Читать книгу: «Морской почерк»

Кто в море не бывал, тот Богу не молился

Старая поморская поговорка

Редактор-составитель Сергей Воробьёв

© Морской почерк (название и тексты)

лицензия № 2-0048

Составитель сборника выражает сердечную благодарность людям, оказавшим неоценимую поддержку идее создания этой книги и выходу её в свет:

Barbara und Albert Stiel (Lubeck, Германия)

Вера Павловна Воробьёва (С-Петербург)

Анжела Вартановна Гаспарян (Рига)

Виктор Георгиевич Квашин (Владивосток)

Виктор Васильевич Гусаров (Рига, С-Петербург)

Хафис Зарифович Шахмаметьев (С-Петербург)

Владимир Михайлович Соловьёв (Рига)

Анна Петровна Пархаль (С-Петербург)

Дмитрий и Наталья Штефан (Рига)

От составителя

Идея создания этого сборника окончательно оформилась в Санкт-Петербурге – в городе, где в своё время было прорублено окно в Европу, где стараниями Петра I Россия широким фронтом вышла к Балтийскому морю, где так славны морские традиции и где так много талантливых писателей-маринистов. От идеи до исполнения прошло три года. Недаром говорят, обещанного три года ждут. А его действительно ждут, и, прежде всего, сами авторы, доверившие мне свои рукописи. В результате долгих поисков, оценок и переоценок, кропотливой работы над отдельными текстами, мною было отобрано 17 фамилий, которые вошли в этот сборник как писатели-маринисты, т. е. писатели, тем или иным образом причастные к морю, к морской тематике. Среди них есть моряки, которые до сих пор бороздят просторы морей и океанов, другие ушли в отставку, третьи ушли в иной океан, четвёртые просто не могут не писать о людях, связанных с морем и маринистикой, поскольку это близко их душе. Всех этих авторов объединяет любовь к морю и всему тому, что с ним связано. Недаром рассказ нашего дальневосточного автора Виктора Квашина так и называется «Люблю тебя, как Море». Эти слова можно было бы смело поставить эпиграфом к этой книге.

Читатель сам оценит сборник в целом. Но то, что он найдёт в нём много талантливых и неповторимых вещей, ярких и образных текстов, занимательных сюжетов и просто малоизвестных или совсем неизвестных фактов нашей истории и тем из «параллельной» морской жизни – это определённо. Здесь есть и воспоминания о Викторе Конецком, и откровения контрабандиста советской эпохи, и замечательные истории из жизни военного и торгового флота, достойные самой высокой оценки в части стилистики, юмора и ненавязчивой подачи материала, и описания послевоенной жизни наших пароходств.

Особенно интересными мне показались выдержки из книги «Лейтенантское плавание» Игоря Смирнова, где отражены малоизвестные события Японской войны 1945 года. Его меткий наблюдательный глаз, знание Российской истории, хороший, чёткий и ясный язык морского офицера погружают нас в те давние исторические события, делают нас их соучастниками, зримо дают картины тех драматических дней, расставляют нужные акценты и подвигают к объективным сопоставлениям той и этой действительности. Составитель с большим сожалением «резал» и сокращал материал, чтобы уместить его в очень ограниченный формат сборника.

Форс-мажорные обстоятельства, случившиеся с атомной подводной лодкой Тихоокеанского флота (рассказ «Рули на всплытие» Валерия Голева), заставляют внутренне сжаться и сконцентрироваться, будто сам оказался в той критической и, казалось бы, безвыходной ситуации. Спасибо автору за честность, решительность и смелость поведать нам эту историю.

Мы видим молодого Артура Чилингарова, Филиппа Кусто в ненадуманном коллизиционном сюжете в рассказе «Случай при Ватерлоо» Сергея Павловича. Это тоже история. Да ещё с приключениями.

Корабль, как живое существо. Вы встречали подобное в литературе? А почувствовать шторм береговому человеку, постучаться лбом при качке в железные переборки попавшего в циклон судна, «потравить», наконец, за борт, когда кишки поджимает к пищеводу, слабо? Пожалуйста – всё это есть у Виктора Румянцева. Кому, как не капитану знать и чувствовать своё судно, описать его настроение, его жалобы и восторг встречи с морской стихией. И этот капитан знает, как надо писать, чтобы читатель почувствовал и понял всю подлинность предлагаемых сюжетов.

Особенно хотелось бы выделить воспоминания о легендарном подводнике Александре Маринеско его дочери Татьяны. Столько слухов, наветов и напрасных разговоров было вокруг этого имени, что становится неловко за страну, за которую воевали и побеждали такие герои, как её отец. Неловко более всего, конечно, за её руководителей различных рангов. Татьяна Маринеско вспоминает о нём, прежде всего, как об отце, как о человеке – любящем, ответственном, бескомпромиссном. Его 13 писем из неволи дают возможность оценить его душевные качества, заботу о ближних, любовь к ним, требовательность к себе и нетребовательность к окружающим обстоятельствам. Полная книга воспоминаний вышла таким малым тиражом, что остаётся неизвестной читающей публике. Так мы чтим своих героев.

И, наконец, – интервью Валерия Сандлера, которое он прислал из Нью-Йорка, с известным писателем, историком, маринистом Валентином Пикулем, взятое им в Риге ещё в советские годы. Это редкая встреча с крупной литературной фигурой на культурном пространстве России, приоткрытие занавеса, щёлки в его литературную кухню, оживление образа незаурядной личности, живой разговор с классиком.

Хотелось бы напомнить любознательному читателю, что кроме известного всем по «Морским рассказам» Константина Станюковича, морскую тему не забывали и были верны ей такие русские писатели, как Константин Бадигин, Александр Беляев, Билл-Белоцерковский, Евсей Баренбойм, Всеволод Вишневский, Иван Гончаров, Александр Грин, Валентин Катаев, Виктор Конецкий, Борис Лавренёв, Александр Некрасов, Новиков-Прибой, Константин Паустовский, Леонид Соболев, Лев Скрягин. Немалый перечень и зарубежных авторов, уделявших внимание этой теме: Жюль Верн, Даниэль Дефо, Джозеф Конрад, Джек Лондон, Майн Рид, Герман Мелвилл, Рафаэль Сабатини, Роберт Стивенсон, Эрнест Хемингуэй, Тур Хейердал, Стефан Цвейг.

Спасибо отдельным авторам и добровольным помощникам, пожертвовавшим деньги на издание этой книги и соучаствовавшим в её оформлении и выходе в свет. Их имена вы увидите на второй странице сборника.

Игорь Цуканов

Игорь Михайлович Цуканов (1951? – 2007 г.). В 1975 окончил ЛВИМУ (Ленинградское высшее инженерно-морское училище им. Адмирала Макарова). Работал на сухогрузных судах во время навигации по Северно-морскому пути. С 1989 г. работал на заводе, в мелком бизнесе, был директором небольшой фирмы. В последнее время жил в посёлке Залегощь Орловской области. Писать начал в 2004 г. За три года был написан роман и серия рассказов из морской жизни. Отдельные рассказы публиковались в журналах «Морской флот» и «Письма из России». Редактор «Писем» Сергей Ананьевич Яковлев любезно предоставил нам рассказы безвременно ушедшего от нас автора.

Конецкий

В Игарке писатель Конецкий проводил творческий вечер в клубе моряков. Народу было немного, человек пятнадцать. Но это обстоятельство его нимало не смутило. Он разговаривал с нами негромким голосом, поминутно вытирая платком длинный красный нос. Простудился. Рядом с ним сидел капитан Шкловский и за всё время не вставил, кажется, ни единого слова.

Конецкий говорил о мировой литературе, о том, что существуют только две великие национальные литературы: русская и американская. Немного поговорил об Алексее Толстом, без особого, впрочем, уважения. Вспомнил, как ездил к Шолохову и как был разочарован этой встречей. Шолохов оказался простым крестьянином, и было невероятно трудно, как выразился Конецкий, поверить, что именно он написал «Тихий Дон». Самым трогательным моментом стал, пожалуй, рассказ о том, что К.Симонов своё последнее письмо написал именно ему, Конецкому. Мне, честно говоря, это было не совсем понятно, ведь даже близкими друзьями Конецкого, как мне тогда казалось, были люди не менее яркие и, уж конечно, не менее талантливые, чем Симонов. Наверное, я в этом ничего не понимал.

Вопросов к писателю было немного. Задавал их в основном электрик порта, бывший профессор МГУ, сосланный когда-то в Игарку да так и прикипевший к ней. Его вопросы были хорошие, умные. Он интересовался, какие книги Конецкого выходят и в каких издательствах, проявляя потрясающую осведомленность.

Когда подошла моя очередь задавать вопрос, я не нашёл ничего умнее чем сказать:

– Первые ваши рассказы, которые я прочёл, особенно юмористические, мне очень не понравились. – Повисла тишина, и я вдруг увидел, как изменилось лицо Конецкого, как на нём явственно проступила обида. Он, похоже, хотел уже оправдывать своё творчество, но тут я успел добавить: – Однако, вот недавно жена заставила меня прочесть роман «За доброй надеждой», и я понял, что в нашей литературе появился классик мирового значения.

Лицо Виктора Викторовича изменилось. Он в очередной раз достал носовой платок и, как мне показалось, в этот раз вытер не только нос, но и слезу умиления. А я продолжал:

– Как это у вас получается? Например, пишете об осенней тундре, кажется, о чем тут писать, как будто и сюжета-то особого нет, и героев явный дефицит, а вы находите какие-то особенно мягкие краски, и читается хорошо, словно даже воздух студёный проникает в лёгкие…

Мне, конечно, хотелось узнать побольше о литературной кухне.

– Виктор Викторович, а где вы находите сюжеты?

– Сюжеты летают вокруг нас в огромном количестве, надо только присмотреться. Вот видите, сюжет только что пролетел и вылетел в форточку.

– А как вы пишете, Виктор Викторович?

– Никаких планов я не составляю, никаких мостиков между кусками не делаю. Что мне видится лучше, то я и пишу, а потом просто соединяю эти куски.

У меня в портфеле томились бутылка водки и бутылка коньяку, а отдельно ещё арбуз и дыня. Мне очень хотелось поговорить с Конецким в неформальной обстановке, но строгий капитан Шкловский всячески пресекал мои попытки увести писателя к нам на пароход. Я не знал, с какого боку подступиться.

– Так зайдем на минутку ко мне? – еще раз предложил я в конце вечера. Конецкий оживился. Классик явно тянул канат в мою сторону. Может быть, ему хотелось поговорить о литературе с дилетантом, может быть, просто пообщаться с новыми людьми, может быть, выпить, а может быть, и всё вместе взятое, – так или иначе, он начал тяжёлое бомбардирование позиций Шкловского в пользу посещения нашего судна. Я робко заметил, что наш пароход стоит у причала на пути к стоянке рейдовых катеров, откуда они должны были отправляться на свою «Индигу», стоявшую на бриделе.

– Да ладно, давай зайдем, пусть ребятам запомнится, – говорил Шкловскому Конецкий.

– Нет, нет, хватит, завтра отход.

Народ начал расходиться, встреча закончилась, мы вышли из клуба. Несмотря на поздний час, – часы показывали десять часов вечера, – было абсолютно светло, как днём. Полярное лето. Мы шли с Виктором Викторовичем впереди, а Шкловский – чуть сзади, как ответственный конвоир. Когда мы подошли к нашему трапу, произошла некоторая заминка. Мы с Конецким повернули к трапу и хотели уже ступить на нижнюю площадку, но тут Шкловский крепко уцепился за рукав Виктора Викторовича. Балтийское пароходство знало, кому доверить судьбу великого мариниста.

И всё-таки кое-чего мы добились. Наша борьба не пропала даром.

– Ладно, – вздохнул Шкловский, – выпейте на скамеечке рейдовой стоянки, но понемногу.

Едва мы уселись на скамейке, между мной и капитаном вновь возникла непримиримая борьба. Я вытаскивал из портфеля бутылки, а Шкловский подхватывал их и ставил назад.

Конецкий захохотал.

– Ну что ты как плохая тёща, борешься всё не с тем, – сказал он капитану. – Не волнуйся, выпьем по стопочке-другой и разойдемся. Я прав? – Он посмотрел на меня.

«Нет!» – кричала вся моя поэтическая сущность, но я ответил скромным «да», в интонации которого можно было прочесть всё что угодно, только не согласие. Достал дыню, арбуз, виноград – что у меня было. Фрукты не смягчили душу Шкловского, а когда он выпил десять граммов коньяку из граненого стакана, то сморщился так, как будто пьёт в первый раз. Конецкий же сделал это с явным удовольствием. Что уж говорить обо мне. Я готов был сидеть с писателем всю ночь, разговаривать, слушать, восхищаться…

Не тут-то было. Едва причалил первый рейдовый катер, Шкловский как клещами вцепился Виктору Викторовичу в руку и утащил его на палубу. Мир сразу опустел, а мне ничего не оставалось, как только помахать им рукой на прощанье. Конецкий ответил мне грустной улыбкой, а Шкловский – зловещим взглядом.

