Читать книгу: «Про Сашку Васильева»

Как же объяснить, хотя бы выразить, чем хорош мой бедный крестник?

Н.Л. Трауберг

И видит Бог, история русской культуры без него как-то не полна.

Томас Венцлова

Кем это сказано? может быть, мной?

«…Главным классом в обществе товарного производства является так называемая «творческая элита», а не «пролетариат». Впрочем, в буржуазном обществе оба они, так сказать, страдают: рабочий класс эксплуатируется, а творческая элита маргинализируется. Тем не менее, именно последняя, представленная богемой, есть единственно революционная часть общества. Только богема может уничтожить деление времени на «рабочее» и «свободное». Причем как первое, так и второе является «пустым». Время отдыха имеет такое же качество, как и рабочее время, скорее – имеет то же отсутствие качества. Досуг есть такое же надувательство, что и труд. Таким образом, «свободное использование времени» есть главный способ и инструмент революционной практики…»

От издателя

Саша Васильев…

Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел – до мая 1990 года.

Похороны Венедикта Ерофеева.

Отпевание в храме Ризоположения на Донской улице.

В углу церковного двора, у пирамиды из нескольких ящиков портвейна, – человек в белом кителе с золотыми эполетами – (адмиральском?), – распахнутом на голой груди, наливает всем жаждущим.

Сразу догадался – это Васильев.

После поминок, покуролесив, как положено, по ночной Москве, небольшой компанией (человек 5–6) заночевали в доме Татьяны Артемьевой-Кузьминой.

Утро.

Вдохновенное похмелье.

В «белой» гостиной, за белым роялем в ослепительном, белоснежном пеньюаре, красавица-хозяйка наигрывает Генделя.

Неожиданный звонок в дверь, и… входит Васильев. За ним – «оруженосец» с двумя тяжеленными сумками, погромыхивающими стеклом. Достаёт 3 бутылки коньяка и ставит на стол. Минут 10 общения.

Оценка ситуации – а она не критическая, – среди гостей двое молодых людей, не пьяных и при деньгах.

С согласия компании забирает 2 бутылки (где-то они гораздо нужнее) и отбывает – «обходить дозором владенья свои».

Впечатление – высокий полёт, высший пилотаж!

Алексей Плигин

Наталья Трауберг
1928–2009

Переводчик

Шушка¹

Шёл 1946 год, я кончала второй курс.

Весна была прекрасна, как в XII веке, которым мы тогда и занимались. Кенозис Петербурга особенно оттеняла самая ранняя листва. Второго апреля, до листвы, я испытала то крайне животворящее чувство, о котором так замечательно написала Алла Калмыкова в 3-м номере. Длилось оно ровно четыре года, а снится мне – и теперь.

Ещё до весны и, тем более, листвы к нам переехала Марья Петровна, моя бабушка. Оккупацию она провела на Украине, до встречи с нами дедушка не дожил (разрыв сердца), а комнату она пока что потеряла. Я помню, как встречала её в феврале и как, почти сразу, хотя – дома, она стала спрашивать меня, читала ли я Потебню и, кажется, Шахматова. Вот она, учительница словесности! И ведь с 1918 года не преподавала – не могла в безбожной школе.

Словом, бабушка переехала и вскоре подружилась с тёщей Георгия Васильева («Чапаев»), бабой Лизой. У той был ещё некрещёный внук шести с лишним лет. Добрая, весёлая и прелестная Елена Ивановна, его мама, в Бога отчасти верила, но в церковь не ходила. Баба Лиза с моей бабушкой договорились крестить младенца Александра. Почему крёстной выбрали меня, ещё не дожившую до восемнадцати лет, просто не знаю.

Пошли не «к нам», в Князь-Владимирский собор у Тучкова моста, а «к Пантелеймону», причины тоже не знаю; неужели решили, что, чем дальше, тем безопаснее? Крёстного хотели найти, но оказалось, что (кроме Г. Н., то есть родного отца) крещёных мужчин двое – Москвин и Черкасов. То есть не просто крещёных, а ещё и таких, которым можно довериться. Но всё же воздержались.

Пошли; я порхала от радости и гордости, Шушка вряд ли что-то понял. Нас угостили опасной советской газировкой, и я стала мечтать, как буду исключительно хорошей крёстной.

Однако баба Лиза резонно воспитывала его сама, сочетая полное попустительство с благочестивыми назиданиями. Нет, она не была служанкой двух господ. В ней чувствовалась подруга меньшевичек (скажем, она курила), а так, бывшая жена хирурга, любительница Лескова и, как ни странно, Хармса, она была просто диккенсовской старушкой (моложе нынешней меня, это уж точно!). Марья Петровна, нежно её полюбившая, всё-таки поджималась, когда она рассказывала при Шушке, какие он сочинил стихи. Одни я помню:

 
Ах, как неловки
Божьи коровки!
То ли дело муравьи
Или двуутробки.
 

Внезапно скончался Георгий Николаевич, и Елена Ивановна, Шушка, баба Лиза уехали в родную им Москву. Бывая там, я бывала и у них, но вряд ли духовно влияла на крестника. Елена Ивановна стала печатать на машинке; позже это был и самиздат. Она снова вышла замуж, но, после долгих объяснений, разошлась с мужем-композитором. Повторялось это три раза. Она очень хотела быть счастливой.

Томас Венцлова говорил о ней на своём вечере в музее Ахматовой: «Анну Андреевну Ахматову я встретил впервые в начале 60-х годов, то есть очень поздно. Жил я тогда в Москве, снимал комнату у замечательной по-своему женщины, ныне уже покойной, – Елены Ивановны Васильевой. О ней можно было бы долго и отдельно рассказывать. Она подрабатывала тем, что перепечатывала самиздат – не только самиздат, но, в частности, и самиздат. Однажды она по просьбе Анны Андреевны перепечатала её статью “Пушкин и Невское взморье”, и я должен был отнести этот текст автору».

В комментариях к той же книге О. Е. Рубинчик пишет: «Отдельнова-Васильева Елена Ивановна (около 1912 – 1988 или 1989) – по образованию юрист, но по специальности почти не работала. Жена поэта М.А. Светлова, затем – режиссёра, сценариста Г.Н. Васильева, одного из создателей фильма “Чапаев”» (1934). По словам Т. Венцловы, «Е.И. Васильева была, естественно, одной из “красавиц тогдашних”». Сын её Александр Георгиевич Васильев (1939–1993) был известным подпольным книготорговцем, поэтому их квартира в Москве, на Солянке (пер. Архипова), была центром притяжения интеллигенции».

И до весны 53-го, и позже с ней дружили протодиссиденты, литовцы и прочие гады. Мы называли друг друга «кума» и очень радовались вместе.

Шушка тем временем стал Сашкой, в Институте кино не удержался и стал на рубеже 60-х могучим бизнесменом (специальность – подпольные художники). Комната его и кухня буквально кишели ими, равно как и подпольными поэтами. Помню Пятницкого, Зверева, Холина, кажется – Сапгира и практически весь состав гинзбурговского «Синтаксиса». Пили немало; наркоты я не заметила, хотя знакомые психиатры давали кому-то первитин («винт»).

Когда родилась Мария, моя дочь, и у родителей стало уж очень трудно, мы с ней и с мужем сняли у Васильевых комнату. Бабы Лизы уже не было; в 1951-м, когда я у них гостила, – была, а в 1961-м, когда сняли, – не было. Господи, как незаметно люди уходят! Мне почему-то кажется, что в мае 53-го, когда наша семья переехала в Москву, её тоже не было; иначе она ходила бы к бабушке.

Пожили мы там если месяц, и то спасибо. Леночка спала на кухне, что не мешало artist’aM кишеть, спала и у нас, то есть – в своей комнате, но моё мракобесное сердце всё-таки не выдержало. Добил меня рассказ одного из гостей о том, как он ел живого зайца. Врал, наверное, но ведь счёл нужным! А ещё говорят, «это» началось после советской власти. О, Господи!

Сашка неоднократно женился, Леночка их всех любила. Вообще, весёлость заменяла ей терпение. Из жён выделилась художница Шаура, башкирка из прославленной там интеллигентной семьи. Родилась Настя. Когда Сашка ещё на ком-то женился (а может быть, позже), Леночка стала жить с Шаурой. Когда Леночку хватил инсульт и она навсегда лишилась речи, Шаура ухаживала за ней до самого конца.

