Читать книгу: «Булгаков М.А. 100 и 1 цитата»

ebooks@prospekt.org

ПРЕДИСЛОВИЕ

Многие из нас встречали в современной прессе и, не задумываясь, произносили не раз сами: «Не хочу учиться, хочу жениться», «Счастливые часов не наблюдают», «Умом Россию не понять», «Мир спасет красота», «А был ли мальчик?», «Наступил на горло собственной песне», «Автомобиль не роскошь, а средство передвижения» – при этом мы редко вспоминаем, что эти «народные мудрости» в действительности имеют вполне конкретных авторов: Д. И. Фонвизина, А. С. Грибоедова, Ф. И. Тютчева, Ф. М. Достоевского, М. Горького, В. Маяковского, И. Ильфа и Е. Петрова и многих других.

Сейчас, через три четверти века после смерти, Михаил Афанасьевич Булгаков оказался в положении, о котором сам при жизни, наверное, не мог и помыслить: он стал модным классиком, любимым писателем уже для нескольких поколений подряд. Его читают и цитируют, переводят и постоянно переиздают, ставят и экранизируют, любят и прославляют – не по программе.

Личность автора, незаурядный писательский дар, острота и вневременная актуальность, необыкновенная сила литературного языка сделали Михаила Булгакова одним из наиболее узнаваемых и цитируемых писателей в России. Сложно представить человека, ни разу не слышавшего призыва «не читайте до обеда советских газет», не знавшего, что «Аннушка уже разлила масло», что «квартирный вопрос испортил» москвичей, а «ключница водку делала».

Авторы настоящего издания поставили перед собой задачу собрать высказывания Михаила Булгакова, дабы проиллюстрировать его отношение к ряду вопросов и проблем. Безусловно, там, где это казалось уместным и логически обоснованным, авторы книги не могли отказать себе в удовольствии процитировать не только прямую речь писателя, но и его художественные произведения. Биография Михаила Булгакова и его посмертная судьба полны противоречий, а потому считаем необходимым подчеркнуть, что не следует, заручившись одной-двумя фразами писателя, категорически утверждать о его личности и вкусах. То, каким был настоящий Булгаков и каким мы его себе представляем, – далеко не всегда одно и то же.

«…Пушкиноведение, как я горько убедился, не есть точная наука», – сообщал в 1935 г. Булгаков в письме к Викентию Вересаеву по поводу их совместной работы над пьесой «Александр Пушкин». В определенной мере эти слова могут быть применены к области литературоведения, называемой булгаковедением, – к настоящему времени существует весьма внушительное количество работ, посвященных различным сторонам биографии и творчества Михаила Афанасьевича, однако точки зрения специалистов совпадают далеко не всегда, а порой обнаруживаются и острые разногласия.

Современники оставили значительное количество воспоминаний о Михаиле Булгакове. Работая с материалами по биографии писателя, мы в первую очередь стремились уделить особое внимание воспоминаниям близких и родных Булгакова, что стало возможным во многом благодаря работе биографов. Проделав колоссальную работу, А. П. Кончаковский, Л. К. Паршин, М. О. Чудакова, Л. М. Яновская и другие исследователи, с которыми современники писателя делились воспоминаниями и впечатлениями, донесли до нас историю жизни и творчества Булгакова.

Поскольку наша работа не претендует на роль научного исследования и носит популярный характер, то мы, ссылаясь на работы специалистов-булгаковедов, сознательно позволили себе абстрактные обороты – «по мысли биографов», «по мнению исследователей», «жена писателя вспоминала» и т. п. – без ссылок на авторов и биографов. Для желающих ознакомиться с библиографией в конце книги приведен список работ признанных специалистов-булгаковедов, послуживших нам источниками при подготовке этого издания.

В книгу вошли цитаты из художественных произведений Михаила Булгакова, его писем, дневниковых записей, воспоминаний о писателе. Приведенные цитаты сопровождаются комментариями, в которых мы попытались рассказать о некоторых эпизодах биографии писателя, а также показать историко-литературный контекст его произведений. Цитаты собраны в соответствии с тематическим делением (о коммунальном быте, о других писателях, о медицине и т. д.). Книга заметно выходит за рамки «крылатых булгаковских цитат», что, возможно, позволит читателю взглянуть на писателя с новой, неизвестной для него стороны. Основным материалом для создания книги послужили научные труды известных специалистов по вопросам биографии и творчества Булгакова: К. Н. Атаровой, Г. С. Файмана, М. О. Чудаковой, Е. А. Яблокова и других исследователей – им авторы данного издания выражают искреннюю благодарность.

НЕХОРОШАЯ КВАРТИРА

Самый ужасный в Москве вопрос – квартирный.¹

Известный марксистский тезис «бытие определяет сознание» оказался чрезвычайно актуальным для темы коммунального быта в литературе и искусстве советского периода. Грандиозные социальные преобразования, охватившие страну после Октябрьской революции (в частности, претворение в жизнь декрета «Об отмене частной собственности на недвижимость в городах»), давали пищу для ума сатириков – Михаила Зощенко, Ильи Ильфа, Евгения Петрова и др. Впрочем, тема бедности и человеческой стесненности, образы многочисленных ночлежек и углов в съемных квартирах, где с трудом сосуществовали абсолютно различные типажи, в русской литературе были запечатлены еще раньше – в произведениях Ф. М. Достоевского, Г. И. Успенского, В. Г. Короленко, М. Горького.

За тем, как в 1920–1930-е гг. утрачивало свой смысл и уходило в прошлое понятие «квартира», на смену которому пришли рабочие общежития и «коммуналки», – наравне с современниками наблюдал и Михаил Булгаков.

