Цитаты из книги «Шахматы», страница 10

Около русского гастрономического магазина встретили знакомых, чету Алферовых. "Холодина какая", - воскликнул Алферов, тряся желтой своей бородкой. "Не целуйте, перчатка грязная", - сказала Лужина и спросила у Алферовой, с улыбкой глядя на ее прелестное, всегда оживленное лицо, почему она никогда не зайдет. "А вы полнеете, сударь", - буркнул Алферов, игриво косясь на лужинский живот, преувеличенный ватным пальто. Лужин умоляюще посмотрел на жену. "Так что, милости просим", - закивала она. "Постой, Машенька, телефон ты их знаешь? - спросил Алферов. - Знаешь? Ладно. Ну-с, пока, - как говорят по-советски. Нижайший поклон вашей матушке"."Он какой-то несчастненький, - сказала Лужина, взяв мужа под руку и меняя шаг, чтобы идти с ним в ногу. - Но Машенька... Какая душенька, какие глаза... Не идите так скоро, милый Лужин, - скользко".

Эти ноги явно ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они пришли...

«Странно у вас тут живут, — продолжал господин. — Мир открыт со всех четырех сторон, а тут отбиваются чарльстончики на весьма ограниченном кусочке паркета». «Я тоже уеду, — сказал Лужин. — Я достал проспекты». «Чего моя нога хочет, — воскликнул господин. — Вольному страннику — попутный ветер. И какие чудесные страны… Я встретил немецкого ботаника в лесах за Рио Негро и жил с женою французского инженера на Мадагаскаре». «Нужно будет достать, — сказал Лужин. — Очень вообще привлекательная вещь — проспекты. Все крайне подробно».

Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.

Мороз, кстати сказать, был необыкновенный. <...> Безвольная ртуть под влиянием среды падала всё ниже. И даже полярные медведи в Зоологическом саду поёживались, находя, что дирекция переборщила.

Из всех знакомых ее матери наиболее просвещенным и даже «левым», как с некоторым кокетством утверждала мать, считался Олег Сергеевич Смирновский, — но, когда Лужина к нему обратилась с просьбой привести к ней несколько интересных, свободомыслящих людей, читающих не только «Знамя», но и «Объединение» и «Зарубежный Голос», — Смирновский ответил, что он, мол, не вращается в таких кругах, и стал порицать подобное вращение и быстро объяснил, что вращается в других кругах, где вращение необходимо, и у Лужиной неприятно закружилась голова, как в Луна-парке на вращающемся диске.

Лишь то, что писано с трудом — читать легко.

Он больше ничего не сказал, так как говорил вообще мало, не столько из скромности, сколько, казалось, из боязни расплескать что-то драгоценное, не ему принадлежащее, но порученное ему. Лужиной, кстати сказать, он очень нравился, именно невзрачностью, неприметностью черт, словно он был сам по себе только некий сосуд, наполненный чем-то таким священным и редким, что было бы даже кощунственно внешность сосуда расцветить. Его звали Петров, он ничем в жизни не был замечателен, ничего не писал, жил, кажется, по-нищенски, но об этом никогда не рассказывал. Единственным его назначением в жизни было сосредоточенно и благоговейно нести то, что было ему поручено, то, что нужно было сохранить непременно, во всех подробностях, во всей чистоте, а потому и ходил он мелкими, осторожными шажками, стараясь никого не толкнуть, и только очень редко, только, когда улавливал в собеседнике родственную бережность, показывал на миг из всего того огромного и таинственного, что он в себе нес, какую-нибудь нежную, бесценную мелочь, строку из Пушкина или простонародное название полевого цветка.

Простите пожалуйста! женщина вы не подскажите кто только что меня по лицу ударил палтусом? как вы не знаете? это заслуженный деятель искусств Республики Коми Мстислав Дунаев! Спасибо Огромное

У неё было чувство, что она ошиблась дверью, попала не туда, куда метила, но в этом неожиданном мире было хорошо, и не хотелось переходить в тот, где играют в мнения.