Читать книгу: «Мифы Санкт-Петербурга»

В оформлении обложки использована иллюстрация: Fishsun / Shutterstock / FOTODOM. Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: aapsky, Al.geba, Aleks49, Aleksandr Medvedkov, Aleksandr Ozerov, Aleksandr Penkov, Aleksey1981, alenka2194, alenka2194, Alex Vog, Alexander A.Trofi mov, Andrew Koturanov, Andrey Khomich, Anna Arinova, Anna Pakutina, Anton Malkov, aquatarkus, Baturina Yuliya, Bayhu19, bellena, Borisb17, Chatham172, Daniel Doerfl er, David Bokuchava, dimbar76, Evannovostro, forden, FOTOGRIN, fotoset123, g_reg, high fl iers, IgorMarch, IgorUS, Irina Borsuchenko, Ivan Tsvetkov, Katsiuba Volha, Katvic, KKulikov, Kseniya Krit, Labunskiy Konstantin, M-Production, Maidzhi Aleksandra, Mariya Surmacheva, Mistervlad, mivod, Oleg Znamenskiy, Olga Kazanovskaia, Olga Visavi, OlimpovArt, onajourney, oroch, Parsadanov, Popova Valeriya, Potapov Sergey, Roman Evgenev, Roman Sibiryakov, Roman Trojanowski, RuslanKphoto, RynaKatte, samodelkin8, Sergei Afanasev, Srg Gushchin, Stanislav Samoylik, Stock Photos 2000, Telia, travelarium.ph, Ula Ulachka, Vaha73, ViralMind, vshq, Walencienne, Yulia_B, Yura Borisov, Sergei Afanasev / Shutterstock / FOTODOM.

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© ИП Москаленко, текст, оформление, 2026

© Давлетбаева В. В., обложка, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Введение

Санкт-Петербург… «Северная Венеция», «один из красивейших городов мира», «Северная Пальмира» – что стоит за этими фразами из туристических буклетов?

Пожалуй, ни один город не награждали столь разнообразными эпитетами, при этом высказывая о нем настолько противоположные мнения. Мрачный, холодный, величественный, чопорный и в то же время теплый, уютный, обладающий той искоркой веселого безумия и непредсказуемости, которая часто придает особое обаяние и людям, и городам. Как часто говорят, неважно, нравится ли вам Санкт-Петербург, важно, чтобы вы понравились ему. И тогда этот поразительный город станет понятен и близок вам, станет частью вашей судьбы независимо от того, в каком уголке мира находится ваша родина.

История города полна парадоксов. Санкт-Петербург был заложен в 1703 году на болотистых островах в устье Невы, в краю, который сама природа, казалось, никоим образом не предназначала для размещения имперской столицы. Более того, строительство начали еще до окончания Северной войны (1700–1721): Петр I основал новую столицу фактически на вражеской территории, за восемнадцать лет до того, как эти земли официально отошли от Швеции к России, хотя и были уже заняты российскими войсками. Поэтому Санкт-Петербург – это город-вызов, возникший вопреки всему; и он еще раз подтвердил это в годы Великой Отечественной войны, когда Северная столица (тогда город назывался Ленинградом) выдержала 900 дней вражеской блокады – беспрецедентный случай в мировой истории.

Несмотря на свою относительную молодость (чуть более трех веков), Петербург уже создал собственный огромный мир мифов и легенд. По их насыщенности и разнообразию он может соперничать с древнейшими городами Европы. В чем же секрет? Возможно, в том, что его четкой, разумной планировке и строгому архитектурному облику для баланса словно бы требуются тайны, иррациональные истории, призрачные двойники. Прямые проспекты, величественные гранитные набережные и строгие фасады будто подсказывают: за этим идеальным порядком должно скрываться что-то таинственное. Петербург всегда ощущался как город двойственный, наполовину призрачный – официальный и фольклорный, парадный и трущобный, строго рациональный и кишащий призраками.

Но что такое миф и в чем заключается мифология Санкт-Петербурга? Часто мы используем слово «миф» как синоним выдумки. Однако для наших предков мифы были первой системой познания мира, попыткой объяснить грозу, смену времен года, рождение и смерть. Силы природы в мифе выступали в облике могущественных богов.

История Санкт-Петербурга началась 16 (27) мая 1703 года; в этот день на Заячьем острове в дельте Невы была основана крепость, получившая название Санкт-Петербург – по имени апостола Петра, ставшего одним из святых покровителей нового города. Когда в центре крепости начали строить собор в честь святых апостолов Петра и Павла, крепость стали именовать Петропавловской, а название Санкт-Петербург перешло на город, который строился под ее защитой.

Франтишек Кратки. «Медный всадник» на Сенатской площади. Фото 1896 г.

Городские легенды – это мифы современного человека. Они рождаются там, где не хватает точных сведений или где реальная история кажется слишком простой. Как возникло необычное название улицы или площади? Правда ли, что в романах Достоевского описаны реальные здания, которые и сейчас можно увидеть в историческом центре? Какова судьба знаменитых узников (и узниц) Петропавловской крепости? Правда ли, что в конструкциях Большеохтинского моста можно найти золотую заклепку, а в глубоких омутах Невы водятся гигантские сомы?

