Читать книгу: «100 писем Победы»

© Петрова Н.К., составление, 2026

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Живым и мертвым военнослужащим Красной армии, победившим фашизм, их родным и близким посвящается

Предисловие

Великая Отечественная война…

Сколько горя и мук, сколько печали и радости заключено в этих трех словах, которые мы часто произносим, вспоминая 1941–1945 годы.

Сменились поколения, сменились эпохи и названия государств, но одно остается без изменения: Великая Отечественная война. Были и остаются попытки изменить это название, и в первую очередь это касалось понятия «Великая Отечественная». А разве она не была такой? Вспомните, кто забыл, а кто не знает, то узнайте, что 22 июня 1941 г., после сообщения о вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз, когда в 4 часа утра начали бомбить мирные города и села, когда фашистские части начали наступление на западных границах страны, первой реакцией у народа было чувство растерянности. Почему это случилось?

Как это могло произойти после подписания Договора о ненападении в августе 1939 г., торгово-кредитного соглашения, которое предусматривало предоставление СССР 200-миллионного кредита на пять лет при 4,5 % годовых? Помимо этого, были заключены хозяйственные договоры между Германией и СССР от 11 февраля 1940 г. и 10 января 1941 г., которые предусматривали дальнейшее развитие отношений и т. д. И после всего этого вероломное нападение на Советский Союз.

22 июня 1941 г. разрушило мирную жизнь страны. Что же теперь делать? И вот ответ на этот последний вопрос каждый давал себе сам. Документы свидетельствуют, а живые очевидцы тех дней подтверждают, что единый порыв народа был заключен в желании вооружаться и бить, громить врага, сделать все, чтобы защитить Родину, а это значит защитить своих детей, родных, все, что сделано и делалось на благо Родины. Первая растерянность от неожиданности того, что произошло, сменилась желанием влиться в ряды Красной армии. В военкоматы пошли добровольцы, началась мобилизация, эвакуация мирного населения, промышленных объектов…

«Была бы Родина…» – вот что было главным для тех, кто хотел воевать, кто рвался на фронт. Таким был и поэт М. Кульчицкий, 1919 г. рождения, студент Литературного института, который ушел на фронт в декабре 1942 г. и погиб в 1943 г.

 
Я раньше думал: «лейтенант»
звучит: «налейте нам!»
И, зная топографию,
он топает по гравию.
Война ж совсем не фейерверк,
а просто – трудная работа,
когда,
черна от пота,
вверх
скользит по пахоте пехота.
Марш!
И глина в чавкающем топоте
до мозга костей промерзших ног
наворачивается на чёботы
весом хлеба в месячный паек.
На бойцах и пуговицы вроде
чешуи тяжелых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
с ежедневными Бородино¹.
 

Начало войны потребовало перестройки всей жизни общества. Мобилизация в Красную армию, эвакуация населения, перестройка промышленности на военный лад и т. д. Не будем забывать, что в это время потребовалась организация агитации и пропаганды на необходимость борьбы с внешним врагом. Но внутри страны были и те, кто в душе радовался сложившейся ситуации и ожидал прихода врага. И об этом тоже не должны были забывать все: и организаторы защиты, и само население.

Несмотря на огромные трудности, созданный Государственный комитет обороны взял под контроль все направление в жизни государства, обеспечив защиту народам, организацию на борьбу с фашистским агрессором. Об этом созданы многотомные труды, монографии и статьи отечественных и зарубежных исследователей. Время свидетельствует, что еще не все проблемы и не до конца изучены. Они ждут своих исследователей, тем более в процессе рассекречивания архивных материалов открываются новые источники и новые данные.

Это весьма отрадный факт. Но в то же время происходит потеря других источников, речь идет о фронтовых письмах 1941–1945 гг. История их собирания ведет свое начало еще с военных лет, но… Источники личного происхождения, в первую очередь письма и дневники, продолжительное время были вне поля зрения архивов, а следовательно, и исследователей.

Начало собранию документов рядовых участников войны положили журналисты и писатели, отсылая в архивы собранные или присланные им материалы. Это то, что получило впоследствии название «устной истории». Поэтому уже в годы войны интересные письма времен Великой Отечественной войны отложились в материалах выставки ЦК ВЛКСМ «Ленинско-Сталинский комсомол 1942–1953 гг.»², а также в архивах Владимирской, Московской, Ростовской областей и г. Москвы. Фронтовые письма – это особые документы. Герой Советского Союза, генерал армии П. И. Батов считал, что человек, «научившийся смотреть смерти в глаза, не лжет, и поэтому каждая строчка фронтового „треугольника“ – правдива. Нам и нашим потомкам эти строки, нередко оборванные пулей, многое открывают в психологии старших поколений»³. Те, кто писал их, не думали, что эти письма когда-нибудь увидят свет. Под свист пуль и осколков солдаты спешили поведать о своих мыслях и чувствах, желаниях и мечтах. Первое время в тыл шли открытки, это были короткие сообщения: жив, здоров, пишите, и если позволяло место, то поклоны и приветы родным и любимым. Затем появилась другая форма фронтового письма, их называли «секретки», в форме треугольника, всего одна страничка, написанная карандашом. Много ли там можно было написать? Да и почерк у каждого был разный, но каждая строка «треугольника» была искренней. Как правило, воины регулярно, раз в 3–4 дня, как они сами сообщали в своих письмах, отсылали в тыл немудреные письма и тем самым сообщали о том, что адресат «жив и здоров», и того же желали своим близким. Но война есть война. И многие из писем остались неоконченными, оборванными пулей или осколком. Среди таких писем, которые сохранились, есть письма, написанные перед боем, но которые их авторы не успели отправить. Их нередко обнаруживали в карманах гимнастерок погибших, и затем члены похоронных команд, как правило, отправляли указанным адресатам.

В Российском Государственном архиве социально-политической истории хранятся две уникальные коллекции фронтовых писем: письма-воспоминания участников Великой Отечественной войны, поступившие в редакцию «Комсомольской правды» в 1961–1965 гг. и переданные в архив спустя 30 лет. Это около 2 тыс. писем, свыше 22 тыс. листов, хранятся в Ф. М-98. Незначительная часть этих писем, полученных в ходе собирания писем, была опубликована на страницах «Комсомольской правды» в 1961–1965 гг. А ведь авторы этих писем, отсылая их в редакцию газеты, верили и надеялись, как им обещали организаторы акции по собиранию писем-воспоминаний, что письма будут опубликованы и изданы отдельной книгой. Только в ХХI веке письма, написанные участниками Великой Отечественной войны, тружениками тыла, бывшими детьми, которые испытали ужасы войны, увидели свет. Вышли в свет четыре сборника, в которые вошли письма, освещающие наименее известные события и их детали⁴.

Вторая бесценная коллекция РГАСПИ – это документы рядовых участников войны и членов их семей, поступившие в процессе поисковой операции «Фронтовое письмо» в 1980-е годы. Преимущественно это солдатские письма и письма младших офицеров. В обществе понимали, что далеко не все письма, которые хранились в домашних архивах, сданы в государственные архивы или музеи. Понимали, что с каждым годом из жизни уходит все больше людей, воевавших за Победу, а с ними уходят и неизвестные эпизоды войны. Поэтому в Советском Союзе в 1980-е годы по инициативе ЦК ВЛКСМ прошла акция под названием «Фронтовое письмо». ЦК ВЛКСМ совместно с редколлегией журнала «Юность» провели читательскую экспедицию под названием «Память» по сбору фронтовых писем и фотографий периода Великой Отечественной войны, которая имела широкий отклик у населения. Присылали личные письма, письма своих фронтовых друзей, которые рассказывают о массовом героизме советского народа, о связи тружеников тыла с фронтовиками, о вере в Победу.

По мере поступления писем обсуждался вопрос о создании общесоюзного хранилища фронтовых писем, но оно так создано и не было. В стране начался этап, который получил название «Перестройка», и вопрос о сохранности фронтовых писем отошел на неопределенное время на второй план. Таким образом, местом, где хранятся фронтовые письма, дневники, воспоминания, фотографии, собранные в 1981–1985 гг. в ходе операции «Фронтовое письмо», является РГАСПИ. В архивохранилище № 2, в Фонде М-33 хранится свыше 1480 единиц хранения. Это более 15 тыс. писем и 31 единиц хранения воспоминаний.

Свыше 50 писем отобрала себе редакция журнала «Юность», и на их основе в течение 1980–1981 гг. был сделан ряд публикаций в разделе журнала под названием «Подвиг». Эти письма, частично обнародованные, в архив не вернулись. А дальше время вносило свои коррективы в собирание и использование фронтовых писем.

В 2019 г. в издательстве «Вече» вышла книга «Милые мои, ждите! Я вернусь… Фронтовые письма 1941–1945 гг.», в которой подробно говорится о том, как проходил сбор фронтовых писем в 1980-е годы. Проделана была большая работа. Но… слишком поздно.

Мы все потеряли огромное наследие, утратив огромное количество фронтовых писем. По официальным данным, в действующую армию ежемесячно доставлялось до 70млн писем. В действующую армию в годы войны было адресовано около 40 %⁵. По данным Управления военно-полевой почты, в годы Великой Отечественной войны в тыл было отправлено 2млрд 794млн писем, не считая денежных переводов и посылок⁶.

Напомним, что в годы Великой Отечественной войны для поездов с почтой из тыла предоставляли «зеленый путь», никаких задержек, как поездам особой важности. Связь воинов с тылом, их душевное состояние играли большую роль. К сожалению, из-за бомбежек часть писем пропадала, но по прибытии почтовых поездов к месту назначения вагоны немедленно разгружались, и почта доставлялась к месту назначения. Почтальонами были только мужчины, потому что упаковки с письмами были не под силу женским плечам⁷.

Фронтовые письма несли в себе радость побед и боль утрат, заботу о далеких родных и близких, пожелания и соболезнования в связи с потерями и главное – уверенность, что враг будет не только разбит, он будет уничтожен, а воины Красной армии вернутся домой, обязательно вернутся, и только с Победой.

Но среди писем погибших встречаются письма-завещания детям. А также письма-записки, написанные в последние минуты жизни с полным пониманием, что осталось жить несколько мгновений. И вот эти и многие другие фронтовые письма могут рассказать именно то, что не в состоянии рассказать официальные документы военных ведомств. Бесспорно, что письма фронтовиков представляют огромную духовную ценность.

Далеко не все письма военных лет сохранились: одни не дошли до адресатов из-за нерадивости работников почты в тылу, другие по недомыслию детей ушли на растопку печей, или на них рисовали из-за нехватки бумаги маленькие дети. Письма терялись в процессе поиска адресата во время эвакуации и др. Но то, что сохранилось, мы – хранители памяти о ВОЙНЕ – не все собрали, а сейчас то, что собрано, угасает от времени и условий хранения. Может, полезно будет вспомнить всем, от кого зависит спасение фронтовых писем 1941–1945 гг., что писал Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» о том, что такое память: «Память относительно прошлого, то же, что заключенье, догадка и воображенье относительно будущего».⁸

Письма поступали разные, непохожие одно на другое. Но каждое имело свою историю. Даже тогда, когда они были единичные, эти фронтовые письма. В этих случаях они были скорее информационные или обличительные, как, например, письмо от капитана в отставке А. А. Логинова о бесчеловечном отношении фашистов к раненым воинам Красной армии: в конце января 1945 г. в 8 км юго-западнее г. Дунапентеле (Венгрия) около полузакрытой траншеи наступавшие части Красной армии нашли истерзанные немцами тела раненых советских воинов Павла Михайловича Несмелова и Тимофея Стефанишина (отчество не указано). Там же было последнее письмо-завещание раненого Павла Несмелова, который верил в Победу, которую он не увидит. Поэтому в конце он написал: «Желаю счастливо закончить войну и не попасть в такое несчастье, как я.

Прощай друг. 21/I – 1945 г. Несмелов Павел»⁹.

У каждого из этих писем своя судьба. Есть письма, начатые перед боем, но дописанные после боя рукой командира. В семью С. П. Лихманова пришла похоронка и вместе с ней одно письмо, которое за него окончил его командир, лейтенант Дутов. Сын-солдат успел написать перед боем: «Добрый день! Здравствуйте, дорогой отец! С горячим приветом к вам, ваш сын Спартак… Сообщаю, что я жив, здоров, чего и вам желаю. Теперь несколько слов о своей жизни, а живу я, как и все фронтовики. А как?» Дальше, дорогая мамаша и отец, я опишу вам как командир о моем бойце, т. к. Вам сын начал письмо писать, но не успел написать, пошел выполнять свой долг, долг перед Родиной: стоять на посту часовым на границе советской территории, чтобы не допустить фашистских захватчиков… Ваш сын помер смертью славных на посту часовым. Его сразила фашистская пуля и отняла его молодую жизнь сразу без агонии, наповал, попаданием пули в голову. Мы, бойцы, командиры, поклялись отомстить… И мы отомстим… Вы, дорогие родители, не печальтесь, настройтесь, лучше работайте в тылу, отдайте все для Победы над фашистскими захватчиками. Ваш сын похоронен с честью воина.

С приветом к Вам, лейтенант Дутов¹⁰.

Ни один день Великой Отечественной войны не был похож на предыдущий. Это мнения всех ее участников. Тишина одного дня отличалась от тишины предыдущего дня. А уж день боев – это особая картина военной жизни, как пишут об этом очевидцы тех далеких дней. Так и наша память о войне разнолика: у участников боев она одна, а у тех, кто ожидал этих участников в тылу, – другая. И вот эта другая память, она не менее долговечная и мучительная.

Уже после 9 мая 1945 г., после радости о Великой Победе, во многих семьях вместе с радостью поселилась память о тех, кто не вернулся. И на этих воспоминаниях воспитывались поколения. Без громких фраз, без причитаний, из года в год в семьях погибших вспоминали павших.

Если проследить по письмам, пришедшим в архив, это было, как правило, 9 мая каждого года, после мая 1945 г. В одном из писем от семьи Беклимишевых из Уфы подробно описано, как это происходило. Своего дедушку Николая Александровича Вяткина 1895 г. рождения внуки не видели, знали его только из рассказов мамы по его фронтовым письмам. «Когда мы были еще маленькими,– пишет его внучка,– особенно сильно помнили 9 мая, потому что в этот день мама обязательно читала письма своего отца и плакала, и сейчас, став взрослыми, мы обязательно собираемся в этот день у своих родителей, и мама читает нам письма дедушки»¹¹. Говорят, что надежда умирает последней. Может, и сейчас, в год 75-летия Победы, кто-то откликнется из тех, кто воевал вместе с Николаем Александровичем Вяткиным из Уфы. Эта семья, как и многие другие, отсылая письма в 1980-х годах, надеялась, что после их публикации найдутся товарищи, которые знали их родственников. Но… Эти письма тогда не были опубликованы.

На войне бывали различные случаи, в частности, когда семья получала извещение о гибели, с указанием места захоронения, а спустя какое-то время оказывалось, к счастью, что человек этот жив. Так случилось и с Александром Захаровичем Алябьевым из Вологодской области, из деревни Кошкино. В годы войны он был наводчиком станкового пулемета Максима. Служил в пулеметной роте 2-го батальона 14-го стрелкового полка, 72-й стрелковой дивизии, 21-й армии 1-го Украинского фронта. В конце января 1945 г. во время наступления, уже на той стороне Одера, был тяжело ранен в голову. Пуля вошла в мочку правого уха и вышла в левой части шеи.

Вместе с другими ранеными его подобрали и разместили в один дом. В ходе боя наши части вынуждены были отступить, и раненые попали к немцам, которые их расстреляли: сидячих, лежачих, кто в каком положении находился. «По какой-то случайности я не был убит,– пишет А. З. Алябьев в своем письме.– И, дождавшись ночи, пополз на зарево, думая, что там наши, но доползти до своих не хватило сил, и рана в голове, и еще оказалось, были обморожены обе ноги. Дождался я своих в одном из сараев, расположенных в поле»¹². После освобождения этой территории А. З. Алябьев попал в госпиталь, прошел лечение и был отправлен домой, где его уже никто не ожидал увидеть живым, потому что мать получила извещение за подписью зам. командира полка по политчасти, что «сын Ваш погиб и похоронен на кладбище дер. Булгасер». А в апреле 1945 г. родители получили похоронную из военкомата.

К счастью, это была ошибка. Наводчик Алябьев остался жив, но без обеих ног. Без всяких медалей и орденов за участие в этой операции, где чудом не погиб. И как он сам написал, что не награжден «за те бои, наверное, потому, что считался убитым». Но спустя 35 лет он написал «не из-за славы или награды», а потому что он, А. З. Алябьев, инвалид Великой Отечественной, отец взрослых детей. И он хотел бы узнать, что «не один же, наверное, остался жив после того расстрела, и если вы напечатаете это письмо, то, может, кто и откликнется…», и он им скажет: «Здравствуйте!..»

Но… письмо его, как и почти 2 тыс. других участников войны, которые получили в ходе акции «Фронтовое письмо», положили в архиве на полку. Сейчас текст письма включен в сборник, который вы держите в руках. Но сомневаюсь, что его увидит человек, о котором выше шла речь.

Готовя этот сборник фронтовых писем 1941–1945 гг., мы преследовали цель вспомнить о героизме не только авторов писем, но вспомнить и тех, о ком они писали, вспомнить их боевых друзей-товарищей. Из сегодняшнего XXI века они говорят им и нам: «Милые мои! Здравствуйте… С Победой!»

В то же время публикация фронтовых писем и воспоминаний – это «большое, хорошее и полезное дело». И оно будет «памятью, которую мы обязаны бережно хранить и передавать нашим детям, внукам, правнукам»,– как справедливо написал в сопроводительном письме сын фронтовика Виктор Головин, сам кадровый офицер, который служил в Воздушно-десантных войсках, для которого биография отца¹³ была примером выбора профессии. И он считал, что письма его отца, деда его сына, будут примером служения Родине. Такую точку зрения высказывали почти все, кто присылал письма родных участников Великой Отечественной войны.