Я взял портфель и поплелся на пароход. Было светло, но створные огни уже зажигали. Короткое лето подходило к концу. На причале ловили налимов мальчишки. С резкими звонами передвигались портовые краны. Все семь причалов Игарского морского порта были заняты судами. На всех шла погрузка. Горячая пора. Я поднялся по трапу. Ком застрял у меня в горле. Это была не обида – обижаться мне было не на что. Но что же это было? Я разделся, лёг в постель и только тут осознал, что меня расстроило.

Это было даже не расстройство, а страх – страх перед зарождающимся в моей душе поступком, по легкомыслию совершенно не соответствующим ни моей высокой должности старшего помощника капитана, ни звонкому, хотя и пустому, званию комсомольца. Я быстро встал с постели и оделся, но на этот раз уже надел не форму, а спортивный костюм, прихватил сумку и вышел на причал. В паре кабельтовых от берега светилась чистыми огнями старенькая «Индига», ничего ещё не подозревающая. Солнце едва зашло за горизонт дикого правого берега, обросшего чахлым низколесьем, – там, в десяти километрах от Игарки, были места, где не ступала ещё нога человека. Все это некстати пришло мне в голову, когда я быстрым ходом преодолевал семь морских причалов и заводь перед стоянкой рейдовых катеров. Ближайший по расписанию был ещё не скоро, так что я настроился на долгое ожидание. Вскоре, однако, подошла бригада грузчиков, и я напросился доехать с ними до «Индиги». Бригада направлялась на другой пароход, но специально для меня катер ткнулся в борт, и я легко взбежал по небольшому парадному трапу. Вахтенного матроса не было на месте. Старый пароход спал, только тихо журчала струя на выходе охлаждающей системы дизель-генератора да светились два иллюминатора на нижней палубе. Тут только я обратил внимание, что судно полностью загружено, палубный груз закреплён, и догадался, что они стоят в ожидании комиссии. Это открытие было не просто неожиданным, но ошеломляющим. Скорее всего, на судне уже провели досмотр силами экипажа. Я попал в ловушку. Я уже представил себе, как на борт приезжают таможня и пограничники, как они перекрывают все пути к отступлению, начинают досмотр и находят меня. Это означало конец карьере. Если же я встречу их у трапа, последствия будут почти те же самые. Кроме того, я подведу Шкловского, а с ним и вахтенного штурмана, и 1-го помощника, и старпома, их всех обязательно накажут. Мне уже было не до разговора с Конецким, все мои мысли обратились на то, как попасть на берег. В конце концов, не выдержав испытания страхом, я выпил стакан коньяка, спустился по трапу и, отбросив подальше сумку, прыгнул в холодную воду Енисея…

Надо сказать, что плавал я хорошо, но никогда не преодолевал столь солидную дистанцию в холодной воде. Не буду описывать прелестей этого заплыва, чтобы не вызвать переохлаждения организма у читателя. Единственный раз в жизни я поблагодарил Бога за то, что он подарил мне тридцать килограммов лишнего веса, и посетовал, что не подарил еще двадцать. С трудом выбравшись на берег в заводи перед причалами, я упал на дощатый настил, с удовольствием ощущая, как тепло возвращается в моё тело.

– Вставай, парень, здесь нельзя лежать, простудишься.

Кто-то помог мне подняться, привел в вагончик, где полыхала буржуйка. Я ничего не видел, только чувствовал мощные волны тепла, идущие от печи, и невероятной амплитуды дрожь, сотрясающую всю мою сущность. Наконец меня сморило, а когда я очнулся, одежда была сухой. Сам же я был мокрый. С поразительным постоянством меня бросало то в пот, то в озноб.

Двое грузчиков отвели меня на судно, а вскоре уже врач Володя с термометром и стетоскопом углубился в изучение моей болезни.

Неделю я полыхал жаром. Находясь в полусознании, с трудом узнавал друзей, которые меня иногда посещали. Что касается доктора Володи, он даже ночевал на диване. Несколько раз в сутки делал мне уколы, пытался протолкнуть в горло ложку бульона. Каждый день меня навещал капитан. По моему, у него уже возникали планы о вызове мне замены. Но вскоре болезнь начала отступать.

Когда я вышел на первую вахту, судно готовилось к отходу. Я ещё чувствовал некоторую слабость, но преодолевать её пришлось в рабочем порядке. В Карском море перед Югорским Шаром мы догнали «Индигу». Она, видимо, с разбега влетела в небольшую полосу прошлогоднего льда, вылезла на приличную льдину и стояла теперь, не в силах сдвинуться, в ожидании помощи. Мы аккуратно окололи её с правого борта и вывели на чистую воду. Шкловский по радиотелефону рассыпался в благодарностях. Я вышел на крыло, и Шкловский увидел меня. Благодарности закончились. Мы дали полный ход, и «Индига» вскоре скрылась за горизонтом вместе с её злобным капитаном и добрейшим Виктором Викторовичем.

Мне очень хотелось рассказать Конецкому о моем приключении, но по радиотелефону о таких вещах говорить не принято. Кто знает, может быть, он написал бы об этом рассказ. Но больше я Виктора Викторовича не встречал, а теперь он и вовсе уже не человек, а пароход. Да такой, который другим писателям и не снился. Рассказ пришлось писать мне. К сожалению, я не Конецкий.

Варандей

Варандей – старый ненецкий поселок из нескольких деревянных домов. За последние несколько десятилетий там обосновалась геологическая партия. Геологи жили вначале в вагончиках, потом появились жилища, напоминающие цистерны, геологи стали жить в них, как Диогены в бочках, потом отстроили деревянные двухэтажные дома, магазин, столовую, базу. Портовых сооружений в Варандее, можно сказать, не было, за исключением мелководного маленького деревянного причала, куда на волне прилива могли заходить самоходные мелкосидящие плашкоуты. Море в районе Варандея совершенно открытое и волнения на рейде нет только тогда, когда ветер дует с суши. Надо сказать, что геологическая партия требует значительного снабжения, туда надо завозить все, от буровых труб, техники и цистерн до табуретки. Раньше все завозилось летом, но пароход мог все лето простоять на рейде, не дождавшись погоды. Лет тридцать назад, благодаря главному технологу нашего пароходства Конюхову, грузы начали завозить весной, выгружая их на припайный лед. Это, конечно, удобнее. Хотя опасно.

В ту стоянку, о которой я вознамерился рассказать, произошел несчастный случай: один из тракторов, перетаскивающих грузы от судна на берег, утонул. Правда, обошлось без жертв. Нашелся хладнокровный парень, который чем-то оказавшимся под рукой разбил стекло двери трактора и выволок оцепеневшего тракториста из кабины. Как только ноги тракториста коснулись льда, раздался мощный бульк, и крыша трактора исчезла в темной дымящейся клоаке.

Геологи оказались не готовыми к такому повороту событий, выгрузка остановилась. Начальник партии Шмергельский – как рассказывали, очень талантливый геолог и ученый – оказался совершенно неспособным организатором. Целыми днями геологи заседали у него в кабинете, не принимая никаких решений. Деньки, однако, были уже весенние, температуры стояли плюсовые, и дожидаться у моря погоды не имело смысла. Работа целой партии, а с ней и жизнь всего поселка могла приостановиться на неопределённый срок.

И тут капитан Грищенко принял судьбоносное решение. Он позвонил в редакцию газеты «Советская Россия». Через два дня на судно прибыли корреспондент и второй секретарь обкома. Что тут началось! Секретарь пробыл на судне всего два часа, но после его отъезда выгрузка неслась полным ходом. Груз вывозили на плавучих тягачах и вертолётах, пытались даже приспособить оленью упряжку.

Через неделю мы уже выгрузились и стояли в ожидании ледокола.

Олег Досмухамедов пригласил меня сходить в посёлок, и я с удовольствием согласился. Вышли мы утром, только рассветало. Я шёл, привычно похрустывая туфлями по снегу, а Олег скользил на лыжах. Спортсмен! Когда мы добрались до магазина в Старом Варандее, тот ещё был закрыт. У входа толпилась дюжина местных жителей, одетых почти одинаково: в телогрейки, ватные стеганые штаны и кирзовые сапоги. Некоторые были в национальных костюмах, однако. Мы приветливо поздоровались, но не встретили душевного отклика. Насторожённые недоверчивые взгляды были нам ответом. Я внимательнее пригляделся к покупателям. Один из них оказался русским, хотя одет был так же просто, а главное, в такое же грязное, что и остальные. Он смотрел на меня с приветливой улыбкой, и я вдруг с ужасом его узнал. Бог ты мой, да ведь это же К., мой однокашник по училищу! Только с арктического факультета. Метеоролог.

– Петя, что ты здесь делаешь, не золото ли приехал копать? – попытался пошутить я, но он только помрачнел.

Я вспомнил, как мы с ним сидели в вестибюле училища, когда были на пятом курсе. Абитуриенты готовились к экзаменам, и чья-то мать подошла к нам посоветоваться, на какой факультет отдавать своё чадо. Я, помнится, был не в духе, поэтому промолчал, а Петя залился соловьём: мол, лучше арктического нет!

– Вы знаете, как манит к себе Арктика? Человек, который хотя бы раз там побывал, уже не уедет оттуда ни в жизнь. А люди какие! А природа! А зарплата!

Услышав про зарплату, мать поблагодарила Петю и пошла разыскивать любимого сына…

– Петя, что с тобой случилось, можешь рассказать?

– Да что рассказывать. После училища решили мы с женой поехать на какую-нибудь отдаленную станцию, чтоб заработать деньжат на квартиру, а заодно и на машину. Стали на всем экономить, дабы уложиться в пять лет. Вначале всё шло как по маслу. Направили нас сюда. Рыба, мясо, дичь здесь, можно сказать, бесплатные. Одежду выходную покупать не нужно – куда здесь ходить! Почти всю зарплату – на книжку. В отпуск не ездили. Так прошло года три, а потом Ленка что-то затосковала. Летом-то здесь ещё ничего, а зимой? Сидим целыми днями в избе, топим по очереди печку да выбегаем по расписанию снять показания приборов. Тоска. «Отпусти, – говорит, – меня, ради Бога! Я лучше тебя в Ленинграде буду ждать. Нет моих сил терпеть такую жизнь». Я ей: ну что ты, Лена, мы же договаривались… «Нет! Больше не могу!» Да как зарыдает! И так несколько дней, не остановить, уже хотел врача по рации вызвать. А потом замолчала, как будто оцепенела. Я к ней и так и сяк – молчит, на мои вопросы не отвечает. От работы и пищи отказалась. Куда деваться? Отправил я её ближайшим самолетом, и стало мне совсем тоскливо. Поверишь, три года спиртного в рот не брал, а тут запил, да так, что не мог остановиться. Пил, но работал. Через силу, через зубовный скрежет, а приборы проверял, радиограммы кодировал и отправлял. Полгода почти Господь терпел, а потом наказал. Просыпаюсь по будильнику, а кругом всё полыхает. Едва успел выскочить из избы. Из Нового Варандея огонь заметили, прислали пожарную машину. Затем приехала милиция, а я лыка не вяжу. Прислали комиссию, посчитали убытки, ну и присудили мне их выплачивать, продолжая работу на восстановленной станции. Теперь, чтобы рассчитаться с государством, мне придется здесь работать еще восемь лет. Жена подала на развод. Вот такая романтика получилась.

Пришла продавщица, и народ шустрой змейкой проскользнул в магазин. Стояли тихо, с почтением взирая, как слоноподобная украинка переодевается и готовит прилавок к торговле. Но вот взлетели в немом вопросе мохнатые брови, и редкий по подобострастию голос невнятно промямлил:

– Водка есть?

– Нет.

– Одеколона есть?

– Нет.

– А что есть?

– Ничего нет.

Местные ушли, я осмотрел прилавок. Несколько видов круп, хлеб, сахар, лавровый лист, соль, мука. Всё.

Петя купил две бутылки водки и ушел, даже не попрощавшись. Нашлась водка и для нас.

– Что же вы местным-то водку не продаете? – задал я вопрос из чистой справедливости.

– Если я им буду продавать водку, то они будут покупать только её. Денег-то у них почти нет, так пусть хоть детям что-нибудь купят, да и поесть себе.

Она рассказала, как на неё писали жалобу. Хоть письмо и было анонимное, но местных в нем опознали по фразе: «Особенно плохо продавщица относится к коренным жителям поселка, редко продает им водку и одеколонные напитки».

Мы вышли из магазина. У входа стоял, сворачивая самокрутку, пожилой ненец:

– Продайте бутылку, сильно выпить охота.

– Да мы тебе так отдадим, только покажи, как ты живёшь! – Олега снедало этнографическое любопытство.

В прихожей небольшого домика стояла невыносимая вонь. Прямо на земляном полу в беспорядке валялись: ободранная тушка нерпы, горка наваги, грязная одежда, сети, скелет оленя и мешок с мукой. В жилом помещении всё было скромненько и, как говорится, со вкусом. На дощатом полу возле печки – матрацы, небольшой самодельный стол и скамейки того же производства. Запах прихожей переместился сюда. Мы отдали бутылку Никитичу (так представился старый ненец) и вышли во двор немного поболтать.

– Медвежьей шкуры у тебя случайно нет? – неизвестно зачем спросил я.

– Сто ты, сто ты, медведя нельзя стрелять, посадят.

– А разве они здесь есть? – удивился Олег.

– Приходят иногда, однако.

– Куда приходят?

– Сюда, – просто ответил Никитич. – Вот сегодня ночью один приходил. Стоит возле двери и говорит: «У, у!». А я ему: «Посол на х… посол на х..!» Еле прогнал.