На подобные вопросы не всегда можно найти однозначный ответ при помощи официальных документов, но в этом случае на помощь приходят городские легенды. И в этой книге мы будем говорить о мифах Петербурга в самом широком смысле: и о древних верованиях народов, населявших невские берега, и об исторических анекдотах, и о современных городских байках.

Мы начнем с того, что было на месте Петербурга до его основания. Какие народы здесь жили и во что они верили? Как эти верования могли отразиться в названиях рек и островов? Затем мы отправимся в мир легенд, связанных с основанием города и его топонимикой, и попробуем отделить факты от поздних вымыслов. Отдельно поговорим о водной мифологии Петербурга, ведь город в буквальном смысле стоит на воде, и с ней связано множество историй.

Мы заглянем в знаменитые дворцы и особняки, чтобы узнать истории их строительства и биографии обитателей, как реальных, так и выдуманных. Познакомимся с самыми известными петербургскими призраками. Расшифруем символы, скрытые в памятниках и скульптурах, – от «Медного всадника» до сфинксов возле Академии художеств. Отправимся в мир городских легенд XX и XXI века – в мир баек о метро, блокадных преданий и современных страшилок, которые доказывают: Петербург, неповторимый и мистический, продолжает творить собственную историю.

Эта книга – попытка собрать и осмыслить самые интересные истории, которые живут в городе рядом с нами. Это не сборник сказок или научный трактат, а путеводитель по иному, мистическому Петербургу. Городу, который существует в легендах, слухах и преданиях.

Панорама Невского проспекта. Фото 1890–1905 гг.

Глава 1. Земля и вода. Мифология пространства

В этой главе читателю откроется двойная биография города. Сначала – картина приневских земель в древности: история проживавших здесь племен, происхождение звучных имен рек и островов, мифы о птице-демиурге, о богах финского эпоса и о загадочных славянских идолах. Это наследие не исчезло, а ушло в историю, летописи, топонимику, став своего рода подземным течением петербургской культуры.

Мы увидим, как этот древний пласт переплавился в легенды самого Петербурга. Мосты, реки, каналы, острова и набережные города на воде оказались идеальной средой для рождения новых мифов, то мрачных, то поэтичных. Вы узнаете о загадках канала Грибоедова, где замедляется время, о мистическом Семимостье, где исполняются желания, о золотой заклепке Большеохтинского моста и призраках моста Литейного. Познакомитесь с легендами о «городе на костях» и роковом проклятии царицы Евдокии, о русалках Марсова поля и таинственных обитателях невских глубин.

Эта глава – исследование мифологии пространства, где бесчисленные острова и водная гладь хранят память и об архитекторах и императорах, и о древних духах, о вечном диалоге человека со стихией. Санкт-Петербург предстает здесь как пространство, в котором сосуществуют наследие допетровских верований, имперская традиция и городская мифология нового времени; где сквозь строгую классическую гармонию каменных набережных и фасадов прорывается пульс древних сказаний и образов.

То, что было до Северной столицы

Петербург – город молодой. Но земля, на которой он стоит, имеет древнюю и многослойную историю. Задолго до того, как здесь появились гранитные набережные, парки и дворцы, на берегах Невы пересекались пути самых разных народов, чьи языки и верования стали частью культурной основы будущей столицы.

Осью планировки Санкт-Петербурга во времена Петра I стала река Нева – очень молодая с точки зрения геологии. Ее возраст оценивают примерно в четыре с половиной тысячи лет или даже меньше. Река образовалась, когда воды Ладожского озера прорвались к Финскому заливу, который является частью Балтийского моря. Нева, мощная и полноводная, во времена Древней Руси давала возможность активной торговли с Европой: например, новгородцы тесно контактировали с европейским торговым Ганзейским союзом во многом благодаря Неве и удобному выходу в Балтику.

Различные народы на протяжении веков не сидели на одном месте: климатические изменения, нехватка земли или войны приводили к миграциям и расселению на вновь освоенных территориях. В первом тысячелетии до нашей эры на берега Невы пришли предки народов, которых сегодня относят к финно-угорской группе: ученые объединяют народы в такие группы по принципу родства языков, а также по сходству элементов культуры и других признаков. Финно-угры приходили на Неву в том числе с Поволжья, где формировалась общность этих народов; во времена, предшествовавшие основанию Петербурга, на приневских землях из числа финно-угров проживали водь, ижора, карелы, финны. Несмотря на очень обширные площади расселения – от Урала до Мурманской области и Скандинавского полуострова, от берегов Невы до Восточной Европы, – в мифах, сказках и обрядах разных финно-угорских народов сохраняется много общего, уходящего корнями в глубокую древность. Финно-угорские языки подарили будущему Петербургу и его окрестностям множество названий: Нева, Вуокса, Ижора, Ладога.