Фронтовые письма 1941–1945 гг. – это письма не из далекого прошлого. Это письма-советы, письма-рассуждения о том, как надо планировать жизнь, чтобы она была лучше, радостнее, как воспитывать детей, чтобы выросли здоровыми, грамотными, полезными обществу, и др. Интересно, что эти и близкие им темы были предметом рассуждения людей разного возраста и национальности, разных гражданских профессий и независимо от образования.

Нельзя не вспомнить при этом сержанта Анатолия Марковича Цигельмана и его писем к своей дочери по имени Бебе, хотя писем сохранилось всего несколько штук. Письма датированы июлем 1942 г. из действующей армии, 324-й стрелковый полк, 1-й взвод, 1-я рота. Лето 1942 г. – это очень напряженное время на фронте, когда шли бои на всех направлениях. И именно тогда сержант А. М. Цигельман, будучи уверенным, что победа будет за нами, пишет своей дочери 19 июля 1942 г.: «Мое счастье, моя родная доченька, Бебуся. Ты моя радость, как я рад, что получил твое письмо… Бебуся, нужно приложить все силы и старания, но поступить именно в этом году в медицинский. Ты меня этим осчастливишь. Помни, что это моя настоятельная просьба и требование. Помни, нужны врачи – это будет счастьем для тебя и для нас… Береги себя. Скучаю».

Эта же мысль о необходимости учиться в письме от 22 июля 1942г.: «Мое счастье, родная доченька Бебуся, твою открытку получил сегодня… Умоляю тебя, приложи все старания и все силы и обязательно поступи в этом году. Помни, что нужны кадры. Бебуся, ты меня, наверное, послушаешь: никаких отступлений… Поступай учиться. Я здоров, настроение хорошее… Крепко целую. Твой навеки папа». Это письмо-завещание было последним. 28 августа 1942 г. в боях за Новороссийск погиб А. М. Цигельман, отец двоих детей, бывший директором «Артека» в 1935–1937гг.¹⁴

Фронтовые письма раскрывают характер тех, кто их писал, позволяют увидеть уровень образования, отслеживают отчасти национальность автора и т. д. Традиционное «Здравствуйте!..» или «Дорогие мои…», «Милые (милая) мои» иногда отсутствуют, и следует сразу изложение мыслей. Это бывает в двух случаях: письмо пишется короткое, так как впереди бой и нет времени, это во-первых, и, во-вторых, такая форма присуща тем письмам, где автор его недоволен лицом, которому адресует письмо. Но потом, излив недовольство, автор заканчивает письмо обычными фразами: перечисление лиц, кому адресованы приветы, поцелуями и просьбами писать много и часто.

В письмах семейных воинов много советов по хозяйству, по тому, как использовать деньги, и частые возражения, куда семья тратит деньги. «Я не знаю, Зинуся, как тебя еще просить. Ведь сколько раз тебе толковал, получила деньги, сообщи в письме просто: „деньги получила“. А ты мне опять пытаешься представить целый финансовый отчет. Сколько я тебе выслал денег, не знаю, не подсчитывал и не собираюсь подсчитывать. Я доволен одним, что деньги, высланные тебе, нашли свое место. Чего и требовалось доказать», – подвел итог Борис Бубиновский в письме к своей жене весной 1942 г.

Стараясь придать бодрости своим далеким и любимым близким, которые были в глубоком тылу, авторы фронтовых писем не только обещали добиваться лучших результатов в боевой и политической подготовке, но высказывали предложение о соревновании. «…Я, как твой муж, а ты моя жена – вызываю тебя на социалистическое соревнование. Я буду беспощадно громить немецких гадов на временно оккупированной или вражеской территории, а ты обязана показывать образцы самопожертвования…

Милая Зинуля! Ты пишешь, что сильно соскучилась. А я-то как! Ты себе представить не можешь. Живу только одной надеждой, что скоро разгромим врага, и я вернусь. О! Это будет жизнь. Спокойная семейная жизнь на долгие годы»¹⁵, – мечтал Борис Бубиновский в мае 1942 г., не зная о том, что в сентябре этого же года его семья получит извещение, что он пропал без вести во время военного десанта.

Отличительной, особой чертой фронтовых писем является то, что все они проникнуты надеждой на Победу, мечтой о возвращении домой. Это мы отмечаем в письмах, независимо от даты их написания: будь это осень – зима 1941-го или весна 1945 г. Даже находясь в нелегких фронтовых условиях, наши близкие беспокоились о тех, кто остался в тылу и продолжает их трудовые дела. Это было присуще воинам независимо от их возраста. И как тут не вспомнить Якова Федоровича Яковенко 1901 г. рождения, уроженца Омской обл., село Там-Чилик. Он был призван на фронт в 1941 г. Погиб, т. е. пропал без вести, в 1943 г. в боях под Ленинградом.

В одном из последних писем Яковенко через свою сестру Марию обратился к своим односельчанам-колхозникам: «Передай вслух на току. Спасибо вам, тов. колхозники, колхозницы, что вы меня вспоминаете, как инициатора полеводства. Привет вам, товарищи колхозники и колхозницы, я узнал, что богатый урожай убираете, товарищи, я уже писал вам письмо, жду ответа с току. Маня, напиши, и пусть работающие около тебя по строке черкнут. Ужас сейчас одно изучение военного дела. Охота была убирать богатый урожай. Но этот чертов гад Гитлер испортил жизнь. Я очень беспокоюсь обо всем и здесь и об уборке. Работай, Мария, за деньги и за трудодни, будь прилежной, передай почтение бригадиру Е.П. А.М. пишу уже темным вечером. До свидания, сестра Мария.

Твой брат Я.Ф.

…Пиши в письме, как идет уборка, писать мне особо больше нечего, наше дело одно – защищать родину. Вы, наверное, читаете газеты, знаете, что враг лезет. Работая на току, особо следи за ворохами зерна, бери мой опыт, как я работал, потому что дожди. Почаще проверяйте… Передай привет тому, кто у нас на квартире, работайте, не скучайте. Нас здесь много таких на Я.

С приветом, Я. Яковенко. Привет Афанасию и всем колхозникам»¹⁶.

Что здесь можно добавить?! Это и сейчас он, Я. Ф. Яковенко, шлет нам привет из далеких фронтовых лет.

Письма с фронта, независимо от того, сколько лет было за плечами у авторов, наполнены беспредельной жаждой жизни, любовью к Родине и жгучей ненавистью к ордам фашистских варваров, разом оторвавших советских людей от мирной жизни, от творческих поисков и семейных радостей и заставивших их встать с оружием в руках на защиту своей страны. Эти письма пронизаны высокой гражданственностью, тревогой о близких, бесконечной любовью к женам, разлуку с которыми они остро переживали. Для многих из них счастье было ярким, но несправедливо коротким. Война разбросала их за тысячи километров.

И словно мало было суровых невзгод военного времени и боли разлуки, солдаты и офицеры иногда по нескольку месяцев подряд не получали писем, хотя их близкие непрерывно писали, это было особенно мучительно, потому что письма были единственной связующей их ниточкой с близкими.

«27.05.1942 г. Милая Кокалавка! Ты жалуешься, что редко получаешь от меня письмо. Я не знаю, прямо, что делается на этих почтах. Мало того, что воруют, что посылаешь, так и письма не могут доставить своевременно. Ведь я аккуратно каждую неделю писал тебе письмо. У меня рождается подозрение, что уж не образовалась ли в Акмолинске опять шайка воров-почтальонов, подобно шайке жуликов-почтальонов, раскрытой там в 1941 г. Помнишь, я рассказывал, что в подвале помещения школы ФЗО обнаружили более 2000 писем и случайных корреспонденций, брошенных туда почтальонами после предварительной проверки их содержимого. Так, наверное, они опять бросают письма куда-нибудь в подвал»¹⁷.

А эти письма ведь так ждали и надеялись.

На фронте адаптация к суровой военной действительности проходила быстро. И молодое военное пополнение в своих письмах домой писало об обстрелах как обычном явлении. «На нашу роту сегодня наступали эти гады, но мы наступление приостановили. И враг стоит. Но сильный ведет минометный огонь, но и наши не молчат. Оказывается, что было (какие были трудности не на войне)– это пустяки, а здесь так тяжело приходится – все приходится переживать… Вот писал, вдруг… упали несколько мин недалеко от меня. Но я цел. Возможно, следующая упадет – ничего не поделаешь. Теперь уже такая пошла жизнь»¹⁸.

Как бы тяжело ни было на фронте, наши солдаты и офицеры независимо от пола и возраста ВСЕГДА старались в письмах успокоить своих родных и близких.

В августе 1941 г. краснофлотец Владимир Кайда из госпиталя писал домой: «Мама, милая Мама! Самое тяжелое чувство – чувство тревожной неизвестности. Но ничего, крепись, Мама! Наш народ, нашу Родину победить нельзя! Все равно, рано или поздно, но мы победим!»¹⁹ Это чувство уверенности так много значило для тех, кто был на фронте и в тылу. Весной 1943 г. командир пулеметного расчета, младший лейтенант Лев Михайлович Перетокин писал: «Немец рвется, но мы сдерживаем свои рубежи, нанося ему очень большие потери. Мама, ждите с победой… Вперед на Запад! Враг будет разбит, победа будет за нами! Били, бьем и будем бить немца»²⁰. Это было последнее письмо Льва Перетокина. Но он внес свой вклад в Победу в мае 1945 г.

Так думали и действовали все, кто включился в борьбу с «людоедом Гитлером», как писал политрук Иван Михайлович Музуров. И он отмечал, что «настроение, конечно, сейчас воевать, побеждать, обеспечивать Советскому народу свободную, счастливую жизнь». Его жизненное кредо: «Кто хочет жить, чтобы его Родина была независимой, тот никогда смерти не боится»²¹. Жизнь доказала правоту его слов, но он погиб в бою в Калининской области недалеко от города Торопец.

Находясь на фронте, те, кто совсем недавно был школьником, по мере возможности поддерживали связь-переписку не только со своими родными, но и с товарищами, с учащимися той школы, в которой учились. Когда эти письма с фронта оставались без ответа, следовало повторное письмо: вежливое, без грубости, после прочтения которого, вероятно, становилось стыдно нерадивым школьникам. Думаю, что сейчас такие письма вряд ли кто пишет. Вчитайтесь! Ниже провожу текст из письма Полонского В. А., который с 19 лет на фронте.

«10.04.1944 г. Здравствуйте, все учащиеся!

Простите, что я еще раз задерживаю ваше внимание на своих письмах, но вы в ответ мне ни разу не писали, а я хочу знать и рассказать своим друзьям, как учатся мои друзья по школе. Когда я уезжал, то мы договаривались, что вы будете писать все вместе и каждый в отдельности, не улыбайтесь, я ведь располагаю и местом, и временем, и у меня есть условия, чтобы писать вам (это письмо пишу лежа на соломе при мерцании горящего телефонного кабеля).

Эх, вы даже не знаете, как читаются ваши письма на фронте. Слова ваших писем пьют, как человек, которого измучила жажда, и он припал ртом к источнику. С каждым письмом вливаются мощные жизненные силы. А если нет долго писем или они не ласковые, то душа начинает болеть и думаешь, что тебя все позабыли. Читаете вы сейчас и думаете: „Ох, ты нюня!“ О, нет, это не сердечная меланхолия, не слабость – это простое человеческое чувство каждого, кто стоит со мной рядом»²².

Да! «Простое человеческое чувство каждого», к нему никогда и никто не мог привыкнуть на войне. Потеря товарища, когда он падал, сраженный пулей, вызывала (по словам фронтовиков) чувство мести, желание с удвоенной силой наступать, идти вперед, чтобы «быстрей дойти до цели».

Фронтовые письма… Трудно перечислить все темы, которые они затрагивают. В них и проблемы повседневного бытия, и рассуждения о смысле жизни вообще и о любви в частности, о девушках, о женах, о женщинах на войне. И очень много писем – мечтаний о будущем, хотя между строк, а иногда и прямо идет рассуждение о том, что не все доживут до Победы. А сколько слов высказано в адрес детей, как завидовали тем, у кого уже есть дети! Письма от фронтовиков в тыл – это была живая линия связи фронта с тылом, информация о себе и желание узнать о жизни своих товарищей.

О роли переписки в годы войны есть немалое количество публикаций, особенно много их появляется в преддверии круглых дат Великой Отечественной войны. Но сколько бы публикаций ни появилось, они не в состоянии полностью передать чувства тех, кто писал с фронта. Пока часть стояла «на месте», бойцы, офицеры и рядовые пользовались временным затишьем и возможностью писать часто, понимая, что в ходе наступления это будет делать трудно. Авторы писем предупреждали: «Если долго не будет от меня писем, чтобы ты напрасно не волновалась, так как может создаться такое положение, что писать никак невозможно. Конечно, на войне все может случиться, но отсутствие связи ничего еще не говорит»²³.

Матрене Львовне Головченко было 46 лет, когда она получила извещение о гибели своего сына Меркурия в ноябре 1943 г. И, несмотря на годы, отсылая в 1980 г. письма сына на хранение в архив, мать Головченко из Днепропетровска в сопроводительном письме написала: «…Я своего сына до сих пор жду. С уважением к вам, Матрена Львовна 1897г.  р.»²⁴. Жду… И таких были миллионы.

В войну не всегда родные знали, где похоронен их родной человек. Иногда проходили годы, и только тогда приходило сообщение с уточнением. Так случилось и с И. Т. Чугуй. Он был политруком, погиб 2 июля 1942 г. на мысе Херсонес. Останки его были найдены в землянке в 1955 г. и перенесены на кладбище в г. Севастополь²⁵.

Спустя 75 лет после окончания войны все еще продолжается поиск тех, кто ушел в бессмертие, унося с собой и место смерти.

Фронтовые письма – это сама история. Это память. А человек живет памятью. Вся полнота его духовной жизни зависит от умения помнить то, что не подлежит забвению годы, десятилетия, вечность… Их много, этих небольших, своеобразно неповторимых фронтовых солдатских писем. Прохудившиеся на местах сгиба, письма эти – сама история. Они призывали на борьбу с фашизмом одним своим видом. В углу многих конвертов призывом к мести застыли слова: «Смерть фашистским оккупантам». Нередки и стихотворные строки, полные любви к Родине.

 
За честь жены,
За жизнь детей,
За счастье Родины своей,
За наши нивы и луга —
Убей захватчика – врага!
  Какое дело благородней
  Борьбы с захватчиком – врагом!
  А что вы сделали сегодня,
  Чтоб завершить его разгром?
 

Но еще богаче духовная сущность писем. Их авторы – люди разных возрастов. Многие из них навсегда остались молодыми. Один из них – Борис Иванович Фельдшеров, который, не закончив десятого класса, в декабре 1941 г. ушел добровольцем. А в неполные 20 лет он уже командовал батальоном в звании капитана. На Сталинградский фронт попал сразу после шестимесячной учебы во Фрунзенском пехотном училище в звании лейтенанта. Затем Курская дуга и последняя битва за Псков. 19 января 1944 г.  он был смертельно ранен. Он погиб, но в памяти боевых друзей, родных и близких навсегда остался молодым. Он был и остался человеком, который ни на минуту не сомневался в нашей скорой победе. Этим оптимизмом, верой в свои силы, силы боевых друзей и дышали неровные строчки каждого письма от Бориса, посланного с передовой. По соображениям цензуры жестокие схватки с врагом он буднично называл работой. Он любил справедливость, всегда стоял на стороне правого дела. И эти черты были воспитаны в нем прежде всего его родителями, горячо любимой семьей. В одном из писем он, обращаясь к родителям, так и пишет: «От меня Вам большое-пребольшое спасибо. Я очень благодарен и очень доволен таким воспитанием, каким Вы воспитали меня. Я – первый сын, пускай и остальные двое будут так же воспитаны. Вот победим, тогда все упущенное за время борьбы с этими кровопийцами возьмем…»²⁶

В тех случаях, когда в семье не сохранились или были в очень плохом состоянии письма с фронта, родственники прислали фотографии своих близких и их товарищей, как это было с Василием Трофимовичем Середой и его минометным расчетом, командиром которого он был. При этом родственники надеялись, что, может быть, кто-нибудь из тех, кто на снимке, откликнется и расскажет родственникам о последних днях Василия Середы²⁷.

И писем такого характера немало. Но что интересно. Есть удивительно выразительные фотографии, которые емко отражают как обстановку, в которой делался снимок, так и характер тех, кто зафиксирован на фотографии. Но время не жалеет и фотографии: они нуждаются в оцифровке, потому что снимки, как и тексты, со временем угасают. Ушел в вечность 17-летний доброволец Харитон Дагкоевич Мамаев из осетинского села Куян. Он был единственным сыном в семье. О нем сохранилась только одна фотография и 2 письма. Одно из них написано на немецкой карте и второе на газете с просьбой к родителям: «Вы не беспокойтесь… не было времени писать вам письма… Если бог даст остаться живым, то вернемся и все узнаете…»²⁸

Не пришлось! Погиб при форсировании Днепра в августе 1943 г.

Изучение, просто чтение фронтовых писем еще раз свидетельствует о том, что Отечественную войну смог выиграть только советский народ, народ-патриот, доказавший всему миру свою волю и способность к борьбе с врагом. Подвиг народов нашей Родины в годы Великой Отечественной войны – это своеобразный исторический памятник силе человеческого духа. Напомню слова известного русского философа Ивана Ильина: «Россия есть величина, которую никто не осилит, на которой все перессорятся…»²⁹ Эти слова были сказаны давно, но они и сейчас актуальны как никогда.

* * *

Выше мы говорили о том, что письма поступили в результате акции «Память», организованной по инициативе ЦК ВЛКСМ и поддержанной широкой общественностью страны в 1981–1985 гг. Одной из главных ее задач являлся сбор и обеспечение сохранности доверительных реликвий, писем, дневников, фотографий участников Великой Отечественной войны. Ставилась задача не только выявить и собрать документы, но и широко их использовать в патриотической работе с молодежью.

Работа широко освещалась в печати с указанием адреса, куда можно отправлять фронтовые письма. И по указанному адресу начали поступать фронтовые письма, которые хранились в семьях. Людей привлекла идея создания Общесоюзного хранилища фронтовых писем, а также обещание, что они будут опубликованы.