Мы с Олегом переглянулись. Начинал свежеть северо-западный ветер, а как быстро здесь раздувается метель, мы уже знали. Попрощались с Никитичем и пошли на судно.

На чуть припорошённом льду возле самого берега я заметил свежие следы медведя. Олег подошел, взглянул на них, как-то отрешённо посмотрел по сторонам и довольно резво заскользил в сторону парохода. Я не мог за ним угнаться. А вскоре и судно, до этого прекрасно видное с берега, укрылось в пелене метели. Мне стало страшновато. Я побежал, ориентируясь на следы Олеговых лыж. Но вот позёмка начала укладываться в широкие полосы, толщина которых росла на глазах, и я, потеряв следы, сбился с пути. Попытался ориентироваться по ветру, но вскоре понял, что это бесполезно. Ветер лупил то с одной, то с другой стороны. Метель кружила по бухте. Я испугался. Не было сомнения, что я нахожусь где-то недалеко от судна, но шанс заблудиться и уйти не в ту сторону был очень велик.

И тут я наткнулся на большой торос. Откуда он здесь взялся, было непонятно. Может быть, возник, когда ледокол ставил нас к ледовому причалу? Я сел. Поднявшиеся на дыбы льдины укрывали меня с трех сторон. Незаметно для себя, убаюканный завыванием метели, я задремал. Пошли сны, которые приходят к замерзающему человеку: я в одних трусах бродил по холодным коридорам парохода в поисках горячего душа, но не мог найти душевую. Это продолжалось довольно долго. Затем я уже стоял перед краном и пытался отрегулировать температуру потока. Кран скрипел, свистел, рычал, но брызгался холодной водой. Внезапно он так рыкнул, что я проснулся и прислушался. Рык повторился, уже наяву. Шел он с обратной стороны тороса.

Несмотря на некоторое переохлаждение, я рванул вперед быстрее, чем Олег на лыжах. И тут зажгли огни на пароходе, и его образ высветился в двухстах метрах передо мной.

– Только бы не подняли трап, – шептал я как заклинание, как клятву, как молитву. И Бог меня услышал. Трап оказался опущенным. Сзади приближалось чье-то тяжёлое дыхание. Я в два прыжка вскочил по ступенькам и нажал кнопку подъёма трапа.

– А я? – раздался снизу хриплый голос Олега. – Ты что, бросаешь товарища в беде?

На следующее утро пришёл ледокол и, помучившись полдня, вывел нас на чистую воду. Мы развернулись, я дал гудок. Нам ответила тишина, и только через пару минут послышался ужасный рык. Из-за одинокого тороса торчала белая с желтизной голова медведя. Когда он открывал пасть, обнажались влажные клыки размером с пол-литровую бутылку.

– А, пошел ты… – подумал я.

В.И. Ленин

Виктор Иванович Ленин работал прорабом на судоремонтном заводе «Красная Кузница» в Архангельске. Поскольку парнем он был веселым и общительным, знали его очень многие. Ну и, конечно, из-за фамилии. По утрам он приходил на наш пароход раньше всех свежевыбритым и хорошо умытым. От него всегда пахло хорошим одеколоном. Он очень редко просил опохмелиться, делал это ближе к обеду, после которого любил немного подремать на мостике.

Однажды Виктор Иванович пригласил меня прийти в ближайший выходной к нему на ужин. Жил он на Малоникольской улице, так что найти его дом не составило особого труда. Немного склонившаяся набок небольшая деревянная хата, маленький огородик да огромная поленница дров вдоль сарая составляли всю недвижимость, которой обладал Витя. В качестве движимого имущества были: одноухий кот, что жил в доме, да беспородный кобель на привязи в будке возле сарая.

В субботу я не стал обедать в столовой завода, чтобы не портить себе аппетит, тщательно побрился, почистил ботинки и отправился в гости. Стоял лёгкий морозец, снег поскрипывал под ногами. Я вышел на площадь Терёхина, быстрым шагом пересёк её по диагонали, а от магазина до Витиного дома было уже рукой подать. Беззлобно залаял кобель, и хозяин с раскрасневшимся лицом выскочил во двор.

– Заходи, – радушно распахнул он дверь и, обмахнув мои ботинки веником, подтолкнул меня к входу.

Первое, на что я обратил внимание, была волшебная музыка Фаусто Папетти, она сразу успокоила мою мятущуюся душу. Второе – весьма богатый по тем временам стол. Хозяин явно имел выход на дефицит. Третье – необыкновенно красивые дамы, которые сидели за этим столом. Они приветствовали меня таинственными улыбками.

– Лиля, – сказала одна из них.

– Фаина, – сказала вторая.

Я несколько замешкался, растерявшись в окружении таких красавиц. Витя пришёл мне на помощь.

– Иннокентий, – сообщил он присутствующим, а немного погодя прибавил: – Иннокентий Бонч-Бруевич.

– Боже мой, – сразу расстроился я, – ну зачем, ведь моя фамилия другая – Шпиндель, что в ней такого, чтобы стесняться?

Вскоре, правда, выяснилось, что девушки неправильно его поняли и подумали, что фамилия моя Иннокентьев, а Бонн Бруевич – это имя и отчество.

«Да ладно, – подумал я, – пусть зовут как хотят, не детей же мне с ними крестить».

Я успокоился, сел в кресло и приступил к дегустации блюд и напитков. Пробуя деликатесы, я заметил одну небольшую закономерность: когда я ел икру, рыбу, колбасу и мясо, очень приятно было смотреть на Фаю, а когда пил коньяк, ел конфеты и мандарины, то на Лилю. Если лицо Фаи выражало доброжелательность и чуть заметную женскую озабоченность, то лицо Лили было сладким, как зефир с апельсиновым соком. Вместе они смотрелись великолепно. Поскольку пришел я с некоторым опозданием, хотелось их догнать, особенно по напиткам, но они так резво держали ход, что у меня ничего не получалось. Постепенно подошли к брудершафту, девушки уже звали меня без отчества, просто Бонч, и я отзывался на это имя, как собака на кличку.

Суровым стылым вечером устроились мы спать. Я с Лилей лёг на печке, а Ленин – на кровати. Кровать у него была славная, из дуба, не какая-то там ДВП. Широченная, спинки полукруглые, инкрустированные медной полосой. Такую кровать я видел впервые. У девушек вначале произошло даже некоторое замешательство, никто из них не хотел лезть ко мне на печку, обе хотели спать на такой кровати. Я уже намеревался расстроиться, но тут Лиля, смахнув слезу, сказала:

– Ну почему опять я, – и вспрыгнула на печку, как пантера на спину слона.

К середине ночи от сладкой любви моей красавицы я не знал куда деваться.

Со временем она, однако, успокоилась, и оставшуюся часть ночи я провел в блаженнейшем сне. Утром даже не хотелось вставать, но девушки без особой деликатности стянули меня с печки за ноги и усадили за накрытый стол.

Я сидел в трусах, а поскольку пол был холодным, Лиля надела мне валенки и треух на голову от форточного сквозняка. В большой тарелке шипели только что поджаренные бифштексы, картошка в мундирах щекотала ноздри, а огромный кочан квашеной капусты брызгал соком, когда Витя вонзал в него нож.

Опохмелялись сухим вином и вскоре пришли к тому блаженному градусу томления, когда не хочется уже ни есть, ни пить, ни говорить; а хочется только смотреть и смотреть подруге в глаза, испытывая порой желание залиться слезами умиления от того, что она есть на свете, сидит напротив тебя и смотрит на тебя такими же влюбленными глазами.

Напротив меня сидела Фая. А напротив неё сидел, естественно, я, и никто в мире не сумел бы разрушить возникшую между нами гармонию. Лиля же запрыгнула Ленину на колени и самым бессовестным образом целовала его колючую бороду, залитые вином усы и голую, как коленка, голову.

Вскоре Фая взяла меня за руку и повела в постель, а несколько минут спустя на печке заорал благим матом одноухий кот, на которого, как выяснилось, наступила своим массивным задом Лиля. Я целовал Фаины солёные губы, и мне было хорошо. Меня совершенно не интересовала причина их легкой солёности: то ли сказывалось то, что она живёт на морском побережье, то ли то, что за завтраком она особенно налегала на квашеную капусту. Какая разница?

Весь остальной день я провёл в мягком кресле, балуя себя мелкими глоточками хорошего коньяка, пускал тугие колечки дыма сигаретами «Данхилл», в приятной полупрострации слушал завывания огня в мощном зеве русской печки и завывания метели во дворе.

Завыла собака, и хозяин пустил пса в дом. Лохматое существо, покрытое сосульками, как ёлка шишками, пристроилось возле печки обгрызать обледеневшие лапы.

Близился вечер, и по мере его наступления во мне всё больше росла тревога. Надо было идти на судно, но разбушевавшаяся непогода запросто могла закрутить меня, завертеть да и бросить в какой-нибудь глубокий сугроб, из которого я уже не смог бы выбраться. Ленин очень страстно, а девушки – поленивее, уговаривали меня остаться до утра, но долг звал меня на службу, и вскоре я, облачившись в свою курточку на рыбьем меху и клетчатый картуз с помпончиком, стоял у двери, тоскливо озирая приятную компанию. Ленин пожимал мне руку, а девушки посылали воздушные поцелуи, произнося со страстным придыханием:

– До свидания, Бонч!

Распахнулась дверь, и влажноватая пощёчина метели тут же залепила мне снегом всё лицо. Придерживаясь стены, я кое-как доковылял до калитки, а дальше уже шёл, не видя перед собой ничего. Если я натыкался на забор справа, то немного подворачивал влево, и наоборот. Наконец я выбрался на площадь Терёхина и попал окончательно в плен беспощадной круговерти. Тяжело было даже дышать, но я шёл. Картуз мой унесло, рукава и брючины плотно набило снегом, а я всё шёл не знамо куда, как в аду, надеясь лишь на чудо.

И оно всё-таки произошло. Проплутав с полчаса и прочитав двадцать шесть раз «Отче наш», я вышел к проходной завода и ввалился в помещение, тут же усевшись на стул перед турникетом. Добрые женщины из охраны отряхнули меня метлами, вывалили снег из капюшона и рукавов, а из брюк я вытряхнул его сам. Придвинувшись к батарее парового отопления, я обнял её так, что никакая сила не смогла бы оторвать меня от неё. В тот момент она мне была дороже, чем Лиля и даже Фая. Вскоре я заснул, и разбудить меня, а уж тем более оторвать от батареи, не смогли даже бдительные работницы проходной.

Проснувшись под утро, я обнаружил, что метель утихла, слегка подморозило, а мой пароход мрачной махиной стоит в двухстах метрах от проходной, выглядывая из-за стены цеха. Я медленно поплёлся к нему, зашел в каюту, включил обогреватель и уселся греться в его теплых волнах.

Что-то изменилось во мне.

Ленин через несколько дней уехал в командировку на Дальний Восток, и больше я его никогда не видел. Лилю с Фаей тоже не встречал, я ведь даже не знал, где они живут. Однажды случайно прослышал, что кто-то несколько раз звонил на судно, спрашивал Иннокентьева Бонча Бруевича, но вахтенный, понятное дело, не подумал, что это меня.

А я действительно изменился. Попадая в случайные гости, я уже не выбираю девушку покрасивее, а ищу место потеплее, желательно поближе к огню или горячей батарее. В последнее время полюбил бесцельные прогулки по городу. Обязательно с собакой. Бонч всегда идёт со мной рядом и несет в пасти мои меховые рукавицы. Погуляем немного – и в тепло. Пес у меня тоже теплолюбивый.

Олег Опрышко

Олег Васильевич Опрышко родился 18 августа 1951 года в Сибири, в Кемеровской области. Пять лет жил с родителями в Казахстане и учился в средней школе. В 1970 году приехал в Ленинград, где окончил Ленинградское речное училище. Работал электромехаником на судах Северо-Западного и Беломорско-Онежского речного пароходства. Последнее время работает электромехаником на судах Mediterranean Shipping Company. Начало творческой деятельности в 2003 г. – публикация рассказов в районной газете «Ладога», литературном сборнике «Родники». В том же году стал членом литературно-творческого объединения «Невские Берега». В 2005 г. – публикации рассказов в литературном сборнике «Мариенталь» и членство в союзе писателей Ленинградской области и С-Петербуга. В 2009 вышел первый сборник рассказов «Байки старого боцмана». Принят в члены Межрегионального Союза Писателей России.

Байки старого боцмана

Я вам так скажу, всякая животина на судне в радость, но рано или поздно, а списывать на берег их всё-таки приходиться, а иная и сама сбежит, но всегда их жалко и вспоминают о них с теплом.