Финка в праздничной одежде. Иллюстрация из книги Иоганна Готлиба Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей». 1799. Санкт-Петербург

К народам, тесно связанным с населением, проживавшим на берегах Невы, относят эстонцев (эстов). Эстонцы, чья историческая территория располагается на южном берегу Финского залива, также входят в финно-угорскую языковую семью. После Северной войны Эстляндия, так именовали тогда эти земли, вошла в состав России, а в XX веке, после распада СССР, сложилось независимое государство Эстония, где сейчас проживают большинство этнических эстонцев.

С запада, со стороны Балтики, на эти земли издавна проникали германские народы. С исторической и филологической точек зрения германцы – это обширная группа племен, заселявших в древности значительные пространства Европы, включая Скандинавский полуостров. К их потомкам относятся не только современные немцы, но и, например, шведы, датчане, норвежцы. Таким образом, шведы – это одна из ветвей германских народов. Их интерес к устью Невы имел в основном стратегическое значение. В 1300 году шведы основали в устье реки Охты, впадающей в Неву, мощную крепость Ландскрона, намереваясь закрепиться в этом регионе. Однако уже в 1301 году крепость была взята и полностью разрушена новгородцами. Несмотря на это, шведское или, в широком смысле, германское присутствие и влияние в регионе оставались значительными на протяжении столетий.

Восточные славяне, в основном словене и кривичи, появились на невских берегах сравнительно поздно – в VIII–IX веках нашей эры. С X века эта территория вошла в сферу влияния Новгородской республики, и за нее развернулась многовековая борьба между Новгородом (позднее централизованным Русским государством) и Швецией. Частью этой борьбы стала Невская битва 1240 года, в которой дружина новгородского князя Александра Ярославича, прозванного после победы Невским, разгромила крупный шведский отряд.

Однако славянское население здесь долгое время было не столь многочисленным, как финно-угорское. После тяжелых испытаний Смутного времени в начале XVII века приневские земли по Столбовскому миру окончательно отошли к Швеции. На месте Ландскроны была заложена крепость Ниеншанц, взятая войсками Петра I во время Северной войны.

В XII–XIII веках землями вдоль Невы активно интересовался Ватикан. Местные племена в большинстве своем еще оставались язычниками, поэтому и католическая, и православная церковь стремились обратить местное население в свою веру, видя в этом способ упрочить политическое влияние.

Ижорская женщина. Иллюстрация из книги Иоганна Готлиба Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей». 1799. Санкт-Петербург

Территория, которая сейчас примерно соответствует Санкт-Петербургу и Ленинградской области (область, в отличие от города, не возвращала себе в 1991 году историческое название), задолго до Петра I имела несколько названий: Ингерманландия, Ингрия, Ижорская земля. Ее примерными естественными границами служили Финский залив, Ладожское и Чудское озера, реки Нарва и Луга.

Название Ингрия, или Ингерманландия, некоторые исследователи связывают с именем Ингигерды, шведской принцессы, жены князя Ярослава Мудрого. По свадебному договору она получила в приданое земли вокруг Ладоги и вдоль Невы. Варианты «Ижора», «Ижорская земля» происходят от финно-угорских названий, которые могут означать «извилистая река», «прекрасная земля» или быть связаны с племенем ижора. Что появилось раньше – название земли, реки или племени, – достоверно неизвестно.

Название Ингерманландия, «земля Ингигерды», стало официальным и общеупотребительным уже при Петре I, который отвоевал эти земли у Швеции. Так как в документах оно встречалось и раньше, Петр, по сути, лишь узаконил старинное наименование.

Таким образом, Петр Великий начинал строить город не на пустом месте, а на земле с богатым прошлым. На берегах Невы тогда, конечно же, не было крупных городов, но имелись деревни и поселки с довольно пестрым в этническом плане населением. После победы в Северной войне Петр пригласил в новую столицу множество европейских специалистов – немцев, голландцев, итальянцев, швейцарцев.

А древнее наследие никуда не делось. Оно сохранилось в топонимике: множество названий рек, озер, островов имеет финно-угорское, реже германское или шведское происхождение. На историю Северной столицы оказали влияние также отголоски древних верований и преданий проживавших здесь народов, которые отчасти легли в основу мифологии Санкт-Петербурга. Многие гении места и призраки этой земли родились задолго до 1703 года.

Староладожская крепость

Сотворение мира у финно-угров

Практически у любого народа мифы, во всяком случае дошедшие до нас, начинаются с историй о сотворении мира: земли, неба, океана (обычно все элементы Вселенной каким-то образом выделяются из первородного хаоса), человека. И в финно-угорских, германских, славянских мифах имеются такие истории. Небольшая оговорка – славянские мифы до нас дошли, к сожалению, фрагментарно, и судить о них мы можем в основном по различным отрывкам в источниках гораздо более позднего, христианского времени.

От Поволжья до Скандинавии в сказаниях финно-угорских народов звучат общие, очень древние мотивы. И начинались эти мифы, как почти у всех народов на земле, с главного вопроса: как появился мир?