Поступления были неодинаковые по объему. От одних поступало одно-два письма, от других – десятки, сотни. Их ценность от этого не уменьшалась. Фронтовые письма отразили всю географию Советского Союза, с одной стороны. С другой стороны, во всех фронтовых письмах, вместе взятых, отразилась общая судьба народа. Для них характерна исключительная искренность и душевная обнаженность. Читая их, мы снова ведем доверительный разговор с друзьями, которых уже нет…

Этот сборник имеет ряд особенностей.

Во-первых, в нем представлены не только фронтовые письма 1941–1945 гг. и воспоминания участников войн, но и ряд военных фотографий. Вы можете сказать: что в этом особенного?! Ведь опубликовано немало книг в центральных и региональных издательствах, в которых собраны письма участников Великой Отечественной войны. Да, и Вы, уважаемый читатель, будете правы.

Но представленный сборник отличается от них тем, что в него включены последние, обращаю Ваше внимание, последние письма, которые хранились в семьях фронтовиков или их близких. Те, кому принадлежали эти письма, – это их отцы, матери, жены, невесты, другие родственники или очень близкие друзья. К началу 80-х годов многие из них скончались или были уже далеко не молодыми, и некому было передать письма-реликвии на хранение. В этом случае и принималось решение: отправить дорогие их сердцу и памяти письма, фотографии в Центр хранения фронтовых писем, который планировалось создать.

Одни отсылали письма сами, сопровождая их краткой информацией о тех, кем они были написаны.

Но также поступали письма, которые случайные люди находили выброшенными возле мусорных ящиков, когда владельцы писем умирали, а вещи их, в том числе и письма, новые жильцы выбрасывали. В сельской местности пачки писем находили на чердаках домов, в которые въезжали новые владельцы. И жизнь продолжалась…

Вторая особенность представленного сборника в том, что, кому бы ни были адресованы включенные письма, это письма, наполненные словами уверенности в Победу, любви, заботы и надежды на будущее счастье после войны.

У сборника две цели. Первая – научная, связанная с введением в научный оборот неопубликованных документов РГАСПИ. Вторая – общечеловеческое признание писем, обнародовать и сохранить для потомков имена непосредственных участников Великой Отечественной войны, а также показать происходившие события 1941–1945 гг. глазами их участников. Участники эти мечтали жить, но не ценой жизней других, найдя тихое местечко в тылу. И все авторы писем мечтали любить, большой нежной любовью. Может быть, и поэтому, найдя в поле василек или другой уцелевший в огне войны цветок, отсылали своим любимым с просьбой сохранить до возвращения домой. Такие цветочки, которые не дождались своих отправителей, присланы с письмами в фонд «Память».

Просмотрено около половины писем в фонде. Очень многие из них требуют реставрации, многие вообще нельзя прочесть, стерся карандаш, слова размыты слезами или последними каплями крови автора письма. Отсканировано около 300 писем, что позволило подготовить две книги писем фронтовиков к 75-летию Победы. Первая из них под названием «Любимые, ждите! Я вернусь… Фронтовые письма 1941–1945 гг.» вышла весной 2019 г. тиражом 700 экз. в серии «Память Великой Победы».

Письма все адресованы любимым людям, но строки писем наполнены и любовью к Родине, обещанием вернуться только с Победой. В огне войны складывались новые судьбы, и не всегда удачно. Но авторы писем благодарны были, если им отвечали взаимностью, любили.

Если в прошлом, формируя сборники по военной тематике, составители в первую очередь включали письма о героизме, самоотверженности, о трудностях военного быта, то в нашем случае ставилась задача показать воина независимо от его возраста, национальности, социального происхождения, показать как человека, которому присущи ревность и любовь, радость и горе. Этот сборник о любви в годы войны.

Публикуемые в сборнике письма хранятся в РГАСПИ в фонде М-33 «Коллекция „Письма с фронта и на фронт“(1941–1945 гг.)».

Внутри сборника документы расположены в алфавитном порядке авторов писем, а внутри алфавита – в хронологической последовательности. Справа от фамилии автора письма дана краткая информация об авторе, почерпнутая из сопроводительного письма. Ниже: слева дата. Ряд писем датируется по косвенным источникам. В конце каждого письма указаны фонд, опись и номер дела.

Сохранена административно-территориальная принадлежность упомянутых пунктов.

Сборник рассчитан на массового читателя, на всех интересующихся Отечественной войной.

Сборник состоит из предисловия, пролога, писем 1941–1945 гг., эпилога, списка сокращений, указателя имен. Обширное предисловие ставит задачей объяснить читателю сложности сбора и публикации фронтовых писем.

Археографическая подготовка документов проведена в соответствии с общепринятыми правилами издания исторических документов. Большинство писем даны в извлечениях. Передача текста осуществлена с сохранением стилистических и языковых особенностей. Общепринятые сокращения внесены в список сокращений.

Вид документа не указывается, так как все публикуемые документы – письма, адресат один. Отдельные пояснения к тексту оговариваются в подстрочных примечаниях.

Все письма представляют рукописный текст (на бумаге, на бересте, на ткани). В редких случаях (ок. 5 %) имеется машинопись, сделанная родственниками по их просьбе. В этих случаях подлинность фактического материала заверена.

К сборнику составлен научно-справочный аппарат, состоящий из предисловия (историческая и археографическая части), примечаний по тексту, списка сокращений и оглавления.

Выявление, отбор, археографическое оформление документов по сборнику, предисловие и примечания осуществлены д-ром ист. наук Н. К. Петровой (ответственный составитель).

На различных этапах подготовки сборника техническую помощь в работе оказали главные специалисты РГАСПИ – Д. А. Александров, О. Н. Головач, Д. Я. Дубравин и специалист 1-й категории М. Д. Моллот. Компьютерная версия части документов, а также сканирование фотографий для сборника сделаны специалистом 1-й категории М. Д. Моллот.

Сканирование документов было проведено в отделе репрографии, консервации и реставрации документов под руководством В. О. Уразова.

Электронную версию данного сборника, как и всех предыдущих книг серии «Память Великой Победы», сделал научный сотрудник Б. Т. Кабанов.

Создание сборника было бы невозможно без организационной и научной поддержки в ходе работы А. К. Сорокина, академика Академии педагогических и социальных наук С. А. Котова и канд. ист. наук В. Н. Шепелева.

За консультации и конструктивные советы, высказанные в ходе подготовки рукописи сборника к изданию, составитель признателен ВСЕМ, кто принимал в этом участие. Мы благодарим за эту помощь научных сотрудников РГАСПИ и известных общественных деятелей Российской Федерации: канд. пед. наук Л. К. Балясную и бывшего первого секретаря ЦК ВЛКСМ, Чрезвычайного и полномочного посла Е. М. Тяжельникова.

Не могу не сказать слов благодарности за спонсорскую поддержку в издании сборников документов, посвященных Великой Победе, своему сыну Борису, отец которого был солдатом Великой Отечественной войны.

Нина Петрова,

доктор исторических наук

Пролог

 
Увижу день в дыму, в огне —
И снова в смертный бой.
Но помнится и в битвах мне
Родимый образ твой.
Жена моя, мой друг, не трусь,
Счастливой верь судьбе —
Настанет день, и я вернусь
С победою к тебе!
   Да, я вернусь! Пускай кругом
   Поет свинец и медь,
   Но тот, кто смел в бою с врагом,
   Того обходит смерть…
Гремит пальба, идет война
И длится грозный бой,
Но не тоскуй, моя жена, —
Я встречусь вновь с тобой!
 

1942 г. Сержант Трофимов (И.О. неизвестно)

Письма

Абаев Дмитрий Алексеевич – 1903 г. р., Ростов н/Д. Работал в РК ОК ВКП(б) г. Ростова-на-Дону. Один из первых комсомольцев Владикавказа. На фронте – политработник. Был в окружении под Харьковом. Сражался на Курской дуге. Дошел до Вены. Сохранилось 117 писем. Поступили летом 1988 г.

18.01.1942 г. Здравствуй, дорогая Нинусенька!

Наконец я действительно узнал, где вы находитесь. Вздохнулось как-то свободнее, теперь мало кто имеет какое-то пристанище. Когда стояли в станице Соленой, на протяжении двух месяцев ждал от вас письма, но ни от тебя, ни от Мани тоже не получил. 11 января снова удалось побывать в Ростове. Будучи у Ани Роговцевой, прочитал твое письмо, написанное 19 декабря 1941 года.

Обо мне, Нинуся, не беспокойся, одет я тепло. Имею длинный белый полушубок с воротником, шинель, шапку, два ватника, двое ватных брюк, две гимнастерки, двое летних брюк, три пары летнего белья, пару теплого, две пары валенок, две пары теплых носков, две пары теплых портянок, одним словом, одет так тепло, как не мечталось ни одному гитлеровскому командиру. Одна беда – этого барахла собралось столько, что становится большой обузой, в особенности во время передвижений. Думал, как от чего избавиться, оставить в Ростове, но практика жизни того не допускает, т. к. промочишь одни валенки – имеешь возможность надеть другие, а мокрые изыскать способ просушить, так и с остальным.

…О Ростове после немцев писать не буду. Скажу только одно, что помимо вреда немцы сделали и полезное для нас, а именно: практикой своих действий они развеяли миф, распространявшийся их же агентурой, о том, что немцы население трогать не будут. Теперь уже трудно найти человека среди ростовчан, которые собирались бы остаться в Ростове на случай вторичного вторжения немцев, конечно, исключая прямых врагов…

Ну, как будто все. Я в армии политрук роты. Целую крепко-крепко. До свидания.

Жду от вас писем, пусть пишут все.

06.03.1942 г. Дорогая Нинуся! Эна и Кира!

Совершенно напрасно обижаетесь на меня, что я мало пишу, надо понять, что не всегда представляется эта возможность. Вот за одно письмо взялся еще 10 дней назад, принимался за него четыре раза и в конечном итоге его порвал, т. к. сегодня пишешь одно, завтра находят новые мысли и получается, что нет никакой последовательности в письме. Обо мне не беспокойтесь. Я здоров. 26–27 были серьезные дела. Щипали стервецов крепко, есть хорошие результаты, но хотелось бы больше, хотелось бы таких результатов, при которых легко вздохнули не только ростовчане, но и вы, мои дорогие. Со мной все в порядке. Цел на все 100. В течение этих 2–3 недель ожидал переброску для серьезных дел – оказалось, забраковали по возрасту, мало этого, неожиданно для меня перебросили в штаб бригады, где условия, конечно, хорошие, сплю на кровати, даже на простыне, раздеваемся и спокойно, но эта переброска для моих настроений не гармонирует. Непосредственно в части с бойцами, к которым привык и которые тебя признали, чувствуешь себя гораздо лучше. Ты, я знаю, будешь довольна.

Нинусь, от 20 апреля до 5 мая обязательно заходи в Чирчикский горвоенкомат, к этому времени подойдет аттестат, который высылаю. В отношении твоего закрепления в Чирчике особо не беспокойся, все зависит в конечном итоге от меня, лишь бы быть здоровым. В итоге победоносной войны будешь там, где буду и я. Это должно быть для тебя ясно. В отношении твоего переезда в колхоз, дело вообще неплохое, но надо его сочетать с фактом не нарушения учебы Киры, да и Эны тоже, которая, наверное, учебу забросила совсем. Я бы посоветовал ей дать программы 9 и 10 классов, попробовать их сдать. О приезде в Ростов пока не думай, категорически не советую, когда появится такая возможность, приму участие в исходатайстве для тебя пропуска на въезд в Ростов.

Целую всех крепко. Ваш

13.03.1942 г. …Сегодня у меня исключительный праздник – получил два письма и открытку. Вы только представьте мою радость, когда я за шесть месяцев самостоятельно от Вас, моих родненьких, получил первые письма! Рад очень, хоть тем, что вы здоровы, имеете угол, работу, что дает хоть мизерные средства к существованию.

Дорогие! На меня не обижайтесь, что мало пишу, ибо не всегда это представляется возможным, но и то к Вам в Чирчик послал шесть писем за время с 10 января 1942 г. – когда я узнал о Вашем выезде из Махачкалы…

…Исключительно крепко прошу Вас, пишите мне почаще – пишите все.

Обо мне не беспокойтесь. Я имею чувство уверенности, что останусь жив и буду здравствовать.

Значительно больше беспокоюсь о Вас, дорогие. В армии я нахожусь в качестве политрука роты, ношу три кубаря.

Взялся за оформление аттестата с тем, чтоб выслать его Вам, считаю, эти 250–300 руб. ежемесячно никак не будут для вас лишними в этих условиях жизни, в которых вы находитесь.

…Наши дела неплохие. Ждите радостных вестей от Совинформбюро, задушим гадину в Таганроге, хоть и долго им похозяйничать вере³⁰ … Я уверен, что останусь живым. Эта уверенность базируется на нашу правду, на мощь и той огромной зарядке, которую за 21 год пребывания в партии она мне дала.

Нина, если хочешь, чтоб я жил, чтоб мы были вместе, в свою очередь воюй с врагом. Там у себя, далеко от фронта, делай все возможное для нас, находящихся на фронте, а мы как-нибудь задачу свою выполним.

Нинка, черт! Верь, что снова будем вместе. В день Красной армии нас порадовали подарки трудящихся. Посмотрела бы ты картины раздачи и настроение бойцов, когда со слезами на глазах, слезами радости перечитывали письма.

Учти, что я не собираюсь вообще умирать в этой войне только для того, чтоб умереть! В этом и не заинтересована наша страна, наоборот, она заинтересована в том, чтоб как можно больше сохранилось жизней для того, чтоб уничтожить этими сохраненными жизнями как можно больше фашистских людоедов и обеспечить победу, а с ней и человеческую жизнь. Конечно, умирает немало патриотов нашей страны, но они умирают не ради смерти, а для того, чтобы жить.

Нина, ты знаешь, что я не верю ни в бога, ни в черта, ни в какие-либо чудеса, и тем не менее я уверен, что останусь живым, эта уверенность у меня базируется на вере в нашей правоте, мощи и той огромной зарядке, которую за 21 год пребывания в партии мне дала. Нина, если хочешь, чтобы я жил, чтоб мы были вместе, в свою очередь воюй с врагом, там у себя, далеко от фронта, [делай] все возможное для нас, находящихся на фронте, а мы как-нибудь задачу свою выполним. Нинка, черт! Верь, что снова будем вместе.

В день Красной армии нас порадовали подарки трудящихся. Посмотрела [бы] ты картину раздачи и настроение бойцов, когда со слезами на глазах, слезами радости перечитывали письма совершенно незнакомых мне людей – женщин и детей. Почти трое суток мне спать не пришлось совершенно, т. к. бойцы меня буквально осаждали, чтоб им помочь написать ответ.

Получил подарок и я, в нем оказались: с ¹/₂ кило сала, пачка табаку, кисет, печенье, конфеты, бутылка вина ашхабадского белого, апельсин, лимон, головка чесноку, тетрадь, зубная щетка и порошок.

Ну пока, до свидания, мои любимые. Целую вас крепко-крепко. Пусть Эна пишет самостоятельно, а то она загрузла в книгах, а про папку забыла совершенно. Будьте здоровы.

14.03.1942 г. 23ч. 55м. Нинуська, дорогая!

Сегодня мне принесли еще одно письмо от тебя. По содержанию вижу, что оно первое, т. к. ты удивляешься, что я служу в армии, не знаешь должности, просишь сфотографироваться, если обмундирован и т. д. Нина, о костюмах бойцов Красной армии не беспокойся, я уже тебе писал, что мы, командиры и политработники РККА, одеты так, как ни один командир армий капиталистических стран. Что я имею, я уже тебе писал, повторять не буду.

Скажу тебе, что мы заканчиваем исключительно суровую зиму в наших местах и тем не менее, поверь мне, мы – бойцы и командиры – пережили ее на отлично, в нашей части не было ни одного случая замерзания и обмораживания конечностей. Конечно, не без того, что нам было холодно. За два месяца морозных восточных ветров имели случаи обморожения носа, щеки, подбородка, но в такой степени, что никто не выбывал из строя, да и эти случаи случались главным образом ночью, конечно, это пустяки. Зато, Нина, посмотрела бы ты на воинов Грабьармии. Честное слово, становится страшно смотреть на это «Христово воинство». Я бы никогда эту нечисть, закутанную в грязные тряпки, никогда их не оставил бы в живых. Сволочи, дырявят одеяла, награбленные, и надевают их на себя, одним словом, вид их соответствует их диким звериным действиям.

Нина, а сколько их подыхало от наших разных морозов и ветров, и представить не можешь… Согревают их только наши войска, от которых они «драпают». Сегодня мы имели хороший успех. Я бы тебя порадовал, но нельзя заскакивать вперед. Считаю, что об этом скажет наше Совинформбюро, но, как обычно, исключительно скромно.

Нинусь, с фотографией рассчитываю твою просьбу выполнить, как только удастся побывать в Ростове, а возможно, и в Таганроге.

С аттестатом дело немного затягивается, нужно все оформить по командованию. Одновременно я боюсь его так просто выслать, как бы не пропал. Имей в виду, вышлю только по адресу: г. Чирчик, Горвоенкомат, для тебя. Наведывайся. Нина! Целую тебя как хочу. Поцелуй родненьких наших – детвору. До свидания, будьте здоровы, целую.

07.04.1942 г. Нинуся! Днями, вероятно, с этого направления фронта будем переброшены. Ожидаем приказаний. Чувствуется вероятность побывать в твоих родных местах. Конечно, ничего похожего на 29 год, когда я видел эти места, не будет, проклятый враг оставляет сплошные пепелища. Ну ничего, лишь бы все было закончено нашей победой. На протяжении истории русские и украинцы не раз на разоренных родных местах создавали еще лучшие условия жизни.

До свидания. Целую всех.