Михаил Афанасьевич приехал в Москву в конце сентября 1921 г., как он сам вспоминал, без денег и без вещей, «чтобы остаться в ней навсегда». В тот момент ему было тридцать лет, а за спиной – уже настоящая биография: во время Первой мировой войны он работал в прифронтовых госпиталях, служил земским врачом в глухом селе, излечился от морфинизма, участвовал в Гражданской войне, едва не умер от тифа, скитался по Кавказу, сочинял революционные пьесы для владикавказского театра… В Москве начинающий писатель тотчас столкнулся с квартирным вопросом:

И вот тут в безобразнейшей наготе предо мной встал вопрос… о комнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане.²

«Однодневные» адреса, ночевки у знакомых сменились первым постоянным местом жительства – комната для Булгакова нашлась благодаря помощи родственников и протекции самой Надежды Константиновны Крупской (по мужу – Ульяновой). Письма, хлопоты, неприятные разговоры с жилтовариществом и, наконец, Булгакова с первой женой, Татьяной Николаевной, прописали в доме № 10 на Большой Садовой улице – в одной из комнат коммунальной квартиры № 50, послужившей впоследствии прообразом легендарной «нехорошей квартиры» из романа «Мастер и Маргарита». Обстоятельства получения комнаты, полные бюрократического гротеска, Булгаков впоследствии описал в очерке «Воспоминание»: несчастный бездомный писатель, которого всеми неправдами пытаются выселить из коммуналки, пишет бумагу на имя Ленина. Вождь приходит к писателю во сне и усмиряет председателя домового управления, а на следующий день заветную бумагу подписывает Надежда Константиновна. Воспоминания о первых месяцах жизни в коммунальной квартире и попытках устроиться на новом месте были запечатлены писателем в очерке «Сорок сороков»:

Пролетарии выселяли меня с квартиры на том основании, что если я и не чистой воды буржуй, то, во всяком случае, его суррогат. И не выселили. И не выселят. Смею вас заверить. Я перенял защитные приемы в обоих лагерях. Я оброс мандатами, как собака шерстью, и научился питаться мелкокаратной разноцветной кашей. Тело мое стало худым и жилистым, сердце железным, глаза зоркими. Я – закален.³

Довольно скоро обозначилась одна из главных проблем нового пристанища – соседи. Вместе с Булгаковыми в квартире жила проститутка Дуся, в другой комнате – шумная Анна Горячева, живой прототип скандально известной Аннушки, другие соседи держали поросенка и петуха, а третьи гнали и продавали самогон. По ночам самогонщики играли на балалайке и пели, в коридоре случались драки, и Михаилу Афанасьевичу приходилось вызывать милицию. Впоследствии в одном из рассказов, с характерным названием «Самогонное озеро», писатель вывел прикладную формулу проживания человека в коммуналке, согласно которой после полутора лет в квартире № 50 жильца вряд ли сможет что-то удивить в жизни. В квартире № 50 писатель прожил вдвое больше – почти три года, поэтому несложно представить себе роль «нехорошей квартиры» и в жизни, и в творчестве Булгакова. Ужасы коммунального быта нашли воплощение и в несвойственной для Михаила Афанасьевича стихотворной форме:

На Большой Садовой

Стоит дом здоровый.

Живет в доме наш брат —

Организованный пролетариат.

И я затерялся между пролетариатом,

Как какой-нибудь, извините за выражение, атом.

Жаль, некоторых удобств нет,

Например, испорчен ватерклозет.

С умывальником тоже беда:

Днем он сухой, а ночью из него на пол течет вода.

Питаемся понемножку:

Сахарин и картошка.

Свет электрический – странной марки:

То потухнет, а то опять ни с того, ни с сего разгорится ярко.

Теперь, впрочем, уже несколько дней горит подряд,

И пролетариат очень рад.

За левой стеной женский голос выводит «бедная чайка…»,

А за правой играют на балалайке.4

Первые полгода Булгакову и его супруге было чрезвычайно тяжело в «нехорошей квартире» – писателя изматывали постоянные поиски работы, отсутствие денег, голод. Михаил Афанасьевич служил секретарем в ЛИТО Главполитпросвета, заведовал отделом хроники в частной газете «Торгово-промышленный вестник», служил в Научно-техническом комитете Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского, даже состоял в бродячем коллективе актеров, однако все это едва ли позволяло сводить концы с концами. Татьяна Николаевна вспоминала, что мирное время в Москве давалось им тяжелее, чем жизнь во время Гражданской войны в Киеве и на Кавказе: не было денег, приходилось голодать по нескольку дней. Вместе со своим знакомым Моисеенко писатель даже пытался спекулировать: они покупали и перепродавали пудру, однако дело не выгорело… К многочисленным проблемам бытового характера вскоре добавилась и личная трагедия: 1 февраля 1922 г. умерла Варвара Михайловна Булгакова, мама писателя. Постоянно нуждающиеся Михаил и Татьяна не смогли поехать на похороны – в доме не было денег.

Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем. Пришлось взять у дядьки немного муки, постного масла и картошки. <…> Обегал всю Москву – нет места. Валенки рассыпались.⁵

Тем не менее в феврале-марте 1922 г. этот тяжелый период жизни Булгакова в Москве подошел к концу – начинающий писатель получил возможность публиковаться в советской прессе. Летом 1924 г. Булгаковы переехали из 50-й квартиры в 34-ю, а спустя несколько месяцев Михаил Афанасьевич навсегда покинул и дом № 10, и свою первую супругу. Однако если писатель ушел из злосчастной коммуналки, то это вовсе не означало, что «нехорошая квартира» покинула его творческий мир – скорее, наоборот.

Бытовые квартирные неурядицы сопровождали Булгакова на протяжении всей последующей жизни – как в других коммуналках, так и в собственных квартирах. Квартира в доме № 35а на Большой Пироговской улице, где писатель жил с 1927 по 1934 г., в одном из писем была названа им «чертовой ямой»; а квартиру в доме № 3/5 на улице Фурманова (где он жил с 1934 по 1940 г.) литератор мечтал обменять на другое жилье (на четырехкомнатную квартиру в Доме писателей – № 17 в Лаврушинском переулке), о чем сообщал в Союз писателей. Михаила Афанасьевича не устраивало, что у него нет отдельной комнаты для работы и что в доме была исключительная звукопроводимость из квартиры в квартиру. Однако просьба Булгакова о новой квартире не была удовлетворена – возможно, это стало одной из причин, почему Булгаков отправляет Маргариту громить Дом драмлита (Дом писателей считается одним из возможных прототипов Драмлита).