Вот была однажды у нас собачонка, Жулькой звали. Чуть где к причалу встали, она сразу к трапу, вроде вахтенного матроса. Никого мимо не пропустит, всех облает. Ну, как бы документ спрашивает. А кто ж ей будет документ показывать, да она и прочитать то всё равно не сможет, хотя и умная была. Свой документ она всегда показывала. Приходят на судно врачи с проверкой, а собачонка тут как тут; они сразу спрашивают старпома: «А санитарный паспорт на собачку есть?» Да какой же у неё может быть паспорт, её ведь не из питомника взяли, а так, где-то в порту маленьким щенком подобрали, она и прижилась. Беленькая такая была. К ветеринару её вести ни у кого времени не было. Тут какой-то умник и сообразил документ ей оформить. Пузо у неё голое было; везде шерсть густая, пушистая, а на брюхе волосики реденькие. Может потому, что по трапам много бегала, да за ступеньки цеплялась, оттого и повытерлись. Ну, так вот, поставили ей, значит на брюхо судовую печать «Волго-Балт», да и научили по команде: «Жулька, документ», ложиться на пол и раскидывать лапы в стороны, чтоб значит, печать было лучше видно. Да, умная была собачонка. А на спиртное у неё был нюх, просто жуть. Видать кто-то давал винца сладенького, или пивка попробовать, а ей и понравилось. Где бы ни собрались по рюмочке выпить, (праздник какой или что другое) она тут как тут. Ляжет под дверью и скулит, а капитан заметит это, накроет всех, и премии как не бывало. Невозможно стало на судне выпить. Приходилось на каждой удобной стоянке, на берег уходить. Сбегают моряки магазин, возьмут чего надо для души, да и сядут где-нибудь неподалёку на бережку отдохнуть. Кроме вахты на судне никого не найдёшь. Так капитан стал Жульку на прогулку выводить. Будто бы она сама не погуляет. Выведет её на поводке и подначивает: «Ищи, Жулька, ищи». А чё искать-то. Она и сама вперёди его на запах бежит – думает, нальют ей. Да ей бы и налили, не жалко, но она и капитана на поводке притащит, а уж тут беды не миновать. Умная была собачонка, за то и пострадала. Списали её где-то на берег, хоть и жалко было. С тех пор собак на судне не заводили.

А как-то стояли на Одесском рейде. Далеко, миль десять от берега. Прилетел к нам волнистый попугайчик. Видать, сильно невмоготу ему у кого-то жить стало, если отважился на такой перелёт, или по своим родным заскучал, на родину подался, да силы не рассчитал. 3алетел в рубку и чирикнуть не может. Обрадовались ему все. Накормили, напоили, клетку быстренько соорудили. Решили на судне оставить. Это ж не собака, выдавать не будет. Через неделю смотрим, загрустил наш попугайчик. Толи опять по Родине загрустил, толи скучно одному. Решили ему в пару ещё одного на рынке купить, а кого покупать? Самка у нас или самец? Никто не знает. Штурмана говорят, надо по клюву смотреть. Если клюв горбатый, то это самец. Тоже мне орнитологи, это же птица, а на грузин. Механики – те больше по хвосту определяли, видать тоже знатоки большие. В общем, пришли к общему мнению, что это самка, и ей нужно купить самца. В первом же порту отправили гонца на рынок. Ну, там-то точно, без ошибок, продали ему самца. Подсадили его к нашей «самочке», а они никак дружить не хотят. Неделя, вторая проходит, драки у них каждый день. Ну, поняли мы что обмишурились, жалко стало пернатых, чего ж им у нас без самок мучиться. Подарили их в детский сад, где уже были попугайчики всякого полу.

Долго потом никакой животины не заводили, однако, как-то под осень грузились мы в Карелии лесом, не то для какого-то колхоза, не то для совхоза на юге России. Их представитель наблюдал за погрузкой, чтоб ни одного бревна на берегу не осталось, и должен был сопровождать груз до порта выгрузки. Отвечал, значит за сохранность груза. А куда он денется, ежели погружен да привязан найтовами. Посоветовали мы ему ехать домой отдыхать, а дней через десять встречать нас в Азове. Обрадовался он шибко. Как-никак, всё лето был на лесозаготовках, соскучился по жене.

– Я, – говорит, – вам за это поросёнка подарю.

Да зачем нам поросёнок, что у нас, свиноферма? Стали отговариваться, а он настаивает:

– Привезу и всё, а там сами решайте, что с ним делать, толи съесть, толи на откорм держать, если конечно помещение для него найдёте.

На наших судах не только что поросёнка, а на иных, целую свиноферму разместить можно. Проектировали-то их с учётом эксплуатации в военное время. На многих понаделали санпропускников. Это когда с палубы сначала заходишь в раздевалку, потом в душ, потом в одевалку, а уж, после этого, к каютам. Что б значит всю радиацию смыть.

Да, чего только не увидишь на флоте, а как называют суда, так об этом отдельную историю написать можно. Это ж как нужно с головой не дружить чтобы придумать названия вроде «Нижегородский комсомолец», или «Семьсот пятидесятилетие города Горького». Воистину горькая участь досталась тем, кому за границей приходилось произносить эту абракадабру по буквам на английском языке, А уж объяснить, сколько, в связи с этим, лет было Максиму Горькому, вообще никто не мог. Ленинградские лоцмана придумали прозвище покороче – «ТРИ ЧЕКУШКИ». А иначе, пока название судна выговоришь, так и язык сломать можно.

Пришли мы, значит, в Азов, а там нас уже встречает наш знакомый. Поправился, посвежел, видать на пользу отпуск пошёл. Груз проверил – всё в порядке, – и говорит:

– Пойдёмте, я вам подарок передам.

– Какой такой подарок? – мы уж и забыли, а он настаивает.

– Не везти же его обратно на свиноферму, там его давно списали, и теперь он будет только отчётность нарушать. Я ведь для него и документ выправил и корма привёз.

Принесли его на судно, поместили в приготовленное помещение, стали решать, что с ним делать. Чтобы на шашлыки пустить, об этом и речи нет. Он маленький, розовенький, тычется своим пятачком в колени да подставленные ладони, радуется жизни. А чего ему? Помещение досталось чистое, тёплое, еды вдоволь, внимание со всех сторон, всяко лучше, чем в свинарнике. Однако, животина хоть и с документом, но всё же не совсем обычная на судне. Вот раньше, на парусном да на военном флоте, это было делом привычным, а теперь кроме собак да кошек, пожалуй, что никого и не увидишь. Но по большому счёту разница-то не очень большая, только что не гавкает, зато как хрюкает! В общем, решили его оставить и назвать Шариком. И началась у него жизнь корабельная. Поначалу беспокоились, особенно матросы, которым вменили в обязанность убирать помещение, как никак свинья, слишком грязно будет, однако Шарик оказался на редкость чистюлей. В иной каюте грязи было больше чем в его помещении. Сделали ему корыто из двух отделений; одно для еды, а другое для воды, так он быстро во всём разобрался. Из одной половины ел, а в другую аккуратно складывал отработанное. Удивились мы тогда его сообразительности. Дальше – больше. Наш Шарик подрастал, и ближе к весне, его стали выпускать на палубу. Стеснительностью, при оправлении своих естественных надобностей, он поразил всех. Обследовав всю палубу, и укромные уголки он задом стал пятиться в один из них, оставив снаружи только свою умилённую мордочку и никто, ни за что не догадался бы, что он там делает, глядя на всех просто ангельским взором.

Каждый день общения с поросёнком приносил что-то новое. Как-то, на длинном переходе, разыгралась непогода. Три дня штормило. Волна шла бортовая и судно сильно раскачивало. В такую погоду немного находится желающих что-нибудь поесть, кроме разве что солёненького. Волны сильно заливали палубу, и ни у кого не было желания заниматься поросёнком. Да это было и не безопасно. Наконец дошли до порта и встали к причалу. Утром нашего Шарика выпустили на прогулку. На удивление, его помещение было вполне чистым, хотя весь оставленный корм съеден. Никто не побеспокоился, что первым делом надо бы его накормить.

Да, так вот, не прошло и получаса как со стороны камбуза, привычный уклад тихой жизни разорвал дикий крик повара: «Посмотрите! Посмотрите, что эта скотина наделала».

А что эта скотина могла наделать? Побродив по палубе, и, не найдя там ничего съестного, поросёнок забрёл в жилую надстройку; чего никогда не делал ни до, ни после этого; и, найдя по запаху камбуз, оставил там свой трёхдневный автограф, прямо посредине почти стерильного помещения. Так мы узнали, что животина наша, существо вполне разумное и с характером.

Наступило лето. Почти ежедневные помывки палубы доставляли поросёнку истинное удовольствие. Нагревшись на раскалённой палубе, он сам помогал боцману вытаскивать шланг, уцепившись за него зубами, и блаженствовал когда его, не только обливали водой, но и тёрли палубной щёткой. Радость от общения была обоюдной, как со стороны поросёнка, так и со стороны членов экипажа. У каждого находилось время поиграть с ним, и это существенно влияло на психологическую обстановку, несомненно, улучшая её. Со временем, Шарик стал помогать и вахтенному матросу у трапа. Встречая посетителей, он недовольно похрюкивал, если его желание пообщаться, и как бы рассказать о своей счастливой судьбе, было проигнорировано, хотя, это случалось довольно редко. Всякий пришедший вначале удивлялся, а потом, почёсыванием Шарика за ухом, вроде предъявлял свою визитную карточку, что он свой.

Однако больше всего Шарику нравилось сопровождать капитана, когда тот, занимаясь спортом, ежедневно пробегал по палубе не менее тридцати кругов. И как только у него голова не кружилась от этакой круговерти? Вот и поросёнок, пристраивался за ним, и бегал вдоль борта, огибая кнехты, от бака до надстройки, набирая при этом приличную скорость. Переход на новый курс требовал определённой сноровки. Чтобы затормозить, он вытягивал вперёд задние ноги, садясь при этом на зад, и скользил по шершавой палубе, что позволяло ему затормозить, быстро развернуться и продолжать бег в другом направлении. Так, друг за дружкой, они и бегают, олимпийцы доморощенные.

Во многих портах, куда мы заходили часто, портовые начальники, что поменьше рангом, уже знали о нашем Шарике, но как нормальные люди, внимания на это не обращали. Какое им дело лает Шарик или хрюкает, судно то каботажное, дальше России не уйдёт, так что незаконного экспорта мяса не предвидится, и международных конвенций по торговли мы не нарушим. Однако, однажды под вечер, встали мы у причала в Ильи-чёвске, и надо же на беду, не то начальник таможни, не то кто-то из его заместителей, прогуливался вдоль причала. Ему бы положено на машине ездить, а тут угораздило его пешком, да ещё вдоль нашего борта проходить. Шарик у трапа за фальшбортом стоит. Заметил приближающегося, разодетого в новую форму чиновника, и ждёт, когда ему внимание окажут. Но чиновник, задумавшись о чём-то своём, прошёл мимо трапа. Поросёнок, не дождавшись визитёра, высунул на секунду свою морду в клюз, и недовольно хрюкнул вдогонку. Шедший по причалу слегка приостановился, повертел головой и продолжил свой неспешный шаг. Но не тут-то было. Задетый за живое Шарик, побрёл за ним по палубе, скрываясь за фальшбортом. Дойдя до следующего кнехта, он снова на мгновение высунул морду в клюз, и вновь недовольно хрюкнул. Таможенник остановился, оглянулся назад, посмотрел на судно, но, ничего не заметив, мотнул головой и пошёл дальше.

У последнего кнехта поросёнок выставил своё рыло в клюз, и, видимо в сердцах, по-своему, обругал чиновника. Тот остановился и, увидев то, что ему до этого только вроде мерещилось, поспешным шагом направился обратно к трапу.

– Что это у вас за безобразие, где капитан? – устроил он разнос вахтенному штурману.

– Какое такое безобразие, господин офицер? Вахта на месте, на судне порядок, а капитан у диспетчера, – доложил тот.

– Развели безобразие, что это у вас тут за свинство?

– Это не свинство, а сторожевой пёс Шарик, господин офицер, – невозмутимо отвечает штурман. (Начальство то не его прямое, ну и гуляло бы оно подальше).

– Что вы тут из меня идиота делайте, чей поросёнок?

– Извините, господин офицер, не знаю Вашего нового звания, каботажники мы, – отвечает штурман, – насчёт идиота, так это не по нашему профилю, а что свинка бегает, так она наша и давно у нас живёт, это, так сказать, подарок. А где написано, что нельзя свиней на судне держать. Сами знаете, сейчас перестройка, и все, что не запрещено, то разрешено, а у поросёнка и санитарный паспорт есть, всё в порядке, могу показать.

Хотел, было, таможенник что-то возразить, да видимо одумался. Действительно, нигде не записано, что свиней на судне держать нельзя. Махнул рукой, улыбнулся и говорит:

– Всякое видел, а такое впервые, – повернулся и пошёл своей дорогой.

Вскоре наш капитан вернулся от диспетчера. Пора, говорит, что-то с поросёнком делать. Видимо, ему там всё же вставили чоп.

Поросёнок к тому времени набрал больше ста килограммов живого веса, и жить ему в своём помещении стало тесновато. Уж больно оно было узкое. Зайдёт туда животина и стоит, будто корова в доильном аппарате «Ёлочка», ни развернуться, ни повернуться. Пришлось ему научиться, задом назад сдавать. В общем, проблема встала серьёзная. Что бы самим забить животное, так на это ни у кого рука не поднималась. Решили, было продать его, уже и покупателя нашли, да опять незадача, как его через проходную режимного порта вывести. Там у них и мышь без документов не проскочит, а тут целый поросёнок. Отберут да посадят в кутузку. В общем, никто не решился вывести его на поводке, дабы не накликать беду. Озаботились все не на шутку, однако, вскоре всё разрешилось само собой.