08.04.1942 г. Получил письмо от 6 марта. Нина, не понравилось оно мне, даже не могу объяснить, как можно дойти до такой постановки вопроса, вредительского прямо и т. д. Я тебе никогда не ставил вопросов в подобной постановке, даже при таких твоих описаниях. Как твое письмо получил, оно со мной вчера. Я тут не разберусь. Если это тебе необходимо для того, чтоб расчистить путь для объединения в корпорацию двух лиц противоположных полов, одинаково сетующих на одиночество и заброшенность от родных мест, то этому я воспрепятствовать не могу и мне не нужно писать никаких подробностей. Я нуждаюсь в таких письмах, которые содержали бы стимулы в этой жесткой борьбе в плоскости успешного решения не только общих задач и составляли бы перспективу народу, но прожить те годы жизни, которые рассчитываю, останутся на мою долю. Какие бы факты ни случились, мне новой семьи строить не придется, да и годы не те. Целуй детей.

09.04.1942 г. …При штабе бригады долго, наверное, не буду, чувствую себя морально не по себе, пойду, наверное, опять в свою часть. Там, несмотря на все невзгоды, среди бойцов, к которым привык и которых знаю не только в лицо, но и по фамилиям, буду чувствовать себя куда лучше. Но это в конечном итоге все зависит от командования.

Аттестат на 400руб. сегодня выслал по адресу: г. Чирчик, Райвоенкомат. Рассчитываю, что прибудет в Чирчик не позднее 5 мая. По этому аттестату деньги будешь получать с 1 мая. Числа 20 апреля рассчитываю получить еще пособие в размере месячного оклада. Полностью потом вышлю вам, которое, так же как и деньги, получите числа 20 апреля. Нина, обращаю только твое внимание на необходимость (отложить деньги.– Н.П.) как-нибудь… для того, чтоб образовался какой-либо неприкосновенный запас на случай переезда или другого случая. Я знаю, Вам очень трудно, да и с барахлом обносились, но это нужно сделать обязательно.

Нинуся, извини, что вчера немного излишне в письме побесился. Целую крепко. Ваш папка.

13.04.1942 г. Получил твое письмо от 17 апреля 1942 г. «Благодарю». Что отвечать, не знаю. Ясно одно, что как только ты взвинтишься, так теряешь рассудок, хотелось бы одного, чтоб меньше доверия было мазне Дмитриевской. Но слишком у нее много зависти в особенности тогда, когда тепло отзывается о вас. Каждое слово преисполнено яду в неимоверном количестве. Ведь он ей ни слова не пишет, в то время когда пишет Крючковой. Находится на одном из московских направлений. Это случилось месяца два тому назад, до этого был, кажется, в Куйбышеве. Понятно, что при аттестации личных достоинств ее акции слишком низки, да она со всем своим содержимым выпирает наружу слишком быстро…

…В отношении пьянства твои напоминания превращаются во что-то нехорошее и оскорбительное. Если будешь повторяться в будущих письмах, не напишу ни слова. Надо понять, что здесь непьющих нет, но нет и пьянчуг, а если попадаются такие, то их разжалуют, сажают, судят и расстреливают беспощадно. Меня интересует такой вопрос – отказалась бы ты, если бы тебе представилась возможность купить кило два масла в Ташкентском торге? Думаю, нет, и я, когда удавалось бывать в Ростове, всегда увозил с собой 2–3 литра вина. Вот все.

Об аттестате писал. Выслал 9 апреля с. г. Вот все. Поцелуй за меня Эну и Киру. Жалею, что твоими настроениями воспитываются и они.

07.05.1942 г. Здравствуй, Нинусь!

Для меня непонятно, почему ты не получаешь моих писем. Начиная со 2-й половины марта я писал очень аккуратно, иногда даже каждый день. А ты в каждом письме жалуешься беспричинно на отсутствие писем от меня. Когда долго идут письма, то это я уже объяснял тем, что ты все пишешь по старому адресу, т. е. на полевую почту (какого-то) фронта, а оттуда идет через соответствующие обменные пункты, а тут еще мы переехали на новое место на Украину, значит, снова письма должны следовать за нами, а когда уже прибывают в наше соединение, то и здесь письмо блуждает, т. к. твои письма все писаны на войсковую часть 1562, куда наша полевая почта их отправляет, оттуда возвращается обратно с точным моим адресом и снова в нашу полевую почту. В результате этого круга твои письма идут ко мне больше месяца.

Сейчас это дело наладилось, почтальон 1562 просто сразу начал отбрасывать мои письма, но об этом договорился всего 2 дня назад, а сегодня уже устно получил новости, что я на этих днях получаю назначение в минно-подрывной батальон, снова начнется кругосветное путешествие твоих писем.

Что касается моих писем, я объясняю единственно тем, что в Ташкент идет много писем, т. к. много в Среднюю Азию эвакуировалось нашего народу, в результате цензурный пункт, наверное, закопался и не управляется как надо, быстро, с просмотром писем. Моих писем задержать не могли, потому что я ни разу даже не назвал в своих письмах пунктов нашего нахождения.

Я знаю, для тебя важно, здоров ли я или нет. Жив или нет? К этому собственно и сводятся мои письма.

Правда, иногда только философствую с тем, чтоб ты меня не хоронила заживо и вас, да раз или два ругался с тобой в письмах, чтоб не писала глупостей…

В отношении твоего отъезда в Ростов реши летом. Сейчас не поднимайся с места. Этот негодяй Гитлер, хоть значительно выдохся, но на авантюрные шаги, когда на карту им будет поставлено все, он еще способен, и не исключены для нас неприятные сюрпризы эпизодического характера. Нужно к таким быть готовыми во всеоружии.

Целую крепко. Киру поздравляю с днем рождения.

27.05.1942 г. Дорогая моя Нинуська!

Наконец выбрал время написать письмо и тебе. Было слишком некогда. Занимались горячей работой по закреплению рубежей, обеспечивающих наше небезопасное наступление. Авантюрист Гитлер, как видишь из вырезки нашей фронтовой газеты «Во славу Родины», преподнес нам сюрприз, но у него дело так, как он хочет, не выходит. Сюрпризы неприятные и впереди еще не исключены, но они останутся последними судорогами авантюриста. Исход войны – он будет в нашу пользу, это ясно каждому нашему бойцу. Посылаю тебе две вырезки из газет, из которых ты познакомишься с характером нашей работы.

Нина! Не пиши ты мне писем с марками.

…Целую крепко всех вас, мои любимые. До свидания!

* * *

09.05.1945 г. 2 ч. 17мин. Родная Нинусь! С победой!!!

Не было еще в истории такой гордости и радости, какую переживет сегодня Советский народ. Не было еще такого позора, какого достукались немцы. По делам им, мерзавцам. Пусть (нецензурное выражение.– Н.П.)… помнят, что это позор им за нашу кровь и невзгоды.

Будь здорова, Нинусь! Сегодня вы будете праздновать, а мы вот ждем 5 ч. 30 мин. утра с тем, чтоб встретить фрицевских парламентеров, одновременно будем начеку.

21.05.1945 г. …В письме ты просишь во всех подробностях описать ночь с 8 по 9 мая. Я собственно об этом тебе писал, но коротко, могу несколько штрихов восстановить. О совершившемся факте мы узнали несколько раньше, чем было опубликовано сообщение Совинформбюро. К приему немцев мы тщательно готовились. Зная, что немцы могут выбросить любой номер подлости, мы выделили оперативную группу по приему, одновременно на всю мощь ощетинили передний край на случай подвоха или попытки преподнести нам сюрприз. Выделили офицера в качестве парламентера с большим белым флагом и дали ему двух сопровождающих автоматчиков. Отбор автоматчиков происходил так. Построили одно подразделение и, не раскрывая сущность задачи, им сказали, вернее, спросили: «Есть ли охотники выполнить очень важную задачу?» Из строя сразу выдвинулись несколько десятков человек. Я заметил выскочившего из строя первым сержанта. Их предупредили, что нужно всего два человека. И имейте в виду, что очень много шансов за то, что с этого задания живым возвратиться не придется, в ком есть малейшая доля сомнения в себе, возвращайтесь в строй. Тогда пришлось из них отбирать. Я отобрал выскочившего первым сержанта, полковник отобрал еще одного, четырежды орденоносца. Послали их спать, заявив, что, когда понадобится, за ними придут. Война продолжалась до 24 часов, после чего стрельба была прекращена. С самолетов в тылу и на переднем крае противника разбрасывались листочки с ультиматумом и о выполнении акта капитуляции. Всю ночь кричали наши звуковые установки, в этих передачах указывали немцам пункт, куда они должны выслать своего парламентера. С исключительным напряжением ждали рассвета. После передач сообщения Совинформбюро, т. е. в 2 часа 17 минут ночи, я написал тебе письмо и вышел на передний край. В 5 ч. 35 мин. утра из ближайшего села, занятого противником, к нам пришел местный житель, который сообщил, что немцы удрали. Был отдан приказ о преследовании. Пехота, пехота, а за два дня в условиях горно-лесистой местности сделали более 130 километров. В конце второго дня повстречали первых капитулянтов, до этого останавливались отдельными мелкими группами немцев, которые прикрывали отвод своих частей. Официально война была закончена, но на нашем участке еще имели место смерти от пуль немцев. Удирая, противник взрывал мосты, уничтожал технику, вооружение, сжигал склады со снаряжением и продовольствием, массами расстреливал лошадей, местами огромнейшие участки поля по обеим сторонам дороги были усеяны трупами расстрелянных лошадей. Первые машины сдающихся немцев появились часа за 2 до сумерек. Машины были переполнены фрицами до отказа, на крышах и буферах – всюду были прицепившиеся фрицы. В первые минуты я даже смутился, но, заметив нас, фрицы поспешили выбросить белые флаги. Фрицы, следуя по пути в плен, с машин и своих вещевых мешков выбрасывали различные носильные вещи, награбленные у местного населения. Так прятали они концы в воду. Ну вот, Нинусь, пока все.

Ты задаешь вопрос, когда же встретимся. На этот вопрос ответить очень трудно. По моему личному предположению, это будет, вероятнее всего, тогда, когда будет закончена мирная конференция, ведь не секрет, что всякий дипломат бывает силен тогда, когда его подпирает сильная, хорошо вооруженная армия. Будь здорова, Нинуся! Целую крепко, тебя и Киру. Привет всем. Твой.

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1454.

Александров Владимир Иванович – информации не найдено. Победу он встретил в Восточной Пруссии. На фронте с 1942 г. Сохранилось 24 письма родным.

01.08.1944 г.  С приветом с фронта. Здравствуйте, дорогие родные отец и мать. Посылаю вам на память свою фотокарточку как своим старикам, которых я люблю и уважаю. Ведь война, а на войне, дорогие родные, много чего может случиться. Еще посылаю вам бумагу, 3 листа и конвертов 3 штуки, пишите и не забывайте.

Крепко вас целую. Ваш сын Володя.

17.08.1944 г.  Привет с фронта.

Здравствуйте, дорогие родные, отец и мать. Шлю я вам свой горячий привет и с ним всего наилучшего, а главное, это здоровья хорошего. Родные, письмо я ваше получил, которое вы мне писали 27 сентября 1944 г., за которое большое спасибо вам. Спасибо, дорогие родные, пишу я вам, что я, как видите, пока жив и здоров. Служу при старой части, как и писал вам раньше. Перемен особо таких нет, в общем, гоним немцев с нашей земли к его берлоге, а там, которых не добили, добьем на его территории, в общем, эта банда гитлеровская получит по заслугам.

Дорогие родные, вы пишете, что очень тяжелая жизнь, что в городе открылся базар, и описываете цены как на постное масло, на сливочное, тоже на морковь, на картофель, да, цены очень большие, прожить, конечно, очень тяжело. Хоть вы бы мне не писали, я и так знаю. Насмотрелся я за три года, как люди живут и что за жизнь. В общем, война переключила, а на четвертый год войны, а за это время я побывал во многих областях и городах и много кое-чего насмотрелся. Ну, ничего не сделаешь, дорогие родные. Не одни вы мучаетесь, и эту войну переживают и быт, и с питанием миллионы. Ну, терпите, как-нибудь много пережили, а теперь дело идет к концу. Может быть, в живых останусь, и жизнь наладится, и, может быть, еще и лучше, чем была. Ну, будьте здоровы, пишите чаще. А я буду отвечать. Передайте привет тете Даше и вообще всем знакомыми, которых я знаю.

Остаюсь ваш сын Володя.

03.01.1945 г. Здравствуйте, дорогие родные, отец и мать. Шлю я вам свой привет и с ним всего наилучшего вашей жизни. Во-первых, сообщаю вам, что я жив и здоров. Нахожусь при старой части. И потому служба, что и писал вам раньше, изменений никаких не предвидится. Жизнь моя идет старым чередом, только одно изменилось этой зимой: воюю, отец, на земле врага, у того врага, который принес вам, дорогие родные, горя, несчастье, за который погиб мой брат и ваш сын. Враг, который разогнал нас по разным местам. Ну, ничего, дорогие родные, вы потеряли дом, потеряли имущество, которое наживали годами, вы пролили слезы за все это, что принес враг в наш дом, в наш Новгород, так я ему мщу за это. На земле каждый воин хозяин и каждый мстит, чем только может, и нету пощады. Не видно в доме ни мебели, ни зеркал, а обстановка у него в домах какая хорошая оставлена есть. Ну, все летит в прах. Пусть их жены, матери и прочие льют слезы за все, что вы пролили. Нахожусь, отец, я [в] Восточной Пруссии (Германия). Во-вторых, сообщаю вам, что письма, которые вы мне писали, то есть одно на командира части и другое, на меня, я получил. Ну, я, дорогие родные, никак не могу понять, как это там получается, что вы от меня не получаете писем за этот период. Я вам писал 6 писем в конвертах и 3 открытки, итого 9 штук. Не лучше ли будет писать вам письма на город, на почту до востребования, да я от вас тоже получил за этот период 2 письма тоже. Не знаю, писали вы мне больше или нет. Ну, несколько слов о погоде. Здесь погода стоит грязная, теплая. На колесах и в русских сапогах, и из этого вы понимаете, что зимы еще здесь, можно сказать, нету. Не знаю, как у вас там, но у нас, наверное, стоит крепкая. Ну, пока больше писать такого нечего, и так я описал вам много кое о чем. Время сейчас 20 минут двенадцатого, и на этом кончаю писать. Да вы еще мне писали, что к вам приехала тетя Даша. Это хорошо, все матери повеселее, а то она скучает, когда остается одна, когда ты, отец, уходишь в город. Наверное, тоже похудела очень. Ну, передайте привет от меня. Крепко жму руку и передавайте привет всем остальным, кого я знаю. Крепко я вас, моих стариков, целую. Ваш сын Володя.

19.02.1945 г. Здравствуйте, мамаша. Шлю я тебе свой привет и с ним желаю тебе всего наилучшего, а главное, это здоровья. Во первых строках своего письма сообщаю тебе, как видите, пока что жив и здоров. Живу, нельзя сказать плохо, если одно, что очень соскучился по вас и вообще по родине. …Большая часть моей жизни – леса да землянки, а городов мало приходилось видеть. Казалось бы, конечно, не бывает в нашем городе в том, где я родился и где прошла моя жизнь, и вообще посмотреть, как живут жители и как он выстраивается…

Ты мне не родная, но я тебя любил и уважал. Так и сейчас тоже, ведь ты мать. Пережила много в такое несчастное время. А еще это несчастье, потеряла родного сына, который у тебя был единственный, а мне, мать, он был братом. Да, мать, часто я вынимаю его карточку. Но что поделаешь, другой раз слезы на глазах выступают. Ну, ведь ими ничем не поможешь. Ладно, мать, окончится война, останусь в живых да здоровым, приду к вам, и жизнь наладится. А сейчас перехожу и даю ответ на ваше письмо, которое вы писали мне 26 января 1945 г., а его получил 18 февраля и пишу вам ответ.

Мать, вы мне прислали справку, ту справку, с которой ходили к прокурору, и он вам ничем не помогает. Хорошо. Сегодня я написал в Москву, в Президиум Верховного Совета Калинину. Так что вы будете ждать ответа и так же и я. Ну, в общем, приложу все усилия. Ну, вы будете жить в нем. Иначе и быть не может, потому что есть постановление семьям военнослужащих, которые были эвакуированы и вернулись в свой город, и площади сохранившиеся занимать только теми, которые в ней жили до войны. Какая-то Кононова, которая и с немцами жила. В общем, найдут ей место, это вы будьте спокойны. Мать, меня еще интересует, что у вас за председатель, ты мне писала, что давали подарки семьям военнослужащих, и тебе он сказал, что даем только остронуждающимся, а разве он не знает, что вы тоже остронуждающиеся, которые потеряли и одежду, и дом, и вдобавок без работы. В общем мерзавцы они, что хотят, то и творят в глубоком тылу, в общем шкуру спасают свою, их бы сюда, чтоб их семьи бы почувствовали бы, а так, что хотят, то и творят. В общем, мать, вы напишите мне точный адрес. Я ему напишу и дам понять, чтоб он уважал и не отказывал, а, наоборот, помогал.

Остаюсь твой неродной сын. А. Володя.

10.05.1945 г. Здравствуй, мамочка. Шлю я тебе свой привет и с ним всем наилучшего и главное, здоровья и поправляться. Мне пишут, что ты болеешь. Надо выздоравливать, ведь вчера, 9 мая 1945 г., был самый радостный день, день Победы над Германией. Отечественная война кончена, и недалек тот день, когда мы можем увидеться и будем опять жить совместно и, может, еще лучше, чем раньше. Я ведь тебя тоже не забыл и выслал тебе две посылки, и в каждой из них сахарок. Одну ты получила, а другую должна получить. В ней 2 кил. 300 грамм сахару, материал на юбку нижнюю и еще кое-что, в общем, получите, напишите, получили ли или нет. Ну, несколько слов о себе. В моей жизни изменений особо нет. Что новое, это победа над гитлеровской Германией и конец Отечественной войне. Ну, относительно погоды, погода очень хорошая, и потому за это время повеселей стало. Ну, пока. Будь здорова, поправляйся. Крепко тебя целую.

Твой не сын Володя.

Ф. М-34. Оп. 1. Д. 1171.