Жизнь в коммунальной квартире № 50, равно как и «вселенская» проблема уплотнения, подарили Михаилу Булгакову множество образов и сюжетов, которые щедро рассыпаны в его произведениях. Так, в повести «Тайному другу» фигурирует соседка Семеновна (торгующая тянучками на рынке и считающая себя настоящим пролетарием) – она нападает на писателя с угрозами за то, что тот жжет по ночам электричество, за которое жильцы платили по одному счетчику. В фельетоне «Площадь на колесах» гражданин Полосухин выдумывает гениальный план преодоления нехватки жилплощади в Москве и устраивается жить в обыкновенном трамвае – сначала ночует в нем, а затем начинает по-настоящему устраивать свое новое жилище: прописывает родственников, отгораживает свою долю, ставит печку. Однако план героя быстро раскусили представители Центральной жилищной комиссии, и вместо Полосухина в трамвае был устроен милицейский участок.

Примечательны и те сочинения Михаила Булгакова, что остались только в фантазии писателя. Так, на просьбу организации «Совкино» написать сценарий комедии Булгаков по телефону продиктовал историю о том, как в одном провинциальном городе сгорел зоопарк и оставшихся зверей расселили по коммунальным квартирам; удав, не выдержав атмосферы в квартире ответственного работника, уполз на третий день… Однако дальше телефонного разговора история развития не получила. Примечательно, что в экранизации известнейшей комедии Булгакова «Иван Васильевич» режиссер Леонид Гайдай изменил оригинальный сюжет и «подарил» героям пьесы отдельные квартиры, в то время как изначально изобретатель Тимофеев и обеспеченный Шпак проживали в одной коммуналке.

Быт коммунальной квартиры № 50 и ее жители были запечатлены Булгаковым в ряде художественных произведений: «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна», «Самогонное озеро», «Псалом», «Три вида свинства», «Записки покойника» и др., где Михаил Афанасьевич не только высмеивал человеческие пороки и разруху, но и уничтожал их – «сжигая» знаменитый дом № 10 на Большой Садовой улице. Размышления Булгакова о хаосе коммунальной жизни, заметно извратившем природу человека новой эпохи, отразились в романе «Мастер и Маргарита» и, вероятно, стали одной из известнейших крылатых фраз в отечественной литературе:

…Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…⁶

ДНЕЙ МИНУВШИХ АНЕКДОТЫ

Ни одно доброе дело не остается ненаказанным.⁷

Культура исторического и литературного анекдота пришла в Россию в XVIII в. из Западной Европы и за несколько столетий чрезвычайно окрепла. Печатные анекдоты представляют собой интереснейший материал для исследования повседневной жизни, однако важно помнить, что не всякий анекдот мог быть напечатан, а напечатанное не всегда может служить образцом чувства юмора предшественников. В русской литературе анекдоты часто служили источником сюжета для целого произведения или вставной конструкцией внутри него. Этой своеобразной повествовательной формой пользовались А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Н. С. Лесков, А. П. Чехов, С. Довлатов и другие авторы.

В начале советской эпохи анекдот (особенно политический) оказался в двойственной ситуации. С одной стороны, различные периодические издания (например, «Вечерняя Москва») некоторое время вели колонки с отечественными и зарубежными анекдотами, в 1920-е гг. в свет выходили сборники анекдотов. С другой – анекдоты, задевающие действующую власть, и их распространители могли попасть в поле зрения Главного политического управления. Так, в информационно-аналитической сводке ОГПУ-НКВД нередко упоминались «анекдотисты», чьи рассказы могли восприниматься как пропаганда или агитация, ослабляющие советскую власть. Однако сложно запретить человеку смеяться – возможно, прав был писатель (и современник Булгакова) Виктор Шкловский, заключивший в статье «К теории комического», что появление в России значительного количества советских анекдотов говорит не о враждебном отношении к власти, а о том, что люди смеются над новыми явлениями жизни и противоречиями быта.

Тематика советских анекдотов была обширной. Смеялись над Гражданской войной и Революцией, над евреями, над репрессиями и коммунальным бытом, над милицией и государственным аппаратом, над обычными человеческими слабостями и пороками. Дневник Михаила Булгакова «Под пятой» отразил немало интересных событий начала 1920-х гг., в том числе и анекдотов. Вот, например, весьма примечательный анекдот на еврейскую тему:

Новый анекдот: будто по-китайски «еврей» – «там». Там-там-там-там (на мотив Интернационала) означает «много евреев».⁸

В дневнике писателя находится масса комментариев, посвященных внутрипартийной борьбе в советской России. Булгаков раз за разом отмечал положение дел председателя Революционного военного совета СССР – Льва Давыдовича Троцкого. Будущий автор «Мастера и Маргариты» умело читал советскую прессу между строк и определял истинный смысл бюллетеней о состоянии здоровья партийного активиста, а также комментировал и организованную травлю троцкизма. Эти события отразились и в анекдотах – Булгаков зафиксировал историю о том, что Троцкий не мог ответить на вопрос о своем самочувствии, пока не прочитает об этом в советских газетах; а также популярный анекдот о том, что в 1925 г. слово «Троцкий» стало писаться «Троий», поскольку «ЦК» выпало.

Дневник Булгакова пестрит многочисленными примерами зарождающегося советского фольклора, свидетелем и отчасти творцом которого был он сам. Так, после смерти Владимира Ильича Ленина в 1924 г. пост председателя Совнаркома СССР занял Алексей Рыков. Вышедшая в середине 1920-х гг. после десятилетнего сухого закона первая советская 30-градусная водка получила в народе соответствующее прозвище – «рыковка» (по аналогии позже появится «андроповка», а в новейшей истории России напиток получит и другие характерные политические имена). Известно, что на протяжении нескольких лет крепость «рыковки» менялась. В различных источниках обнаруживаются упоминания о постоянных экспериментах с популярным продуктом: «рыковка» крепла от 30° до 38° и даже 42°. Внимание Булгакова к столь животрепещущей теме не ограничилось знаменитым диалогом между профессором Преображенским и Борменталем об истинной крепости водки (в 40°), но и было зафиксировано писателем сразу в нескольких анекдотах:

Водку называют «рыковка» и «полурыковка». «Полурыковка» потому, что она в 30°, а сам Рыков (горький пьяница) пьет в 60°.

«Если бы к „рыковке“ добавить „семашковки“, то получилась бы хорошая „совнаркомовка“».