Прислали нам нового старшего механика, а он заядлым охотником был.

– Я, – говорит, – за пятнадцать минут лося разделываю, а из вашего поросёнка в раз шашлыков понаделаю. Жаль только, что ружья у меня с собою нет. Поросят то я ни разу не резал, но слышал, что их нужно сначала оглушить.

Не стали мы его слушать, а только сказали:

– Сам напросился, сам и исполняй, а нас в это злодейство не вмешивай.

Выбрал он время, когда стояли на рейде на реке Днестр, и с утра пораньше, пока все еще спали, пошел на охоту, вооружившись кувалдой и ножом. Прошло около получаса. Возникшая на палубе возня переросла в настоящий шум, с топотом и грохотом, который привлёк внимание моряков. Заинтересованные, они собрались выяснить его происхождение.

Да чего же тут выяснять-то. Вахтенный штурман, стоявший в дверном проёме, будто Озеров, комментировал происходящее на палубе.

Стармех, этот горе охотник, бегал с кувалдой вокруг трюма, а поросёнок преследовал его, норовя подцепить рылом под зад. Когда это ему удавалось, дед слегка подпрыгивал, и, ускоряя движение, стучал кувалдой куда попало. Дело принимало серьёзный оборот. Стармеху явно требовалась помощь, чтобы утихомирить животное, но никто не спешил этого делать и из-за жалости к поросёнку, и от комичности зрелища. Насмеявшись вдоволь, стали потихоньку выходить на палубу. Увидев, что соотношение сил становится не в его пользу, Шарик остановился у открытого лоцманского портика. Не раз, наблюдавший за купающимися моряками он, по их примеру, неожиданно прыгнул в воду. Все бросились к борту. Поросёнок, задравши голову, уверенно плыл к берегу. Шлюпочную тревогу решили не объявлять, Бог ему жизнь дал, пусть он и решит его судьбу, а мы только подбадривали пловца восторженными возгласами. До берега проплыть оставалось совсем немного.

Пороги

«Надо быть в меру ленивым, чтобы не делать лишнюю работу» – любил повторять вахтенный начальник, однако эти наставления, видимо, не пошли мотористу впрок. Ему бы отремонтировать шланг да накачать воды насосом, дел-то всего минут на пятнадцать, а он…. Вот уже с полчаса моторист пытался освободиться от верёвки, закреплённой удавкой на запястье. На другом конце капронового фалиня находилось ведро, вытащить которое из кильватерной струи никак не удавалось. Отступая от л верного ограждения назад, он подтаскивал ведро под самую корму, но чем ближе, тем сильнее становился напор воды, и последние два-три метра никак не удавалось одолеть. Намаявшись, обессиленный он, навалившись на леер, отдыхал и прикидывал каким образом освободиться от ведра. Как назло ни ножа, ни зажигалки с собой нет, похлопав свободной рукой себя по карманам, с сожалением выяснил он. О том чтобы вытащить ведро, он уже не думал. Одному это не сделать, а помощи ждать неоткуда. Вахтенный начальник – дублёр капитана, ещё одна живая душа, находился в ходовой рубке и управлял судном. Небольшой танкер, бывший когда-то речным трамвайчиком, спускался вниз по реке к Финляндскому мосту.

– Вот же ё, и, р, с, т и весь русский алфавит, – негодовал моторист, – надо ж так вляпаться. И сколько ещё у меня хватит сил держаться. Ну, минут десять-пятнадцать, не больше, а дальше что? Неужели конец? Нет, так не бывает, всё в жизни должно иметь какое-то назначение, иначе для чего он прожил свои восемнадцать лет, так и не успев ничего добиться или совершить нечто такое, что оправдывало бы его прежнее существование.

Да у него и не было ещё никакой возможности хоть как-то проявить себя. Родился, учился, вот, пожалуй, и всё, ну, ещё приехал в Ленинград.

* * *

А приехал Валерка в Ленинград три года назад, покинув порог родного дома. После окончания десяти классов, поступил учиться на штурманское отделение речного училища сразу на второй курс, (аттестат о среднем образовании у него уже был). Через два месяца успешной учёбы сильно простудился и заболел. Пролежал в больнице более двух месяцев и выписался после нового года, когда первая сессия закончилась. Пришлось ему брать академический отпуск. Вернулся Валерка в училище в начале мая. Пока прошёл медкомиссию, оформил восстановительные документы, – первокурсники сдали экзамены и собирались ехать на практику. Вот в одну из групп, отъезжающих первыми, его и зачислили. Всё бы хорошо, однако, перед самой отправкой на судно, когда все курсанты с чемоданами грузились в машину, к нему подошёл командир роты и, отведя в сторону, сообщил, что видимо его, Валеркина, карьера в училище закончилась. Начальник медицинской службы училища добился отчисления его по состоянию здоровья.

– Я пытался отстоять тебя, – с сочувствием объяснил командир, – но ничего не вышло. Все курсанты уже разместились в машине и она, мигнув жёлтыми огоньками сигналов, скрылась за поворотом, а Валерка, ошеломлённый услышанным, с горечью в сердце и слезой на глазах, остался стоять на пороге, уже не родного училища. Он чувствовал, что это не справедливо, что его обманули, но где искать правду и справедливость он не знал.

– Сухих, – окликнул его командир отделения, – ты чего здесь стоишь? Знаю, что тебя отчислили, но это не конец света. Пойдем со мной, потолкуем.

– Рассказывай, какие у тебя планы? – спросил командир, когда они пришли в его кабинет.

– Какие там планы, на работу бы устроиться, так у меня прописки нет. Обратно домой ехать, – денег на дорогу нет, да и учиться мне всё равно где-то надо.

– Ну, раз так, считай, что тебе повезло. С завтрашнего дня я перехожу начальником вечерне-заочного отделения. Пиши заявление, а документы твои из канцелярии я сам заберу. И с работой, я думаю, что-нибудь придумаем.

Посмотрев в записную книжку, он поднял трубку телефонного аппарата и набрал номер.

– Иван Данилович, – после приветствия обратился он к абоненту на другом конце провода, – тут такое дело, у меня курсант по семейным обстоятельствам переходит с дневного на вечерне-заочное отделение, – покривил душой начальник, не называя истинную причину перехода, – надо его на работу устроить. Иногородний…. без прописки… так я его направляю к тебе… ну, спасибо выручил, – поблагодарил он собеседника и положил трубку.

Так, в одночасье, изменилась Валеркина судьба, и он стал работать в Ленинградском речном порту. Было это два года назад. С тех пор много воды утекло. Валерка продолжал учиться в училище и эту навигацию работал мотористом на танкере.

* * *

С полчаса назад Валерка, собрав шланги после бункеровки плавкрана, поднялся в ходовую рубку.

– Ну что, вроде бы все заявки на сегодня выполнили? – не то спросил, не то констатировал он.

– Пожалуй, что так, – согласился штурман, – пока добежим до «СЗ», да забункеруемся, раньше одиннадцати часов не управимся, а там и разводка на носу.

– Володя, а может свежей воды в бак накачать? – предложил моторист, – здесь она почище, чем в городе, пока дойдем – нагреется, вечером тёплой водичкой помоемся.

– Иди, только проверь рабочий шланг, по-моему, его надо отремонтировать, сменщики передали, что он порван.

– Ну, нет, они порвали, пусть сами и делают, я быстрее так, ведёрком натаскаю, – ответил моторист.

– Смотри, новое ведро не утопи, да сам за борт не нырни, – предостерёг вахтенный начальник. Ведёрко-то на коротком поводке под самую корму бросай, – добавил он, однако моторист, уже выскочивший на палубу, не услышал последних наставлений.

Судно спускалось по течению реки. Его низкая кормовая часть нависала над водой, бурлящей за кормой. Под самой кормой и в метре за ней вода, образуя воронку, уходила вниз, а затем, выбрасываемая винтом, мощной струёй поднималась из глубины на поверхность, служа как бы упором, отталкиваясь от которого судно двигалось вперёд. Вот в это разряжённое пространство под кормой забрасывали ведро, когда необходимо было набрать воды на ходу.

Привязав, на всякий случай, верёвку за леерное ограждение, Валерка наклонился, и, держа ведро за душку, ловко зачерпнул им воды.

– Не так и сложно, – отвязывая верёвку от леера, подумал он, до этого только видевший как это делали опытные моряки.

Зачерпнув ведром пару раз, он решил, что привязывать верёвку к лееру совсем не обязательно, куда проще просто держать её в руке.

– Пожалуй, так не потеряю ведро, решил он, накидывая конец верёвки удавкой на запястье и, свесившись за борт, в очередной раз нагнулся за водой. Судно качнуло на волне и наполненное водой ведро, выскочив из руки, нырнуло под корпус. Вот зараза, только бы не намоталась на винт, – мелькнула мысль и, отпрянув назад, Валерка стал быстро выбирать верёвку, однако ведро, попавшее в кильватерную струю, резко натянуло её. Распустившись на всю пятиметровую длину и, затянув удавку на руке, она с силой потащила его за собой. Если бы не крепкое леерное ограждение, сваренное из двухдюймовых труб, быть бы ему за бортом…

* * *

– Вот наказание-то, – сетовал на себя Валерка, – должен же быть какой-то выход.

Он был абсолютно уверен, что до сих пор в его жизни случайных событий не происходило, и это досадное происшествие также должно иметь свою логику, но пока… леер больно давил на грудь. Немного отдохнув, Валерка снова и снова отступал назад, ложился на палубу, вытянувшись во весь рост и упирался ногами в ограждение, но через несколько минут, ноги подгибались, он наклонялся вперёд и складывался, будто меха гармошки. Кисть руки, сдавленная верёвкой, вначале была красной, но теперь посинела, а мышцы, уставшие от напряжения, не могли больше сдерживать натяжение верёвки. Растянутые сухожилия начинали болеть всё сильнее.

– Если Володя добавит оборотов на двигатель, то мне не выдержать, придётся прыгать за борт, в холодную воду. Она и летом не была тёплой, а сейчас, и вовсе, ледяная, – прикидывал он возможные варианты.

– Если уж прыгать за борт, так лучше всего в Ивановских порогах, там и с дежурного поста могут заметить, и ближе всего до берега. Течение в порогах конечно сильное, но оно сваливает вправо, на луду, – вспоминал Валерка лоцию реки Невы. По крайней мере, это последний шанс.

Случись Валерке оказаться за бортом ещё полчаса назад, он был уверен, что легко бы добрался до берега даже в холодной воде и одежде, но теперь, изрядно уставший, сильно сомневался в благополучном исходе.

– Ну, всё, потяну последний раз, а если ничего не получится, буду прыгать.

Валерка отступил назад, вновь завалился на спину и упёрся ногами в леерное ограждение. Боль в руке становилась невыносимой. Чтобы как-то ослабить её, он продолжал одной ногой упираться в леер, а другой старался обвить, натянутую как струна верёвку. Кильватерная струя стала отклоняться в сторону, судно слегка накренилось влево, и Валерка почувствовал, что натяжение верёвки немного ослабло. Наконец-то ему удалось зацепить ступнёй фалинь и завести его под низ леера.

– Господи, – неожиданно подумал Валерка, – давно я Тебе обещал, но на этот раз точно, если выберусь из этой передряги, обязательно окрещусь.

Изо всех сил, прижимая ступнёй верёвку в стык леера и опорной стойки, он почувствовал, что натяжение фалиня ослабло. Валерка подался вперёд, и, ослабив петлю удавки, свободной рукой скинул её с запястья. Посиневшая ранее кисть руки мгновенно распухла и стала похожей на надутую резиновую перчатку, а на запястье, чёрной полосой, проявился рифлёный след от капронового фалиня. Валерка взвыл от боли. Будучи не в силах подняться на ноги он на карачках пополз в ходовую рубку. Самое узкое место порогов миновали, и мотор натужено загудел. Пройдя Ивановские пороги, штурман добавил оборотов на двигатель.

Неделю спустя, стоя на пороге Александро-Невской лавры, Валерка размышлял: «надо ли ему креститься, заходя в храм Божий, если он, Валерка, ещё не окрещён?»

Решив, что, наверное, нет, он снял фуражку и вошёл в церковь.

Жертва «перестройки»

Отпуск закончился так быстро, что, кажется, его не было вовсе. Время, проведённое с внуками на даче, пролетело незаметно и от этого становилось грустно. Необходимость работать, находясь на пенсии, чтобы хоть изредка радовать внуков дорогими подарками, слегка огорчала. Однако на этот раз, горькая пилюля возвращения к работе, для старшего механика была подслащена тем, что плановый ремонт судна лег на плечи его коллеги – подменного механика – молодого и талантливого специалиста. Этот ремонт был для него испытанием. Будучи до сих пор только помощником механика, ему не представлялась возможности самостоятельно принимать ответственные решения, но теперь, выдвинутый Владимиром Ивановичем на должность старшего механика, он полностью реализовывал свои возможности. Мысль о продвижении помощника возникла не случайно. Полгода назад, он, проработавший на судне более трёх лет, получил диплом о высшем образовании и вернулся из отпуска.

– Фёдор, у тебя логарифмическая линейка есть? – Полушутя, полусерьезно спросил его капитан.

– А что, Василий Павлович, в буфет орехи завезли? – Ответил Фёдор вопросом на вопрос.