Ещё до этого умерла моя бабушка. Было ей 94 года. Хоронить её пришли – точнее, нести – Сашка, Саша Юликов и Коля Котрелёв. О том, как мы с Колей разбирали её шкаф, расскажу, Бог даст, особо.

Сашка был с извозчичьей бородой. По дороге он объяснял мне, что «успенье» происходит от слова «успеть». И по малодушию, и по милосердию (?), и потому, что он лыка не вязал, я не возражала.

На похоронах Леночки он был ещё пьянее и прямо у церкви требовал, чтобы хоронили её на Новодевичьем, где лежит его покойный отец. Моё духовное водительство, как и во многих случаях, сводилось к жалости и молитве. Чуть позже, в самые скудные годы, Шаура дотащила его до врачей, и печени (или поджелудочной) у него не оказалось. Дня три он полежал под капельницами и тихо уснул. Тогда Шаура созвала всех нас.

Ничего подобного я никогда не видела. Сперва сотни людей пили в специально снятой пельменной. Потом уже человек тридцать повели в какой-то болгарский центр, где, видимо, окопались Сашкины покупатели. Там, среди фресок, мы ели икру и много другого.

Нет, описать я это не берусь. Сейчас он был бы миллионером, не в том суть дела. Посмотрите, какое у него лицо. Видит Бог, я не считаю (если когда и считала), что нетварная бездна хороша, поскольку туда можно нырнуть при страшном режиме. Я бы и сейчас не вынесла рассказа о зайце. Как же объяснить, хотя бы выразить, чем хорош мой бедный крестник?

Елена Мурина

Искусствовед. Живет в Москве

Мы познакомились с Еленой Ивановной у наших общих друзей – Сусанны Ильиничны Раппопорт и Владимира Исааковича Финкельштейна – где-то в начале 50-х годов.

Они были врачами-психиатрами, людьми во многих отношениях замечательными и, главное, необычайной доброты и готовности помогать не только друзьям и знакомым, но и друзьям друзей и знакомым знакомых.

Как раз в это время Елена Ивановна очень часто у них бывала, так как у неё возникли сложности в отношениях с её тогдашним мужем Е.Рыссом и – одновременно – с Сашей. Если я не ошибаюсь, Сашу сначала «прорабатывали» за диплом (?) или курсовую работу об Ингмаре Бергмане. Наверное, требовалось изменить тему, но он не соглашался, и тогда встал вопрос об исключении из ВГИКа. Несмотря на хлопоты таких, как всемогущий Иван Пырьев (его жена Марина Ладынина была близкой подругой Елены Ивановны) и других «чинов» за сына Георгия Васильева, Саша был из института отчислен. И, конечно, советы и помощь Сусанны Ильиничны Елене Ивановне были необходимы. По-моему, Сусанна Ильинична давала Саше какие-то справки о его «реактивном состоянии», чтобы оградить от обвинений в тунеядстве и вообще как-то уберечь.

Мне Елена Ивановна сразу же очень понравилась. Несмотря на все эти переживания и страхи за сына, она не раскисала и не теряла своего несокрушимого юмора, который, как я позднее узнала, был ей присущ при любых обстоятельствах. Елена Ивановна была умна и остра на язык, но, конечно, не давала себе труда «умничать» на интеллектуальные темы. Была изумительным рассказчиком – весёлым, остроумным, совершенно безжалостным к себе. Вообще с ней было легко, и она была жизнерадостным человеком. В сочетании с привлекательной внешностью эти её достоинства придавали ей неотразимое обаяние. Елена Ивановна не была «породистой» красавицей или какой-нибудь роковой belle fame – скорее, по-русски миловидной: лицо круглое, крепкое, свежее; голубые глазки, аккуратный носик, красивый пухлый рот. Но вот это сочетание простой прелести с остроумием и умом составляло её незаурядное очарование для всех – и, конечно, для мужчин. Она имела у них очень большой успех.

Елена Ивановна

Романов было много – кто только за ней не ухаживал. Вплоть до Михаила Зощенко, находившегося в самом расцвете своей славы. Правда, Елена Ивановна говорила, что он рассчитывал на молниеносный успех, а она ждала цветов, объяснений и тому подобного… Так что роман не получился – о чём она, по её словам, очень жалела. По рассказам Елены Ивановны, она приехала в 20-е годы в Москву, как многие девушки из провинции, в поисках «личного счастья», которое она понимала как семейное – во главе с мужем-опорой. И, как я думаю, этот идеал она сохраняла долгие годы. Но в конце концов он так и не осуществился.

Про свою семью Елена Ивановна никогда не рассказывала, только знаю я, что она приехала из Курска с другом детства Валечкой Андриевичем – художником, с которым они очень дружили всю жизнь. Он был иллюстратором детских книг, театральным художником, прославился куклами для знаменитого в те годы спектакля «Обыкновенный концерт» в театре С. Образцова.

Елена Ивановна была юристом по образованию, но служебная карьера её совершенно не интересовала. К тому же она очень хорошо понимала, что такое юриспруденция в советские времена. Во всяком случае, в Москве очень скоро началась её женская «карьера». Она вышла замуж за поэта Михаила Светлова (до того у неё был муж в Курске, которого она оставила). И это замужество, очевидно, ввело её в круг советской творческой элиты, разочарование в которой пришло позднее, в зрелые годы, после разных «осечек», начавшихся со Светлова. Была у Елены Ивановны одна настоящая удача, но и тут судьба оказалась к ней неблагосклонной. Елена Ивановна вышла замуж незадолго до войны за Георгия Николаевича Васильева – знаменитого кинорежиссёра, одного из «братьев» Васильевых, создателя прославленного «Чапаева». Родился сын Саша. Елена Ивановна стала одной из дам советского высшего света. Георгий Николаевич умер, кажется, в конце войны.

Но и об этом счастливом браке Елена Ивановна вспоминала в присущем ей юмористическом ключе. Например: они только поженились с Георгием Васильевым. Это был своего рода пик её женской жизни, потому что, можно сказать, «отхватила» первого мужчину Советского Союза. «Братья Васильевы» тогда были в большой славе. Георгий Николаевич к тому же был очень интересный мужчина – и со славой, с какими-то жизненными средствами, востребованный… В общем, Елена Ивановна считала, что ей невероятно повезло, незаслуженно даже. Жили молодожёны в Ленинграде, в гостинице «Астория». Вдруг однажды – стук в дверь. Георгия Николаевича не было, Елена Ивановна открывает – стоит неописуемой красоты женщина. Это была Ирина Щёголева – знаменитая в 30-е годы питерская красавица, вдова пушкиниста Павла Елисеевича Щёголева, потом жена художника Натана Альтмана. Действительно, настоящая красавица – высокая, статная. Я её знала уже пожилой, и всё равно она оставалась неотразимой. У неё была сестра – Мария, тоже замечательная красавица, та погибла в Бутырке. Ирина как-то уцелела. Они были невероятно хороши – эти знаменитые сёстры, почему и стали прототипами героинь в трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам». Елена Ивановна говорит: «Я открыла дверь… и думаю: “Ну, всё! Сейчас придёт Георгий, увидит эту женщину, плюнет на меня, бросит и женится на ней“». Однако так не случилось: и Георгий Николаевич, видно, любил Елену Ивановну, да и Щёголева как-то совершенно не претендовала на него, будучи женой Альтмана, – и пришла она знакомиться с женой Георгия. В результате они с Еленой Ивановной подружились и стали близкими подругами.

А вот другой эпизод. Елена Ивановна всю жизнь мечтала о массаже. И вот, выйдя замуж за Георгия Васильева и став дамой со средствами, она, наконец, могла себе это позволить. Вместе с мужем, которому заказали тогда ленту об обороне Царицына, она отправилась в Сталинград (советское название Царицына) на съёмки грандиозной киноэпопеи из времён гражданской войны. Васильевы поселились в шикарном гостиничном номере, и… «Вот, наконец. Исполнилась моя мечта, – рассказывала Елена Ивановна, – нашла я массажистку, и мне делают массаж всего тела. Я лежу, блаженствую. И вдруг слышу – дело было летом – за окном репродукторы что-то вещают, какой-то шум… что-то происходит. Выглядываю в окно и узнаю, что выступает Молотов с объявлением о начале войны…»

На этом и кончилась шикарная жизнь Елены Ивановны.

Этот её юмор спасал от драматических переживаний. Очень смешно она как-то рассказывала о своём романе с композитором Виктором Белым.