«Рыков напился по смерти Ленина по двум причинам: во-первых, с горя, а во-вторых, от радости».⁹

По свидетельству Елены Сергеевны Булгаковой, третьей жены писателя, сам Михаил Афанасьевич никогда анекдотов не рассказывал и предпочитал заученным историям оригинальный каламбур, свежий, выдуманный здесь и сейчас. Неслучайно булгаковские шутки, меткие прозвища, фразы из произведений становились популярными и прочно вошли в жизнь. Так, читатели романа «Мастер и Маргарита», вероятно, обращали внимание на разницу между настоящим писателем и обладателем членского билета Союза писателей. В 1930-х гг., будучи на собрании пайщиков в Союзе писателей, Михаил Афанасьевич был удивлен, что в Союзе состоит писатель (некий «Б-н»), чьи заслуги перед литературой заключаются не в созданном произведении или художественном таланте, а в том, что он сумел достать для писательского кооператива 70 унитазов. Впоследствии, когда Булгаков с Еленой Сергеевной встречал «Б-на» на улице, то говорил:

Смотри, смотри на него внимательнее, в нем зреет «Война и мир»!¹⁰

Согласно воспоминаниям Александры Ильиничны Ильф (дочери известного писателя Ильи Ильфа), 70 унитазов для кооператива достал Соломон Бройде. Он был известен литературной общественности 1920–1930-х гг., однако запомнился не художественным талантом, а участием в громком скандале: аферист и мошенник, он использовал «литературных рабов» для написания своих книг. Соломон Оскарович был соседом Булгакова в доме № 3/5 на улице Фурманова и остался в воспоминаниях Е. С. Булгаковой, И. Ильфа и Е. Петрова, Варлама Шаламова, Виктора Ардова. В 1934 г. скандал вокруг Бройде и других «писателей» был назван в периодической печати «бройденным» этапом русской литературы, а его коллеги – «бройдохами».

Завлит ленинградского Красного театра Екатерина Михайловна Шереметьева вспоминала, что Булгакова отличали ловкость, изобретательность и мгновенная реакция на неожиданность. Это с легкостью подтверждается следующей историей. В мае 1926 г. в комнате у Булгакова (которую он снимал со своей второй женой Любовью Евгеньевной в доме № 9 в Обуховом переулке) был произведен обыск, результатом которого стало изъятие повести «Собачье сердце» и дневника «Под пятой». Любовь Евгеньевна вспоминала, что в тот момент, когда «проверяющие» стали осматривать кресла и колоть их длинными спицами (в надежде обнаружить что-то внутри), Михаил Афанасьевич внезапно произнес: «Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю. (Кресла были куплены мной на складе бесхозной мебели по 3 руб. 50 коп. за штуку.) И на нас обоих напал смех. Может быть, и нервный».

Однако анекдотические истории происходили в жизни Булгакова не только во время обыска, в коммунальной квартире № 50 или при других экстремальных обстоятельствах. В декабре 1933 г. Булгаковым позвонила Ольга Бокшанская (сестра Елены Сергеевны Булгаковой, секретарь В. И. Немировича-Данченко) и рассказала, что во МХАТ обратились из Литературной энциклопедии: сказали, что пишут статью о Булгакове неблагоприятного характера, но поинтересовались, «перестроился ли» он после своей пьесы «Дни Турбиных»? Услышав эту историю, Михаил Афанасьевич ответил:

Жаль, что не подошел к телефону курьер, он бы ответил: так точно, перестроился вчера в 11 часов.¹¹

Артист Григорий Конский вспоминал, что в 1934–1935-х гг. Михаил Афанасьевич во время подготовки к спектаклю «Пиквикский клуб» был озадачен вопросом, сколько времени может проработать включенный радиоприемник. Узнав от артистов, что длительность работы зависит от мощности аппарата и приемник может без перерыва работать более двух месяцев, Булгаков признался, что, вопреки предположению окружающих, он не собирается покупать радиоприемник. Проблема заключалась в том, что соседи писателя уехали на зимовку, опечатав дверь и забыв выключить радио, которое работало сутки напролет.

Михаил Афанасьевич часто рассказывал о происходящих во МХАТе забавных случаях. Согласно дневнику Е. С. Булгаковой, в январе 1934 г. драматург рассказал два анекдота из жизни театра:

…В Театре местком вывесил объявление: «Товарищи, которые хотят ликвидировать свою неграмотность или повысить таковую, пусть обращаются к т. Петровой».

Н. В. Егоров, по своей невытравимой скупости, нашел, что за собак, которые лают в «Мертвых душах», платят слишком дорого, и нанял каких-то собак за дешевую цену – и дешевые собаки не издали на спектакле ни одного звука.¹²

Впрочем, не только сам Булгаков был героем ситуации. Во второй половине 1920-х гг. известному драматургу часто писали письма совершенно незнакомые люди – поклонники отправляли письма с восхищениями, некоторые представлялись героями булгаковских произведений или давали советы для будущих пьес. Сатирик В. Ардов вспоминал, что во время триумфа пьесы «Дни Турбиных» в МХАТе Михаил Афанасьевич столкнулся с аферистами, считавшими, что драматург стал настоящим богачом и готов поделиться деньгами. «Паниковские» пытались не только «случайно» встретить Булгакова на улице, но и звонили ему домой. Один из таких звонков раздался рано утром – обладатель хриплого голоса признался, что, выходя из пивной, разбил очки в золотой оправе, и просил автора «Дней Турбиных» выделить сто рублей на новые очки. Михаил Афанасьевич в ярости бросил трубку, однако повторный звонок не заставил себя долго ждать:

Вторично встаю, беру трубку. Тот же голос вопрошает:

– Ну, если не с золотой оправой, то на простые-то очки вы можете?¹³

ПРОФЕССИЯ ПИСАТЕЛЬ

Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует.¹⁴

Было бы странно воспринимать профессию писателя в энциклопедическом ракурсе и видеть в нем исключительно человека, создающего текст. Литератор – это не только профессия, это своеобразный стиль жизни, отдельный мир. Один из современников Михаила Булгакова – писатель и поэт Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) вспоминал, что во время работы над текстом создавал ряд «лабораторий», где хранилось «настуканное» и «набормотанное», «вскипали» нужные слова, «растирались» краски, образы и этюды. Нередки в истории мировой литературы и случаи, когда писатель вел своеобразный диалог со своим литературным предшественником, ощущая с ним метафизическое родство, как, например, поэт Шарль Бодлер, переводивший в течение почти 17 лет на французский язык произведения Эдгара Аллана По и видевший в нем своего духовного учителя и соратника. Чрезвычайно значима для литератора и манера (стратегия) поведения, работа над своим образом.