В начале времен, согласно преданиям финно-угров, не существовало ничего, кроме бескрайнего первозданного океана. И среди бескрайних вод, как считали люди, появлялась творческая сила в виде водоплавающей птицы, чаще всего утки или гагары. Именно она становилась устроительницей мироздания.

Птица ныряла в черную бездну, доставала со дна крупицу песка или ила и создавала из нее первую земную твердь. Порой сюжет усложнялся: утка откладывала яйцо, и уже из него рождалось все сущее – небо, звезды, земля и моря. Такой вариант мифа известен в ряде саамских, карельских и финских преданий. Но иногда в историю творения приходили более сложные персонажи – боги и их коварные двойники. Ничего удивительного нет в том, что до нас дошли разные версии мифов одного и того же народа: миф с течением времени развивался, трансформировался, обрастал новыми деталями.

Применительно к творцу Вселенной и человека в религиоведении обычно используют понятие «демиург», от греческого слова δημιουργός – «мастер», «создатель», «работник».

Один из самых показательных мифов о сотворении мира сохранился у марийцев – финно-угорского народа Поволжья. Он прекрасно иллюстрирует, как в сознании древних людей устроение мира было борьбой порядка и хаоса.

Давным-давно, когда на свете не было ничего, кроме Великого океана, утка снесла яйцо прямо в Небесном гнезде – так марийцы называли созвездие Плеяд. Из этого яйца вылупились два брата-близнеца, принявшие облик селезней. Старшего, верховного бога-демиурга, звали Кугу-Юмо, а младшего – Керемет. Это был дух-антагонист, вечный смутьян.

Элиху Веддер. Плеяды. 1885. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Долго плавали братья по водам Великого океана, пока не устали. Решили они создать сушу и, нырнув на дно, принесли в клювах песок. Из песка Кугу-Юмо слепил прекрасную землю: зеленые равнины, тучные поля, ласковые холмы. Керемет же, подражая брату, как попало налепил бесплодные зыбучие пески, неприступные скалы под палящим солнцем и гиблые топи. Но главная его шалость была впереди.

Когда Кугу-Юмо вылепил из глины первых людей и оставил их сушиться на солнце, коварный Керемет подкрался и облепил еще мягкие фигурки всяческим сором – щепками, пылью, колючками. Вернувшийся бог пришел в ярость от такого безобразия, но очистить грязь уже не мог. Тогда Кугу-Юмо нашел остроумный выход: он просто вывернул каждую фигурку наизнанку! Так люди стали чистыми и прекрасными снаружи, но весь мусор, насланный Кереметом, остался у них внутри как скрытая сторона, способная проявиться в виде подлости, жадности или предательства. Так в человеке с самого начала поселилась двойственность.

Ближе всего к землям будущего Петербурга мифология карелов и финнов, сохраненная и переосмысленная в XIX веке лингвистом Элиасом Лённротом. Он собрал разрозненные народные песни-руны, заговоры и сказания в единый эпический цикл «Калевала», ставший литературным памятником дохристианских верований.

Сотворение мира в «Калевале» – это, прежде всего, история одинокой богини Ильматар, дочери воздуха (или, по другим версиям, неба). Не было раньше ни земли, ни солнца, как сказано в преданиях, – только бескрайний океан, по которому Ильматар скиталась в тоске. Желая положить конец пустоте, Ильматар нырнула в глубину. Воды проникли в нее, и богиня забеременела – так в мифе передается древнейший образ брака Неба и Воды, из которого рождается жизнь.

Калевала – это условное название страны, где действуют персонажи сказаний. Оно происходит от имени Калева – мифического героя-прародителя.

Йозеф Аланен. Финская Мадонна. 1916–1917. Художественный музей Тампере, Финляндия

Ее беременность длилась невероятно долго – девять человеческих жизней. Наконец, измученная Ильматар остановилась отдохнуть. И тут на ее возвысившееся над водой колено опустилась утка, искавшая место для гнезда, и снесла несколько яиц. Богиня вздрогнула от неожиданности – яйца скатились и разбились. Из желтков образовались солнце, луна и звезды, из скорлупок – небесный свод и земная твердь, из белков – легкие облака.

А затем на свет появился и долгожданный младенец. Но это был не ребенок, а сразу взрослый и мудрый мужчина – Вяйнямёйнен, первый человек, великий песнопевец, прорицатель и герой. Родившись, он не застал мир завершенным и принялся его обустраивать: добыл первую искру огня, засеял землю злаками. Его главным орудием и символом созидательной силы стало кантеле, волшебные струны которого могли усмирять зверей, покорять сердца и давать миру радость.

Даже внешность Вяйнямёйнена говорит о его сути: рожденный взрослым, он быстро стал благородным старцем, седовласым носителем вечной мудрости. Но и ему пришлось столкнуться с темным двойником. Молодой дерзкий Йоукахайнен, олицетворение хвастовства и разрушительной силы, вызвал героя на песенный поединок. Волшебное пение Вяйнямёйнена лишило противника сил, и тот стал тонуть в болоте. В обмен на спасение он пообещал герою в жены свою сестру, красавицу Айно. Но девушка, не желая выходить замуж за старца, предпочла уйти к морским девам – бросилась в волны, обретя свободу в стихии, родственной самой Ильматар.