Алябьев Александр Захарович — Вологодская обл. Наводчик пулемета. Служил в пулеметной роте 2-го батальона, 14-го стрелкового полка, 72-й стрелковой дивизии, 21-й армии 1-го Украинского фронта. В 1945 г., в январе, раненный, попал в плен. Был расстрелян фашистами, но остался жив. Его родителям сообщили, что погиб и похоронен. Он инвалид 1-й группы без обеих ног. Воспоминания прислал сам автор в «Огонек».

Дорогая редакция, здравствуйте. Пишет вам участник Великой Отечественной войны, теперь инвалид.

В январе 1945 г. служил я в пулеметной роте 2-го батальона, 14 стр. полка, 72 стр. дивизии 21-й армии, которая входила тогда в состав 1-го Украинского фронта, наводчиком станкового пулемета «Максим». Прибыли мы на 1-й Украинский из Прибалтики после освобождения Эстонии в начале декабря 1944 г. и стали на территории Польши.

12 января 1945 г. пошли в наступление. Шли дни и ночи, так что числа смешались и я точно не знаю, какого числа меня ранило. А ранили меня что-нибудь в конце января уже на той стороне озера, в голову, пуля вошла в мочку правого уха и вышла в левой задней части шеи. Раненых подобрали, собрали в один дом.

По какой-то из причин наши части отступили, и мы, раненные, попали к немцам. Расстреливали нас у стены того дома из автоматов под вечер. Стреляли прямо в сидячих, лежачих, кто в каком положении находился. По какой-то случайности я не был убит и, дождавшись ночи, пополз на зарево, думая, что там наши, но доползти до своих не хватило сил, и рана в голове, и еще оказались были обморожены обе ноги. Дождался я своих в одном из сараев, расположенных в поле.

После госпиталя, вернувшись домой, мать мне подала письма и документы. В письме Василия Иванова извещалось, что был тяжело ранен в голову и умер. В письме Василия Прошина извещалось, что тяжело ранен, но, может, как и остался жив. Письма были посланы родителям, они написали запрос в часть. Из части пришло извещение за подписью зам. комполка по политчасти, что «сын Ваш погиб и похоронен на кладбище дер. Булгасер». В апреле 1945 г. родители получили похоронную из военкомата. И, к сожалению, ничего не сохранилось. Родители живы, а вот письма и документы не сохранились.

Дорогая редакция, пишу я вам не из-за славы или награды, хотя и не награжден я за тем бои, наверное, потому, что считаюсь убитым, а, что не один же, наверное, остался я жив после того расстрела, и если вы напечатаете это письмо, то, может, кто и откликнется.

Теперь я инвалид Отечественной войны 1-й группы, остался без обеих ног и зимой 1980 г. перенес инфаркт миокарда, у меня большие дети, а те годы не забываются. И так хочется узнать, остались ли живы и как живут мои друзья-однополчане, а также друзья по госпиталю. Василий Иванов – наводчик из 1-го взвода. Николай Курочкин – командир расчета, подносчики Шедьлосов и Непоркин из Коми. Командир батальона в то время капитан Чакирьян, командир роты в то время лейтенант Лобанов и др., кто меня помнит. И очень хотелось бы узнать, кто остался жив после того расстрела раненых, в основном из-за этого и письмо пишу. Фото тех лет высылаю, я вам уже писал и высылал фотографии в 1975 г.

Мой адрес: Вологодская область, Грязовецкий р-н, Орловское п/отделение, дер. Кошкино.

Алябьев Александр Захарович.

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 582а.

Баянов Борис Павлович – 1909 г. р., ст. Шурала Пермской жел. дороги. Был юнкором, корреспондентом. В июле 1941 г. призван в армию. И.о. нач. штаба автобатальона, адъютант комдива, затем в органах военной юстиции. Сотрудничал во фронтовых газетах. В октябре 1945 г. уволен в запас. Капитан юстиции. С 1957 г. работал в «Правде» до 1973 г. Имел награды. Передал письма сам в сентябре 1982 г.

15.01.1942 г. Родная Асько! Ничего не знаю. 28 сентября я получил от тебя последнее письмо. Прошло 3¹/₂ месяца, как я не слыхал твоего голоса, пусть через эту мертвую бумагу. Уже не мечтаю (да пока и не имею на это права) на большее. Хотя прошло уже полгода, как я уехал от тебя, сколько за это время пережито. Сколько мыслей остались невысказанными, ибо нет рядом тебя. Черт его знает, может, я за это время уже изменился, стал другим? Нет, Аська, я все тот же твой Борька, и ничто не ломает моего характера, ни моей воли. Ты знаешь, я иногда бываю рад за себя. Под влиянием тех или иных событий, явлений люди мужают, стареют, снова впадают в юность, меняются в характере, во внешнем облике. А я все тот же. И думается, что, если бы я завтра встретился с тобой, все было бы отлично, словно этих 6 месяцев не было.

Этим я не хочу сказать, что чувство человеческих волнений, переживаний мне чуждо. Хотя об этом ты знаешь не хуже меня.

Иногда мне хочется поскучать по тебе, по-человечески погрустить. Время для этого человек всегда найдет, как бы он ни был занят. И в пути, когда кочуешь по этим длинным дорогам войны, и в час вечерний, когда глаза твои не сомкнулись для сна. Хочется услышать от тебя ласковое слово, отбросив все заботы, пойти с тобой бродить бесцельно по улицам мирной Москвы, ругаться с тобой на ее перекрестках – где можно переходить, а где нельзя, забрав с собой наших доченек – пойти к Москве-реке. Да мало ли о чем могут быть мечты. Ведь и я не камень. Но все это так. В минуты раздумья, когда даешь волю чувствам. А в обычные часы прячешь эти мысли в самый дальний уголок своего сердца и считаешь, что их нет. Разве что вспомнишь об одном – весточку бы от тебя.

И еще люди, разлучившись надолго, начинают забывать друг о друге, о семье, как-то словно становятся чужими, отвыкают. А как я смогу отвыкнуть, забыть о тебе? Ведь у нас позади такой большой жизненный путь. Захотел бы, да не смог. Все равно что из песни – слово выкинуть. После этих месяцев скитаний ты мне стала как-то еще ближе и родней. Ведь наиболее выдающиеся, интересные годы моей жизни, когда окончательно сформировались мои стремления, установились взгляды, после юношеских качаний, прошли уже с тобой. Ты мне помогала. Была другом, в подлинном смысле этого слова. Со стороны, наверное, даже и незаметно это качество нашей жизни. А ведь оно крепило наши чувства, нашу жизнь.

Ты прости меня, Асько, что я позволил себе сегодня немного пофилософствовать о чувствах и как юноша почти объяснился тебе в любви, но из скромности не решился это сделать. Иногда знаешь, хочется поболтать с тобой о нас же самих, забыв на минуту все остальное.

А так по традиции могу написать – у меня все в порядке. Здоров. Чувствую себя хорошо. Ну и что еще: целую тебя на крепком уральском январском морозе… Твой Борис. Привет всем нашим.

31.01.1942. Асько, моя дорогая! Вот и январь на исходе. Его последний день. Он принес мне много радостей – и основная из них – твои письма. Целых – 4. Это для меня событие. А ведь в ноябре, декабре хотелось получить от тебя хотя бы строку. А в октябре об этом не мог и мечтать. И вот пришли дни – я получил от тебя письма, знаю, как вы живете. И на сердце как-то становится веселей. А то ведь как мальчишка хранил несколько строк, написанных тобой. 29-го, летом. В первую неделю войны. Но в них я видел тебя. Они бодрили меня и как-то связывали с тобой. Ведь это были единственные твои строчки со мной (об этом я тебе, кажется, писал). Остальное все сгорело в лесах, вблизи берегов Нерусса. Реки, о которой я раньше даже и не слыхал. Мне жаль этих писем, но иного пути не было.

Асько, моя! Намечается февраль. Что он нам принесет нового? Насколько он приблизит момент нашей возможной встречи? В армейскую жизнь я давно втянулся. Привык не видеть вас ежедневно вблизи себя. Но мысль – хоть поговорить часом с тобой – не покидала меня никогда.

Ты мне напомнила о датах. Но я в те дни даже не мог написать тебе хорошего письма. 22-го мы были в пути. 31-го тоже. Много есть таких дней, о которых вспоминаешь, которыми гордишься. Асько! Мы так любили встречать Новый год вместе, строить планы, суетиться с елкой для ребят и наконец – сидеть вдвоем, так просто, ничего не делая. И вот прошел Новый год. Прошел январь. Пройдет март. Будет июнь… растают снега. Много воды за это время утечет. Может произойти много событий. Сознательно умолкаю о майских днях, их значении в нашей жизни. Ты понимаешь меня.

Асько, моя родная, не ругай меня. Вот я опять пустился в рассуждения. Но ведь ты знаешь – хочется иногда поговорить с кем-нибудь о своих чувствах, о своей личной жизни, а что у меня есть, кроме тебя? Ведь здесь мне говорить обо всем этом не с кем, да и что заменит мне тебя. Вот и болтаю в письме, будто сижу с тобой. А почте новая забота – везти мою писанину к тебе.

О жизни здесь – сегодня писать не хочется. Перемен никаких нет. Здоров, чувствую себя хорошо.

Пытаюсь связаться с Москвой. Написал кой-кому письма. Но ответа пока не получил. Хочется узнать о квартире. Читал в газете – в Москве кой-кого отдали под суд за расхищение имущества эвакуированных. Как бы у нас не приложили руку, Моссовет категорически запретил заселять квартиры эвакуированных. Что нового узнаю – сообщу тебе обязательно.

Привет нашим дочкам. Целую всех вас. Борис.

19.03.1942 г. …Писем ниоткуда на последнюю неделю не получал. Из Москвы также не имею никаких сообщений. Если весной будет относительно спокойно и будут к тому же возможности – побывать тебе там (без ребят), конечно, не мешало бы.

Получили мы (наш отдел) на днях праздничные посылки (очевидно, готовились еще к 23/II). Через них как-то пахнуло немного воспоминаниями о «гражданке»; о мирной жизни. Что было у меня в посылке? Грамм по 200 пряников, конфет, колбасы, перочинный ножик (с вилкой в нем), воротничок, пара батистовых платочков (один голубой, другой кремовый). Даже этому нельзя не быть довольным. А так в нашей жизни перемен нет. Сидим в деревушке. Вдали от дорог, от городов. Летают наши. Летают «Гансы». Слышна арт. стрельба. И так изо дня в день. Обстановка, к которой уже привыкли, которая стала обычной.

Ну, привет всем нашим. Целую, Борис.

04.06.1942 г. Милая моя, Асенька! Что-то ты сейчас делаешь, моя родная? Здорова ли ты? Вот второй день почему-то неотвязные думы о тебе. Или это самая обычная тоска человеческая заела, или что другое – не пойму. Ну, кто скажет – что я не хотел бы видеть, слышать тебя? Как неизмеримо глубоко и сильно это чувство. Сколько дней я собираюсь написать тебе более или менее, но толковое письмо? И все не мог. Даже не мог написать хорошего письма, чтоб хоть в словах душу отвести. А мечты? Они так же далеки – без перемен и ничего существенного. А дни все идут. Отцвела и черемуха. Цветут яблони. Уже рожь поднимается в колос. Прошли наши майские дни. Не думали мы год назад, что будет у нас такой май. И лучшее, что давало мне удовлетворение в эти дни, – были думы о тебе, они бодрили меня, придавали энергии. Вообще же, Асек, на мой минор не обращай внимания, это я только так с тобой, нужно же кому-то где-то изложить свои сокровенные мысли, настроения, без этого – нелегко, а с кем? Друзей близких у меня тут нет. Таких, как ты. А ты у меня одна. Ну вот и говорю с тобой. Много сил, энергии требует эта жизнь на колесах, в походе, на стороне. И вы для меня не безразличны. Хорошо вы устроены или плохо? Не пойму. Задавал этот вопрос я тебе, Асинька, не раз, а ответа все нет. Почему, Асько? Как и что надо делать? Почему не посоветоваться? Иной раз ведь за 20 дней оборачивается ответ. Пойми, милая, что одно твое пожелание «живи, воюй и будь здоров» не придаст мне бодрости и здоровья здесь. Я хочу знать – все ли, хоть относительно, в порядке, пусть даже в нормах военного времени – у Норы, у Гани. Вот я знаю – у вас проблема насчет теплых вещей. Я писал о возможности использовать какие-либо домашние ресурсы. Есть ли перспектива? Может, выкрутитесь. В Москву посылать тебя не хотелось. Трудно это. А может, вам всем трем надо ехать? Добиваться этого. Будь что будет. …Не привыкать тебе к трудностям, но вот ребят – жалко. Им многого не будет хватать. Даже того, возможно, что есть у вас сейчас… Я верю в твои силы и выдержку. Хотя ты и не камень, моя родная, в этих вопросах я тебя идеализирую не менее, чем во всем остальном…

Письма твоего с ответом на вопросы так, очевидно, и не пришло. А сейчас у меня от твоих писем перерыв – по моей личной просьбе.

…У меня перемен никаких нет. С работой – пока без изменений. Женский труд, несомненно, будет внедрен и здесь. Но это в перспективе. Надо людей подготовить. А там видно будет.

С газетой замолкло. Написал им статью. Кажется, уже поместили. Вырезку постараюсь тебе послать. Если неделю назад была нашей соседкой редакция, то сейчас – клуб. Позавчера смотрел «киноконцерт» (частично успел), где поет Лемешев из «Риголетто», танцует Чабукиани (из «Тараса») и пр. Сегодня, говорят, будут показывать «Машеньку». Постараюсь быть. Ведь кино здесь для меня – редкость… За газетами (пр., изв., ком, кр. зв.³¹) – слежу регулярно. Хотелось бы что-нибудь писать, но нет времени.

В общем…Так и жизнь пройдет <…> как прошли Азорские острова! Маяковский и тут кстати. А теперь мне осталось только мысленно тебя поцеловать и пожелать, как всегда, счастья в жизни. Твой Борька.

27.08.1942 г. Золотой мой, Асек! Сегодня у меня своеобразный «юбилей». Знаешь, Ася, бывают дни, которые по той или иной причине остаются памятными на всю жизнь. И вот за этот год мне не раз приходил на память день 27 августа 1941 года. Чем он характерен? Мы только что прибыли на фронт. Еще не было боевого соприкосновения с противником. До этого, примерно с неделю, стояли в лесах, ели орехи и даже не имели никакого представления о фронте, не слышали звука артиллерийской стрельбы. Лишь изредка пролетали самолеты. В этот день пришлось познать многое. Как раз началось знаменитое наступление Гудериана на Трубчевск, чтобы обойти с юга Брянск. Наша дивизия приняла тогда один из первых ударов. С опушки леса мы наблюдали, как немецкие самолеты с пикирования бомбили наши передовые позиции. Через пару часов ожесточенной бомбежке подвергся наш лес. Трудно передать наше ощущение в те минуты, когда один за другим снижались на наш лес самолеты с черными крестами на желтых концах крыльев. Мы их видели впервые, и, признаться, 10 холодных потов прошибло каждого из нас в то время. Ведь мы были новички! Впервые видели немецкий самолет. После бомбежки была потеряна связь со своим штабом. Не знали расположение своих войск. Настала ночь. Основная наша дорога была уже отрезана немецкими танками. Их грохот все время слышали слева. Наступила ночь. По лесным дорогам, где никогда раньше и не ходили автомашины, пробираемся со своими машинами вместе с медсанбатом в сторону Трубчевска. Лишь к утру встретили некоторые свои части. Все это было год назад, ровно в эту ночь, когда я пишу сейчас. Часть наших людей, с которыми мы вместе выезжали из Юрьева, погибли в этот день. Недели через две мы снова вернулись в эти места. Гудериана отогнали. Но всюду были видны следы боев – развороченная снарядами земля, сгоревшие немецкие танки. И вот сейчас был на улице. Тихая, лунная, совсем мирная ночь. Как все непохоже на прошлогоднюю! Но тихо сейчас. А через час все может измениться. На то война!..

Был тебе очень благодарен за подробное описание вашей жизни, о ваших «разговорах», о ваших делах. Рад, что теперь у вас имеются овощи. Все-таки легче будет жить. Прочитал, как Ганя провожала в детский сад Нору. Молодцы девчонки. Похвали их за меня. Пиши, как там Нора будет вести себя, ей не мешает побыть в коллективе.

Как идет твоя колхозная работа? Устаешь, наверное? Моя славная Асько! За напоминание об «августе» тебе большое, искреннее спасибо. Хорошие дни! наших чувств, лучше наших отношений. Тебе – большая благодарность. За все, за все. Моя милая, любимая Асенька! А прощать тебя за откровенные мысли не хочу. И не могу. Они должны быть только такими. Иных и не хочу. И действительно, слишком ли тяжело всегда о том, что думаешь. Тяжело держать свои лучшие мысли, мечты только в себе. Но… война! У меня особых перемен нет… Жду, когда прикажут. Но пока без перемен. Здоров. Чувствую себя хорошо. Того и всем вам желаю…

Крепко всех вас целую. Твой Борис.

05.09.1942 г. Милая моя, Асенька! Пожалуй, впервые в письмах к тебе я не знаю, с чего начать. В общем, хочется тебя порадовать, что хоть в какой-то доле оправдал доверие страны, твое личное доверие, твои надежды. За год пребывания на фронте и я принес ему посильную помощь. Сегодня в нашей армейской газете опубликовано постановление о награждении меня медалью. Это для фронтовика не большая правительственная награда. Можно заслужить и больше. Но не в размере дело. Важен сам факт. Это значит, что я не сказался трусом, позером, средним незаметным человеком, плывущим по воле волн. Горжусь этим вместе с тобой, с моими дочерьми, вместе со всеми моими родными. Сегодня принимаю поздравления! Чувствую себя не совсем ловко, но ничего не поделаешь. Ведь ты знаешь мою нелюбовь к восхвалениям. Зато работал сегодня втройне. Почему именно меня отметили? Я и сам не знаю. Думаю – за честную, преданную работу на своем участке, за трудолюбие, за исполнительность. А ведь на этом месте, среди бумаг и прочей канцелярщины, отличиться особенно негде. Это не то что на передовой у противотанкового ружья. Знал я об этом несколько ранее, но не писал тебе, чтобы не вызвать напрасных волнений. Возник вопрос еще числа 10 августа. Я думал, что председатель сказал в шутку. Я ему ответил: ну вот еще. Когда потребовалось ему заполнять какие-то данные обо мне, я сказал, что если на этот предмет, то считаю преждевременным. Мне, конечно, попало от начальника за критику мнений старших, так что даже был повышен голос. Ну, и вот сегодня опубликовано. Можешь прочесть сама. Прошло все инстанции. Осталось только получить.