Отношение Михаила Афанасьевича к творческому процессу и к самой профессии литератора – это широкое поле для размышлений: для писателя была важна как атмосфера работы, так и сам образ художника-творца. «Человек пишущий» оказывается в центре внимания многих произведений Булгакова – его герои работают над романом о Понтии Пилате, ведут дневник, создают пьесы, пишут «Записки на манжетах» и «Записки покойника».

Любовь Булгакова к миру художественной литературы и искусства берет свое начало в семье. Афанасий Иванович и Варвара Михайловна Булгаковы воспитывали своих семерых детей в атмосфере внимания и заботы. Значительную роль в жизни детей играли литература, классическая музыка и театр. Сестра писателя Надежда Афанасьевна вспоминала, что в семье очень много читали, в частности, произведения Ф. Достоевского, М. Горького, Л. Андреева, А. Куприна, И. Бунина, Г. Мопассана, М. Метерлинка, К. Гамсуна, О. Уайльда. Из отечественной литературы Михаил Афанасьевич предпочитал творчество Н. Гоголя, М. Салтыкова-Щедрина, А. Чехова, из зарубежной – книги Чарльза Диккенса. С детства он принимал участие в домашних спектаклях – любовь к театру (и шире – к художественной культуре) он пронес от первых лет своей жизни до последних ее дней. Свой первый рассказ («Похождения Светлана») Булгаков написал в возрасте семи лет, а позднее, в 1912 г., показав сестре Надежде наброски первых произведений, Булгаков сказал:

Вот увидишь, я буду писателем.¹⁵

Обещаниям Булгакова суждено было сбыться не сразу – несмотря на увлечение литературой, целенаправленно к писательской деятельности он пришел позже. Выбрав для себя профессию врача, Михаил Афанасьевич не мог посвящать сочинению много времени, однако известно, что в 1910-е гг. он делал различные литературные наброски. Сохранились упоминания о сочинениях «Огненный змий» (предположительно 1912–1913 гг.), «Зеленый змий» (предположительно, 1917–1918 гг.) и «Недуг» – исследователи полагают, что черты указанных произведений впоследствии могли отразиться в «Белой гвардии» и рассказах «Морфий» и «Красная корона». Впрочем, остались воспоминания не только о результатах ранней писательской практики Булгакова, но и о самом процессе работы. Первая жена Булгакова, Татьяна Николаевна, вспоминала, что, будучи земским врачом, Михаил Афанасьевич пытался создавать наброски под воздействием морфия. Однако сквозь призму подобных фактов не следует рассматривать все творчество Михаила Афанасьевича.

Самая ранняя из дошедших до нас публикаций Булгакова – статья «Грядущие перспективы» – была напечатана в ноябре 1919 г. в газете «Грозный». Впоследствии, в начале 1920 г., во Владикавказе начинающий писатель публиковался сначала на страницах белогвардейских изданий («Кавказская газета»), а затем уже на страницах советской прессы («Коммунист»). Благодаря знакомству с писателем-беллетристом Юрием Слезкиным Булгаков устроится во владикавказский революционный комитет на должность заведующего литературной секцией подотдела искусств; впоследствии Михаил Афанасьевич заведовал и театральной секцией. Сильным потрясением для Булгакова стала необходимость сочинения казенных пьес – эта ситуация впоследствии была отражена в одной из сцен повести «Записки на манжетах»:

…Трехактная пьеса была готова. Когда я перечитал ее у себя, в нетопленой комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зеленых сырых стен и из черных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожать! Порвать, сжечь… от людей скрыть. Но от самого себя – никогда!¹⁶

Как видно, еще задолго до начала работы над романом «Мастер и Маргарита» в сознании Булгакова возник тот самый образ «бессмертных» рукописей. Во Владикавказе Михаил Афанасьевич сочинил драмы «Самооборона», «Братья Турбины», «Парижские коммунары», «Сыновья муллы». В апреле 1921 г. в письме к сестре Вере Афанасьевне драматург сетовал: «…Творчество мое разделяется резко на две части: подлинное и вымученное. Лучшей моей пьесой подлинного жанра я считаю 3-актную комедию-буфф салонного типа «Вероломный папаша» («Глиняные женихи»). И как раз она не идет, да и не пойдет, несмотря на то, что комиссия, слушавшая ее, хохотала в продолжение всех трех актов…»

Впоследствии свои владикавказские пьесы Михаил Афанасьевич уничтожил в 1923 г., однако, по иронии, суфлерский экземпляр одной из них («Сыновья муллы») был обнаружен спустя 10 лет после смерти автора и сегодня доступен для прочтения. Другая пьеса – четырехактная драма «Братья Турбины», по воспоминаниям Юрия Слезкина, лишь отдаленно напоминала гремевшие в середине 1920-х гг. «Дни Турбиных» (сестра Булгакова, Надежда Афанасьевна, считала, что пьеса не имела ничего общего с романом «Белая гвардия» и драмой «Дни Турбиных»; а первая жена, Татьяна Николаевна, говорила в интервью исследователям, что герои поставленной во Владикавказе пьесы ничем не напоминали ей семью Булгаковых).

Действие пьесы происходило во время Первой русской революции 1905 г. в семье Турбиных – известно, что один из братьев был изображен Булгаковым как революционер, другой – эфироман. В феврале 1921 г. Булгаков сообщал своему двоюродному брату Константину, что работает над серьезным романом, и сетовал, что современность не интересуется индивидуальным искусством, а заветная мечта Михаила Афанасьевича стать писателем исполнилась, но выглядела насмешливо и уродливо: вместо столичной сцены была провинция, вместо серьезных произведений – незрелые пьесы, сделанные наспех.