Улыбнувшись, Владимир Иванович, стоявший поодаль, подумал: «Пожалуй, пора ему становиться дедом, свои интересы сумеет отстоять». Размышляя об этом, он вспомнил свои молодые годы: как он поступал в мореходку, куда его, после сдачи всех экзаменов не хотели брать из-за его малого роста. Тогда кто-то в приемной комиссии сказал, что малый рост для механика не помеха – везде залезет – а это немаловажно в стесненных условиях машинного отделения. Действительно – малый рост не помеха, а каково было на ремонте Федору, человеку высокому, чуть ниже двух метров роста.

Однако молодой механик успешно справился с обязанностями, и только один нюанс вызывал у него сомнение в правильности принятого решения. Это касалось модернизации мебели в каюте. Старая кровать, узкая и низкая, его ужасно раздражала, – он и заказал переделать её.

Столяр, на свой манер, всякую модернизацию, ещё задолго до того как это слово вошло в лексикон наших политиков, называл перестройкой.

– Ну, так чего тут надо перестраивать? – спросил он механика, приступая к работе, и будучи сам человеком достаточно высоким, выполнил все согласно заказу. В итоге, это сооружение стало похожим на арену высотою со стол. Только сейчас, готовясь к сдаче дел, Фёдор обратил на это внимание.

– Н-да. Для «старика» кровать, пожалуй, высоковата будет.

Прибыв на судно, Владимир Иванович был настолько занят, что не нашлось времени зайти в спальню, посмотреть, что и как там переделали. Только к вечеру оба механика, утомлённые служебными делами, добрались до каюты.

– Ну, что Фёдор, акт передачи будешь класть, или ставить на стол?

– Обижаешь, Владимир Иванович, всё уже давно стоит и налито.

Они подписали документы и по традиции отметили это мероприятие. То ли сказалась усталость, или разница весовых категорий, однако после второго стакана «Столичной», Владимир Иванович не мог не только сидеть, но и говорить. Обеспокоенный этим, подменный механик отнёс его на новую кровать и, уложив, подумал ещё раз: «да….. или кровать действительно великовата, или „старик“ мелковат».

Открыв, для быстрого проветривания помещения, иллюминаторы в спальне и кабинете он, с чувством выполненного долга, убыл с судна.

Стоянка в порту заканчивалась и через пару часов, судно вышло в рейс. Погода в море начала портиться. Часам к трём ночи шторм разыгрался нешуточный. Пошел сильный дождь, а при очередной смене курса, холодный осенний ветер, став встречным, со свистом ворвался в открытые иллюминаторы. Ливень и волны, захлёстывающие судно, очень быстро залили каюту до такой степени, что вода стала проникать через комингс в коридор. Пробуждение Владимира Ивановича наступало медленно. Вначале, до его затуманенного сознания, дошло, что очень холодно и мокро. Попытки закрыться от пронизывающего холода, спрятавшись под подушку, успехом не увенчались. Будто огонёк во мраке, из глубины его полусонного сознания пробивалась мысль: – здесь что-то не так, в тёплой, уютной каюте этого быть не должно.

Леденящий душу и тело холод способствовал пробуждению. Оно ещё полностью не наступило, но уже позволило установить, что вокруг кромешная тьма, сырость, всё ходит ходуном. Воспалённый мозг рисовал картины происшествия, одну страшнее другой. Необходимо принимать хоть какие-нибудь меры для спасения решил он. Тело механика, исполняя волю его сознания, приняло сидячее положение. Ощупывая руками вокруг и не находя ничего, кроме мокрой опоры под собой и пустоты под свисающими ногами, он, инстинктивно, поджал их и стал ощупывать себя. Вроде всё в порядке: голова, руки, ноги на месте, нигде не болит, – это слегка обрадовало его. Занявшись исследованием окружающего пространства, он проползал, как ему показалось, целую вечность. Не обнаружив ничего существенного – подполз к самому краю кровати и, опустив руки, пошарил вокруг. Внизу была бездна. Набравшись храбрости, он, лёжа на животе, свесил ноги, но, едва коснувшись пальцами ледяной воды, отдёрнул их. Механик снова уселся и стал лихорадочно соображать. Пожалуй, его худшие предположения сбываются. Судно действительно утонуло, а его, чудом спасшегося на каком-то понтоне, несёт неизвестно куда. В море шторм, сигнальных средств – нет, никаких запасов – нет, шансы к спасению своими силами незначительны. Всё. Это конец. Панический страх полностью овладел им. Сложив руки рупором, он закричал, что есть мочи: «спасите…. помогите…. тону…».

Смежной с каютой механика была каюта капитана, спальня и кровать которого находились прямо за переборкой. Услышав истошные вопли, капитан, недавно заснувший, не сразу отреагировал на этот призыв. Его сознание также пыталось контролировать ситуацию, – что за крики, кто кричит, если тонет, то почему он один, а не мы все, – промелькнула где-то слышанная фраза, – где вахтенный штурман, почему не объявляют тревогу?

Эти вопросы пока оставались без ответа. Капитан хорошо знал своего помощника, находящегося сейчас на вахте, сообразительности ему не занимать. Поэтому бездействие штурмана удивляло. Из-за переборки вновь донеслись истошные призывы о помощи. Капитан вскочил с кровати. Цепляясь за переборки, так как качка усилилась, – а крен достигал 20–25 градусов с борта на борт, – рванулся в коридор.

– Утопленник, твою душу мать! Сейчас я тебя вытащу, – разразился он тирадой в адрес возмутителя спокойствия. Дверь каюты стармеха оказалась запертой, а из-под неё вытекала холодная вода. Вновь из каюты донеслись призывы о помощи. Это подтолкнуло капитана, для привлечения внимания вахтенного штурмана, использовать ближайшую кнопку сигнализации, которой оказался ручной пожарный извещатель, передающий сигнал о пожаре в ходовую рубку. Справедливо предположив, раз механик до сих пор не утонул, то сможет подождать ещё немного, капитан отправился в свою каюту, чтобы одеться.

В это время вахтенный штурман, получив сигнал о пожаре, позвонил капитану и объявил тревогу. Вскоре аварийная партия прибыла на место и, взломав дверь, подклиненную упавшим стулом, проникла в каюту механика. Через открытые иллюминаторы потоки воды заливали помещение. Стармех сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на вошедших спасителей обезумевшим взглядом. Он был не в силах произнести ни слова то ли от усталости, то ли от захлестнувшей его радости спасения. После выяснения всех обстоятельств, Владимира Ивановича, за глаза, стали называть «жертвой перестройки».

1979 год. «Балтийский-48».

Станислав Змачинский

Станислав Эдуардович Змачинский, родился в 1946 году в Варшаве в семье офицера Войска Польского, поляк. В 1954 году, в связи с переводом отца к новому месту службы в Советскую Армию, переехал с семьёй в Советский Союз. Жил в Ленинграде. В 1970 году закончил Высшее Военно-Морское Училище имени М.В.Фрунзе по специальности «Корабельные зенитные управляемые ракеты и артиллерийское вооружение». Служил офицером на эскадренном миноносце «Находчивый», на крейсерах «Жданов», «Михаил Кутузов», в штабе соединения надводных кораблей Краснознамённого Черноморского Флота. В 1981 году в звании капитан-лейтенанта уволился в запас. Работал докером в Севастопольском морском рыбном порту, водителем грузовика, матросом буксира в Ленинградском морском торговом порту, более 20 лет работал водителем городского автобуса в Санкт-Петербурге. Трое взрослых детей. Сейчас – на пенсии.

Хитростью хитрость поправ…

Произошло это событие на крейсере давным-давно, лет около сорока тому.

Главных действующих лиц в действующих списках уже не числится, поэтому, если автор невольно исказил какие-либо незначительные детали, то им это уже безразлично. Да простит Всевышний меня, недостойного! Корабельная служба накладывает на человека свой твердый отпечаток, штамп, если угодно, меняет его внешность и внутренний мир. Не хочу копаться во всех перипетиях, переменах, происходящих во внутреннем мире моряка, долгое время служившего на море. Но даже на фоне остальных он выделяется непередаваемым «шармом», мировоззрением, да всем, чем угодно. Не знаю, правда ли, но, говорят, что в Великобритании человек, прослуживший на море больше определенного срока, не может по закону участвовать в выборах.

Но перейдём к нашей к теме. В соседних каютах проживали два начальника служб: начальник медицинской службы – майор и начальник другой службы – капитан третьего ранга. Оба считали месяцы, оставшиеся до выхода в запас, у обоих определенные места, как говорят, густо поросли толстым слоем ракушек. Оба наших персонажа были немногословны, рассудительны, спокойны, иногда даже чересчур. Служба у них шла ровно, неожиданностей на горизонте не предвиделось. Жили оба размеренной жизнью, особо тесно между собой не общаясь. Были равны и в росте, и в звании.

Надо заметить, что один из них, каптри, имел тщательно скрываемую от окружающих постыдную привычку – подглядывать за соседом-майором. Наблюдение он вел через отверстия в переборке от вывалившихся заклепок. Каптри понимал всю постыдность этой привычки, но переломить себя не мог. Это действо доставляло какое-то чарующее наслаждение, давало даже некое, как ему казалось, чувство превосходства над соседом.

Жил-был, жил-был каптри, подсматривал, подсматривал и выявил закономерность: по ежедневному извещению по внутри-корабельной трансляции «Команде обедать» доктор доставал из сейфа (что особенно возмущало, даже заставляло завидовать и внутренне содрогаться) бутыль с прозрачной жидкостью, наливал полстакана вышеозначенной, убирал бутыль в сейф, употреблял содержимое во внутрь и отправлялся в кают-компанию на обед. Эти развращающие действия майора медицинской службы выводили соседа из состояния душевного равновесия. Душа его трепетала, морщилась от неутоленной жажды. Желание росло, мысли стремительно проносились в воспаленном мозгу. И что ты, читатель, думаешь? Хитроумный выход был найден! Эврика! В очередной раз, отследив действия майора по подготовке к проведению «глотательной операции», в момент закрывания доктором сейфа, каптри бросился к телефону. Четко представившись подошедшему в соседней каюте к аппарату доктору, доложил: «Товарищ майор! Говорит рассыльный командира матрос Козюлькин! Командир НЕМЕДЛЕННО вызывает вас к себе в каюту!

– Есть! – ответил майор и опрометью бросился по вызову. Каптри молниеносно заскочил в опустевшую докторскую каюту, без промедления опрокинул вовнутрь стакан и отправился в кают-компанию обедать.

Сложно описать состояние доктора, когда в ответ на доклад о прибытии он услышал от командира корабля нечто типа: „С чего это я должен тебя вызывать?! Ты же не девушка по вызову“. В расстроенных чувствах он вернулся в каюту завершить прерванный неожиданным звонком ритуал, но, увы, – стакан был пуст! Свалившиеся откуда ни возьмись неприятности, „вежливое послание“ кэпа, обидное, непонятное исчезновение отмеренного „шила“, резко усилили мозговую деятельность пострадавшего майора.

Смутно догадываясь о произошедших только что событиях, он составил в уме примерный план по выявлению злоумышленника. В случае успеха незамедлительно должно было последовать жестокое отмщение, дающее суровый урок на будущее коварному злоумышленнику.

Доктор вихрем ворвался в кают-компанию, на глазах у изумленных такой прытью обедавших офицеров подлетел к старпому и прерывающимся голосом доложил:

– Товарищ капитан второго ранга! На корабле ЧП! Кто-то выпил в моей каюте дихлорэтан, который я приготовил для перевязок и хотел отнести в амбулаторию!

Старпом от этого известия впал в ступор, в кают-компании повисла звенящая тишина… Майор подлетел к телефону и закричал в трубку:

– Дежурный по кораблю! Немедленно по всем линиям трансляции дайте команду: „Выпившему жидкость в каюте… немедленно прибыть в амбулаторию! Медицинской службе – БОЕВАЯ ТРЕВОГА!“

Злодей каптри, оценив в мгновение сложившуюся обстановку, с закушенной непроизвольно во рту ложкой, вылетел из кают-компании и мгновенно растворился в направлении амбулатории. Перелетев через комингс амбулатории, он заорал, переходя на визг:

– Скорее, спасите, делайте что-нибудь! Умираю!

Прибывший следом начальник медицинской службы вступил в руководство действиями подчиненных по “спасению» отравившегося дихлорэтаном.

В течение всего обеденного перерыва все десять матросов-медиков проводили мероприятия, положенные в случаях отравлений: вливали в каптри несметное количество воды с марганцовкой, выносили обрезы, полные жижи, исторгнутой из чрева злодея, ставили клизмы и убирали продукты, увидевшие после этого белый свет. Амбулатория, особенно палуба в ней, напоминали прачечную после стирки.

Наконец, аврал закончился: матросы завершают приборку, майор с серьезным видом заполняет какие-то бумаги. Каптри, совершенно обессиленный, не могущий пошевелиться, спрашивает у доктора: “Доктор, скажи мне правду – я буду жить?” Доктор, сняв очки и оторвавшись от бумаг, членораздельно произносит: “Жить? – возможно, но чужой спирт больше никогда пить не будешь!” Тело каптри содрогнулось от невольной конвульсии: “Так что, там был спирт?”!

– А ты и не почувствовал? – ехидно спросил доктор, – приходи завтра – будем лечить потерю вкусовых ощущений.