Да. Как-то странно сложилась моя военная судьба. Журналист. 14 лет стажа. А отличился на войне как юрист. Ну, что ты будешь делать, Асинька! Это будет в удивление для всех моих «довоенных» товарищей.

Из этого делаю вывод, что всюду человек сможет проявить свои способности, если он имеет к этому стремление, волю, если у него личные цели едины со всем народом, со страной. Иногда вот так начнешь думать о своей военной жизни. Ну, что она? Среди этих тысяч и тысяч смертей. Может, и пройдет бесследно. Ты знаешь мой упрямый характер, мою злость и мое упорство. Мне хочется жить. И мне не жалко своей жизни. И это не красивые слова. Почему должен погибнуть мой товарищ Иванов, Петров? Чем я лучше их? Хуже их? Разве что только для вас хочется сберечь себя? Но сберечь так, чтобы мог открыто вам смотреть в глаза, с достоинством, с честью? А на что я нужен тебе – трус, эгоист, низкий человек? Помня о вас в прошлую осень, я шел сюда сотни километров, чтобы не остаться у врага, чтобы воевать. Мерз зимой на этих длинных, бесконечных, военных дорогах, изнывал от жары летом. Да и мало ли что встретится еще впереди. Постараюсь выстоять, вынести все, что ни послала бы мне судьба, мой хороший и любимый друг… Чтобы снова над нами с тобой звенело мирное небо нашей славной Москвы. Скажи об этом, как можешь, дочерям, маме, Косте с Диодором. Думаю, все они будут довольны. Другого нового у меня ничего нет… Желаю тебе здоровья. Моя любимая, милая, хорошая!

Целую. Твой Борис.

16.09.1942 г. Моя милая Асинька!

 
…нас не разучила и война
хранить в сердцах —
– с великими словами
Простые наших милых Имена.
 

Сижу сейчас, дежурю. До рассвета еще далеко. Захотелось тебе написать письмо. Может быть, и ты в этот вечер мне сидела писала… И говорили, наверное, обо мне. Вот и осень, Асек. Вторая. Вдали друг от друга. Сегодня потянуло довольно свежим ветром. Без шинели было даже холодно. А «ты за Камой, где-то далеко». Я любил осенью бывать на Урале. Бродить по его лесам. Сегодня днем не раз вспоминал о том, как мы ходили с папой, с Диодором на охоту, по грибы. Рассказывал об этом товарищам.

Да… нам «пока заказаны пути к родимым очагам». Надо воевать. Воевать за право жить, творить, видеть тебя, ходить на охоту, растить детей, слушать радио, ходить с вами по Новой площади, ездить с вами по Москве-реке, «ворчать» на вас по воскресеньям и… любить во все дни, включая и воскресенье. Так сложилась жизнь… И надо принимать ее как должное, мой хороший друг. Но как бы ни сложилась наша судьба – больше выдержки. Война, Асько, это не только танки, воздушные бои, грохот артиллерии. Это еще – нервы. У кого они окажутся крепче. В том числе и у тебя.

Желаю успехов: тебе – в работе, Ганочке – в учебе, а Норуське – в «капризах» и рисовании. Не грусти, Асинька. Или так, понемногу.

Крепко вас целую. Твой Борис.

…развел «философию» о том о сем, а о себе ничего не написал. Нового у меня ничего нет. Писем последнее время ни от кого не получал, здоров. О чем и доношу по команде. На днях смотрел кино «В тылу врага». Хорошая картина… В «Комсомолке» последнее время был ряд интересных материалов на тему о семье и войне. Видала ли?..

 
Когда сирены слышен вой
И все черным-черно,
Вдали я вижу профиль твой
И яркое окно.
 

Буква «и» у нас поломалась. Думаю, прочтешь письмо и без нее, других ошибок мало. Вот два часа и прошло… У вас на Урале уже начинает светать.

С добрым утром, моя славная.

14.11.1942 г. «…Прекрасно будет первое утро после победы. Мы узнаем, что опять спокойно стало. Письмоносец снова станет деталью жизни. Жена обнимает героя. Замолкнут сирены. Вечером вспыхнут яркие фонари и на улице Горького, и на Невском… Может быть, в тот день будет идти дождь или падать снег, но мы увидим солнце и синее небо…» – так, моя милая Асько, писал Эренбург в праздничном очерке «Первое утро после победы». Далекая, славная мечта. Какой большой и трудный путь еще надо пройти, чтобы встретить это утро. Ласковое. Нежное. Простое. Сколько дней еще впереди, прежде чем загорятся огни на Тверской. Замолкнут сирены. Забудется воющий свист бомб и голос, заставлявший содрогаться многие сердца: «Граждане. Воздушная тревога». Мне кажется, что все это как-то будет странно. Так сильна привычка. И мне не одному звоночек почтальона по утрам будет казаться стрельбой зениток. Ибо я привык иной раз просыпаться под их привычный стук. Мне не приходилось видеть ночных бомбежек Москвы, меня уже не было в те дни там. Люди, видевшие это, говорили мне, что в них исключительно ярко проявлялся темп войны, ее особенности. На днях я был свидетелем одного налета. Это была, наверное, сотая доля того, что видела Москва. Но мне никогда не забыть (вспомню и через 30 лет) этого налета. Над объектом бомбежки горели две ракеты, это продолжалось минут 15. Их свет был так ярок, что не нужен был свет лучей, они как-то поблекли. Ракеты хотели сбить, к ним тянулись полосы трассирующих пуль. Непрерывно стучали зенитки, ревели моторы, раздавались взрывы фугасок.

Как это забудешь в первый день после войны? Не забыть! Он будет стоять в сознании, этот грохот войны, еще долгое время. О дне после войны, Аська, я заговорил так, к слову. Эренбург подвел, написал про фонари на Тверской. А так мы здесь уже научились трезво смотреть на вещи, оценивать ход событий, не хуже Черчилля, может. И понимаем, что, может, не один из нас сложит голову, прежде чем наступит это самое долгожданное первое утро. Ну что же, на то – война. Великое испытание воли, чувств, нервов – прежде всего…

Вчера были на концерте. Выступала фронтовая труппа театра Вахтангова. Игрой остался доволен. Все-таки Москва! Ничего не скажешь!

Пока все, Асек, родной мой, золотой, хороший. Твой Борис.

12.12.1942 г. Золотая моя, хорошая Асько! Все-таки время летит вперед довольно быстро. Уже половина декабря. Настоящая зима. И у тебя, наверное, за окном – настоящая уральская вьюга. Вторая военная зима. Эх, если бы ты знала, как сильна бывает тоска в эти длинные зимние вечера по дому, по любимому другу, по семье. Но что сделаешь? Надо воевать. Такая судьба уж выпала на наше поколение. Без победы не будет жизни. А здесь – стараешься каждый свой шаг связывать с тобой. Ибо ты мой наиболее строгий судья. А что сможешь ты. Это как-то укрепляет, бодрит. Придает сил, «как солнце над мной горит любовь твоя, в победу близкую уверенность вселяя». Я рад, что мне в Москве удалось собрать несколько наших карточек из раскиданной всякой мелочи. На них семья на диване, на балконе, на ул. Ваймера, снимок втроем с Ганой, твоя головка из рамки над диваном, снимок, где тебя обнял Вилька, а Зинка снимала, ну и кое-какие другие – приятное воспоминание уже о далеких, но незабываемых днях…

Эх, моя милая, желанная, родная! Только и остается, что ждать. Поездка в Москву, кажется, немного разбередила мои чувства. А то я был словно как бы забывшись. А теперь наша жизнь ярко стала в моем сознании, даже самые серенькие дни, и те – как мечта. Очень жаль, что дочери растут без меня. Это тоже нелегко. Ты, конечно, воспитаешь их как надо. Но хотелось бы помогать тебе. Ведь ты сумела вскрыть во мне (кажется) и качества отца. В общем – ты понимаешь меня, Асенька! Что говорить…

Ходил по Москве как помешанный. На любом уголке улицы, у любого киоска, в любом здании – я не мог не помнить, не вспоминать тебя, что здесь мы бывали с тобой. Начиная от газетной витрины в садике, до синего кинозала, до магазина на Лубянской, до цветочного киоска на Театралке. А дома? Любая вещица не может меня не волновать! Что бы то ни было, все связано с тобой, с девчонками. Да, Асько. Будет ли у нас все это восстановлено? И когда? Кто ответит сейчас на этот полный трагизма вопрос? Никто!

Асенька! Вчера и сегодня получил от тебя по письму. Рад, что получила первое московское письмо. Очень рад, что получили масло и сыр. Это поможет Гане. Я тоже возил в Москву грамм 600 масла, около кило колбасы, думал, удастся послать. Ну, и часть поел сам, частью кормил Вовку, а часть привез обратно…

Вот ты снова пишешь: «уехала бы совсем туда, несмотря ни на что». Рано, Асько! И главное – ведь вы в тепле и сыты. Тебе хочется платить за кило картошки – 70? А сейчас у тебя своя. Ездить куда-либо поблизости нельзя. Так люди ходят пешком не за одну сотню километров, чтобы привезти для семьи картошку и муку. Вот сейчас у нашей хозяйки ночует две таких москвички. Нет. Не рвитесь «раньше батьки в пекло». С нетерпением жду твоих следующих хороших, родных писем. Желаю всем вам здоровья. Крепко-крепко целую моих сладких и дорогих.

Тебя больше всего. Твой Борис.

20.12.1942 г. Здравствуй, Асько!

Сообщаю тебе, что у меня все в порядке, здоров. Чувствую себя хорошо. Да и нельзя не чувствовать. Кажется, кончилось наше движение на восток, начинаем путь на запад. Даже мы, сравнительно тыловые учреждения, и то продвинулись вперед за последнюю неделю километров на 100. Очевидно, ты читаешь газеты и в курсе всех событий. Позавчера проезжали через один районный городок, отбитый у немцев. Что от него осталось! Дома разрушены, стекол нет, много сгоревших зданий, на столбах висят обрезанные провода. Всюду видны следы горячих боев. А чем дальше на Запад, тем все это будет ярче, ибо здесь немцы были недолго.

Мое личное положение – пока без перемен. Продолжаю работать. Возможно, останусь по этому адресу. Поэтому жду от тебя писем на эту полевую почту… а то ведь я от тебя так давно не получаю. Скоро три месяца! Да, кстати, переслала ли тебе Роза Абр. мои первые фронтовые письма, что я посылал в Свердловск? А то ведь у меня никаких следов от переписки не осталось, письма сгорели в брянских лесах. И вместе с ними та секретка с цветами, что ты посылала в Алабино. Она случайно оказалась у меня с собой.

Да, у меня впереди еще одно большое дело – все надо ликвидировать последствия моего «похода» от берегов Десны. Выходя, мне пришлось попортить кандидатскую карточку – оторвать матерчатые корочки, сохранив только лист с номером и фамилией и лист со взносами. Эти листочки были зашиты у меня в штанах. Вынес. Они помогли мне удостоверить мою личность. Но сейчас надо ехать в политотдел и после соответствующих объяснений ходатайствовать об обмене. Из моих товарищей по прежней работе я больше ни одного не обнаружил. Где они и вышли ли – не знаю. Хочу написать письма по их домашним адресам…

Как вам нравятся (особенно девчонкам) уральские морозы? Здесь особенных холодов нет, да и одет я тепло. Хожу в шапке-ушанке. На днях получил хорошие суконные брюки (синие), суконную гимнастерку и валенки. Не замерзну. Сейчас сижу в крестьянской хате, пишу. Через несколько часов поеду дальше. Поел жареной картошки. Хозяин вскипятил самовар, сейчас буду пить чай. Поэтому письмо кончаю. Поцелуй за меня девчонок. Привет от меня папе и маме. Борис.

* * *

09.05.1945 г. Моя любимая!

Сейчас время час дня, 9 мая. Я даже не могу вообразить, родная, в каком ты состоянии, как тобою владеют чувства… Но знаю – над нашей Москвой сегодня звучит одно слово: победа. Сколько времени мы мечтали об этом дне! Думали, какой он будет, когда. И весь он оказался хороший, майский, солнечный день. Мой день. А значит, и твой…

Когда-то осенью, еще из Польши, когда мы подошли к Нарову, я написал тебе:

 
За рекой дышат холмы седые.
Где-то лежит конец войны.
Мы его в такие золотые,
В бесконечные одели сны…
 

И вот он пришел, этот конец. То, о чем мечтали, что ждали, что было сном. Много дней прошло с той осени. Много перенесли. Мы думали. Много рек прошли. И Нарев, и Вислу, и Одер. Берлин прошли. И кончили войну на Эльбе. Несбыточной фантазией казалась эта река, когда мы не могли перейти безвестную Зушу под Мценском. Но… все прошли.

Но хочется мне, чтобы ты подробнее знала о моих последних днях войны. Ведь я тебе не писал ни 7-го, ни 8-го. Это тебя даже может удивить. А было так. Встаю утром седьмого. И резкая боль под лопатку. Свалился обратно в постель. Не мог встать. Накануне был в бане. И, наверное, продуло. Не могу повернуть головы. П.В. меня поднимал на руках, чтобы покушать, такие номера у меня бывали и дома, но в более слабой форме. В постели я получил твое письмо от 23-го. Это было для меня большой радостью. Но ответить не смог. Тебе не смог, а было седьмое. И в этот день переезд километров на 40. Для меня мучение, с трудом сел в машину. Правда, эмки той нет, что я приезжал, бросил ее, вместо нее хороший «мерседес». Ну и ходит он не как эмка. Ехали по хорошей автотрассе в сторону Ганновера. Разойтись есть где. И Федя жал на 180 км в час. Такую езду я не переношу. Замирает сердце. Да я еще в больном состоянии. Приехали благополучно. Разместились в одном городке. Впервые встретили все население на месте. Пожалуй, впервые увидел я молодых немок, более приличных. Население старается предупредительно относиться к нам, оказывает услуги. Освободили для нас указанные им комнаты. Квартирки – блестят. Мы с П.В. устроились на 2 этаже в 1 комнате. Он устроил для меня постель, и я снова лег. Вечером вызвал врача. Пришла – сделала спиртовой компресс на спину и дала какие-то таблетки. Но вечером часов в 10, прямо с компрессом, нашел силы подняться, сел к столу, сказал, что сегодня твой день рождения, и в кругу товарищей мы выпили 2 бутылки рислинга, который я второго привез из Берлина.

Восьмого утром продолжал лежать. Врачиха поставила банки. Лежал и думал о тебе. Прямо в окне расцветающие деревья сада. Солнечный день. Девушки нарвали сирень и поставили в комнату. Как-то было по-праздничному. Сидели у радио. Но официально еще ничего не было известно. Так дотянул до 2 ч. 10 м. ночи, когда известили о передаче сообщения. Я поднял всех. Собрались к нам, где радио. И можешь представить, какое это было торжество. Все расцеловались. Кто смеялся, кто от радости чуть не плакал. Выпили в честь такого события 4 бутылки. И сидели еще часа 3. В общем, почти до утра. Я опять бегал и сидел с компрессом, но даже забыл о боли. Да и до нее было ли! Удивил всех – за всю войну не болел и ни разу не вызывал врача, а в день окончания войны отмочил номер.

Сегодня с утра тоже праздник. Уже был митинг на площади. Будем еще гулять. Ведь этого дня так ждали! Знаешь, Асько!

Асько, золотая моя, родная моя девочка, как бы я посмотрел на тебя вот в эти минуты, обнял, поцеловал. Сегодня меня тут почти все целовали и с Днем Победы, и с днем рождения одновременно… Но не хватает тебя.

И все-таки я рад, что День Победы я встретил не в Москве, а за Берлином. От первого до последнего дня войны я честно выполнял свой долг. Теперь будем ждать приказа. Милая, родная, поцелуй девочек за меня в этот торжественный день.

Обнимаю. Люблю. Твой Борис.

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 555.

Бобров Иван Сергеевич – 1910 г. р., воспитанник детского дома, мастер на Днепропетровской обувной фабрике. Добровольцем ушел на фронт. Без вести пропал в августе 1942 г. под Сталинградом.

13.06.1942 г. Здравствуйте, мои дорогие, здравствуйте, Тося и Аня. Тошечка, попроси маму, чтоб она отписала, как вы живете, как братик твой и как ты его любишь, также опишите, как деда, как баба, что вы делаете, с чего живете, где гуляете, все-все мне нужно написать. Бетик, я пишу это письмо 13 июня 1942 г. в 10 вечера, а днем написал и бросил ответ на открытку от 7 июня 1942 г. Как видишь, мне не нужно доказывать и просить, чтоб я много писал и чаще, у меня, если есть время, я всегда пишу, ты же пиши мне и, главное, опиши все, почему ты, Маша, пока здесь, а Шура тоже. Как вы дышите, что сейчас с вами есть, и вообще пиши много и чаще, ведь все-таки год разлуки, и какой разлуки. Я уже не хочу думать, что будет впереди, мне уже бы хотелось успокоиться тем, что вы все устроились бы хорошо. Бетик, описывать про себя я ничего не буду, да это и не нужно. Бетик, ты много волнуешься и беспокоишься, я очень прошу тебя, будь умницей, береги себя для наших ненаглядных.

Как мне хотелось бы видеть вас всех, расцеловать вас всех крепко-крепко, будет ли это, не знаю, но горевать, мучить себя не нужно, мочить их и только их, ведь они невинны, как ягнята?! А в будущем, расскажи и рассказывай про людоеда Гитлера, чтоб дети помнили, как жесток и кровожаден этот людоед. Тося любила сказки, чтоб я ей говорил, любила страшные и большие. Это было, а сейчас говори ей страшную и длинную правду, говори, читай, что он, паразит, людоед, делает с невинными крошками, пусть у наших детей будет вечное презрение и ненависть к этим людоедам. Да, тяжело, но ведь нужно нам, мужчинам, отцам, и быть злее, т. е. там, где можно и нужно, мстить, уничтожать, за поруганную родину, за наше свободное радостное счастье.