По приезде Булгакова в Москву в сентябре 1921 г. его литературная работа была омрачена чередой неприятностей: голод, бюрократические казусы, коммунальный быт мучили начинающего писателя и отражались в его первых произведениях. Дневниковые записи того времени передают сомнения Булгакова, бросившего из любви к литературе медицину. Сотрудничество с советской периодикой, в частности работа фельетонистом в железнодорожной газете «Гудок», приносила деньги и позволяла Булгакову окунуться в писательскую среду Москвы (его коллегами были И. Ильф и Е. Петров, Ю. Олеша, В. Катаев и другие известные литераторы), однако Михаил Афанасьевич мечтал о большем. Урывая время по ночам, он работал над своими произведениями, главным из которых на раннем этапе стал роман «Белая гвардия». Ситуация вынужденной раздвоенности молодого литератора (необходимость днем писать ненавистные фельетоны для того, чтобы выжить, и возможность ночами работать над своим настоящим произведением) впоследствии отразилась в автобиографической повести «Тайному другу» и приняла форму оригинального афоризма:

Мне очень хотелось бы, чтоб государство платило мне жалование, чтобы я ничего не делал, а лежал бы на полу у себя в комнате и сочинял бы роман. Но государство так не может делать, я это превосходно понимаю.¹⁷

Условия и атмосфера литературной работы были для Михаила Булгакова чрезвычайно значимы. Любовь Евгеньевна, вторая жена писателя, вспоминала, что кабинет был настоящим царством Михаила Афанасьевича: письменный стол – «боевой товарищ», за которым были расположены темно-коричневые книжные полки с собраниями сочинений отечественных классиков – А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского. Книги были настоящей слабостью Михаила Булгакова, и потому на некоторых полках гостя могло ожидать своеобразное предупреждение: «Просьба книг не брать». В одном из писем к своему брату, Николаю Булгакову, писатель признавался:

Барахло меня трогает мало. Ну, стулья, чашки, черт с ними. Боюсь за книги! Библиотека у меня плохая, но все же без книг мне гроб! Когда я работаю, я работаю очень серьезно – надо много читать.¹⁸

Круг библиографических и читательских интересов Михаила Булгакова был чрезвычайно широк. Отдельного внимания заслуживала специализированная литература: писатель уделял внимание книгам по юриспруденции (в его библиотеке был «Учебник уголовного права» В. Спасовича (1865), «Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями» (1904) и другие книги), в архиве Булгакова сохранились книги по медицине с авторскими пометами. Исследователям удалось частично реконструировать библиотеку писателя, сегодня известно, что в нее, помимо художественной литературы на различных языках, входили многочисленные энциклопедии, словари и справочники, учебники и учебные пособия, а также ноты. Среди книг Булгакова обнаружились издания о жизни и творчестве Мольера и А. С. Пушкина, а также свыше трех десятков изданий по истории религии и, в частности, о жизни Иисуса Христа. Оказавшись в Москве в 1921 г. и занимаясь устройством своей жизни, Булгаков уделял внимание своей библиотеке. В 1922 г. в одном из писем к своей сестре Надежде литератор сетовал:

Работой я буквально задавлен. Не имею времени писать и заниматься, как следует, французским языком. Составляю себе библиотеку (у букинистов – наглой и невежественной сволочи – книги дороже, чем в магазинах).¹⁹

Вторая жена писателя, Любовь Евгеньевна, вспоминала, что Булгаков создавал произведения «быстро, как-то залпом». В свою очередь Елена Сергеевна Булгакова в диалоге с биографами писателя сообщала: «Писал он очень легко. Слова рождались у него сами собой, ему не приходилось над ними мучиться». Для творческой манеры Михаила Афанасьевича не были характерны беспорядочные наброски – прежде чем начать работу над крупным произведением, писатель тщательно обдумывал свой замысел. Впрочем, подобное утверждение в большей степени характеризует произведения Булгакова, созданные после 1929 г., поскольку от более ранних этапов работы сохранились преимущественно чистовые машинописи произведений – творческая манера писателя в начале 1920-х могла быть иной. Непременной частью литературной работы Булгакова было составление плана произведения: план готовился уже после первых черновых набросков – так Михаил Афанасьевич размечал уже отчасти сложившийся текст. Характерной чертой черновиков Булгакова является их внешний вид – они нередко выглядят как беловики. Подобная картина, например, наблюдается в случае с романом «Записки покойника»: в разговоре с исследователями Елена Сергеевна упоминала, что черновиков произведения не существовало – книга была написана набело с малым числом помарок.

Над первыми редакциями произведений Булгаков предпочитал работать не на отдельных листках, а в толстых общих тетрадях. Михаил Афанасьевич редко писал карандашом, гораздо чаще пользовался чернилами. Исследователи справедливо отмечают опыт Булгакова, приобретенный им в годы университетской учебы: в рукописях произведений встречаются выписки из различных источников с указанием фамилий или названий источников и номера страниц. Особо важные эпизоды (места для правок, выписки из источников, перенумерация) были отмечены в тетрадях карандашом красного и синего цвета.

Особый интерес представляют различные редакции одних и тех же произведений, а также булгаковские тетради с материалами, показывающие, как развивался ход авторской мысли, какими книгами пользовался автор, а заодно – и эволюцию текста. Характерным для творческой манеры Михаила Афанасьевича было следование повествовательной и драматической форме. Внимательный читатель может с интересом сопоставить роман «Белая гвардия» и пьесу «Дни Турбиных», фельетон «Багровый остров» и одноименную пьесу, а также и другие произведения Булгакова разных жанров. Видение автора, своеобразное волшебство превращения прозы в драматургию были запечатлены автором в романе «Записки покойника»:

…Мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди.²⁰

Сам же писатель находил, что обе формы в его творчестве обычно связаны между собой как правая и левая руки пианиста.

Часто булгаковские произведения подвергались нападкам советских критиков. На долю автора выпадали обвинения в незнании «настоящей» истории Гражданской войны в России и стремлении оправдать белогвардейщину. Писателя пытались склонить на другую сторону баррикад, но ангажированность творчества была чужда Булгакову – неслучайно в его произведениях мы сталкиваемся как с истинными творцами (Мастер, Мольер, Пушкин и др.), так и с теми, кто лишь называет себя писателем и подтверждает свой статус не талантом, но лояльностью к власти. Точка зрения Булгакова на состояние современной ему литературы и советской критики была отражена в 1931 г. в одном из писем к Иосифу Сталину:

На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе. Злобы я не имею, но я очень устал и в конце 1929 года свалился. Ведь и зверь может устать. Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отказывается от своей профессии. Умолкает. Это, скажем прямо, малодушие. Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит был не настоящий. А если настоящий замолчал – погибнет.²¹

Исследователи справедливо отмечают, что атмосфера волчьей травли впоследствии была отражена Булгаковым в романе «Жизнь господина де Мольера», где автор показал состояние французского драматурга следующим образом: «Наш герой чувствовал себя как одинокий волк, ощущающий за собою дыхание резвых собак на волчьей садке. И на волка навалились дружно». Несмотря на оказанную помощь со стороны генерального секретаря, в 1930-е гг. положение «литературного волка» напоминало невидимую блокаду.