Загадки славян

О мифах славян, живших на приневских землях, мы можем судить лишь по отдельным крупицам. Вероятно, подобно многим народам, они представляли Вселенную трехчастной: мир богов, мир людей и подземный мир, где обитали души предков и различные чудовища.

Эту теорию поддерживают редкие археологические находки. Ценным свидетельством считается Збручский идол – четырехгранный каменный столб высотой более двух метров, найденный в реке Збруч, притоке Днестра, в середине XIX века. На вершине идола высечена голова в округлой шапке; у нее четыре лица, смотрящих на все стороны света. Столб разделен на три яруса, и в каждом свои фигуры. В верхнем, под самой головой, видны человеческие тела, словно бы продолжающие голову. В среднем ярусе – фигурки, застывшие в танце или некоем ритуальном действе. Нижний же ярус составляют могучие коленопреклоненные существа, напоминающие атлантов. Они как бы поддерживают изображения среднего яруса.

Многие исследователи считают, что этот идол – славянская модель мира: наверху боги, в середине люди, а внизу – существа или духи подземного царства. Но кто именно эти божества, как их звали и какие истории о них рассказывали, остается тайной, покрытой мраком.

Утраченная мифология

Одна из причин плохой сохранности славянской мифологии – активная христианизация, начавшаяся при Владимире Святом в конце X столетия. Самый известный источник по истории древних славян – «Повесть временных лет» – создавался в начале XII века, уже в рамках утвердившегося православия, поэтому многие моменты Нестор – предполагаемый автор летописи – мог освещать несколько предвзято.

Василий Петрович Верещагин. Князь Игорь заключает договор с византийцами перед идолом Перуна. Иллюстрация из альбома «История государства Российского в изображениях державных его правителей». 1896. Санкт-Петербург

Разрозненные упоминания о верованиях славян мы встречаем, например, у арабов и византийцев. В частности, можно увидеть упоминания о том, что славяне особо почитали дуб и приносили возле него жертвы. Это наводит на мысль о Мировом древе, пронизывающем все уровни мироздания, универсальном для многих народов образе, например гигантском ясене Иггдрасиле у скандинавов. Возможно, и у славян Вселенная держалась на таком священном дереве, а дуб либо был его воплощением, либо посвящался верховному богу, в роли которого, скорее всего, выступал Перун.

«Повесть временных лет», главная летопись Древней Руси из числа известных нам, вкладывает в уста волхвов, языческих жрецов, удивительную историю, правда, уже сплетенную с христианскими мотивами. В споре с христианином Янем они утверждают: «Бог мылся в бане, вспотел, отерся ветошкой и бросил ее с небес на землю. И заспорил сатана с Богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил дьявол человека, а Бог душу в него вложил»¹.

Этот любопытный, почти бытовой сюжет представляет нам архаичную идею о сотворении мира или его части из грязи и пота божества, а также вечное противостояние светлого и темного начал, знакомое нам по мифам финно-угров. Но главный вопрос – как выглядела исконная, дохристианская версия славянского мифа о творении – остается без ответа.

Германское наследие

С германскими народами, чьими представителями были шведы, правда, появившиеся на берегах Невы уже в постмифологическое время, произошла похожая история, но с одним важным уточнением. Если о древней общегерманской мифологии, общей для предков немцев, англичан и скандинавов, известно крайне мало, то ее скандинавская ветвь сохранилась весьма неплохо.

Причина проста: западные германцы рано приняли христианство, и их предания растворились в новой вере. Скандинавы же дольше хранили верность старым богам, и их мифы, записанные уже в христианскую эпоху, сложились в цельную систему.

Фридрих Вильгельм Гейне. Иггдрасиль. Иллюстрация из книги Вильгельма Вагнера Asgard and the Gods. 1886. Лондон

Согласно этой системе, вначале была лишь Гиннунгагап – зияющая бездна. По одну ее сторону лежал ледяной Нифльхейм, царство тумана и холода, по другую – огненный Муспельхейм. Там, где лед и огонь встречались в пустоте, зародилась жизнь: из таявшего инея возник великан Имир, первое живое существо, а сама бездна наполнилась водами, давшими начало всем рекам мира.

Эта картина, вероятно, выросла из более древнего общегерманского мифа, но приобрела особый, северный ледяной колорит. В скандинавской версии мир буквально рождается из борьбы стихий, а его основой становится гигантское Мировое древо Иггдрасиль, чьи корни и ветви соединяют все девять миров.

Что же в итоге? В этих древних историях, в мифах финно-угров, славян, древних скандинавов, запечатлено удивительное мировоззрение. Мир рождается из воды и хаоса благодаря воле случая или божественному усилию. В большинстве случаев он изначально двойствен: за каждым созидательным началом стоит тень-антагонист, порядок вечно балансирует на грани с беспорядком, а в самом человеке сокрыта темная изнанка, данная ему при рождении.