Елена Ивановна была тогда свободна и познакомилась с ним где-то в гостях (Белый в ту пору был очень известным песенником – может, он писал и серьёзную музыку, но её как-то не исполняли). «Это была любовь с первого взгляда! Мой секс-тип – морской конёк», – говорила Елена Ивановна. Пара выглядела весьма колоритно: Белый, типичный еврей, – и эдакая настоящая «русская милашка». В общем, они влюбились друг в друга, на следующий же день произошёл какой-то решительный телефонный разговор, Белый (он был женат) переехал к Елене Ивановне… Всё происходило молниеносно. И вот, известный композитор, ему капают всё время авторские деньги за исполнение его произведений… всё замечательно. Бац! 48-й год. Постановление о формализме в музыке, под которое заодно подгребли и всех евреев… Никаких гонораров, никаких заказов, нигде песен Белого не исполняют… И опять всё кончилось. «Началась совсем другая жизнь. Белый в депрессии лежал целыми днями на диване и спасался от мрачных мыслей, решая шахматные задачки. А я, надев свой прокурорский мундир, иду каждый день на службу в районную прокуратуру, которую ненавижу». Потом они расстались, конечно.

Елена Ивановна и Евгений Рысс

Когда я стала заходить к Елене Ивановне на улицу Архипова, Андрей Волконский снимал у неё Сашину комнату – тот жил где-то в другом месте. Андрей обретался там с Люсей, которая раньше была Сашкиной женой и уже с ним развелась, а теперь стала подругой Андрея, с которым я очень дружила, и потому часто там бывала. Елена Ивановна была уже на пенсии и зарабатывала машинописью. Жила уже одна, но не опускалась. Выглядела прекрасно – без морщин (сделала подтяжку), модница, но со вкусом.

Когда я с ней познакомилась, я вспомнила рассказ моей университетской подруги о её двоюродной тётке – (как потом оказалось, Елене Ивановне), – поразившей её тем, что она была озабочена отсутствием по крайней мере 10 платьев, без которых она не могла ехать на курорт с каким-то ухажёром. (Дело было вскоре после войны, и у нас, как и у большинства, было по одному платью на все случаи жизни – правда, мы были очень молоды.)

Но с «тряпками» у нас, в Стране Советов, всегда были проблемы – только уродливый «Москвошвей»…

Наша общая подруга Сусанна Ильинична, у которой был огромный круг общения, нашла выход из положения. Знакомые приносили к Сусанне Ильиничне свои вещи и либо перепродавали их друг другу, либо ими менялись. Например, Елена Ивановна что-нибудь поносит, ей надоест, она принесёт, а кто-нибудь придёт и купит. Вера Николаевна Трауберг так же делала с нарядами своими и дочери Наташи. И многие другие. Вещи должны были быть заграничные, ничего советского категорически не принималось. (Так что я тоже иной раз могла «поживиться» и приодеться.) Елена Ивановна в этом «переделе собственности» весьма активно участвовала.

Она всегда была одета хорошо, с большим вкусом, без всякой пошлости и очень за собой следила. Как-то для того, чтобы похудеть, она купила какой-то резиновый костюм – вроде водолазного – и ходила в нём, потому что в резине потеешь и якобы от этого худеешь. Женщиной оставалась до конца.

Елена Ивановна была очень щедрым на общение человеком, причём в эти годы очень демократичным. Вокруг неё всегда клубился какой-то народ. Тут были и старые подруги, например, Марина Ладынина, и какие-то неприкаянные девчонки, и Сашкины друзья… Бывало, Елена Ивановна сидит за пишущей машинкой, а уже собирается компания, намечается веселье. Она всегда была готова к нему присоединиться, но только окончив обещанную кому-то работу. В этом она была очень пунктуальна.

Помню, как осенью 66-го года мы – Ангелина Васильевна Фальк, Саша Пастернак из Питера и я – делали первую выставку Фалька. Она получилась очень хорошей, весь этаж Выставочного зала МОСХа на Беговой был завешен фальков-скими работами (на выставку, когда она открылась, стояли километровые очереди). Закончив делать экспозицию, мы ощутили невероятный подъём, и нам хотелось как-то это отметить, достойно завершить такой день. И я сказала: «Пошли к Елене Ивановне!» Мы позвонили ей, купили выпить-закусить, пришли. Там были ещё какие-то люди, и началась гульба… Елена Ивановна, красавица Аэлита Кожина, Саша Пастернак, мой муж Дима Сарабьянов, я – мы плясали как сумасшедшие… (Благо комнаты в Васильевской квартире были довольно большими, хотя и не квадратными, а длинными. У Елены Ивановны, правда, стояла очень красивая старинная мебель, а в Сашкиной было пусто, и потому танцевали мы там, тем более что и Андрея Волконского тогда не было.)

В общем, жизнь в доме Елены Ивановны кипела, особенно когда там жили Андрей с Люсей, потому что к Андрею всё время приходили то коллеги-музыканты, то друзья, то поклонники, то иностранцы – после концерта «Мадригала» все шли к нему. Елена Ивановна Андрея очень любила. К тому времени её сверстники уже как-то поутихли – кто умер, кто болел, кто не выходил из дому, – и она была окружена молодыми людьми. Да и сама она обладала всегда молодой душой, и к ней все очень тянулись, потому что с ней было по-настоящему интересно.

Надо сказать, что она любила и умела выпить, оставаясь всегда в форме, – ну, разумеется, становясь всё веселей.

Когда мы познакомились, сын Елены Ивановны Саша был совсем мальчишкой. Он довольно долго, пока не начал сильно пить, был очень моложав: розовый, круглолицый, с голубыми глазами и русыми волосами, миловидный – в общем, очень похожий на мать. Елена Ивановна его обожала, но у них всегда были довольно тяжёлые отношения. С одной стороны, она очень переживала все его истории. С другой стороны, он тоже, конечно, насмотрелся много чего, потому что смена мужчин в доме так или иначе сказывается на детях.

Сашу я видела редко: когда я бывала на улице Архипова, он там не жил, а до того мы встречались с Еленой Ивановной в других домах, чаще всего у Сусанны Ильиничны.

Саша тогда уже начал выпивать и торговать книгами и иконами, что преследовалось законом.

Однажды позвонил нам: «Можно я посмотрю ваши книги?» У нас дома в коридоре шкаф стоял, набитый книжками, и Саша долго копался, надеялся, что найдёт что-нибудь на продажу, – но, кажется, ничего подходящего не отыскал.

У Елены Ивановны книг было мало, потому что, по её словам, Саша всё распродал.

Саша в каком-то смысле – трагическая фигура. Таких ребят было целое поколение. Некоторые как-то вырвались, как, например, Коля Котрелёв, а в основном они все пропали. Среди них были поэты, художники, может быть, не очень яркого таланта, но одарённые, и жили они так, как будто советской власти нет. Работали дворниками, кочегарами, сторожами… Некоторые занимались фарцовкой, продажей книг, икон… И Саша так жил.

Выхода не было, потому что они сформировались вне советской идеологии и не могли вписаться в ситуацию, да и не хотели. Путь для бескомпромиссного существования и творчества был закрыт. Только самые выдающиеся личности из этого поколения выстояли.

Наше общение с Еленой Ивановной продолжалось почти до самой её смерти, вернее, до того момента, когда её забрала к себе Шаура – мать Сашиной дочки Насти, которую Елена Ивановна очень любила.

После инсульта, случившегося у Елены Ивановны, мы с моей подругой Верой Кукиновой (журналисткой, тоже очень дружившей с Еленой Ивановной) навещали её. Елена Ивановна ходила, но не могла говорить. Это было ужасно, потому что она всё понимала (голова была совершенно ясной), а говорить не могла. Пыталась учиться говорить и писать, но у неё не очень это получалось. Так жалко было! У Елены Ивановны язык был прекрасный – сочная, настоящая русская речь. Ну, и поскольку жила

Елена Ивановна одна в квартирке на Киевской, а Саша к ней лишь заходил, и толку от него было мало, то Шаура, уже разведённая с Сашей, забрала Елену Ивановну к себе. Через некоторое время Елена Ивановна умерла.

Я люблю рассказывать о Елене Ивановне – “вдове Чапаева”, как мы её в шутку называли. (Она знала и посмеивалась.)

Она не случайный человек, не такая, каких много.

февраль – апрель 2012 года,

Москва

Юлиан (Юлька) Жеймо

Кинооператор. Живёт в Варшаве

Меня зовут Юлиан, но никто никогда так меня не называл. С раннего детства и по сей день мои московские друзья зовут меня Юлькой. Так и с Васильевым: официально он был Александром Георгиевичем, друзья звали его Сашей, и только 4 человека называли его Шушкой: его мама Елена Ивановна, бабушка Елизавета Ильинична, моя мама и я. До сих пор не знаю почему.

