от гибельных туманов
Страны родной защита и оплот.
 
 
Да сбудется, да сгинут дни лихие!
Пройдёт и он – девятый страшный вал,
На мостик ввек не гибнувшей России
Опять взойдёт Державный Адмирал!
 

Раскрывается занавес. На сцене на фоне Кремля мостик корабля. На мостике фигуры Петра Великаго, Суворова, Кутузова и Нахимова. На боевой рубке – сияющая Россия. Вся сцена занята караулом и детьми. Подъём Андреевского флага⁴⁰.

Александр Покотилов

«Эскадра спит…»

 
Эскадра спит,
Лишь волны тихо плещут
О борт стальной могучих кораблей.
Луна с небес глядит, лучи в воде трепещут,
И разсыпаются на тысячу огней.
 
 
Белеют сумрачно прикрытыя чехлами
Орудий серыя упругие тела,
Форштевни узкие – с Двухглавыми Орлами;
Свидетели былого реют вымпела.
Эскадра спит…
 
 
Лишь волны тихо плещут
О борт стальной уснувших кораблей,
Луна с небес глядит, а волны тихо шепчут:
Пока спокойно спи, владыка всех морей.
 

1924