Возможно, именно эта глубинная мифология воды и противоборствующих сил подготовила почву для будущих петербургских легенд о наводнениях как о мести стихии, о подземных реках, о двойниках и призраках, населявших городские кварталы. Древние боги ушли, но созданный ими мифический ландшафт остался. Конечно, это не академичная точка зрения. Но, согласитесь, она прекрасно ложится на устоявшийся мистический образ Петербурга.

У всех народов, населявших земли нынешней Ленинградской области, были мифы как о высших существах, олицетворявших основные стихии и силы природы, так и о низших, игравших роль разнообразной нечисти. Так, у финнов подобные существа именовались хийси, загробный мир назывался Хиитола (дом, где живут хийси), а после христианизации словом «хийси» часто обозначали любую нечистую силу.

Читаем карту

Петербург часто называют символом империи, воплощенным в камне. Это справедливо: для Петра новая столица должна была стать олицетворением государственной мощи, европейским городом; не просто так ее назовут позднее окном в Европу. Но у города есть и другая, куда более древняя биография, зашифрованная в топонимах. Реки, озера, острова – их названия хранят память о тех, кто видел эти земли без пышных дворцов и просторных проспектов, кто говорил на языках, сегодня почти утраченных.

Например, Нева. Главная водная артерия города носит имя, уходящее корнями в давнее прошлое. Большинство ученых сходятся во мнении, что «Нева» происходит от финского слова neva, означающего «болото», «трясина». В устах древних жителей, населявших низкие, топкие, заросшие тростником берега, это было самое точное определение.

Аллегория Невы среди скульптур Большого Каскада в Петергофе

Но есть и другое, более поэтичное толкование. Некоторые исследователи допускают, что в древности финское слово neva могло иметь значение, связанное не с болотом, а с водным простором. Так родилась версия, что название «Нева» означает «морская река», великий путь из глубин континента к открытому морю. Эта гипотеза не является основной, но прекрасно отражает впечатление, которое производила река на мореходов: выплывая из узких шхер Ладожского озера, они попадали в широкий, мощный поток, казавшийся продолжением самого моря. Оба значения прекрасно отражают двойственную природу реки. Нева, рожденная гигантским озером и впадающая в море, на века определила судьбу города-порта.

Вполне возможно, что имя «Нева» в древности могла носить какая-либо местная богиня, связанная с рекой, получившей это же название, или с водоемами Северо-Запада в целом.

Путешествие вверх по Неве приводит нас к ее истоку, великому озеру Ладоге. Его имя происходит от названия впадающей в озеро речки Ладожки; по-фински она называлась Alodejoki. А это название, в свою очередь, происходило от слов alode или aloe, означающих «низменность», «долина», и joki – «река». Получается «река, текущая по низкой местности». Со временем имя реки перешло на озеро, в которое она впадала. Так Ладога стала «озером в низине» – и это точная характеристика: огромный водоем лежит в котловине, оставленной древним ледником. Также в «Повести временных лет» Ладога упоминается как «озеро великое Нево», то есть Ладогу неразрывно связывали с вытекающей из нее рекой и даже иногда объединяли общим названием.

Ширина Невы колеблется в среднем от 400 до 1250 метров

Наименование озерно-речной системы Вуокса в Ленинградской области происходит от финского слова, означающего «течение», «поток», «протока». Сотни рек, озер, ручейков, проток составляют гигантскую сложную сеть, находящуюся в вечном движении, и название как будто заключает в себе саму энергию воды.

Историческая область Ижора, она же Ингерманландия, и река Ижора связаны с местным финно-угорским народом, носившим то же имя. Название, вероятно, связано с карельским inkeri – «извилистый», описывающим, скорее всего, петляющую реку: таких в этом регионе множество. Существует также красивое, хоть и сомнительное с научной точки зрения предание, что имя «Ижора» происходит от слова «жар». Якобы здесь горели священные костры древних племен, освещая берега местных рек. Прямо скажем, это маловероятно: огнепоклонничество было нехарактерно для местного населения, костры жгли в основном только в честь праздников солнцестояния. Кроме того, даже если предположить, что нечто подобное имело место, огонь был важной стихией в древних практиках любого народа, не только у населения приневских земель. И то, что именно здесь закрепилось бы это название, как минимум нелогично. Правда, возможно, что в сознании местного населения таким образом преломились сигнальные костры новгородских дозоров: как известно, именно они в 1240 году доложили новгородскому князю Александру Ярославичу, что в Неву вошла шведская флотилия. Правда, эта интересная версия вряд ли достоверна: вариации названия Ижора, судя по всему, родились на много веков раньше, чем Новгород начал играть решающую роль на землях Северо-Запада.