С Шушкой мы знакомы (теоретически) с рождения. Наши семьи жили в одном доме и дружили ещё с 30-х годов. Потом была война, и с Шушкой я встретился снова только в 45-м году. Наш «ленфильмовский» дом построили незадолго до начала войны на Малой Посадской улице (под № 4а) в Ленинграде (потом она стала называться улицей Братьев Васильевых, а теперь снова Малая Посадская), как раз напротив киностудии «Ленфильм», и заселён он был

исключительно работниками студии. Мы жили в бельэтаже, напротив обитал режиссёр Файнциммер с сыном Лёнькой, на 2 этаже – Козинцевы, на 4 – Васильевы, на 5 – режиссёр Гиндин с сыном Серёгой, а на 6 – звукооператор Арнольд (Нолик) Шаргородский с сыном Сашей (Шариком). В соседнем подъезде жили Трауберги, над ними – звукооператор Левитин с детьми – Наташей и Гришей, – художник Суворов, прочих сейчас уже не вспомню. Но, несмотря на такое соседство, Шушке категорически было запрещено общаться с «дворовыми» детьми. Так что в какой-то момент я начал играть роль посредника: Шушке докладывал о том, что происходит во дворе, а во дворе рассказывал про Шушку. Зимой мы ходили с Елизаветой Ильиничной – Шушкиной бабушкой – в парк им. Ленина кататься на салазках («санки» тогда не говорили).

В школу обычно отводила нас моя старшая сестра Яничка. Родители позволяли Шушке ходить в гости только ко мне, а я часто бывал у Васильевых. Более того, мне, единственному, Георгий Васильев – или Жорж, как его называли друзья, – разрешал входить в свой кабинет, когда он готовился к очередной поездке на охоту. Жорж был страстным охотником, владельцем коллекции прекрасных ружей, и сам всегда набивал для них патроны. А я сидел в углу и часами наблюдал за этой подготовкой. Кабинет Жоржа украшала огромная, замечательная библиотека (до сих пор не пойму, как она уцелела во время войны), но меня тогда особенно интересовало великолепное издание «Жизни животных» А. Брэма, и Жорж позволял мне рассматривать многочисленные картинки с изображениями зверей. (После смерти Жоржа Елена Ивановна вывезла библиотеку в Москву, а там Шушка постепенно ею «распорядился» – от огромной библиотеки не осталось и следа. Последней исчезла «Жизнь животных».)

Шушкин отец, в обычной жизни очень спокойный, скромный человек, «на людях» держался аристократом: писаный красавец, всегда изысканно одетый и прекрасно воспитанный. (Считалось, что Жорж Васильев был в Ленинграде одним из трёх самых красивых мужчин. Кем были 2 остальных, моя мама мне так никогда и не рассказала.) Все, кто смотрел фильм «Чапаев», могли видеть его в двух коротеньких эпизодах: когда он идёт с трубкой в зубах во главе солдат во время «психической атаки» белых на чапаевцев и когда играет в покер. Это его единственные роли в кино – он не блистал актерским талантом. Жорж Васильев был заядлым покеристом, как, впрочем, и моя мама Янина Жеймо.

Она родилась в цирковой семье, главой которой был мой прадед Вацлав. У него были двое сыновей: Жозеф-Болеслав и Павел, а у Жозефа-Болеслава – 4 дочери: Елена, Янина, Вирджиния и Августина. Это был старинный польский дворянский род, что не мешало семейству Жеймо в карьере цирковых артистов. Цирк пропутешествовал из польского Волковыска до забайкальской Читы. Как все в цирке, члены семьи Жеймо были универсальны: Павел – клоун, «рыжий»; Жозеф и Вацлав – мультиинструменталисты, Эля и Яня выступали как танцовщицы, вольтижёрки-наездницы (это называлось в цирке джигитовкой). Знаменитым номером семейства Жеймо был «Полёт под куполом цирка 6 красных чертей». Но детям категорически запрещалось участие в этом опасном номере. Янина Жеймо впервые вышла на арену цирка с огромным барабаном в 2 года и 8 месяцев (когда Янине Жеймо исполнилось 28 лет, в ленинградском Доме кино торжественно отмечалось 25-летие её творческой деятельности). Вообще мама с детства была очень дисциплинированна и отличалась настойчивостью и строгостью характера. Шутка, по натуре застенчивый и робкий, здорово её побаивался. Васильевы часто присылали Шутку к нам, когда он не хотел есть. Моя мама, строго взглянув на него, тихо говорила: «Шутка, ешь!», и Шутка поедал всё, от чего отказывался дома.

В детстве я часто болел, и однажды мама, чтобы меня развлечь, научила играть в покер (после войны всем как-то было не до покера, а маме, азартной покеристке, этого здорово не хватало, и играли мы с ней исключительно на спички). Впоследствии это мне очень пригодилось, поскольку я, приехав в Москву, научил играть Шушку, чем завоевал его глубокое уважение. После смерти Жоржа Васильева Елена Ивановна, Елизавета Ильинична и Шушка переехали в Москву. Моя мама после «Золушки» уже не снималась (в СССР началось «бескартинье», и для мамы больше не находилось ролей). Мамин третий муж, режиссёр польского происхождения Леонид (Леон) Жанно, тоже не мог найти работы в Ленинграде и уже года 2 трудился на московской студии «Совэкспорт-фильм», поскольку был полиглотом и в совершенстве владел многими европейскими языками. Жить «на два дома» становилось всё труднее, и мама решила перебраться в Москву. Но нашу роскошную ленинградскую квартиру с камином из белого итальянского мрамора очень долго не удавалось поменять на Москву. Сначала мы жили в гостинице «Москва», потом нас приютил Эраст Гарин (король из «Золушки»), потом мы жили в Даевом переулке, у композитора Бориса Чайковского. Из-за этих скитаний я вообще в третьем классе не ходил в школу, а занималась со мной моя сестра Янина Вторая, в то время студентка философского ф-та МГУ. У меня была масса свободного времени, и я постоянно бегал к Шушке, единственному, кого я тогда знал в Москве. Тогда-то я и научил его играть в покер, а взамен Шушка предложил мне вступить в его «банду». Оказалось, что «бандой» были… тряпичные куклы!!! Их возглавлял негр Магарани (тогда никто из нас не знал, что магарани – это титул жены индийского магараджи, а Шушке, очевидно, понравилось звучание этого слова). Магарани – сантиметров двадцати ростом, из чёрного сукна, с голубыми глазами из бисера и шевелюрой из обрезка каракуля – сшила Елизавета Ильинична. Ездил Магарани верхом на пластмассовом льве, купленном в Детском мире. Примкнув к «банде», я вынужден был потребовать у мамы, чтобы и она сшила мне куклу, Мама не отличалась умением рукодельничать, но Ковбой Джек у неё получился неплохо.

Он был, естественно, ниже Магарани, сантиметров в 15, но в шляпе и с двумя кольтами, вырезанными из жести консервной банки. Ездил Джек на пластмассовом коне, тоже купленном в Детском мире. И мустанг Джека, и лев Магарани прекрасно относились друг к другу. Остальными членами «банды» были Михась (Лев Львович Михалевский – кстати, его дед до революции был поваром в Кремле) со своим Пиратом и Юрка Оникин (Онька) – покровская шпана, но по отношению к нам очень милый парень (по крайней мере, так нам тогда казалось). Онька, у которого по бедности и общей бесприютности не было своей куклы, командовал отрядом полицейских (шахматными фигурами), постоянно гонявшихся за бандой Магарани. А банда, естественно, грабила банки, которые помещались в ящиках старинного Васильевского буфета. Из ластика (резинки) мы вырезали штамп и напечатали массу долларов, исключительно в крупных купюрах – от ста тысяч и больше. «Банки» находились почему-то в диких дебрях, окружённых горами, реками и каньонами, которыми были остатки старинной мебели семьи Васильевых. Убежищем банды был огромный платяной шкаф красного дерева, играющий роль пещеры. В полицейских Оньки мы стреляли бумажными «пулями» из резиновых рогаток, и Онька отвечал нам тем же. Естественно, полицейские расставлялись в самых видных местах и гибли каждый день десятками, тогда как Магарани и его банда искусно прятались за креслами и книжками. Естественно, из-за меткой Онькиной стрельбы члены банды получали тяжёлые ранения, но на следующий день благополучно выздоравливали в шкафу, и всё начиналось сначала. В 1956 г. эта забава закончилась весьма символически. Шушка почти каждое лето ездил с бабушкой в Курск, где жила её родня, а у Шушки – дружки. И вот он собрал всех наших кукол, бумажные миллионы, пластмассового льва и прочие атрибуты нашей деятельности, заколотил в фанерный ящик, привязал к нему камень и утопил на середине озера (или пруда, не знаю) – такой вот жест, ознаменовавший конец детства. Об этом эпизоде из жизни Александра Георгиевича Васильева знают очень немногие, всё хранилось в глубокой тайне. Но теперь мне кажется, что я могу эту тайну открыть.