Бетик, кончаю, прошу об одном – береги, учи, воспитывай моих ненаглядных крошек в духе ненависти и презрения к палачу народа, к собаке людоеду Гитлеру. Будьте живы, здоровы, надейтесь на лучшее и ждите меня. Я хочу вас еще видеть, хочу строить счастливую, прекрасную нашу родину. Это будет, и уже скоро.

Бетя, адрес 749 ПП.С. 442 БАО – это мой бывший адрес. Уезжая, я попросил товарища, чтоб он мне давал ответы на письма, которые приходят о твоем розыске. Он мне пишет, что уже 6 адресов сообщают, что ты там не значишься, но я уже тебя нашел, только прошу, пиши, и пиши чаще. С ним также держи переписку. Его фамилия Заничковский. Я с ним могу и встретиться, и вообще это с той самой швейной фабрики по торговой улице, где работал.

Словом, разбрелись товарищи, никого не вижу и не видал. Да, хочется жить, а еще больше хочется раздавить гадину, уничтожить ее, а после жить и трудиться. Ну, дорогая, не унывай, чувствуй и верь отцу и учителю, что он, паразит, будет разбит и уничтожен, что будет день, когда народ услышит и почувствует день освобождения. Пиши, целуй детей.

Ваш Ваня.

Ф. М-33. Оп. 1 Д. 418.

Бочарников Василий – 1922 г. р., Верхне-Уральск. 15 сестер и братьев, отец на фронте.

Летное училище. Штурман. Имеет награды. Погиб в 1945 г. 17 писем знакомой о первом полете (в т. ч. на Севастополь, о друзьях и т. д.).

Здравствуй, Рая.

Недавно получил я от тебя письмо, за которое очень благодарен. Я тебе хотел написать сразу же, но в связи с переменой места жительства моего не мог.

Из Конотопа я выехал, вернее, вылетел, 7.6 со своими шмотками, своим домашним хозяйством (кроме жены – не успел еще обзавестись семьею и пока думаю повременить с разрешением такого вопроса). Сейчас я нахожусь в небольшом украинском городе, почти в центре Украины. Знаешь, Рая, как здесь красиво. Все в зелени. Всюду сады и сады. А как замечательно здесь в парке. Тихо-тихо. Лишь едва шелестят листья деревьев столетней давности – дубов, лип, клена – да беспрерывный щебет птиц доносится. Как приятно посидеть в жаркий день в тени густых деревьев, слушая пение птиц, шум водопада, всплески капель фонтанов. Но лучше всего, если возьмешь лодку и с баяном прокатиться по озеру. Обычно после боевой работы ночью мы, отдохнув часов до 10, идем в парк, берем лодку и часов до 3 дня катаемся, купаемся. Только лишь боевая работа заставляет нас покинуть парк.

Ребята почти все у нас молодые, веселые, жизнерадостные. В полете – это суровые, кажется, не умеющие улыбаться, веселиться люди, зато после у каждого смех, шутки, как будто это не он этой ночью едва ушел целым и невредимым из-под огня зениток, истребителей врага.

Рая, большое спасибо твоим друзьям-севастопольцам за высокую оценку нашей работы. Но мы им также благодарны за помощь, которую они нам оказали при наведении самолетов на цель. Мы не раз действовали по переднему краю противника, и, чтобы не положить бомбы на своих, от наземных войск требовалось обозначить линию фронта, кострами, ракетами получше. И представь, они очень замечательно обозначали ее, точно так же, как она у нас выглядела на карте.

Недавно у нас была фронтовая бригада артистов. Вот это действительно был концерт. После окончания как-то само собой возник небольшой митинг в честь артистов. Мы были очень довольны их выступлениями. А на следующую ночь я оказался в обществе актрисы. Знаешь, Рая, как я чувствовал себя великолепно. Она такая хорошая, спокойная, что я был на ней как в лодке или как на качели.

Да, Рая, я тебе и не пояснил. «Актриса» – это наш самолет, подарок американских артистов нашей части. Верно, она – «Актриса» – уже старушка, но еще работоспособна. Ночь была чудная, лунная. Я сидел в своей кабине и слушал по радио песни, русские, украинские. Особенно нравится песня «Окрасился месяц багрянцем» в исполнении Руслановой. Между прочим, некоторые слова мы немного изменили и поем так:

«В такую шальную погоду

Нельзя доверяться штурманам».

Это особенно нравится летчикам, которые часто подшучивают над штурманами, так же как и мы над ними. Но мы между собой живем очень хорошо. Вместе воюем, вместе гуляем, ходим в парк, в театр, когда есть возможность.

Май 1944 г.  Здравствуй, Рая!

Не дожидаясь ответа на мое письмо, решил написать тебе следующее.

В том письме я писал, что изучаем машину и район полета. Это было 27/IV. A 29/IV я и Сергей были запланированы на боевой вылет. Он должен был быть нашим первым полетом и на боевое задание, поэтому мы готовились к нему особо. Вышли на аэродром. Все небо было затянуто облаками. Вылетевший на разведку погоды штурман передал, что погода в районе цели плохая. Вылет отменили. На следующий день, 30/IV, вылет состоялся. Вылетели мы, верней, не 30/IV, а уже 1 мая в час ночи. Часа через полтора мы прошли линию фронта, а минут через 40 были над целью. У цели нас встретили два десятка прожекторов и зенитки. Когда мы зашли на боевой курс, один из наших самолетов был схвачен прожекторами, на который устремился весь огонь зениток, поэтому мы прошли почти свободно, лишь только после сбрасывания бомб мы попали в прожекторный луч, но быстро выскочили.

Домой прилетели уже утром. В честь первого мая и за вылет нам выдали по 200 грамм. Это совсем мало. Но надо сказать, я утомился, поэтому-то я быстро, как у нас говорят, окосел и едва добрался до койки, как сразу же уснул. После обеда мы получили новые задания. В этот полет самолет вел уже я. Сейчас я имею тоже еще семь боевых вылетов, из них четыре раза летал на Севастополь. Особенно крепко нас встречали в последнем полете на Севастополь. Заход мы делали с южного берега моря. По небу рыскали лучи прожекторов, которых было до 25. Только мы прошли береговую черту, как один наш самолет попал в лучи нескольких прожекторов. Я видел, как он метался в этом пучке – снаряды рвались вокруг и позади него. Вот они уже рвутся рядом. Я забыл обо всем, меня пробирала дрожь, потому что миг – и самолет рухнет вниз. Меня даже меньше всего беспокоило, что и мы можем попасть в такой же пучок лучей. Но вот он перешел в пикирование и, сбросив бомбы, резким разворотом выскочил из лучей. Нам досталось мало. Верно я ожидал найти пробоины в машине, но их не было. Зато уж после полетов мы шумной компанией выпивали стопки вина.

Рая, пиши, как ты встречала 1 Мая, как вообще вы живете. Привет девушкам от Сергея, Павлика и меня. Привет тебе от всех, особенно от меня.

01.11.1044 г.  Рая, здравствуй! Благодарю тебя за письмо. Давно же не получал от тебя их. Письмо мне вручили на аэродроме, как раз в тот момент, когда я только что вылез из самолета после выполнения задания. Оно было для меня наградой за все, что мне пришлось пережить во время пребывания над целью. Сразу мне не удалось его прочитать, т. к., осмотрев самолет, затем начал писать боевое донесение, после этого нас повезли домой, который находится от аэродрома в 10 км.

Знаешь, Рая, довольно скучновато здесь жить. Сейчас погода пасмурная, сырая, выходить из комнаты не хочется, да и идти-то некуда. Читать в общем нечего. Кинокартины бывают редко, вот поэтому если и удастся когда посмотреть картину, то мы это в шутку называем «хватанули культурки». Я понимаю, что культуру надо и хватать, а именно стремиться к ней, надо повышать свой уровень, свои знания. Под лежачий камень и вода не течет.

А вот насчет приглашения в гости я дал немного маху. Действительно, куда ехать? Виноват, недосообщил. Но это дело поправимое. Приезжай в Винницу и дай знать мне об этом, остальное я беру на себя. Только выезжай побыстрее, пока я нахожусь здесь. Ну а если уж не сможешь сейчас, тогда повремени. А вообще-то я буду рад такому гостю, как ты.

Кончаю. Как говорится, хороша веревка длинная, а слово короткое.

Привет от Павлика, Сергея и всех моих друзей.

Василий

Рая, поздравляю с праздником Октябрьской годовщины. Еще сообщу, что я представлен к награждению орденом Красного Знамени.

19.12.1944 г.  Рая, здравствуй!

Сейчас у нас зима. Ветер воет все злее и злее. Но с получением твоего письма становится как-то теплее. И когда мороз в поле злится, плывут по небу облака, кажется, что рядом столица, хотя и она весьма далека. И если уже здесь мороз лезет через щелочки в шинель, то у вас, наверное, вовсю свирепствует метель. Зима предъявляет свои права. Но как прочитаешь твои слова, забываешь про вьюгу-завируху и появляется во мне больше духу, духу крепкого, несгибаемого. А ведь много у нас незабываемого. И как не вспомнить свои полеты? Бывало, не знаешь – где ты, что ты, тогда над целью «страдная пора»: тут рыщут прожектора, там бьют зенитки. Ей-ей ад, подобно пытке.

Зато спокойно у нас, летишь от цели когда. Включишь радиокомпас – словно артисты прибыли сюда. Ночь. На темном фоне мчится наш «Битфони», экипаж слушает Москву, как будто это во сне, а не наяву. Жизнь хороша, и радуется твоя душа. А вот и наш аэродром. А там и дом. Затем на утренней заре идешь домой на «косаре».

Еще вот о чем моя речь. Много в жизни бывает встреч. Встреча бывает разная – счастливая, печальная. У нас же была необычайная. В жизни много прекрасного. Бывают и чудеса. И помнишь тогда – «старушка» преобразилась в девушку красную. Мне мнилось – вижу взор погасший. И вдруг – девичьи глаза. Не правда – чудеса! И хочется крикнуть громко: «Спасибо тебе, незнакомка».

«За что же?» – вы спросите.

За письма, что идут ко мне в гости. И еще последнее слово. До свидания. Будь здорова. Не трать же на письмо много усилий. Кончаю.

С приветом, Василий.

Рая. Как-то ты мне писала насчет комплиментов. Напишу свое мнение. На комплименты я не мастер и не применяю их. Комплименты имеют двоякий смысл, притом иногда скрытый: они говорят человеку или лестное, иногда нет. По-моему же, лучше сказать прямо то, что думаешь. Если ты в этом письме найдешь похожее на них, так я не старался их выдумать, а просто так получилось. И вообще в письмах я стараюсь писать проще, без каких-либо намеков. Пиши о себе. В.

Январь 1945 г. Рая, здравствуй! Спасибо за письмо и за твои поздравления и пожелания к Новому году.

Новый год я встретил хорошо. 28.12 нам вручили правительственные награды, которые, конечно, обмыли, чтобы ярче сверкали. 31 декабря мы своими силами устроили небольшой бал. Компания друзей была небольшая, но веселая, и Новый год мы приветствовали шумным звоном бокалов и короткими, но торжественными речами. Выпили за тех, кто в воздухе, затем за переднее колесо самолета, чтобы оно было прочным и чтобы штурман не беспокоился за свою судьбу при посадке. Выпили затем за друзей и знакомых и за встречу в 1945 г. Вспомнили прошедшее. Много изменилось в нашей жизни. Взять хотя бы то, что в начале 1944 г. нашими целями были Крым, Белоруссия, Румыния, и наши маршруты пролегали в основном по нашей территории, население было наше русское, украинское, белорусское. Теперь же у нас цели в Западной Венгрии, Чехословакии, Германии, Польше. Да и сама воздушная война стала иной – стало побольше ночных истребителей, появились радиолокаторы, да и другого, от чего на сердце не становится легче.

Но я уверен, что 1945 г. будет для нас счастливым годом. Я уверен, что я еще встречусь со своими друзьями, и тогда уж мы выпьем как следует. Встретимся, Рая, с тобой…

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1398.

Бубиновский Борис Евгеньевич – 1914 г. р. В армии занимался комсомольской работой, 1941–1942 гг. Пропал без вести в сентябре 1942 г. Был помкомандира огнеметного взвода.

19.10.1941 г. Куйбышев. Здравствуй, моя дорогая милая ципуничка.

Наш путь подходит к концу. Завтра, по всей вероятности, будем на месте. Команда мне попала неплохая. Веселые ребята. Дорогой купили гитару, балалайку. Песни горланим. С питанием еще в этих краях неважно. Начиная от Петропавловска и кончая Куйбышевым, достать чего-либо из съестного стоит больших трудов. Хорошо, что я в Акмоле взял булки хлеба. Правда, в Уфе я получил хлеба на команду, но что это… 500 г на человека. Людям раздал, и они на один присест съели его. Яйца я съел, выезжая из Челябинска. Ругаю себя за то, что не взял с собой мяса. Горячей пищи не ели от ст. Макунино Омской ж. д. В буфетах на станциях творится такой бардак, что ужас. И особенно ломают весь порядок наш брат, военные. Как бараны везде лезут, хватают. Иногда до возмущения доводит эта картина.

Погода здесь стоит холодная. Везде снег. Это хорошо. Немцам не по вкусу зима. У них одни шинели. Дорогой разговаривал с людьми, побывавшими в боях и возвращающимися сейчас из госпиталя. Интересные эпизоды рассказывают. Пока все.

Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя. Твой Борис.

03.11.1941 г. Здравствуй, моя родная ципуничка!

Наконец-то мой корабль пристал к определенному берегу. Теперь твой муж снова старший сержант – помощник командира огнеметного взвода, в/десанта.

Жизнь устраиваем по малости, но здоровье начинает себя «показывать»; окончательно стоит и в более сложных условиях начало кисовать. С 24 октября по сей день дрищу, основательно режет в желудке, сильная изжога, а сегодня ночью дело дошло до более сложного – до рвоты с кровью. Был у врача, говорит, что повлияла перемена воды. До некоторой степени это так, но в основном все-таки желудок барахлит. Если бы ты, ципуничка, посмотрела на меня сейчас, не узнала бы. За какие-то 15 дней я потерял минимум кг три. Совсем сухарем стал.

Завтра, говорят, будет м/ (медицинский.– Н.П.) осмотр людей. И у меня создается мнение, как бы меня с моим здоровьем… обратно не отправили. Раньше времени, конечно, умирать не собираюсь. Милая Кроша, у меня к тебе просьба: если тебе не трудно, пришли мне курево. Из-за курева страдаем все.

Пиши чаще. Напиши, купила ли ты шубу, работаешь или нет, что слышно о Саше, М.М., маме, Оле, как живут Алферовы? Пока все.

Целую тебя, моя дорогая милая кровиночка, миллион раз.

Любящий тебя, твой Борис.

P. S. Поздравляю тебя с приближающимся великим праздником – 24 годовщиной Октября. Пиши. Жду ответа, как соловей лета.

0.1.12.1941г. Здравствуй, моя родимая ципочка!

В первых строках шлю тебе свой горячий привет и массу наилучших пожеланий в жизни. С тех пор как я покинул Акмолинск, прошло уже полтора месяца. За этот период я послал тебе, как не ошибаюсь, четыре письма (не считая этого), ответа же от тебя нет. Чем объяснить такое явление – не приложу головы. Или муж за порог, так жена плюет в потолок?! Делаю скидку на плохую работу почты, все-таки считаю, что за этот срок можно было написать письмо мне. Знаешь ведь, как приятно для меня получить от тебя письмо?! Жизнь идет по-старому. Учимся понемногу. На днях я отправил тебе телеграфом 400 рублей. Это остаток денег, взятых из дома, и моя зарплата, полученная здесь. Денег я получаю достаточно – 125 рублей в месяц. На эти деньги можно было бы кое-что купить, в частности папирос, мыла, одеколону, махорки, но, к сожалению, здесь ничего этого нет. Даже спичек в магазине нет. Какая-то поганая дыра, а не село. Не дождусь, когда двинемся на дело. Колхозники здесь какие-то нелюди. Жадничают. На деньги ничего не продают. Давай им тряпье, обувь.

Пока все. Сообщи, купила или нет себе шубу, если нет, почему? Где мама и каково ее самочувствие? Что слышно о Ване и его семье? Работаешь ли ты, где и кем? Как идет жизнь в Акмоле? Что нового у нас в редакции?.. Посылай скорее курево, спичек, мыла и одеколону. Полученные деньги от меня используй на заготовку продуктов на зиму.

Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя твой муж Борис.

23.12.1941 г. Сегодня получил твое письмо. Милая крошка… Как приятно чувствовать, ощущать, что не одинок, что где-то вдали от себя существует самая близкая, дорогая родненькая ципанька, живущая с тобой едиными мыслями, чувствами.

Зинуль, ты сообщаешь, что к тебе хотят вселить. Действительно, до какой низости доходят люди. Великолепно знают, что ты жена военнослужащего и имеешь законное право занимать данную жилплощадь только одна, и все-таки пытаются еще кого-то всунуть. Совершенно правильно ты и сделала, что не пустила в квартиру Зотову. Если они еще вздумают настаивать, сходи в Облвоенкомат к военкому и попроси его, чтобы он призвал к порядку зарвавшихся чинуш из НЖЧ и НЖ. Пусть эти негодяи не забывают, что я пошел защищать свою страну как честный гражданин любимой родины – добровольно, а это разные (нрзб.) беглецы, сбежавшие с боевого поста во имя спасения собственной шкуры.

Я не могу нарадоваться, что ты купила шубу. С меня как гора заботы свалилась. Береги себя, свое здоровье. Вернусь, настоящую шубу купим. А Оле передай, чтобы не сильно хвасталась своей Надюхой. Живы, здоровы будем, и у нас будет Надюха не хуже.