Диверсия

Однажды жарким воскресным днем я томился в тенечке на Минной стенке в ожидании баркаса, лениво поедая мороженое, купленное тут же в ларьке. Баркас не появлялся, ожидание затягивалось, начинало клонить в сон. Я, не поддаваясь сладким чарам Морфея, несколько раз ходил за мороженым. Мороженщица, здоровенная тетка, неопределенного возраста с ярким маникюром, крашеная, с толстым слоем “штукатурки” на подвижной, выразительной физиономии звалась Машкой. Она торговала здесь мороженым, очевидно, с девичества. Машка все и обо всех (тоже все) знала, и ее знала вся дивизия. Свое “ветеранство” Машка однажды подтвердила весьма оригинально: матрос, перед которым она неожиданно захлопнула на обед окошко, охарактеризовал ее распространенным русским словом. Машка, услышав это, мгновенно высунулась по пояс из ларька и подняла визг на всю Минную:

– Это кто б…ь? Кто б…ь? Это я б…ь? Сопляк! Я еще лейтенанту Саакяну давала! А он сейчас в адмиралах ходит! А ты говоришь – б…ь!

Надо заметить, что в это время лейтенант Саакян действительно был уже вице-адмиралом, начальником штаба флота. Все, кому посчастливилось слышать Машкино “соло”, смеялись до колик. Этот эпизод передавался из поколения в поколение моряков. Машка была “реликвией” дивизии кораблей и деться от этого никуда было нельзя.

В какой-то момент мне показалось, что на Минной стенке что-то происходит. Я огляделся вокруг: на причале стали появляться адмиралы, офицеры из штаба флота. Их становилось все больше и больше. Автомобили, их привозившие, выстроились во внушительный ряд. Все прибывшие почему-то сначала поднимались на борт пришвартованного к стенке миноносца, затем, спустившись по сходне на причал, образовали что-то похожее на тихо гомонящую толпу.

Вездесущая Машка, покинув ларёк, проплыла по причалу, потерлась около высокопоставленной толпы, пообнималась с некоторыми её представителями и, вернувшись к ларьку, с заговорщицки-важным видом изрекла:

– Ужас!!! У пушки ствол отпилили!!!

Наша реакция была неопределенной: Машка – она Машка и есть… В центре штабной толпы что-то творилось. По рассерженным, злобным голосам, ненормативной лексике можно было смело сделать вывод, что в центре находится некий “объект”, из-за которого съехалось на причал такое количество высокого начальства, и сейчас для него наступил “час истины”.

Садясь в подошедший баркас я спросил у дежурного по Минной стенке, моего однокашника, что происходит.

– Два идиота-политработника то ли сдвинулись по фазе, то ли пошутили, доложили в штаб флота, что на миноносце – диверсия: якобы кто-то отпилил на носовой артиллерийской установке СМ-20-ЗИФ один из четырех стволов. Понаехали штабные – все стволы на месте. Ну, теперь их порют по выкройке!

Засмеявшись, я спрыгнул в баркас и отправился на корабль. Смысл происшествия стал ясен позже, когда слухи волной разошлись по дивизии. Произошло следующее: замполит командира миноносца в субботу запретил сход на берег лейтенанту, командиру зенитной батареи, из-за неготовности того к предстоящим в понедельник политическим занятиям с личным составом. Лейтенант в воскресенье перед обедом попытался представить конспект занятия, но замполит забраковал конспект, списанный с классиков марксизма-ленинизма, и оставил “литёху” без берега, любезно предоставив тому оставшееся воскресное время для подготовки к политзанятиям и для повышения уровня политической сознательности. Комбат на такую заботу зама обиделся и решил в свою очередь приподнять уровень знаний замполита в артиллерии. Пользуясь воскресным безлюдьем, он с помощью приспособления для искусственного отката ствола откатил назад один из четырех стволов, стоящей на носовой надстройке 45-мм артустановки, свинтил со ствола пламегаситель. Получилась экстравагантная картинка: три ствола – одинаковой длины, с пламегасителями (пламегаситель – раструб на дульном срезе ствола, как у пулемета Дегтярева), а четвёртый – сантиметров на 30 короче всех и ровно как бы обрезан, без раструба. Знающему человеку – всё понятно, ну а политработнику можно внушить что угодно. Поэтому, проникнув в каюту отдыхавшего в сладкой послеобеденной неге замполита, лейтенант зловеще доложил: “Товарищ капитан 3 ранга! На корабле – диверсия! У пушки ствол отпилили!!!” От полученного известия замполит побелел как полотнище военно-морского флага. Без обуви, в носках, побежал за лейтенантом на бак. Увидев подготовленную для него артустановку, затрясся и, икая от страха, помчался в политотдел, в двух шагах от которого был ошвартован миноносец. Вернулся на корабль он с дежурным по политотделу, тоже капитаном 3 ранга. Увиденное произвело на второго политработника неописуемое впечатление. Вдвоём, наперегонки, наши политбойцы рванули как на олимпийской стометровке в политотдел к телефону, чтобы доложить дежурному по политуправлению флота о диверсии. Как и кто из них докладывал об отпиленном стволе, история умалчивает, но “проходили по делу ” вместе. Лейтенант же спокойно навинтил обратно на ствол пламегаситель, вернул ствол в исходное положение и с чувством исполненного долга направился отдыхать в каюту. Первых “посетителей” из штаба флота бдительная парочка встречала у сходни. Пройдя на бак для показа следов “диверсии”, они онемели. Артустановка была девственно целой. Разъяренное командование на их блеяние, что своими глазами видели отпиленный ствол, внимания не обращало, грозилось отправить на медкомиссию. Вызванный в качестве свидетеля лейтенант всё отрицал, скромно потупив взор.

Закончилась эта кутерьма тем, что замполита перевели в стройбат, дежурного по политотделу ещё куда-то, а лейтенанта мудрый флагарт по-тихому отправил на другом корабле на боевую службу в Средиземное море. Мудрость пословицы: “Живёшь на селе – изучай технику” еще раз нашла подтверждение в нашем случае.

О пользе деликатесов

Начну издалека: в определенных флотских кругах есть мнение, что рассыльный есть лицо того, кого он представляет: командира, дежурного по кораблю, вахтенного офицера. Подготовленный рассыльный незаметен, не задает лишних вопросов, получаемые приказания понимает с полуслова и выполняет их молниеносно. Если же он что-нибудь “накосячит”, по заднице получает его начальник. Подготовкой рассыльного, его учебой, проверкой внешнего вида (подстрижен, гладко выбрит, рабочее платье чистейшее и выглажено, в ботинки можно смотреться как в зеркало) должен лично заниматься его начальник.

Мне удалось воспитать, не побоюсь этого слова, идеального рассыльного. Это был приборщик моей каюты Сашка. Ростом Сашка был где-то под 180, худой, добродушнейшая физиономия густо усыпана веснушками, особая примета – сильно оттопыренные, крепко загорелые уши.

Внешним видом Сашка неуловимо напоминал бравого солдата Швейка, но мозгами спокойно мог сравниться с Наполеоном. Заприметил я Сашку еще зелёным салажонком. В то время он в разговоре как-то заявил, что мяса ему, видите ли, не хватает. Я разобрался: на бачке¹ полный порядок, Сашку никто не объедает.

Стал с ним разбираться:

– Сашка, – говорю, – получаешь ты то, что положено по норме. Можно подумать, что мама тебе мяса давала больше. Сашка в ответ:

– У мамы я за стол без утятины не садился!.

Стал я выяснять, где бедная мама брала столько птицы.

– Где-где, обиженным тоном ответствовал Сашка. Я с охоты приносил.

– Так ведь, – говорю, – это надо целыми днями охотиться!

– Да вы че? Взял лодку, вышел в заводь, а там воды не видно – одни утки. Е….Л дуплетом из двух стволов: все улетели, а тебе, как дробь летела, – на воде две дорожки из уток. Собрал штук сорок и хорош – на семью хватит.

Как оказалось, Сашка был потомственным рыбаком и охотником. Родился и жил он в дельте великой русской реки Волги, под Астраханью. Служили мы с Сашкой образцово. Он даже удостоился самой дорогой для матроса срочной службы награды – получил отпуск с выездом на родину. Сам командир бригады отметил его. Во время одного из учений с торпедными стрельбами Сашка первым на крейсере обнаружил сработавший КСП от выстрелянной торпеды, причём сделал он это, стоя на палубе бака, грамотно: указывая рукой на работающий КСП и крича дурным голосом во всю мощь своего не тихого голоса: – Вижу КСП!!!.

Комбриг оценил Сашкин “подвиг” потому, что он с палубы увидел то, что сигнальщики не заметили, находясь метров на 10 выше. Если некоторые читатели подзабыли с годами что есть КСП, поясню. Это контрольно-сигнальные патроны, отстреливаемые учебной торпедой, прошедшей положенный путь и всплывшей так, что из воды видна только её полосатая носовая часть. КСП – маленький разноцветный фейерверк. КСП и пребывание торпеды на плаву – величины во времени не бесконечные, поэтому, обнаружив КСП, к торпеде немедленно направляют катер-торпедолов для извлечения её из моря. ЧП (чрезвычайное происшествие) флотского масштаба, если торпеда вовремя не будет поднята и утонет!

Короче, отгулял свой отпуск Сашка, и привёз из родных мест много рыбных вкусностей, в том числе шар паюсной икры размером с футбольный мяч, завернутый в пергамент. У меня от вида такого количества дефицитнейшего продукта глаза на лоб полезли, а Сашка засмеялся и сказал, подмигнув:

– Теперь нам с Вами будет, чем червячка заморить.

Так мы и стали бороться с “червячком”, особо не афишируя свою “борьбу”. Я же, со своей стороны, внёс в общее дело растворимый кофе – продукт остродефицитный в те славные годы.

Прошло некоторое время. Начался сбор-поход Черноморского флота. Вышли на внешний рейд, встали на якорь. Мы – флагман, на борту – ВПУ (выносной пункт управления) командующего ЧФ. И понеслась: учения, тренировки, зачёты и прочая, прочая… Мы с Сашкой несём службу… В одну из ночей я несу ходовую вахту на мостике. Обстановка спокойная: на горизонте – чисто, на рейде – никаких шевелений.

Говорю Сашке:

– Спустись в каюту, испей кофею, да и мне принеси бутербродик да стакан погорячей.

Через какое-то время в ходовой рубке появляется довольный жизнью Сашка. В одной руке у него, обмотанный полотенцем дымящийся стакан кофе, в другой – бутерброд из свежеиспечённого хлеба с паюсной икрой. Передав мне “дары природы”, Сашка поудобнее устраивается в командирском кресле (знает, что я никогда не сижу: вахтенному офицеру это запрещено). Наблюдая за рейдом, наслаждаюсь бутербродом и кофе, присел на комингс, лицом в рубку. Через мгновение чувствую на плече чью-то руку, оборачиваюсь: капитан первого ранга, проверяющий из штаба флота! Поднимаюсь на ноги, доложить не могу: в правой руке стакан, в левой недоеденный бутерброд, во рту – он же, но только не дожёванный.

– Вы что себе позволяете, товарищ вахтенный офицер?! Вы не только сидите на вахте, но ещё и жрёте!

Ответить я смог коротким:

– Виноват!

Боковым зрением вижу, что мой рассыльный без разрешения исчез из рубки. И тут у капраза начался со мной разговор на “Вы” (вызвал, вы. ал, выгнал):

– Доложите свои обязанности согласно корабельному уставу, доложите дислокацию кораблей на рейде, доложите тактикотехнические характеристики средств воздушного нападения вероятного противника на театре военных действий, доложите…, доложите… и прочая, прочая, прочая…

Капраз² истово взялся выворачивать мне наизнанку орган, которого у меня отродясь не было. Сколько длился неожиданный экзамен, имеющий целью доказать мою полную несостоятельность как вахтенного офицера, не скажу: пространство и время для меня перепутались странным образом…

Вдруг в проёме двери рубки возникает мой рассыльный Сашка с подносом, накрытым салфеткой (где он ночью добыл их до сих пор загадка для меня). Сашка с ангельским выражением на физиономии обращается к проверяющему, заставив того на мгновение непроизвольно прервать мой допрос:

– Товарищ капитан первого ранга! Испейте кофейку!

Жестом фокусника он снимает салфетку и на подносе открывается дымящийся стакан кофе и огромный бутерброд, покрытый слоем икры пальца в три толщиной.

– А это что намазано на хлебе? – примирительно спрашивает проверяющий.

– Икра, товарищ капитан первого ранга! – гордо докладывает Сашка. Капраз молча берёт поднос, уединяется на командирском кресле минут на пятнадцать в тёмном углу рубки. Покончив с трапезой, молча покидает рубку.

Как потом оказалось, этой ночью крейсер проверяли десять офицеров штаба флота. При разборе фактов проверки, на фоне общей удручающей картины состояния дел, в лучшую сторону по подготовке к несению службы был отмечен и поощрён только один вахтенный офицер. И этим офицером был я.

Александр Дворников

Дворников Александр Владимирович – родился в Белоруссии. В 1968 году окончил Рижское мореходное училище. Ходил на судах Рижского морского пароходства и на судах иностранных компаний. Автор трёх сборников стихов и книги Морских рассказов. Член писательской организации “Родина” и Межрегионального Союза писателей Северо-Запада. Участвовал в различных литобъединениях: Буревестник, Светоч, Сонет. Живёт в Риге.