Москва 29 марта 1956 г.

Гинзбург, Васильев, Меледина, Поболь, Савельев

Как я уже говорил, нам долго не удавалось поменять ленинградскую квартиру на Москву. Но наконец вопрос был решён: мы въехали в маленький, кирпичный, одноэтажный домик без подвала и чердака, стоящий во дворе одной из улочек у Чистых прудов. Когда-то в этом доме был гараж на 3 автомобиля (а может быть, каретник). Наша квартира состояла из ниши-кухни без окна в 2 кв. метра, 11-метрового салона, 9-метровой спальни и моей 6-метровой комнатки. Вдоль всей квартиры тянулась узенькая антресоль, куда был проведён свет и где я обожал спать, влезая туда по лестнице из кухни.

Уже в 1950 г., когда мы жили у композитора Чайковского, я поступил в 4 класс и тут же подружился с Колябусом (Николаем Львовичем Поболем), который и по сей день является моим лучшим и самым верным другом, и ещё несколькими ребятами из «интеллигентских» семей. Очень скоро перезнакомил их с Шуткой и его дружками, а также Люсей Мелединой (все мы называли её Миледи) – первой Шушкиной любовью, ставшей впоследствии его женой. Хотя все мы ходили в разные школы, но жили в районе Сретенки, поэтому наши встречи стали почти ежедневными. Зимой мы часто ходили на каток общества «Динамо» на Петровке. Однажды на меня, обладателя роскошной пыжиковой шапки, на катке напала шпана. Миледи уже снимала коньки, но, увидев, что меня бьют, с одним коньком на ноге, а другим в руке, налетела, как ураган, на моих обидчиков и начала колотить их коньком. Те разбежались, а Людмиле Павловне Блэйкли я обязан своим спасением.

Летом мы довольно часто ездили в лес «за грибами», ставили палатку или строили шалаш, а потом выпивали и наслаждались свободой. Как-то раз, промочив ноги, мы у костра сушили носки. Шушка, пока никто не видел, сбросил чьи-то носки в костёр. Потом оказалось, что носки… были его собственные. Такой был Шушка.

У Елены Ивановны всё наше семейство очень часто бывало в гостях (за неимением отдельной квартиры мы долго не могли принимать гостей у себя). С одним из таких визитов связано забавное событие. Шушкина бабушка изумительно готовила (до сих пор помню запах и вкус жареной телятины её авторства!). Все уже сидели за столом: композитор Виктор Белый, тогдашний муж Елены Ивановны, она сама, моя мама с отчимом и мы с Шушкой. Как положено, сначала подали холодные закуски.

И вот, когда на моей тарелке появился холодец, Елизавета Ильинична прошептала громко: «Подожди, Юлинька, не ешь!» – и убежала на кухню. Возвратилась с бутылкой…водки и обильно полила ею мой холодец. Воцарилось полное недоумение и гробовое молчание всех присутствующих. Потом выяснилось, что Шушкина бабушка перепутала стоявшие рядом на столе в кухне бутылки с водкой и уксусом. Она знала, что мальчик любит острое, и захотела сделать ему приятное. Я попробовал… С тех пор недолюбливаю холодец.

Ну так вот, кончился Магарани, начался покер. Собственно, покер начался раньше, когда я пошёл в школу и приобщил к этому пороку Колябуса и ещё двоих дружков из класса. Мы умудрялись играть даже в школе, но чаще всего играли у меня в моём 6-метровом царстве, а изредка у Шушки, поскольку не хотели мешать очередным мужьям Елены Ивановны заниматься творческой деятельностью. Играли мы, естественно, на деньги, но, поскольку никто не располагал наличными, мы пользовались настоящими жетонами из слоновой кости, подаренными мне мамой, а потом выписывали векселя. Никто особенно не выигрывал и не проигрывал, векселя переходили из рук в руки, но, в общем, все мы оставались «при своих». Был в моем классе пай-мальчик и отличник Димочка, который тоже захотел с нами «поиграть». И тут началось: он проигрывал постоянно, выписывая векселя на всё более крупные суммы. Должен признаться, что мы страшно мошенничали, подкладывая в колоду пятого туза, дополнительных джокеров и прочее. Бедный Димочка или этого не замечал, или боялся обвинить нас в жульничестве и, естественно, выпасть из игры. Он любой ценой хотел быть членом нашей компашки. В конце концов, когда Димочкин долг превысил несколько миллионов, он испугался и во всём признался родителям. Те пришли в ужас, вознегодовали и вызвали к себе домой родителей картёжников-мошенников. Пришла Елена Ивановна, мой отчим Жанно и мама Колябуса (может, был ещё кто-то, не помню). Димочкины родители волновались, кричали, грозили, что нас выгонят из школы и т. д. И тогда слово взял Жанно, как всегда элегантный, в замшевом пиджаке и с тросточкой, он встал и с еле уловимым польским акцентом сказал: «Друзья мои, если бы Дима проиграл 100 или 500 рублей, эта история была бы отвратительной и опасной, но поскольку он проиграл несколько миллионов, то всё это – ерунда и беспокоиться незачем». На этом всё и закончилось.

А какое-то время спустя я записался в секцию бокса московского «Спартака». Моим тренером был ныне покойный известный в те годы боксёр А. Джапаридзе. Я был левшой и делал такие успехи, что тренер меня заметил и говорил, что я «сделаю карьеру». Как-то я предложил отличнику Димочке записаться в мою секцию. Тот, не захотев показаться трусишкой, согласился. И потом я целый год колотил Димочку на тренировках (это была месть за покер и неуплаченные карточные долги), чего он в конце концов не выдержал и распрощался с боксом. Кстати, в то же время и Шушка решил заняться этим видом спорта, но поскольку бить человека по физиономии Шушка с детства не любил и вообще был парнем тихим, то прозанимался он боксом всего какой-то месяц и бросил.

О моей маме после «Золушки» власти кино просто забыли. Какое-то время она работала в Театре-студии киноактера, но, не быв никогда театральной актрисой, не нашла там для себя места, сыграв всего в нескольких пьесах. Занялась дубляжом. Цирковая точность и молниеносная реакция очень пригодились ей – она всегда попадала «в синхрон». Озвучивала она многих иностранных актрис. Существует легенда, что она озвучивала все роли Джульетты Мазины (из-за их внешнего сходства), но недавно я узнал от своей сестры Янины Второй, что это неправда. По неизвестным для нас причинам мама наотрез отказалась озвучивать Мазину и слово сдержала. А в 1957 г., когда я закончил среднюю школу, моя мама и отчим, поляки по происхождению, решили покинуть СССР. Как раз в это время происходила репатриация поляков из СССР в Польшу, и родители этим воспользовались. Какое-то время они боялись мне в этом признаться, опасаясь моей реакции, но, узнав об этом, я был счастлив. Во ВГИК, куда я мечтал поступить, мне было не попасть по всяким политическим причинам (меня собирались даже исключать из комсомола за «низкопоклонство перед Западом», однако всё окончилось строгим выговором с занесением в личное дело), в армии мне служить как-то не хотелось – вот почему я радостно успокоил родителей, что с удовольствием уеду в Варшаву.

Поступил я на операторский ф-т Лодзинской киношколы, в то время одной из известнейших в мире. Учился вместе с Полянским, Занусси, Кесьлевским (на нашем курсе был и Адам Холлендер, получивший «Оскара» за операторскую работу в фильме «Полуночный ковбой» с Джоном Фойтом и Дастином Хоффманом) и многими другими польскими режиссерами и операторами. Окончив институт, проработал 5 лет в Польской кинохронике, сняв несколько сот сюжетов и несколько документальных фильмов, а также был одним из 6 польских операторов, снимавших полнометражный документальный фильм совместного польско-советского производства о Сибири, под названием «273 дня ниже нуля». Затем работал два десятка лет на студии научно-популярных фильмов, сняв за это время более 300 короткометражек, потом, вплоть до ухода на пенсию, на Центральном польском телевидении был режиссёром по свету.