Церковь Андрея Первозванного на Вуоксе, освященная в 2000 году

Река Оредеж, одна из самых живописных в области, дарит нам настоящую детективную историю. Ее имя оспаривают друг у друга разные языки и народы. Самая романтичная версия – водская. Она утверждает, что имя происходит от слова, означающего голову лошади: якобы изгибы реки с высоты напоминают благородный профиль коня. Ученые, однако, чаще склоняются к более приземленному и в то же время более вероятному объяснению. Они связывают топоним «Оредеж» с древним славянским словом «редрый», то есть «бурый», «рыжий». Суффикс «-еж» (как в названиях рек Пинеж, Воронеж) указывает на принадлежность определения к какому-то объекту, в данном случае к реке. Например, река Воронеж: «ворон» + «еж» – «черная, вороная река». Оредеж – значит «бурая река». И это не поэтическая метафора, а точное описание. Берега Оредежа состоят из пород с высоким содержанием красного и бурого песчаника. Река на протяжении веков прокладывала путь сквозь эти древние пласты, обнажая их буро-рыжую изнанку. Таким образом, имя реки может быть не финно-угорским, а славянским.

Карта Санкт-Петербурга 1776 года. Библиотека Конгресса. Вашингтон, США

После основания Санкт-Петербурга старые финские, шведские, а подчас и древние славянские имена часто изглаживались из памяти, оставаясь в лучшем случае на старых архивных картах. Но иногда они уходили не бесследно: их переводили на современный на тот момент русский язык.

Так, Крестовский остров до того, как на эти земли пришли войска Петра I, звался Ristisaari, то есть «остров креста». Почему креста? Возможно, здесь после христианизации был установлен поклонный крест, известный и значимый для жителей местных поселений. Петровские картографы просто перевели старое название и нанесли его на новые карты.

Нынешний Аптекарский остров носил куда более таинственное имя – Korpisaari, «остров глухого леса». Слово korpi означает не обычный лес, а дремучий, непроходимый, часто болотистый, место, где, по поверьям, водится нечисть. Петр I, основав здесь Аптекарский огород для выращивания лекарственных трав, дал острову сугубо практическое, просвещенное имя, вытеснив темный образ чащобы.

А Елагин остров был известен как Mistulasaari – «черный остров» (от ижорского musta – «черный»). Черным он мог быть из-за темной хвойной поросли или торфяной почвы. Это имя кануло в лету, когда остров стал собственностью вельможи Ивана Елагина. Новое название закрепило не дух места, а имя владельца – обычная практика новой, имперской эпохи.

Все это – биография территории, ее душа, запечатленная людьми, жившими в полном согласии с природой. И когда мы сегодня произносим «Нева» или «Ладога», мы, сами того не осознавая, вступаем в диалог с теми, кто начал слагать историю этого удивительного края за тысячи лет до закладки Петропавловской крепости.

Елагин (Елагиноостровский) дворец

Крепость и зайцы

Когда рассказывают о первых днях Петербурга, чаще всего вспоминают о том, как на Заячьем острове появилась Петропавловская крепость. Выбор этого места не был случайным: с острова хорошо просматривалась и простреливалась вся дельта Невы, и любое судно, пытавшееся войти со стороны залива и подняться по реке, можно было незамедлительно обстрелять с крепостных бастионов. Крепость занимала почти всю поверхность острова, и благодаря этому высадить десант к ее стенам было практически невозможно. Таким образом, она становилась военным укреплением и в то же время символом владычества России на Неве и в Балтийском море.

Вокруг самой закладки крепости уже в XVIII веке возникли первые легенды. Самая известная повествует о том, что Петр I лично наметил место строительства: будто бы вырезал на дерне крест и велел начинать работы «вот прямо отсюда». Этот образ идеально соответствовал представлениям о государе-мастеровом, который сам при необходимости берется за топор или лопату, и поэтому быстро вошел в устную традицию. Но документы начала XVIII века позволяют усомниться в том, что Петр в действительности присутствовал на острове 16 (27) мая 1703 года. Вполне вероятно, что в тот день он был где-то на одной из верфей или ближе к театру военных действий. Окончательной ясности в этом вопросе нет, и легенда о том, что Петр лично присутствовал при закладке крепости, пока остается именно легендой: красивой, выразительной, но не подтвержденной.

Подросший остров

Сейчас, приходя на территорию Петропавловской крепости, которая давно превращена в музей, мы видим вдоль ее стен широкую полосу берега, частично занятую пляжем, одним из самых известных в городе. Но как же быть с информацией о том, что некогда стены крепости практически вырастали прямо из воды? Это действительно было так: когда крепость утратила военное значение, берега Заячьего острова со временем расширили и досыпали.