Летучий Голландец

Океан был спокоен. Мерная зыбь раскачивала его могучую грудь. Небольшой ветер ласково прогуливался по нагретой палубе. Солнце жарило вовсю, хотя стоял февраль. Чаек не было видно: после Азорских островов они отстали.

Иногда появлялись дельфины, устраивали гонки с нашим судном, то и дело выпрыгивая из воды. Блеснув на солнце своими блестящими спинами, исчезали в тёмно-синей глубине. Летучие рыбки стайками взлетали перед носом судна и рассыпались в разные стороны. Матросы, пользуясь хорошей погодой, красили палубу. Мы шли на Кубу с грузом нефти. Где-то справа лежал пресловутый Бермудский треугольник. Ещё несколько суток хода и мы – в Гаване.

Танкер наш довольно стар, ему уже за двадцать. А для судна это уже преклонный возраст. Обтрепался старик в морских штормах, местами проржавел от солёной воды, однако сдаваться не хочет. Сердце его, двигатель, бьётся ровно. Ну, а если у судна есть душа, то она – это мы, моряки. Душа, которая заботится о теле, лечит, выхаживает его.

На ходовой мостик поднялся капитан. Вахтенный штурман доложил курс и обстановку. Всё было спокойно. Это обычно в океане, где нет такого большого движения судов, как в проливах. Однако капитан был серьёзен и сосредоточен. Сказывалась многолетняя практика: капитан и мостик – неразделимы.

Ходовой мостик и рулевая рубка – мозг судна.

Капитан уже в возрасте. Но высок, строен, подтянут. Весь вид его внушал спокойствие, силу и уверенность. Он вышел на левое крыло мостика. Горизонт был чуть подёрнут дымкой. Капитан поднёс бинокль к глазам и “прошёлся” по горизонту. Пусто. Однако намётанный глаз моряка поймал какую-то еле заметную точку. Появившись в окулярах бинокля слева по носу судна, точка быстро росла и вскоре превратилась в парусник, который шёл пересекающимся курсом. Это был трёхмачтовый корабль. Под попутным ветром шел он на всех парусах и удивительно быстро.

– С такой скоростью он должен пройти у нас по носу, – подумал вслух капитан. – Что-то не встречал я таких раньше, не похож он ни на учебный, ни на прогулочный, – уже додумывал он про себя. – Слева по носу судно! – бодро доложил вахтенный штурман.

– Матросу на руль! – скомандовал капитан.

– Иванов, на руль, – в свою очередь отрепетовал штурман слоняющемуся со шваброй матросу.

– Есть на руль! – матрос встал к штурвалу.

Капитан прекрасно знал, что парусных судов в мире осталось очень мало. В основном это были парусники морских учебных заведений. Иногда встречались небольшие каботажные и рыболовные суда под одним-двумя парусами. Но настоящие белокрылые морские красавцы, – редкость. Многие после второй мировой войны пошли на слом. Некоторым повезло (если это можно назвать везением). Они стали ресторанами на воде, как, например, в Клайпеде. А иные просто сгнили, стоя бесконечными зимами на судоремонтных заводах, никому не нужные и брошенные на произвол судьбы. И резать (слово-то какое!) жалко, и ремонтировать (восстанавливать) дорого. Прибыли-то от них никакой! И стояли они, вмерзши в лёд, трепали их осенние ветры, летние ливни, отлетала краска, стиралось название. Чернели голые мачты. Грустно становится, когда подумаешь. Такая судьба была у “Веги” и “Капеллы”, бывших учебных судов.

– Ну, у этого-то другая судьба, весёлая. Ишь, летит как чайка.

Парусник действительно летел белокрылою птицей. Но вдруг замедлил ход, и оба судна начали опасно сближаться. “Уходить вправо на циркуляцию – левый борт подставлю, влево – его непонятны действия, как будто специально идёт на таран…”:

– Полный назад! – скомандовал он.

Штурман перевёл ручку телеграфа в положение “Полный назад”. В машине сильно удивились, но переставили стрелку машинного телеграфа в требуемое положение, минуя “Стоп”. – Что они там, звезданулись? – подумал вахтенный механик, но тут его повторно поторопили с задним ходом, дёрнув стрелку телеграфа на “Стоп” и опять на “Полный назад”.

Что-то серьёзное случилось”, – механик дал пусковой воздух на цилиндры главного двигателя, который продолжал еще крутиться на передний ход, тормознув этим двигатель. Танкер затрясло от страшной вибрации. Судовые мачты, трубы, стрелы грузовые – всё ходило ходуном. В машине, в свою очередь, из двигателя, где и не ждали, валил дым и летели искры. Не так-то просто двадцатитоннотысячную махину остановить и заставить идти назад. Но старый танкер не подвёл и начал медленно отползать назад, вибрация стихала.

По носу танкера со свистом, буквально впритирку пронёсся парусник. Все паруса его были выбиты в струну. Даже ветер, казалось, усилился.

Моряки на танкере высыпали наверх узнать, что стряслось. Парусник летел над водой. Именно летел, потому что за кормой у него не оставалось следа в виде обычного буруна. Как будто он был без киля и без руля. На палубе и у штурвала никого не было.

Молодёжь, а она составляла добрую половину экипажа, зачарованно смотрела вслед уходящему кораблю, который чуть не стал причиной катастрофы. Парусник быстро уменьшался в размерах и вскоре исчез в синем мареве горизонта. Неизвестно, но кто-то сказал: “Летучий Голландец!” Это быстро распространилось по судну. Корабль-призрак из средневековой легенды! Возможно ли это? Новость бурно обсуждалась в курилке.

Дошли эти слова и до капитана. Судно набирало ход, уже “Полный вперед”.

– Ну и “Летучий голландец, – качая головой, сказал капитан.

– А вы знаете, товарищ капитан, – подхватил его слова вахтенный помощник, – я видел на верху мачты в марсовой бочке какую-то фигуру… Мне показалось, что это была обезьяна. Капитан с сомнением посмотрел на помощника, усмехнулся:

– Что, ж, весьма возможно… Мне тоже это показалось. Помолчав, добавил, – будьте внимательнее.

Сам он не верил в сказки. Долгая и суровая морская жизнь научила его тому, что самая жуткая тайна мирового океана, как правило, имеет отнюдь не мистическое объяснение. Сразу после войны суда, брошенные командой, не раз встречались в стороне от морских дорог. Полузатопленные, без огней, носились они по морям-океанам, влекомые мощными течениями и ветрами, пока какой-нибудь шторм не добивал их окончательно, навсегда погружая их в пучину морскую.

Но всё же, что это было?!

Родина

Я лежал на баке и, как у друга моего, Маяковского, в стихе: “вворачивал солнцу то спину, то пузо”. Стоял январь, но было жарко. Обычно в это время в Персидском заливе зимой песчаные бури свирепствуют, однако сейчас, на удивление, было тихо и тепло.

Мы уже целый месяц торчим на рейде у иранского острова Карк и ждём налива нефти для дальнейшего следования на Бомбей. С завистью наблюдаем за японскими двухсоттысяче-тонниками, которые один за другим становятся к причалу, быстро грузятся и уходят. Во всём чувствуется поспешность и нервозность. Они и не случайны, так как скоро американцы блокируют узкое горло Ормузского пролива, и тогда худо придётся японцам без персидской нефти.

А пока худо нам, смешанному иракско-советскому экипажу танкера “Ханакин”, работающему под иракским флагом в безвестности, бездействии и напрасном ожидании. Без пресной воды, продуктов и прочего. Как назло, в декабре советские войска вошли в Афганистан. Теперь наши друзья-арабы на борту “Ханакина” смотрят на нас косо, а то и вовсе отворачиваются. Ахмед, мой моторист из Египта, работающий здесь по контракту, сообщил мне по секрету, что арабы могут нас в одночасье вырезать, если поступит команда от Хусейна. И мы стали после этого на ночь в каютах запираться, чего по морским правилам делать не следует.

Худо американским заложникам в Иране, из-за чего и разгорелся весь этот нынешний сыр-бор.

Худо и Ирану в предстоянии большой игры и большой войны. Всем плохо в этом лучшем из миров, а кому хорошо?

Американские военные корабли уже вовсю утюжат воды Залива. Эфир всё более наполняется английской речью с американским слэнгом. Всё чаще звучали по радиоволнам: бомбардировка, десант, мины…

 
Когда заложников в Иране
Взять с бою Штаты затрубят,
Ко мне придёт радиограмма:
Я беспокоюсь за тебя.
 

Такие вот строчки однажды сочинял я после ночной вахты, загорая на баке, носовой части судна, наиболее тихом и укромном месте. А в это время по судну матросы долбили ржавчину и красили палубу.

Временами налетал теплый ветер, шелестел страницами книжки, скатывался вниз на палубу и уносился дальше по своим делам. Берег едва виднелся в дымном мареве. Жёлтые воды залива незаметно сливались с белесым куполом неба по горизонту, который еле угадывался. В центре купола неподвижно зависло мутное светило, солнце то есть. Из радиоприемника, находившегося тут же, за брашпилем, доносилось неясное бормотание. Всё это: солнце, небо, берег, ветер сливались в голубую марь, мреть, дрёму, сон.

И вдруг из транзистора чисто прощелкнулась и полилась песня. Чарующая индийская мелодия и дивный женский голос (может быть – неподражаемой Латы Мангешкар?) заполнили всё и вся. Исчезло море, судно, люди – осталась только эта песня. Было в ней что-то необыкновенное, щемяще-высокое и до боли знакомое. Появилось ощущение полёта.

Воображение уносит меня в неведомые дали.

Я набираю высоту. “Ханакин” становился всё меньше и меньше и, наконец, совсем исчез. Беру курс на северо-запад. Вот устье Тигра и Евфрата. Слева Ирак, справа – Иран. Через год начнётся война между ними и именно в этих местах. Но об этом пока еще никто не знает. Тигр уходит вправо, лечу над ним. Где-то здесь Вавилон, колыбель человеческой цивилизации, если верить историкам. А ещё из древности до меня доносятся сведения, что здесь же рядом Эдем находился, где наши прародители, Адам и Ева, вкусили яблока познания Добра и Зла… Что ж, оставим Вавилону вавилоново и летим дальше.

Сочная зелень долин Двуречья плавно перетекает в жёлтые пески и бурые горы. Вот и славный город Багдад, оседлавший своенравного Тигра. Привет, тебе, Шехерезада! Помнишь, как я тебе ночью стихи читал? А ты их своему мужу и господину – шаху Шахрияру, повелителю правоверных мусульман – с русского на арабский переводила?

Далее виден багдадский аэродром. Поднимаются и снижаются самолёты. Мне они не конкуренты, я ведь гораздо выше. Ухожу в сторону. Становится прохладнее. Пошли горы, горы, горы. Всё сверкает и блестит сплошной белизной девственного и чистого снега. Глазам становится нестерпимо больно.

Где-то здесь Арарат, – гора библейская, – давшая приют Ною во дни всемирного потопа. А! – вот и она, синеет льдами в сплошной белизне снегов. Привет тебе, приют новой (нашей) цивилизации!

Наконец, живительным оазисом вынырнуло из облаков изумрудное Чёрное море – первое море, которое я увидел в детстве и которым бредил потом, как сладостной и манящей грезой.

Дальше лететь было уже просто: берег моря, Крым, закованный в ледяные и снежные доспехи, Днепр, Киев, Гомель, Речица, Полесье, Малодуша… Здравствуй, родная земля!

 
Я вернусь, повзрослев в полгода
На какой-то десяток лет…
Ах, какая у нас погода,
А у них такой вовсе нет!
 
 
Небо светом исходит синим,
Снегом белым исходит свет…
Вот какая она, Белоруссия,
А такой у них вовсе нет.
 

Раннее утро. Людей не видно. Только столбы дымов над крышами домов. Дым отечества…

Вот и дом родной, и на крыше – гнездо аистов, которое запорошено снежной моросью. Ворота, сад, сарай, колодец.

И снегири в саду, как яблоки румяные, живые.

Тут скрипнет дверь, выходит мама с цинковым ведром. Остановилась. И в небо пристально глядит и говорит (а я будто слышу про себя): “Что это жаворонок вдруг распелся посереди зимы? Да и откуда бы ему сейчас взяться”?

…Уже гораздо позже, с её слов, я напишу о жаворонке, который пел и пел, чтоб смолкли громы пушек, средь зимы, чтоб в Лету канула “вражда племён”, чтоб для войн и атомных игрушек дети не взрослели никогда. И дальше:

 
Этой песнью прохожу Босфором —
Минареты замерли в строю.
Жаворонка слышите над морем? —
Это, мама, я тебе пою.
 

Мама задумчиво идет дальше. Вокруг колодца наросла скользкая наледь. Мама неловко забирается на неё, склоняется к срубу – и тут подлетаю я, и говорю: “Мама, милая, дай помогу”!

Но, на самом деле, в это время вокруг меня тишина, теплынь, бездонное южное небо. Я на баке “Ханакина” за тысячи миль от дома, от снегирей и от мамы.

Щёлкнул приемник, и диктор по-английски бодро и буднично сказал: “Вы слушали песню о Родине”.