В течение более чем 50 лет жизни в Польше я старался как можно чаще навещать Москву. Здесь осталась моя старшая сестра Янина Вторая, её – дочь Янина Третья – и внучка – Янина Четвёртая, ну, и, конечно, мои школьные друзья, с которыми я поддерживаю регулярную связь. До последних лет своей жизни моя мама тоже приезжала в Москву, куда её приглашали на дубляжи. И в завещании мама просила, чтобы я похоронил её в Москве, что я и сделал при огромной помощи Союза кинематографистов СССР. Похоронил я маму на Востряковском кладбище и с 1987 г. стараюсь навещать Москву регулярно, по крайней мере раз в 2 года. Но, приезжая, я всё реже встречался с Шуткой: то он был занят, то отсутствовал, то… пьян или под воздействием наркотиков… В последующие годы мы виделись всего раза 3 – 4. В один из приездов я позвонил Миледи (с которой у меня до сих пор чудесные и чуть ли не родственные отношения) и предложил ей навестить нашего Шушку. Когда мы вошли в его комнату на Спасоглинищевском, он принял нас, возлежа на диване, в шёлковом халате, с бородой и огромным крестом на груди. Посматривал на меня свысока (хоть он лежал, а я стоял), даже не предложил кофе, сказал, что ждёт клиента и очень занят. И мы с Люсенькой быстро смылись. На следующий год Шушка вдруг позвонил мне в Варшаву и предложил… устроить в Париже и в Варшаве выставку имеющихся у него картин. И я понял, что с Шушкой происходит что-то странное. А может, он был просто пьян?..

В 1991 г., когда я в очередной раз приехал в Москву, мы с Колябусом поехали к Шушке на Мосфильмовскую. «Моя внучка», – представил он нам свою молоденькую жену. Мы, естественно, выпили, и Шушка очень быстро захмелел. Глаза его стали безумно-жуткими, он бросился на нас с кулаками, и нам пришлось поспешно ретироваться. А вообще-то мы с Шушкой за всю жизнь не поссорились ни разу!

Последняя наша встреча произошла в 92-м, за несколько месяцев до его смерти, и была какой-то очень печальной…

Когда я приезжаю в Москву, мы с Колябусом, Михасем или Миледи обязательно идём навестить Шушку на Ваганьковское кладбище. Выпиваем там немного, и я делаю очередной снимок «на память» (с фотоаппаратом я не расстаюсь с детства и все эти годы стараюсь вести фотохронику нашей детской дружбы).

14 – 31 июля 2011,

Москва – Варшава

Николай Поболь

Географ, литератор, архивист.

Живёт в Москве

Непонятно, откуда он взялся, этот Сашка Васильев.

Сейчас говорят о семье – это всё фантазии, потому что отец Сашки – знаменитый кинорежиссёр, снявший «Чапаева», Георгий Васильев – умер, когда сыну было 7 лет, и переехавшая в Москву семья существовала совершенно обычной по тем временам, трудной, полунищей жизнью. Да и не было в нашем детстве библиотек. Вспоминают о какой-то якобы имевшейся в ленинградской квартире Васильевых богатейшей библиотеке, но она, если и была, осталась в Ленинграде. Это тоже вымысел. Что же до реальности, то она была такова, что до смерти Сталина – о чём сегодня почему-то никто не помнит – хорошие книги в нашей стране практически не издавались. Это уже всё началось потом, после 1955, стали издавать собрания Блока, Маяковского, Есенина, Достоевского. А ведь были 20-е, с чудовищными зимами, голодными-холодными, и война – так что если у кого-то и были чудом уцелевшие с дореволюционных времён библиотеки, то не у нас. В нашем доме, например, после возвращения из эвакуации остались только два тома «Всемирной иллюстрации» за 1875 год, которые, я думаю, просто в печку не влезали. Впрочем, были издававшиеся в сороковые годы увесистые однотомники русской классики – Пушкин, Гоголь, Чехов, Лермонтов, Щедрин. Что касается Достоевского, то у меня есть набор открыток – 28 великих русских писателей, – выпущенный в 1955 году, так вот Серафимович, Фурманов, Н. Островский там есть, а Достоевский и Лесков, я уж не говорю о Бунине, не удостоились. Так что любовь к авторам определялась их наличием. Сашка очень любил Есенина – и, между прочим, по совершенно объяснимой причине: стихотворения Есенина, изданные, естественно, в двадцатые годы, имелись у Сашкиного отчима, драматурга Евгения Рысса. А моим любимым поэтом – по тем же обстоятельствам – был Александр Блок, потому что у нас было его дореволюционное издание. В общем, мы читали и, соответственно, любили те немногие книги, которые были у каждого из нас: Стивенсона, Конан Дойля, Джека Лондона… Но библиотек у нас не было. Тем не менее, книги как-то доставались, читали мы тогда много и без всякого разбора. Я жил в Уланском переулке, в большой квартире, некогда принадлежавшей моему прадеду – ювелиру (после революции сделавшемуся часовщиком) и от которой у нас после уплотнений осталась одна проходная комната, и ходил в находившуюся напротив дома 281-ю школу. Сашка учился в другом месте. Но в классе я дружил с Юликом Жеймо, самым близким Сашке Васильеву человеком ещё со времён их общего детства в Ленинграде, – вот он-то нас и познакомил в начале 50-х. В Ленинграде семьи Юлика и Сашки жили напротив киностудии Ленфильм, на Малой Посадской – которая одно время даже называлась улицей «Братьев Васильевых», между прочим. Компания наша тогда состояла из одноклассников Сашки – Юры Оникина, по прозвищу Онька, и Лёвы Михалевского – и наших с Юликом школьных друзей. Был у меня очень близкий друг Юра Савельев. Но у них с Сашкой не сложились отношения. Я тогда никак не мог понять почему – теперь думаю, что Сашка не очень был расположён к благополучным людям. Юра был прекрасный, талантливый человек, но у него всё было в порядке – и в семье, и везде… А дом Васильевых – это дом людей неблагополучных. Дом, где многие, выражаясь по-старинному, «несчастные находили утешение». Я ещё расскажу об этом подробнее.

Где бы и как бы ни жили Васильевы, у Сашки всегда была своя комната – и в Печатниковом переулке, и на Солянке, – и мы там постоянно толклись. Конечно, и у некоторых других ребят было вполне сносно с жильём, но такой свободы, как у Васильевых, не было ни у кого. Со взрослыми мы дела тогда не имели, почти все они казались врагами, а Рысс – так, по-моему, сам нас как-то опасался в те времена. Мы варились в собственном соку, вовсе не интеллектуальном. Сашка вообще любил разнообразие, и у него, помимо школьных, были достаточно экзотичные знакомые, например Саня Чок, который при росте за метр восемьдесят, имел вес 39 кг и пил, кажется, все горючие жидкости. Конечно, и мы выпивали. Но поскольку нам тогда было лет 14 – 15, то предпочитали всякие «сладкие» напитки вроде ликеров, и только Сашка – водку, да и то, видимо, потому, что, по его мнению, она больше соответствовала образу «настоящего» мужчины из джеклондоновских рассказов. Обычно наши «пиры» случались по поводу каких-то праздников или дней рождений, которые мы таким образом «отмечали». Как-то такое событие происходило дома у Юры Савельева, и, когда выпивки не хватило, мы полезли в, можно сказать, бронированный, дубовый стол Юркиного отца – большого государственного деятеля. Передняя часть стола действительно выглядела неприступной, но задняя стенка была обычной, легко отгибаемой фанерой. Вскрыв её, мы обнаружили множество бутылок уникального армянского коньяка, качество которого я смог оценить много позже, а тогда мы пили его с отвращением. Кстати, о Юре. Ещё в детстве мне было непонятно: как у государственных деятелей мог быть такой сын. Объяснилось это позднее – Юрка был приёмный, скорее всего из так называемых испанских детей. Его мать призналась в этом уже после смерти сына.