Хорошо бы мама к тебе приехала. Все же тебе было бы веселее. Передай Марии Леопольдовне и бабусе большое спасибо за заботу о тебе. Забота о тебе – забота обо мне.

Ну, пока все, пишу, тороплюсь. Через несколько часов я должен покинуть проклятый Экгейм. Куда же поеду, неизвестно. Да это для меня и неважно. У меня сейчас одно желание: быстрее встретиться лицом к лицу с врагом и разгромить, уничтожить его навсегда. Будь счастлива, моя родненькая ципуничка. О новом месте проживания сообщу.

Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой муж Борис.

30.12.1941. Здравствуй, милая, дорогая Зинусик!

Сегодня тебе пишу первое письмо с нового места пребывания – сердца нашей любимой родины, красавицы Москвы, куда пожаловал сегодня. Долго ли здесь буду жить и вообще буду ли здесь жить, сказать сейчас затрудняюсь. Время покажет… Во всяком случае, пребывание моей персоны в Москве – сюрприз для меня, и весьма лестный. Жаль одно, что такая удача постигла меня в период войны, когда отброшенный враг еще пытается что-то сделать для достижения цели. И я не свободный, вольнопроживающий человек, а воин Рабоче-крестьянской Красной армии, что заставляет отбросить временно все личное, интересующее меня. Ну ничего. Придет пора, когда я опять, как месяца четыре тому назад, буду свободно ходить, двигаться, ездить, вспоминая о прошедшем, как о каком-то кошмарном сне, потрясшем на мгновение весь мир. Это будет, и скоро будет, моя крошка. Банды международных бандитов, шулера Гитлера буду разгромлены и уничтожены. Настроение у меня хорошее. Чувствую себя хорошо. Жалею об одном – посылка придет в Экгейм, а там меня нет. Но ничего не поделаешь. С куревом теперь у меня лучше. Мыло получу, а одеколона как-нибудь достану, и все в порядке. Ежедневно вспоминаю о тебе, особенно в часы досуга, когда более или менее представлен себе. Как хочется взглянуть хоть одним глазком на тебя, на твое житье, обнять и крепко-крепко поцеловать. Как в былые минуты, когда мы были вместе, а может, даже и сильнее. Надеюсь, что это дорогое время наступит. Ну, пока, моя крошка. Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой Борис.

P. S. Поздравляю тебя с Новым годом, днем рождения. Адрес постараюсь сообщить телеграфом.

13.01.1942 г. Здравствуй, моя родненькая, дорогая ципуличка! В первых строках своего письма шлю тебе свой сердечный привет и массу наилучших пожеланий. Жизнь идет неплохо. Готовлюсь стать достойным воином Рабоче-крестьянской Красной армии – достойным мужем дорогой моей конапушеньки. Работы хватает. Ведь я не только помкомвзвода, но и руководитель струнного оркестра, 1-й заместитель секретаря бюро ВЛКСМ части. Жизнь по сравнению с Экгеймом – рай. Природа – богатая. Кругом бор. Давно уж я не видел таких мест. Пойдешь на занятие – сердце радуется. Иногда прямо не хочется уходить из лесу. Городок сам тоже красивый. Если ты видела картину «Валерий Чкалов», тогда тебе должны быть знакомы эти места. Сейчас у нас стоят солидные морозы. Сегодня, например, было не меньше градусов 40. Но переносятся они так же легко, как и в Сибири. Посылаю тебе свою фотоморду. Здесь вина и фотографа, однако большая доля вины падает на меня. Каков есть, таков и получился. Что, интересно, говорят тебе карты? Наверное, частенько вечерком ворожишь? А? Или забросила? Ну, пока все… Привет (далее перечисление всех.– Н.П.]. Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя твой муж Борис. Где и что с мамой?

04.02.1942 г. Сегодня получил от тебя первое письмо, за которое тебе большое спасибо. Того письма, которое ты написала по новому адресу первым, я не получил. Долго идет. Но раз ты послала, значит, дойдет и оно. Телеграмму получил.

Я очень рад, что наконец-то деньги, посланные тебе еще из Экгейма, ты получила. Я как знал, что они тебя пригодятся. Представится возможность, еще пришлю. Сейчас пока еще денег не скопил. Как известно, послал тебе 40 м ленты на ковер. Сегодня купил два газовых шарфа, которые постараюсь выслать тебе завтра же. Рекомендую их использовать на оконные шторы (навесные). Ты же знаешь, что я люблю, когда в комнате уютно, на окнах, дверях болтаются тряпки. Если понравятся, оставь для носки.

Напиши мне, много ли у тебя долгов? Получила или нет гонорар? Если нет, почему? В отношении квартирантов. Должен тебе признаться, что при вести о квартиранте и его проводах меня забеспокоило. Чует сердце, что от этих квартирантов добра не будет. Ноет проклятое. А уж коли у меня сердце заныло, беды не миновать. Какая она, эта беда будет, предсказать трудно, но, видимо, мне ее не избежать. Слова, конечно, «Вы, женщины, должны быть сознательными, может быть, вашим тоже приходится так», – говорят уже кое-что. Они бы уже лучше прямо говорили, но что, мол, что там… Ваши мужья на фронте, так пользуйтесь моментом, кройте вовсю, с кем ни попадя. Здесь мы по-иному рассуждаем. За разврат, даже попытки к этому пресекаем. За такие пошлые слова голову оторвать мало. Вообще, время покажет, время свое возьмет.

Дальше. Ципанька, ты удивлена вниманием Виктора Павловича. По-моему, оно и должно быть. В письме на имя Перелишина я крепко поставил вопрос о помощи тебе. И сейчас мне приятно это слышать от тебя. Люди прочувствовали всю ту ответственность, которая ложится на них за судьбы наших семей. Завтра я напишу им по письму.

От всей души рад, что тебе живется хорошо. Ты права, что маленькие невзгоды, встречающиеся на пути, чепуха.

Лучше полгода, год просидите в полуголодном состоянии, чем быть вечными рабами фашистских разбойников. О! Как я их ненавижу! Я с нетерпением жду дни, когда мне представится возможность встретиться с врагом. Уж я сведу счеты. Жизнь свою дешево не отдам. Если придется, буду бить их, пока будут двигаться руки, ноги. Руки откажут, зубами глотку выдеру. Если же придется умереть, умру как русский! А как умирает русский, гитлеровским молодчикам известно. Но о смерти я и думать не хочу.

С победой домой – вот мой девиз.

Конечно, я не собираюсь врага закидать шапками. Что и говорить, враг еще силен. Но как бы враг ни был силен, он будет побежден. Моторы, плюс русское мужество, стойкость, сознание, за что ты борешься, – делали и делают нас непобедимыми. Ближайшие 1,5–2 месяца, по-моему, должны дать определенные результаты. Ибо чем дольше, тем сильнее будет расти отпор врагу. Сейчас я жалею только об одном. Не оставил наследника или наследницу. Правда, тебе пришлось бы немного труднее, но зато… на старости лет имели бы надежную опору, гордость. Однако теперь уже об этом говорить поздно. Не сделали, наш грех. Но надеюсь, что в будущем ликвидируем эту недоимку.

Ну, пока все. Видишь, как я много тебе написал. Пиши чаще, сообщи, где мама и почему не едет к тебе? Как ее здоровье? Получала ли ты от Марии Михайловны? Где Саша? Слышно ли что о нем?

Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой рыжий муж Борис. (С квартирантами, наверное, весело!) А с отправкой письма, видно, не торопилась: 19.I.42 написала, а 21.I только спустила. Конечно, где там до мужей, когда квартиранты есть.

Ну, прощай. Жду ответа, как соловей лета. Послал тебе фотокарточку – миниатюрную. Правда, херовая, ну что поделаешь, какая есть.

02.04.1942г. Здравствуй, моя дорогая, родненькая ципуничка-канапушенка! Сегодня от тебя получил сразу два письма (10.3, 12.3), за которые тебе большое спасибо. Я не буду писать, какое впечатление они произвели на меня, ты сама должна знать, как это приятно, радостно. Двумя днями раньше получил от тебя две телеграммы. В частности, ответ на мой запрос. Но знай, почему-то я чувствовал, что ты дашь мне отрицательный ответ. Настаивать не буду. Пусть и на сей раз будет по-твоему. Ты же у меня мудрец, Зинусик. Почему ты меня обижаешь? Что значит «зачем ты только это делаешь?», «…деньги твои получила». Делаю я это потому, что я пока остаюсь главой семьи и обязан делать так, как лучше. Использовать средства там, где они могут дать больше пользы, лучше использовать. Поэтому считаю правильным, что посылаю тебе деньги. Зарплата у меня не так-то велика, не больше 250–300 руб. в месяц. А купить кое-что нужно? И везде деньги… Стало быть, требуются дополнительные средства. Я же одет, обут, сыт по горло. Чего же мне еще нужно? И мне совершенно некуда девать деньги, карманы мне нужны для другого.

Второе. Деньги эти не мои, а общие, проще – наши с тобой! Куда было бы правильнее, если бы ты написала «деньги от тебя получила» или «перевод получила». Я с детства не привык делить деньги в семье на «твои» и «мои» – труд, жизнь общие и, стало быть, деньги общие, наши. Вот оно дело-то, какая установка. Убедительно прошу тебя больше так о деньгах мне не писать.

От мамы я тоже получил письмо. Пишет, что здоровье у нее незавидное, еле ходит. Недавно ходил к комиссару по поводу литера. Обещал помочь. Думаю, что комиссар сдержит слово. Он у нас авторитетный, всеми любимый. Это действительно коммунист – душа части. И если сказал, дело будет. О своей матери. Писать я ей не собираюсь. Жаль мне ее как человека, но как мама – она для меня не существует. При том я не знаю, где она живет…

Пару слов о себе. Чувствую себя хорошо. Учеба идет сносно. За отличные результаты в боевой и политической подготовке отделения, которым я командую, за личные успехи в учебе и работе моя фотоморда вывешена на доске отличников: отсюда можешь судить, как твой муж выполняет твой наказ, наказ комсомольской организации Акмолинской области. В день 24-й годовщины Красной армии я тоже принял участие в массовом лыжном кроссе. Правда, у меня намного хуже твоих показатели во времени, но все-таки в грязь лицом не ударил. 5 км прошел за 26 минут вместо 30 мин. по норме. По-стариковски и это, говорят, неплохо. Если надо будет, так пройдем еще быстрее.

Моральное самочувствие – какое было, таким и осталось. Одним не сильно доволен. Долго нас держат. Кажется, что давно бы пора нас отправить на работу, а нас держат. С другой стороны, приятно сознавать, чувствовать, что действительно в нашей стране неисчислимые резервы, что наша армия такая, что позволяет прекрасно подготовить резервы к бою.

Посылаю тебе две миниатюры со своей рожей и одну фотокарточку командира взвода. Подарил на память. Думаю, что они сохранятся до моего приезда (если, конечно, дождусь). Приеду, сфотографируемся по-настоящему.

Ну, пока все. До скорого свидания. Целую тебя крепко-крепко. Любящий тебя, твой рыжий муж Борис.

15.04.1942г. Здравствуй, моя дорогая, родненькая ципунька!

Шлю тебе свой горячий, армейский привет и массу наилучших пожеланий в твоей жизни и работе. Позавчера и вчера получил от тебя письма, за которые от всей души благодарю. Сколько радостных минут предоставляют мне твои письма! Каждое твое письмо зачитываю буквально до дыр. Многие из них заучил наизусть.

Милая крошка! Ты пишешь, что научилась у матерей плакать. Пишешь – плачешь, читаешь – плачешь. Это же естественно, что материнские слезы, благородные слезы. А ты ведь у меня тоже милая мамочка.

Да, Зинусик, тяжело переживать разлуку! Но я твердо уверен, что настанет день, когда, возвратившись с победой домой, заключу в свои объятия мою дорогую, родненькую цыпапушичку. Этот день не далек. О, это будет самым счастливым днем, память о котором сохранится в моем сердце до конца жизни!

На днях отправил в военкомат отношение комиссара, в котором он предлагает обеспечить проезд мамы по железной дороге от ст. до ст. Акмолинск. Думаю, что маме создадут обстановку для благополучного проезда до Акмола. Первые строки сообщения о Тонюсике меня обрадовали. Молодец, что решила выйти замуж. Но конец сообщения неважный… Прожить три недели, а потом расстаться незавидное дело. Точнее, это значит – быть замужем. Но будем надеяться, что дело уладится.

Я возмущен поведением деляг из НЖ и ПЖУ, в частности поведением Снегирева. Так бесчинно может поступать человек, чуждый нашему строю, нашей родине. Сидит этакий Снегирев в кабинете, скрипит пером и сквозь очки дальше своего носа не желает видеть. Заберется такой гнида в советское учреждение и думает, что теперь он царь и бог, на него управы нет. Жаль, что мне не представляется пока возможность побывать дома, а то бы я на нем выспался. Пусть не забывает говнюк, что и на него найдется усмирительная рубашка. Сегодня подам докладную комиссару по этому поводу. Прошу, чтобы через Облвоенкомат призвали к порядку зарвавшуюся тыловую свинью. Надеюсь, что этому безобразию будет окончательно положен конец. Твои действия по отношению к работникам НЖ и ПЖУ одобряю. Со свиньями по-свински и поступают. Гони их в шею. Мало, от имени меня пошли их к … матери. Пусть они знают край, да не падают. Очень рад, что ты кое-что себе купила, а то у меня думка одна, как ты там, все ли имеется у моей родненькой красавки. Главное, не зевай. Имеется возможность – бери.

На днях ходил на почту, узнавал в отношении посланных пакетов. Здесь все в порядке. Отправили своевременно и точно по адресу. Это, видимо, дело рук почтарей в Акмолинске или дорогой. В отношении телеграммы. Если они не получили, то вторично подавать нет смысла. Да и они должны были сами хорошо знать, что рекомендации следует выслать. Адрес они могли всегда узнать у тебя. Это просто их, видимо, нежелание заниматься положенными делами. Сегодня у нас прошел митинг, посвященный выпуску займа. Я подписался на 200 рублей. Пусть мой скромный вклад в общее дело обороны приблизит час окончательной победы над врагом.

Чувствую себя хорошо, учеба идет неплохо. По всем предметам получил за половину апреля 5 баллов. Отделение, которым я командую, получило оценку 4,6 балла. Оно заняло первое место в батальоне. Соц. соревнование идет полным ходом. Однако все это моих бойцов не удовлетворяет, и во второй половине апреля мы обязательно добьемся еще лучших результатов в боевой и политической подготовке. Надеюсь, что коллектив слово сдержит. А я как твой муж, а ты моя жена – вызываю тебя на социалистическое соревнование. Я буду беспощадно громить немецких гадов на временно оккупированной или вражеской территории, а ты обязана показывать образцы самопожертвования…

27.05.1942 г. Здравствуйте, моя дорогая, родненькая Зинуська и мама!

Шлю вам свой сердечный привет и массу наилучших пожеланий.

Милая Кокалавка! Ты жалуешься, что редко получаешь от меня письмо. Я не знаю, прямо, что делается на этих почтах. Мало того, что воруют, что посылаешь, так и письма не могут доставить своевременно. Ведь я аккуратно каждую неделю писал тебе письмо. У меня рождается подозрение, что уж не образовалась ли в Акмолинске опять шайка воров-почтальонов, подобно шайке жуликов-почтальонов, раскрытой там в 1941 г. Помнишь, я рассказывал, что в подвале помещения школы ФЗО обнаружили более 2000 писем и случайных корреспонденций, брошенных туда почтальонами после предварительной проверки их содержимого. Так, наверное, они опять бросают письма куда-нибудь в подвал.

А относительно письма от 15.4.42 г. Дело получилось просто. 15 апреля вечером я написал тебе письмо. Ночью ушли на занятия и, как только вернулись с учебы, так и отправил письмо.

Мой новый и постоянный адрес. Полевая почта № 1909, 17 бригада, 4 батальон. Читай и больше ни слова. Это значит, что к данному адресу добавлять еще что-либо нельзя. Что ты сама знаешь (по получении справки), что у нас за бригада. Поэтому, чтобы предупредить возможную ошибку, я и написал тебе, крошка, что «больше ни слова». Я смотрю, ты начинаешь цепляться к каждому слову, чтобы поворчать на меня. Знай, тебя о справке же я спросил потому, что не получил от тебя сообщения, получила ли ты справку.

Дальше. Я не знаю, Зинуся, как тебя еще просить. Ведь сколько раз тебе толковал, получила деньги, сообщи в письме просто «деньги получила». А ты мне опять пытаешься представить целый финансовый отчет. Сколько я тебе выслал денег, не знаю, не подсчитывал и не собираюсь подсчитывать.

Я доволен одним: что деньги, высланные тебе, нашли свое место. Чего и требовалось доказать. А то, что тебе люди должны, это совсем не плохо. Полностью одобряю твои действия в организации приобретения продуктов питания. Молодец!

От мамы ты получила письмо, в котором она тебе сообщает, что «что рада, что ее больше не зовут», а мне пишет, что 13 она выезжает в Акмолинск. Я счастливее тебя, выходит. Чему я, конечно, беспредельно рад. Ей будет хорошо и тебе прекрасно. В общем, как говорит пословица: самому хорошо и родителям приятно. Теперь тебе, надеюсь, будет веселее. Все-таки не одна. В отношении переписки у нас тоже что-то дело не клеится. За все время я от него получил только одну открытку, кстати, которую послал тебе в одном из своих писем.

Милая Зинуля! Ты пишешь, что сильно соскучилась. А я-то как! Ты себе представить не можешь. Живу только одной надеждой, что скоро разгромим врага и я вернусь. О! Это будет жизнь. Спокойная, семейная жизнь на долгие годы. Но меня начинает пугать другое, как бы тебя не мобилизовали. Правда, я не знаю, как, куда и какие года берут. Но за последнее время замечаю, что у нас появляется все больше и больше бойцов в юбках. Давно пора добраться и до женщин. А то наш брат мужчины воюют, а девки да бабы отсиживаются дома. Пусть и они поучатся воевать.

Борис

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 289