План крепости и окрестностей на 1705 год. Иллюстрация из книги Федора Федоровича Ласковского «Материалы для истории инженерного искусства в России». 1861. Санкт-Петербург

Вид с Невы на стены Петропавловской крепости и собор

С Заячьим островом связана и другая популярная история. Рассказывают, что царь, прибыв на остров с целью выбора места для крепости, неожиданно оказался застигнут наводнением. Вода поднималась быстро, и прямо к ногам Петра прыгнул мокрый перепуганный заяц. Сжалившись над зверьком, Петр велел обогреть его и накормить, а остров – назвать Заячьим. Легенда эта поэтична, но реальность куда прозаичнее: на финских картах XVII века остров давно обозначался как Jänissaari, что буквально означает «заячий остров». Значит, топоним существовал задолго до появления здесь русских войск. Почему же именно заячий? Однозначного ответа нет. Объяснение, согласно которому на острове водилось много зайцев, сомнительно: островок небольшой, и популяция животных, пусть даже таких небольших, как зайцы, там просто не могла бы долго просуществовать. Возможно, название следовало местной традиции называть небольшие островки именами животных, совсем не обязательно связанными с их реальными местами обитания. Ну а рядом с Заячьим островом, у Иоанновского моста, который ведет на территорию крепости, к трехсотлетию Санкт-Петербурга на одной из торчащих из воды свай была установлена фигурка зайца. Говорят, она исполняет желания.

Имя старше, чем город

Похожие переплетения фактов и домыслов сопровождали также и другие знаковые места Санкт-Петербурга. Таков, например, Васильевский остров. Сейчас Стрелка Васильевского острова – его восточная оконечность, которая как бы разрезает Неву на два рукава, Большую Неву и Малую Неву, – является одним из красивейших городских ансамблей. Здание Биржи и Ростральные колонны, некогда игравшие роль маяков, напоминают о том, что на Стрелке долгое время находился городской порт; позднее его перенесли ниже по течению Невы, к заливу, так как корабли становились все больше и возле Стрелки им было просто не развернуться.

Стрелка Васильевского острова

В петровские времена остров не отличался особой красотой; долгое время считалось, что имя он получил в честь артиллериста и инженера Василия Корчмина, командовавшего в годы Северной войны батареей, расположенной на острове. Якобы Петр писал приказы с пометкой «Василию, на остров», и так появилось название. Но позднее выяснилось, что топоним был известен задолго до появления здесь русских войск. Старинные новгородские документы упоминают посадника Василия Селезня, и, вероятно, от его имени и произошло название: напомним, что Новгород долгое время владел приневскими землями.

Тем не менее память о Корчмине все-таки увековечили: на одной из линий Васильевского острова ему в начале двухтысячных годов был поставлен памятник. История снова показала, как легко легенда уживается рядом с подлинным фактом, не заменяя его, но образуя очередное городское предание.

Страшно, очень страшно!

Одна из самых мрачных и живучих легенд связывает начало истории Петербурга с проклятием. Говорят, что первая жена Петра I, царица Евдокия Лопухина, отправляясь по воле супруга в монастырское заточение, в гневе и отчаянии воскликнула: «Петербургу быть пусту!». Что стояло за этими словами? Простая обида отвергнутой женщины, желавшей сделать больно неверному мужу, для которого Петербург был любимым детищем? Или в них было жуткое пророчество?

Так или иначе, судьба Санкт-Петербурга с первых лет его существования оказалась омрачена постоянной борьбой со стихией. Наводнения стали его особой приметой: за три столетия их насчитали более трехсот. Во время самого страшного, случившегося в 1824 году, вода в Неве поднялась на высоту более четырех метров, уничтожая дома и губя сотни жизней. Пророчество Лопухиной как будто находило в этих катастрофах зловещее подтверждение, и сегодня, глядя на отметки на водомерном столбе у Синего моста на Мойке, можно увидеть и оценить масштаб той давней беды. Сбылось ли проклятие? Петербург, хоть и не без потерь, выдержал все наводнения. Но тень сказанных триста лет назад слов, как туча после бури, нависает над городом до сих пор.

Опасность еще не отступила

Сейчас таких страшных наводнений в Санкт-Петербурге больше не бывает: в Финском заливе построена дамба, створы которой в случае угрозы закрывают, защищая Северную столицу от нагонной волны со стороны Балтики. Но все равно при сильном западном ветре в сочетании с циклонами и некоторыми другими метеорологическими явлениями вода в петербургских реках и каналах иногда поднимается довольно значительно.

Одна из многочисленных табличек в историческом центре города, демонстрирующих уровень подъема воды во время самого масштабного наводнения

Среди мифов раннего Петербурга особое место занимает выражение «город на костях». Возникло оно не из стремления драматизировать прошлое: это всего лишь отражение тяжелых условий строительства. При Петре и его ближайших преемниках набережные Невы и речные причалы возводили в основном из дерева, но даже деревянным конструкциям требовалось прочное основание – тысячи свай, вбитых в болотистую почву. Работы были изнурительными, и смертность среди рабочих была высока: не зря к подобным работам часто привлекали каторжников, за которых «ответу меньше». Погибших хоронили иногда буквально в насыпи будущей набережной. Лишь при Екатерине II начались систематические работы по облицовке набережных гранитом, прежде всего в парадной части города, у Зимнего дворца. Поэтому образ «города на костях» отразил сложность работ по созданию новой столицы.

Водомерный столб на набережной реки Мойки у Синего моста. На нем отмечены уровни наиболее разрушительных наводнений