А ещё мы играли в покер и канасту. Сашка был страстный картёжник. Он очень гордился тем, что в «Чапаеве», в кадре, где офицер сдаёт карты над серебряным портсигаром, этого офицера играет его отец – Георгий Васильев. Сашка был настоящий игрок, и именно картёжник. Мне кажется, его никогда не увлекали командные игры вроде футбола или даже азартные, но такие, в которых он не мог непосредственно участвовать. Единственная возможность нашей с ним «ссоры» возникала лишь при его проигрыше мне в покер. При всей своей широте и даже совершенном наплевательстве на деньги Сашка терпеть не мог отдавать проигранного, как бы ничтожна ни была эта сумма. В таких случаях Елена Ивановна всегда говорила о сыне, что «недаром его дед торговал в лабазе». Сашка сам изобрёл своеобразный и несколько опосредованный комплимент себе – игроку, говоря: «В Москве, я думаю, лучше всех играет Поболь, но Поболь говорит, что лучше всех играет Васильев».

Как только мы получили паспорта, сразу записались в «Юношеский зал» Ленинки. Скоро выяснилось, что это не совсем то, чего мы хотели. Правда, довольно быстро мы обнаружили, что если на абонементном листке красным карандашом делается пометка «МК», то попадёшь туда, куда нужно, – в музей книги. С момента этого открытия мы носили с собой красные карандаши и, не тратя времени на всякие формальности, ходили уже только туда. Там работали чудные старушки, которые к нам замечательно относились. Кому сказать! Мы не только могли оттуда звонить по телефону, но и н а м туда можно было позвонить! Ещё мы ходили на редкие в те времена выставки – помню знаменитое открытие в Пушкинском первой выставки Пикассо. Ходили мы с Сашкой и в консерваторию, а вот в театр – очень редко, зато в кино бывали часто, как и все в те времена. Кино Сашка хорошо узнал «по должности» уже во ВГИКе. Я тоже бегал к нему туда на просмотры. Вообще-то посторонних не пускали, но у нас была отработана целая процедура. В вестибюле на первом этаже, перед постом охранника, то есть ещё на «ничейной территории», стоял телефон-автомат. Сашка со студенческим билетом, небрежно помахивая им перед носом охранника, выходил «позвонить». Я следил за происходящим с другой стороны окна. Набрав номер и чуть подождав, Сашка громко говорил: «А чёрт, занято!» – и возвращался. Тут же в будку запрыгивал я и с тем же самым «А чёрт, занято!» – уверенно проходил мимо охраны, с оставленным на автомате Сашкиным студенческим. Но однажды Сашке из-за меня досталось. Он тогда не курил, а я закурил рядом с будкой киномеханика, что было запрещено категорически. Ко мне подошёл пожилой охранник и потребовал студенческий… В общем, некурящему студенту Александру Васильеву объявили выговор «за курение в неположенном месте».

Но это было позднее, а пока мы учились в школе. Впрочем, когда Сашка учился, я вообще не понимал, потому что мы от него всё-таки возвращались домой и могли делать какие-то там уроки, а у него в комнате вечно толпился народ. Я даже спрашивал Лёву Михалевского, как Сашка умудряется отвечать на уроках. Лёва говорил, что тот домашних заданий никогда не делает, но на уроках слушает очень внимательно и всегда всё отвечает, потому что память у него феноменальная. Позже я сам в этом убедился, впрочем, не только в Сашкиной памяти – он обладал замечательными интеллектуальными способностями, и не в одних гуманитарных науках.

А ещё мы довольно часто ездили за город, иногда за грибами, чаще просто так. Вообще, мне кажется, наша жизнь не отличалась от жизни большинства наших сверстников.

1956 г. Клязьма

У Саши никогда не было «единственного» друга, а всегда – очень много приятелей. Однако, существовал приоритет – время знакомства: чем дольше, тем лучше. Вот Юлик, например. Они во всём были совершенно разные: Юлик – абсолютно добропорядочный человек в забытом смысле слова, и Сашка, с лёгкостью менявший самые различные амплуа – от барышника и бизнесмена до мецената. Хотя, когда мы познакомились, Сашка был просто очень интеллигентным мальчиком, каковым для меня и оставался всегда, несмотря на то, что он бывал разным и по-разному вёл себя с каждым человеком. Вообще в нём жила очень мощная театральность – не та, что выражается в желании сниматься в кино или играть на сцене, а истинный артистизм настоящего художника, свойственный очень одарённым людям. Кстати, позднее, когда он уже учился во ВГИКе, многие однокурсники подрабатывали, снимаясь в массовках, – Сашка никогда. Он был сам себе режиссёр.

После окончания школы, в 1957 году, мы все продолжили в некотором смысле наследственные профессии: Сашка поступил во ВГИК, я – в энергетический. Несмотря на то, что на курсе он был вчерашним школьником, а во ВГИКе в то время было много студентов, уже имевших профессию и получавших второе образование, Сашка, по свидетельству его однокурсницы Гали Маневич, явно выделялся в интеллектуальном развитии. Появились у нас и новые – уже институтские – друзья: Сашкина однокурсница Галя Маневич; литератор Саша Пудалов, племянник редактора «Тарусских страниц»; Андрей Бабиченко, сын известного мультипликатора; Алик Бенкендорф, у которого отец был архитектором. (Между прочим, он по прямой линии происходил от того самого Бенкендорфа – шефа жандармов, и иногда ему приходилось по этой причине несладко. Однажды, во время какого-то нашего «отмечания», когда все уже замертво полегли, кроме Алика, меня и ещё кого-то третьего, в несвязном нашем разговоре прозвучало имя Пушкина. И тут Онька, лежавший трупом, не открывая глаз, снял ботинок и ударил им Бенкендорфа по голове.) Примерно в то же время появились в нашей компании и художники – сначала Володя Яковлев, а позднее Володя Пятницкий и Игорь Ворошилов. Но тут, в декабре 1958, я на три года загремел в армию, и только весной 61-го мне удалось приехать в Москву в отпуск. Я, конечно, сразу побежал к Сашке. Дверь открыл Рысс и бросился ко мне с объятиями. Первая фраза его была – «Два или полтора?» «Два», – заверил Сашка и побежал за двумя литрами водки. Все 10 дней моего пребывания в городе мы с Рыссом общались. Он много вспоминал о войне и как-то сказал: «Представляешь, мне удалось за войну встретить четырёх нормальных людей!» Евгений Самойлович считал это колоссальным везением. Вообще он был очень интересным человеком, приятель Хармса, Олейникова и Шварца. Так в нашу жизнь стали входить «взрослые».

Правда, когда меня демобилизовали, Евгения Самойловича у Васильевых я уже не застал: Елена Ивановна его выгнала, обвинив в том, что он спаивает Сашку, – что, конечно, было не совсем справедливо. Она даже послала меня к Рыссу с авторскими экземплярами его книг, поскольку не желала видеть его сама, и при этом сказала, чтобы я – «как член нашей семьи» – с Евгением Самойловичем не смел пить. Я шёл и мучился, как мне быть. Но всё случилось гораздо проще: дверь открыла какая-то женщина и взяла у меня книги. Так я больше Рысса и не видел. За три года, проведённые мной на армейской службе в Средней Азии, московская жизнь здорово изменилась. Как я уже сказал, появились взрослые, да и мы сами уже не были детьми. В первые дни после моего приезда

Сашка повёз меня в Лианозово – представлять Оскару Рабину. Если раньше Алексей Охрименко, автор знаменитой песни «Я был батальонный разведчик» и многих других, ныне, к сожалению, почти неизвестных, приходил петь к Сашкиным родителям, то теперь он приходил петь и пить к нам. В доме постоянно бывали и периодически жили Томас Венцлова, Наташа Трауберг, Андрей Волконский, Гена Айги и ещё много интересных людей. Одно время, несколько позже, у Васильевых жил Борис Барнет, знаменитый в прошлом режиссёр и актёр, автор «Окраины», возможно, знакомый современному зрителю по фильму «Подвиг разведчика». С ним мы тоже играли в покер. Примечательно, что все эти люди жили у Васильевых в свои, скажем так, не самые простые периоды жизни. Тогда же, в 1961, я подружился с попавшими в Сашкину компанию ранее, во времена моей военной службы, Гариком Суперфином и Колей Котрелёвым.

Некоторое отклонение – о политике, вернее, об отношении к советской власти. Не были мы тогда ни политически активными, ни диссидентами (и слова такого не знали), но отношение, сколько себя помню, было всегда чётким, однозначным. И виновата в этом была сама власть. Был у меня когда-то сумасшедший знакомый – коллекционер мыла, и знал он о мыле всё. Так вот он был страшным антисоветчиком, потому что даже по отношению к любимому им мылу советская власть умудрилась сделать массу гадостей. Короче говоря, для того, чтобы не любить власть, надо было что-то любить. А мы тогда любили многое – и поэзию, и музыку, и литературу, и искусство вообще. И не наша вина, что советская власть ненавидела всё, что мы любили.