В последнее десятилетие своей жизни Булгаков работал над романами «Мастер и Маргарита», «Записки покойника» и «Жизнь господина де Мольера», пьесами «Адам и Ева», «Блаженство», «Иван Васильевич», «Александр Пушкин», «Дон Кихот» и др. Михаил Булгаков писал оперные либретто для Большого театра, создал несколько киносценариев и инсценировок по произведениям Мольера, Н. В. Гоголя и Л. Н. Толстого, подбирал материал для школьного курса истории СССР. Однако в печати оказывались далеко не самые главные произведения (комедия «Скряга» – перевод пьесы Мольера «Скупой», киносценарий «Необычайное происшествие, или Ревизор (по Гоголю)», отрывок из драмы «Бег», несколько фельетонов и интервью), а пьесы (за исключением «Дней Турбиных» и «Мертвых душ») снимались либо после авторской читки (как «Адам и Ева»), либо на генеральной репетиции («Иван Васильевич»), либо после нескольких вечеров («Кабала святош (Мольер)»).

ИСКУССТВО ИСЦЕЛЕНИЯ

…Будто бы я… не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду… борюсь… В глуши. Но не один. А идет моя рать.²²

Медицина и литература часто пересекаются на поле искусства – Михаил Афанасьевич далеко не первый и не последний писатель, связавший свою жизнь с врачебным делом. Владимир Даль, Антон Чехов, Викентий Вересаев, Григорий Белорецкий, Артур Конан Дойль, О. Генри, Сомерсет Моэм и многие другие литераторы в той или иной степени были связаны с искусством исцеления. Русская литература богата не только галереей многочисленных образов врачей (Гибнер, Вернер, Крупов, Базаров, Ионыч), но и так называемым патографическим текстом, в котором отразились представления художников о процессах болезни и смерти человека.

Сестра писателя Надежда Афанасьевна вспоминала, что в семье Булгаковых медицина витала в воздухе: врачами были дяди Михаила Афанасьевича по матери (один из них – Николай Михайлович Покровский – считается возможным прототипом профессора Преображенского), отчим писателя Иван Павлович Воскресенский. Брат писателя Николай Булгаков проходил обучение на медицинском факультете (в Киеве и Загребе) и впоследствии удостоился звания доктора медицины и стал известным ученым-бактериологом. Тема медицины оставила глубокий след и в жизни писателя (бывшего в разное время и доктором, и пациентом), и в его художественном мире, где то и дело встречаются герои-врачи (Алексей Турбин, Борменталь, Яшвин и др.).

21 августа 1909 г. Булгаков был зачислен студентом медицинского факультета Киевского императорского университета св. Владимира. Как уже было замечено, врачебное дело привлекало многих родственников Михаила Афанасьевича, однако будущего писателя, согласно воспоминаниям близких, тянуло не только к медицине: Булгаков увлекался юриспруденцией, был влюблен в литературу и театр и мечтал стать оперным певцом (в то время как мама Варвара Михайловна хотела, чтобы ее сыновья стали инженерами путей сообщения). Тем не менее биология и медицина влекли Булгакова – он собрал целую коллекцию бабочек и жуков, а над входом в его комнату через всю стену было написано по-латыни «Quod medicamenta non sanant, mors sanat» («Что не излечивают лекарства, то излечивает смерть»).

Выбранной специализацией Михаила Афанасьевича было лечение детских заболеваний. Несмотря на то что на втором курсе студент Булгаков был оставлен на второй год, в феврале-марте 1916 г. он успешно справился с выпускными испытаниями и был удостоен степени лекаря с отличием (в аттестате из 32 оценок значились 9 пятерок, 5 четверок и 18 троек). Впоследствии в своей автобиографии автор «Собачьего сердца» зафиксировал этот факт следующим образом:

Учился в Киеве и в 1916 году окончил университет по медицинскому факультету, получив звание лекаря с отличием. Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго.²³

Однако медицинской практики у Булгакова было предостаточно: он работал в госпитале при Казенной палате в Саратове, служил врачом в киевском госпитале (находившемся в ведении Красного Креста), во время Первой мировой войны был санитаром в прифронтовых госпиталях в Каменце-Подольском и Черновцах. Примечательно и то, что Михаил Афанасьевич планировал медицинскую службу на подводной лодке: весной 1915 г. он подал прошение о зачислении на службу зауряд-врачом 1-го разряда на подводных лодках, однако получил отказ – Булгаков был признан негодным к несению военной службы в морском ведомстве по состоянию здоровья. По воспоминаниям первой жены писателя Татьяны Николаевны, в прифронтовые госпитали регулярно попадали гангренозные больные, и Михаилу Афанасьевичу часто приходилось делать ампутации.

Не менее интересен период службы Михаила Булгакова в качестве земского врача. В конце сентября 1916 г. он приступил к работе в Никольской земской больнице Сычевского уезда Смоленской губернии, а через год был переведен в Вяземскую городскую земскую больницу, где служил заведующим инфекционным и венерическим отделениями. Впоследствии врачебная практика Булгакова была отражена в цикле рассказов «Записки юного врача» («Полотенце с петухом», «Стальное горло», «Крещение поворотом», «Вьюга», «Тьма египетская», «Пропавший глаз», «Звездная сыпь»).

В Никольском первый прием у врача Булгакова состоялся буквально сразу же по прибытии на место службы – в первую ночь привезли роженицу. Ее супруг сказал Михаилу Афанасьевичу, что зарежет его, если жена умрет во время операции. Принимать роды Булгакову помогала Татьяна Лаппа – в интервью биографам писателя она вспоминала: «Михаил посадил меня в приемной, “Акушерство” дал и сказал, где раскрывать. И вот, прибежит, глянет, прочтет – и опять туда. Хорошо, акушерка опытная была. Справились, в общем».