Ни в юности, ни потом – никогда Сашка не был коллекционером. Он покупал картины, но тут же их перепродавал, покупал книги, и их постигала та же судьба. Дух накопительства напрочь отсутствовал в нём: Сашка не был собиратель ни книг, ни картин, ни денег – ничего.

В отличие от других «киношных» детей, у многих из которых был своеобразный комплекс по поводу «недооценённых» родителей, Сашка, гордясь отцом, таким комплексом не страдал.

Прочитав книгу Жоржа Садуля по истории кино и не обнаружив там среди 100 великих кинорежиссёров имени Георгия Николаевича, он сказал, что, разумеется, если Садуль видел последние фильмы Сергея Васильева (соавтора его отца), то всё совершенно справедливо.

К Елене Ивановне также приходило много знакомых, и чаще всего Михаил Аркадьевич Светлов и Марина Алексеевна Ладынина. Мы и с ней играли в покер. Вопреки своему амплуа в кино, она была невероятно умным, очень образованным и интересным человеком, в отличие от своего мужа, знаменитого кинорежиссёра Ивана Пырьева. Однажды я пришёл к Сашке, не застал его дома, и как-то так случилось, что я остался. Это оказался совершенно незабываемый для меня день, потому что я присутствовал на встрече Елены Ивановны с самыми близкими её друзьями – Михаилом Светловым и Мариной Ладыниной (они называли его «воробышком», а он их «говнюшками»), и пили мы не водку, или не только водку, а чай – и это было очень здорово. А Светлову я благодарен, за то, что он на съёмках «Заставы Ильича» познакомил меня с Булатом Окуджавой.

У Сашки, на мой взгляд, в искусстве был безупречный вкус, но, в общем, к кино он был довольно равнодушен. Как-то мы посмотрели бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани», сильно нас поразивший. Сашке тоже понравилось, но он сказал: «Там четыре режиссёра… Как это может быть?» Сашка считал искусство явлением глубоко индивидуальным, и поэтому кино – как коллективное творчество – его не очень интересовало, кроме, может, одного Чарли Чаплина. Чувство вкуса явственно изменило ему однажды, ещё в школьные времена, когда он представлял нас с Юликом, или наоборот нам, свою будущую жену Люсю Меледину и повёл нас по этому случаю в кино на египетский фильм «Борьба в долине». Как и положено в египетском фильме, влюблённые по недоразумению разлучаются на двадцать лет и встречаются снова уже при взрослом сыне. Зал рыдал. Мы с Юликом тоже рыдали от смеха, потому что, кроме всего прочего, героя звали «доктор Мундук», а Сашка был очень серьёзен и ужасно злился на такое неприличное поведение друзей.

После окончания ВГИКа и до конца своих дней Сашка дважды чуть было не устроился на работу. Один раз – когда снимали фильм о его отце, но появиться там надо было сразу же после первомайских праздников, что, конечно, было никак не возможно. Другой раз его устроили рабочим в какой-то театр, кажется, им. Ермоловой, и Сашка сразу же должен был поехать с театром на гастроли в Мурманск. Естественно, устроили пышные проводы. Поезд отходил в 1 час ночи. Самые стойкие – Эдик Курочкин, Гена Блинов и я, – заехав в ресторан «Арарат» за дополнительной водкой, оказались в поезде вместе с Сашкой. После неизбежного скандала Гену и Эдика в Калинине сняли с поезда, а я утром очутился в Ленинграде без копейки денег – благо там было много друзей. Чем закончились Сашкины гастроли, неизвестно, но в Москве он появился довольно скоро.

В советские времена официально не работать было сложно – «тунеядство» сурово преследовалось, но тут ему помогла культур-министерша Екатерина Фурцева, с которой дружила Ладынина, вернее, Фурцевой по должности полагалось дружить со знаменитыми актрисами. И Сашке оформили что-то вроде «белого билета» как сыну великого кинорежиссёра, и он периодически должен был подтверждать свою неполноценность перед какой-то депутатской комиссией. Однажды это было так: предварительно тётенька из этой комиссии умоляла Сашку перед комиссией побриться, а у него в то время была действительно чудовищная борода. Сашка побрил наголо голову, оставив в неприкосновенности гигантскую бороду, пришёл на комиссию и, опередив депутатов, спросил: «А смогу ли я стать депутатом, если мне отменят мою привилегию?» Это их очень развеселило, и они с чувством превосходства продлили ему всё, что было нужно.

Из-за Фурцевой мне однажды здорово попало: во время одного из редких посещений театра – а может, что скорее, концерта Андрея Волконского – в антракте я увидел сидящих в первом ряду Елену Ивановну и Марину Алексеевну и, естественно, расцеловался с обеими, не обратив никакого внимания на сидевшую между ними даму, которая оказалась как раз Фурцевой. Меня потом долго пилили за плохое воспитание.

История с самиздатом началась в 58-м – 59-м году с Елены Ивановны, которая подрабатывала перепечаткой на машинке. К сожалению, позднее, купив себе пишущую машинку «Опти-ма», я тоже в этом участвовал. К сожалению, потому что у меня к тому времени была довольно приличная библиотека первоизданий Серебряного века, которые я перепечатывал, а книги через Сашку продавал. Дело в том, что я давно уже собирал книги по искусству. А это не стихи, которые я тогда легко запоминал, – картинки на машинке не перепечатаешь… Но проданные книжки до сих пор жалко. Относительно Сашкиных книжных дел: не так давно я спросил Льва Турчинского, автора библиографии «Русские поэты XX века» и обладателя самой полной библиотеки русской поэзии, знал ли он Васильева. «Конечно, – сказал он, – Васильев всегда был пьян, но всегда всё помнил и выполнял все обещания».

С 1975-го я стал работать в геодезии, в основном в Арктике и на Дальнем Востоке, но в Москве бывал часто и, конечно, встречался с Сашкой, правда, теперь уже больше у меня или в разных забегаловках, и только вдвоем, т. к. я не переносил его театральных талантов – умения одновременно быть разным с различными людьми, а со мной он был все тем же интеллигентным мальчиком, как и много лет назад. Впрочем, и жилья своего после развода с Шаурой у него не было.

В мае 90-го, кажется, 15 числа, я пошёл на отпевание Венедикта Ерофеева, опоздал, потому что говорили, что всё будет в Донском монастыре, а оказалось, что в церкви на Донской улице. В храм мне войти не удалось из-за большого стечения народа. На паперти сидел Сашка с большой чёрной послевоенной хозяйственной сумкой и наливал всем по какому-то ему одному известному чину – кому портвейн, кому сухое, кому водку… Нам с Белой Ахмадулиной достался коньяк.

Ещё через 2 года сидели мы у Лёвы Михалевского, на Цветном бульваре, – Юлик приехал.

Он позвонил Сашке. Тот прикатил тут же на такси и привёз бутылку водки. Читали стихи, я – Мандельштама. Очень славно сидели. Сашка был так хорош, так рад нашей встрече… Потом пошли на Красные Ворота в гости к моим друзьям, а Сашку, который как-то быстро и очень сильно опьянел, мы решили с собой не брать и на Сретенке поймали такси и отправили его домой. Он очень не хотел уезжать. По сути эта была наша последняя встреча, потому что, когда через некоторое время мы приехали к нему с Лёвой Михалевским, он нас не впустил. Невозможно себе представить, чтобы Сашка кого-то к себе не пустил, – но ему уже было очень плохо. Потом его положили в больницу. Я ходил к нему туда, но Сашка уже не приходил в сознание.

Последнее и самое главное: приходится слышать, что Сашка при всех его талантах не состоялся, что он прожил неправильную жизнь, что он мог и должен был… и прочее, и прочее… Во-первых, он никому не должен, а прожил жизнь, как мог и как хотел, и ему должны быть благодарны многие – у кого висят купленные у него картины, стоят купленные у него хорошие книги (не надо забывать, что в те времена очень многие авторы в букинистические магазины не принимались и, соответственно там не продавались, а живопись выставлялась только до импрессионистов включительно) и ещё хранятся не совсем качественные самиздатовские сборники прекрасных поэтов, о существовании которых большинство узнало от него же. И, конечно, должны быть благодарны художники, получившие первые свои заработки при помощи Сашки Васильева. Таких людей много – в этом убеждаешься, приходя на кладбище в день Сашкиного рождения и в день его смерти. Правда, последние годы это уже не так – старшего поколения не осталось совсем, да и наше теперь не так мобильно…

июль 2011,

Москва