Отношение Булгакова к службе в земствах сложно назвать положительным: деревенский быт, бездорожье и разруха, непросвещенность и невежество местного населения, знахарство – вызывали у будущего писателя чувство тоски и острое переживание вынужденного одиночества. 31 декабря 1917 г. в письме к сестре Надежде он признавался, что работает в ненавистной атмосфере среди ненавистных людей, а много позже в рассказе «Морфий» герой будет делиться чрезвычайно характерными впечатлениями о своей медицинской службе:

Но если кто-нибудь, подобно мне, просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за 18 верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.²⁴

Вернувшись в конце февраля 1918 г. в Киев, Булгаковы стали свидетелями Гражданской войны в городе – в это время Михаил Афанасьевич вел частную практику врача-венеролога. В 1919 г. он как врач был мобилизован в армию петлюровцев (откуда вскоре сбежал), а позже служил врачом в Добровольческой армии – сначала во владикавказском госпитале, а затем в Грозном работал в перевязочном лагере и участвовал в военных походах. Впоследствии в рассказе «Необыкновенные приключения доктора» Булгаков опишет трагикомическое положение врача, который испытывает отвращение к войне и всякого рода авантюрам и желает заниматься бактериологией, но которого семь раз подряд мобилизуют в свои ряды противоборствующие стороны:

Когда бежал, размышлял о своей судьбе. Она смеется надо мной. Я – доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел, как крыса притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал.²⁵

В начале 1920 г. с медициной Михаил Афанасьевич расстается навсегда. Впоследствии своему близкому другу и первому биографу Павлу Сергеевичу Попову писатель рассказывал, что пережил душевный перелом в феврале 1920 г., когда бросил медицину и твердо решил связать свою дальнейшую жизнь с литературой. Тем не менее медицина продолжала занимать важное место в жизни писателя. Раз за разом Булгаков обращался к медицинской теме в своих многочисленных произведениях – как на уровне фельетонов, так и в художественной литературе – в прозе и драматургии.

В цикле «Записки юного врача» доктор Бомгард сопоставляется писателем с образом рыцаря, а его белые одежды становятся символом святости и бескорыстного служения великому делу. В определенном смысле противоположностью герою «Записок» был доктор Поляков из рассказа «Морфий», перешедший из категории врачей в разряд пациентов и слишком поздно обнаруживший, что лекарство порой оборачивается ядом.

В последующих произведениях медицинская тема и образ врача переплетаются с темой войны: в рассказе «Я убил», романе «Белая гвардия» и других, где образ врача-интеллигента (часто испытывающего страх и растерянность перед войной, но находящего в себе силы действовать) будет связан с образом дома, мотивами долга и покоя.

В романе «Мастер и Маргарита» врачебное дело будет показано Булгаковым с разных точек зрения: это и мнимое лечение в клинике доктора Стравинского, и настоящий целитель Иешуа Га-Ноцри, и философские размышления автора об «истинном лечении», способном не только подавить боль, но и исцелить от порока.

Любопытно, что, сконцентрировавшись на литературе, Михаил Афанасьевич, по воспоминаниям современников, продолжал интересоваться медициной и не утратил профессиональных врачебных навыков. Сестра писателя Надежда Афанасьевна вспоминала, что Булгаков был очень наблюдательным человеком и обладал выдающейся памятью – он быстро ставил диагнозы, умел сразу определить характерные черты заболевания и редко ошибался. Так, в декабре 1936 г. заболел Сережа Шиловский, пасынок Булгакова. Приехавший врач М. Л. Шапиро диагностировал ангину, Михаил Афанасьевич, в свою очередь, определил, что это не ангина, а скарлатина – на следующий день Шапиро признал правоту писателя. Известный киносценарист Сергей Ермолинский вспоминал, как Булгаков, приходя лечить его от простуды и бронхита, приносил с собой чемоданчик, откуда извлекал спиртовку, градусник, банки, и несмотря на то что болезни казались несложными, вид у писателя-врача был строгий и озабоченный.

Впрочем, «медицинское прошлое» Михаила Афанасьевича давало о себе знать и в других ситуациях. Актер и режиссер МХАТа Григорий Конский, наблюдавший за Булгаковым во время наложения грима для спектакля «Пиквикский клуб», был уверен, что писатель и актер разглядывал себя внимательно, так, как это делают врачи, старающиеся поставить диагноз.

Примечательно, что Михаил Булгаков привлекал внимание ученых-современников. Так, в декабре 1933 г. по приглашению физиолога Сергея Брюхоненко писатель отправился в Институт переливания крови на Якиманку наблюдать за экспериментом с оживлением отрезанной у собаки головы. Правда, продемонстрировать эксперимент не удалось – в институте не оказалось подходящего для опыта экземпляра. Однако ученый настойчиво предлагал Михаилу Афанасьевичу совместно написать пьесу и положить в основу ее сюжета какой-нибудь из его научных опытов.

Прорабатывая тему безумия в «Мастере и Маргарите», Булгаков не раз консультировался у психиатров. Так, прорабатывая тему безумия в романе «Мастер и Маргарита», он обращался к доктору-невропатологу Самуилу Львовичу Цейтлину и брал у него книги по психиатрии. В апреле 1938 г. Булгаков читал перед специалистами сцены из романа, относящиеся к пребыванию Бездомного в психиатрической лечебнице – на Цейтлина, как и на всех присутствовавших на чтении, роман произвел глубокое впечатление. В разговоре с Е. С. Булгаковой невропатолог подчеркнул: «Я поражаюсь интуиции М. А. Он так изумительно разбирается в психологии больных, как ни один доктор-психиатр не мог бы разобраться».

Однако врачебный талант и природная интуиция не всегда давали Михаилу Афанасьевичу повод для радости. Известно, что свою смертельную болезнь (нефросклероз) в 1930-е гг. Булгаков предчувствовал задолго до того, как начались ее первые приступы. По воспоминаниям Елены Сергеевны Булгаковой, в 1932 г. писатель совершенно внезапно сказал ей, что чувствует, что будет очень тяжело умирать, и просил поклясться, что она не отдаст его в больницу. Елену Сергеевну поразило, что это говорил здоровый, с веселыми глазами человек, которому было чуть больше сорока лет. С 1935 г. Булгаков внезапно стал напоминать своей супруге о клятве, однако анализы и рентген не показали симптомов болезни. В 1939 г. Михаил Афанасьевич говорил, что пришел его последний год… В определенном смысле Булгаков предчувствовал и причину своей смерти – так, уже упомянутый Сергей Ермолинский вспоминал следующие слова Михаила Афанасьевича: